Улья Нова

Птицы города

Зачем птицам деньги. Зачем нам деньги.

А птицам и вправду не нужны банкноты и монеты. И метро.

Зато скольким птица жертвует ради полета. Каких необыкновенных усилий это требует.

В скелете птицы имеется киль, и специальное для полета строение ребер, плоских и прижатых друг к другу.

Не может, бедная, на пианино играть. И деньги считать – пальцы верхних или передних конечностей превратились в крыло. Но вся проблема в том, что прежде, чем парить, крыльями надо махать довольно долго. И сильно.

У птицы маленькая голова и в ней небольших размеров мозг с почти отсутствующей корой – для полета мозги особенно и не требуются. Зато требуются «взлеты и падения» с самого детства.

Птице не нужно постельное белье, а можно на любой жердочке или перекладине, поджав ногу, уложив голову под крыло, крепко, но чутко вздремнуть.

И семьи у птицы нет, и никаких обязательств: попела, повстречалась, не понравилось, улетела. Залетела, свила гнездо, снесла яйцо, выходила, вырастила довольно быстро, отправила, куда глаза глядят. Снова свободна, предоставлена самой себе.

Только вот зимой в Москве птицам холодно. И есть нечего. И не скажешь же: пойди, устройся на работу…

Авгур

Сегодня в центре я присела на черную волну мрамора, на разогретый от жары постамент памятника. Самый главный писатель задумчивой и ссутуленной фигурой громоздился над площадью. Неподъемный, он сурово и скорбно нависал над множеством беспечных, легких и плоских людей в розовых маечках, темных очках, шортах, сандалиях. Самый главный писатель царил над всеми, кто бездумно отдыхал, листал журналы, ожидал кого-то, присев на теплый мрамор его постамента. Я сидела, вытянув ноги. К моей левой сандалии подошел розово-сизый голубь. До этого он прогуливался мимо ждущих и читающих с видом существа, которое раздумывает, что бы такое выкинуть, чем бы привлечь внимание. Он отличался от прочих голубей приплясывающей походкой, какой-то неуловимой странностью: вытянутая шея, изумленно выпученные бусины глаз, склоненная вбок голова. Этот изумленный, удивленный голубь подошел ко мне, близко-близко, и стал рассматривать цветочки на моей сандалии, вытягивая шею, наклоняясь, словно намеревался клюнуть, попробовать один из цветочков на вкус. Он замер совсем близко, украдкой заглядывая мне в глаза. Я протянула руку, если бы хватило смелости, наверное, можно было погладить его по голове. Голубь заметил, что своим абсолютным бесстрашием привлекает внимание. Он постоял еще немного, касаясь крылом бахромы на джинсах. И потом начал танцевать на брусчатке перед моими вытянутыми ногами. Сначала я подумала, что это сумасшедшая, утомленная от городского шума и жары птица. Голубь-чудак. И тогда, конечно же, не удивительно, что он подошел именно ко мне: меня любят чудаки, я отвечаю им взаимностью, я, кажется, иногда понимаю, что они хотят сказать, о чем молчат. И теперь вот в моей коллекции будет еще и из ряда вон выходящий голубь. Мы, в общем-то, понравились друг другу. Тем временем птица плясала перед сандалиями, переваливаясь и прихрамывая. Потом голубь принялся крутиться на одном месте, долго-долго, немного пошатываясь, теряя равновесие, заваливаясь набок. Потом голубь снова застыл и ждал чего-то. У него был залихватский и придурковатый вид. Однажды я отчетливо поняла, что человеку, кем бы он ни был, ни при каких обстоятельствах нельзя смотреть свысока на птиц, считать их низшими существами. На любых птиц, независимо от размаха их крыльев, высоты их полета. Видимо, это тест на гордыню. Его очень легко нечаянно завалить, срезаться в спешке, когда несешься весь такой занятой и увлеченный куда-нибудь, где тебя ожидают, где ты необходим.

Возможно, голубь рассказывал своим танцем о том, что доброта существует в этом городе (в метро я обдумывала свою любимую тему, что в мире вокруг, кажется, существует только меньшее и большее зло, целые матрешки зла, укладывающиеся одна в другую до бесконечности, кегли зла, выстроенные в ряд, мимо которых надо лавировать на своем маленьком скейте, а кегли все ближе одна к другой, все ближе день ото дня, год от года). Возможно, голубь хотел мне сообщить на общем немом языке, что добро – это всегда чудачество и бесстрашие. Что оно частенько кажется странным со стороны. Что не надо бояться, оно не клюнет в цветочек сандалий, вот оно, совсем рядом, можно запросто протянуть руку и погладить его.

Позже я припомнила, что древние греки уделяли много внимания поведению птиц. Они следили за птицами, предсказывали по их полету будущее, победы или поражения в войнах. Они толковали по нечаянно увиденным птицам свою судьбу. Удачи в любви. И потери. Голубь еще некоторое время постоял рядом со мной. Потом снова немного покрутился на месте. Это внушало тревогу за его здоровье. Вдруг, стало умопомрачительно жаль существо, крутящееся на одном месте в центре огромного города, предоставленное самому себе, рискующее сойти в ума, перегреться, утерять понятие о том, что делать дальше. Я и сама от тревоги за голубя утеряла нить этого дня, позабыла, куда надо спешить. Голубь все крутился на месте, и я начала волноваться, сможет ли он остановиться или в крошечной птичьей голове что-то щелкнуло, шпингалет задвинулся и птица-фрик обречена вечно кружиться на одном месте, пока не потеряет сознание. Может быть, на него надо подуть. Или сказать ему что-нибудь ласковое и заботливое. Тревога длилась не более одного сердечного сокращения. Розово-сизый голубь-шут, приплясывая, переваливаясь, побрел зигзагами прочь, на площадь и незаметно затерялся среди множества других голубей цвета озерной воды. Зато во мне разрушился какой-то тяжеленный, мраморный щит невмешательства и неучастия. Особый щит, ограждающий от действительности, который есть у всех и предназначен для того, чтобы его обладатель как можно меньше замечал и участвовал в том, что происходит вокруг.

А тем же вечером я – начинающий птицегадатель, возвращаясь к метро мимо памятника самому главному писателя, заметила, что и некоторые другие голуби тоже подходят к ногам некоторых других людей, ждущих кого-то и отдыхающих на черной мраморной волне постамента. И некоторые другие голуби тоже приплясывают возле кроссовок и сандалий, крутятся рядом с людьми, ожидая, что им бросят кусочек халы, щепоть крошек булки. Крутятся, привлекая внимание, чтобы им сказали ласковые слова, кинули остаток пиццы, разрушая черные мраморные щиты невмешательства и неучастия, так отягощающие людей. И, значит, эволюция птиц города происходит прямо здесь, на моих глазах. И, значит, эволюция человека тоже не стоит на месте. Но из всех возможных толкований сегодняшнего гадания мне больше нравится версия про голубя-чудака, про отчаянное кружение на одном месте, и про то, что добро где-то совсем рядом и его даже можно погладить.

Перья

Сумочка черная, бархатная, с длинными гибкими перышками и кудрявым мягчайшим пухом вдоль замка-молнии. Вот оно, перышко, мякенькое, извивающееся в руке, невесомое. Улучить момент, когда продавщица зайдет за угол, выдернуть черное перышко и быстро, неуловимо для камеры, пихнуть в карман пальто.

Соберется толпа. Три продавщицы с голубых передниках поверх серых клетчатых платьиц, будут качать головами, охранник будет хмуро поглядывать да в рацию бурчать. Ни грубить, ни бить не будут. Вежливо предложат спуститься на первый этаж торгового комплекса, в лифте серебряном, бесшумном, сказочном, американском, молодежно-журнальном. Поведут по коридору узкому, душному, мимо мусорных ящиков из бара, мимо подземных автостоянок из американских боевиков, приведут в комнатку крошечную: три кресла синей кожи да тумбочка с видео и телевизором. Посадят напротив экрана черного, как глаз мавра. И нажмут кнопку резиновую на пульте японском, не нашем. На посветлевшем экране кто это гладит тонкими пальчиками перышко легкое, черное, невесомое, кто, резко дернув, отрывает его от сумочки дамской бархатной, быстро в кармашек рука с перышком летит.

И заставляют три продавщицы и охранник перышко на столик выложить, на середину серого, под камень, журнального столика. И администратор влетит, грозно руки растопырив, осыпая возмущенными междометиями воздух душной тесной комнатки. И заносят лицо грабителя в face-контроль, теперь полгода во все центральные магазины города нет мне пути.

* * *

«Здравствуйте, а у вас перья есть?»

«Нет, сейчас нет».

«А где их можно найти?»

«Ищите, может быть, в центре есть».

«А что ж вы перьевые ручки продаете, чернила к ним продаете, а перьев у вас нет?»

«Их сейчас редко привозят, раритет».

Перышко большое и увесистое, да вот кое-где обгрызенное. Грязно-серое. Потрепанное, бывшее в употреблении перо, торчит из подстаканника в дубовом буфете, увешенном замками, большущими ключами, игрушечными медведями, мельхиоровыми вилками.

«Почем перышко?»

«Смотрите на бирке».

Вот бирка, приклеена совсем близко к заветному местечку, которое задумчиво макаешь в чернила – «300 рублей».

«Что ж так дорого?»

«Старинная вещь. Есть подешевле – вот».

Подешевле обычная пластиковая палочка, в которую запихиваются железные перья.

«Спасибо, у меня дома такая же, только из слоновой кости. Жаль, что перьев железных сейчас не достанешь».

Где же вы, Стимфалийские птицы! Закидайте, что ли, своими острыми разящими перьями мой карниз.

* * *

В детстве, вечером, подходишь к окну, спрятавшись за штору, как вроде тебя дома и нет, а ты взглядом весь там, на темной зимней улице. Чувствуешь ветер, разносящий по городу запах льда, видишь слегка искрящий при свете тусклых фонарей снег, сушилки для белья во дворе, стоящие друг за другом, будто футбольные ворота без сетки, на которых вымерзают заиндевелые пододеяльники. Светящиеся окна домов, грусть и холод влетают сквозь цели в оконной раме. Нос, прижатый к узорчатому стеклу, превращался в заледенелый пятачок. Незнакомая паника охватывает детскую душу, словно ты на грани откровения, боишься его и в то же время нетерпеливо ожидаешь. Вдруг, чувствуешь себя совсем маленьким, видишь огромное темное пространство, слабо освещенное фонарями и долькой месяца. Пространство, которое надо еще преодолеть, постичь. Хочется без раздумий поскорее лететь туда. Но держат дома тепло и страх.

Разговор с охранником офисного подвала

– Что ты думаешь о птицах? Тебе не кажется, что птицы странные? – спросила я, не ожидая никакого обнадеживающего ответа.

– Да, мне кажется, что птицы странные. Когда я был маленьким, очень хотел поймать птицу. Другие мальчишки у нас во дворе ловили их силками или веревкой, и я тоже хотел поймать голубя. Другим удавалось, потом они не знали, что с ними делать и просто убивали. Но не удалось мне поймать голубя. Когда я подрос, начал кормить птиц на улицах. Это очень здорово – кормить птиц.

– Я знаю. Однажды на Театральной площади я кормила голубей картофельными чипсами. Представляешь… и ели.

– Моя самая первая стихотворная строка была: «когда я умру, то стану птичкой». Позже я узнал, что это почти японская поэзия, но я действительно так думал и думаю по сей день.

И я задумалась, кем стану, когда умру. Хотелось выдать что-нибудь неожиданное, поразить. Ничего не пришло на ум. Я знаю для себя, что буду никем и уйду в никуда. Но никогда никому об этом не скажу.

– Очень интересные птицы стрижи, – продолжал он, – они живут на берегу реки, перед дождем летают совсем низко над водой. Роют норы в песке, заводят семью, выводят птенцов, которые потом роют свою нору. Берег становится похожим на сыр. Так же очень интересны вороны. Мой дядя ходит к автобусной остановке через небольшой парк, и одна ворона стала преследовать его. Представляешь, он идет по дорожке через парк, а птица летит за ним. Так продолжалось год. Потом он ее, кажется, убил.

– Как-то иду к метро и вдруг, около детской поликлиники, чувствую, как кто-то с силой хватает меня за плечи. Хотела повернуться, возмутилась: что это еще за фамильярности. И вижу, на плече-то моем два птичьих пальца с когтями, впивающимися в ткань. Хорошо, хоть, не клюнула со всего размаху в темя. Стала ее сгонять. Она хлопала черными крыльями совсем близко от моего лица. Огромная черная птица. Страшная, особенно, когда бьется у тебя на плечах.

– Говорят, вороны когда-то раньше были людьми. И, если они кого-то преследуют, значит, именно тех, кто им когда-то делал плохо. Преследуют и гадят на головы.

– Когда птицы гадят на головы или на лобовые стекла машин, это к деньгам.

– Не знаю, не знаю. Стою раз на остановке. Весна. Там же на остановке две девушки. Я тогда молодой был. А что, думаю, подойти, познакомиться. Особенно одна мне понравилась. Черноволосая, с черными глазами. Я уже дернулся в их сторону, в этот момент какая-то птица на меня нагадила. Девушки засмеялись, я смутился, достал платок, стал оттирать. Так и не подошел знакомиться. Так вот и не складывается судьба.

Сон птицы

Быстро потемнело, птица заранее устроилась на крыше прачечной, возле трубы, из которой выползал пар. Оглядевшись и продвинувшись на середину конька, птица несколько раз провела клювом по перьям хвоста, нырнула головой под крыло и задремала. При этом она продолжала прекрасно слышать голоса пьяной компании на последнем этаже соседнего дома, шум проехавшей по улочке машины, ночные вопли котов и песню сигнализации. Во сне птицы уже наступила весна, было тепло. Кто-то сыпал крошки в форточку, а птица ела их на карнизе, наблюдая за сумраком в комнате, где жила девушка. Там, на подоконнике, в горшке росло небольшое деревце, валялись непонятные блестящие и черные предметы, один из них был особенно страшным, с большим выпученным глазом, в зрачке которого отражалась птица.

Что-то произошло, и птица оказалась в комнате, ей было не по себе, лапки и крылья непривычно болели и словно вытягивались, становясь длинными и неуправляемыми. В комнате было душно, пахло сухими плодами, шерстью, шиповником и хвоей. Птица хотела было вылететь в открытую форточку, но с ужасом обнаружила, что крылья превратились в длинные тонкие плети, заканчивающиеся пятью маленькими отростками, которыми, как ни маши, взлететь не получается. Ноги тоже невероятно вытянулись, стали тяжелыми и неуклюжими. Птица никак не могла приспособиться, не понимала, что с этим делать, как управлять своим новым телом.

За окном на карниз сел голубь. Птица кое-как приблизилась к окну, но голубь, испугавшись, улетел прочь. Птица залезла на подоконник и тоскливо наблюдала, что творится за окном. Стало холодно, она укрыла свое голое, потерявшее все перья тело серым свитером. Прошла на кухню, отломила горбушку черного хлеба, разжевала, стоя у окна. На коньке крыши дома напротив, около трубы, она увидела девушку, которая спала, уложив голову под крыло.

Вороны

Во дворе по соседству с «Кукольным театром», возле небольшого скверика, в луже стоят пять ворон. Настоящий спектакль – пять больших черных птиц, страшных и смешных, зловещих и довольно-таки неуклюжих, стоят в черной луже, отражающей небо. И внимательно смотрят на кусок сала размером с кулак. Кусок этот лежит посреди лужи, а участники пира стоят вокруг, можно сказать, по колено в воде. А клюют строго по очереди, проявляя удивительное уважение друг к другу. Сначала клюет одна ворона, потом начинает другая. Остальные наблюдают, вкусно причмокивая, запивают из лужи. И лишь однажды, самая нетерпеливая и голодная из пяти, вдруг, наклонила голову близко-близко к воде и украдкой, жалобно и нетерпеливо клюнула не в свою очередь. Но тут же пристыжено отодвинулась, наблюдая за реакцией компании. Мимо прошла женщина со спаниелем. Птицы тут же взметнулись на чугунную изгородь скверика, на гараж-ракушку. Переждали некоторое время и вскоре медленными прыжками-перелетами, несколькими взмахами больших черных крыльев, вновь собрались в луже, возобновили пир.

* * *

Царицынский парк под проливным дождем. В развалинах Оперного дома лишь кирпичные стены с мощными готическими окнами и нет крыши. Мы, спрятавшись под ржавую балку, похожую на обглоданное ребро, жмемся от шустрых капель, которые настигают. Никого нет поблизости кроме ленивого, недовольного усиливающимся дождем и необходимостью совершать обход милиционера. На одной из скамеек, под вековыми липами, какая-то рассеянная ворона нахохлилась и мокнет, не желая позаботиться об укрытии, прогуливается туда-сюда, безразлично наблюдает за нами, не пугается, не улетает, а сидит себе и покорно мокнет. Ворона-мученица.

* * *

Куда деваются птицы во время дождя? Забираются под листочки и ветки, в узенькие чердачные окошки, жмутся на карнизах к оконным стеклам, забиваются в щели и углубления лепнины особняков?

В Лефортовском парке, под дождем, на дорожке собралась компания ворон, они разгуливают, выискивая что-нибудь съестное на мокром газоне, сидят на железных холодных лавочках, и, кажется, не обращают совершенно никакого внимания на дождь. Вороны-хиппи.

* * *

Летом в небольшом скверике под окнами развелось множество ворон, соседи по дому их не любят, считают страшными, предвещающими всякие беды. У ворон много внешних признаков страшного, как нос с горбинкой у колдунов и старух, как черные траурные ленты. Начиная с шести утра, заглушая привычные звуки метлы дворника, всему двору слышны грубые сиплые голоса ворон. Сквозь сон кажется, что большие черные птицы смеются над городом.

Зато зимой, когда я возвращаюсь домой, ковыляя по дорожке от метро, с черных крыш, колющих небо крестами антенн, из замерзших ветвей деревьев, в темноте, большие черные птицы издают синтетические крики, похожие на звуки электронного ксилофона. Наполняя многоголосным стаккато морозную тишину окраины.

* * *

«Мужчина и женщина спали. В открытое окно влетело что-то большущее, черное и начало кружить по комнате, задевая вазы на шкафу и икебаны с засушенными травами. Проснувшись в испуге, прижавшись друг к другу, мужчина и женщина наблюдали за смятением непрошеного гостя. Наконец, мужчина поднялся с постели, схватил лежащую на полу ночную рубашку женщины и загнал ею трепещущее существо в кладовку, к своему удивлению обнаружив, что это вовсе не ворона, не галка, предвещающая смерть, и не бес, а небольшой крылатый инопланетянин. Утром приехали два специалиста из исследовательского института, один близорукий, другой дальнозоркий, именно поэтому и работавшие в паре. Им удалось поймать существо в небольшое устройство, принципом работы отдаленно напоминавшее пылесос. Мужчину и женщину настоятельно попросили никому о происшедшем не рассказывать. Но женщина рассказала обо всем уже через два часа, в очереди за куриными ногами».

Соловей

«Что соловей? Замолкнет и все – серая птичка». Когда увидела Левика впервые, я так и подумала: «серая птичка».

Мы сидим у него в студии. Левик – это невысокий молодой человек, лет двадцати семи, у него худющее тело и никогда не было девушек. Зато он довольно известный, многообещающий фотограф. И мужчин у него было намного больше, чем у меня. Последние полгода он похудел в два раза и что-то всегда один. Уж не заболел ли? Но об этом я стесняюсь поинтересоваться, спрашиваю, что он думает о птицах.

– Вчера я читал «Замок» Кафки, и в форточку влетел голубь.

Перехватив мой озадаченный взгляд, он продолжил:

– Ничего в комнате не пострадало, полетал, ударился пару раз в стекло, потом я раскрыл раму и он вылетел наружу.

– А кто в квартире был кроме тебя?

– Я был один, раздумывал насчет нашей выставки, читал.

Что-то холодное тоскливое растеклось по мне после этого. Иногда, в кошмарных тяжелых снах, разглядывать которые приходится сквозь завесу тумана и дыма, мне видится птица, влетающая в комнату, я с ужасом наблюдаю сизое или серое тело под потолком. Я просыпаюсь, тяжело дыша, в холодном поту, обвожу безумными глазами свою комнату, ищу возможность поскорее забыть ужасный сон. Боюсь ли я смерти? Да, в той же самой степени, в какой ее боится любой человек. Но почему-то мысль о том, что птица влетела в квартиру, вызывает у меня панический ужас. Ведь это предвестник, знаменье скорой смерти. Как не подлежащий обжалованию приговор.

Лева почувствовал, что мне нехорошо. Он срывается наливать воду в белый японский чайник, чтобы сделать кофе. Два часа назад я с радостью спешила сюда. Мы обсуждали предстоящую выставку. Там будут его и мои работы. Несколько фотографий птиц в самых неожиданных ситуациях. Мы решили сделать не просто таблички с названиями, а маленькие статьи-комментарии к фотографиям.

Лева появляется с двумя чашками кофе, мы сидим на диване-пуфике ярко голубого цвета, помещение освещено извилистой лампой на серебристой ноге, от которой свисают изогнутые светильники-цветы с гнущимися стебельками, похожими на шланг душа. Вон там, на больших мраморных квадратах кафельного пола лежит Левин фотоаппарат, из углов залы, в центре которой небольшая белая сцена, на нас смотрят слепые потухшие прожекторы. Левины фотографии печатают в глянцевых журналах Москвы, летом в Гамбурге прошла его персональная выставка, но, судя по всему, сейчас уже все это Левика мало радует. Вот он ставит чашечки кофе на черный мраморный столик, отодвинув на край пепельницу, похожую на бесформенный слиток серебра. У него тоскующие водянистые глаза. И остались-то от него, кажется, одни глаза. А ноги нужны, чтобы глаза передвигались в пространстве.

Орлы

Еще доля секунды и меня здесь не будет, меня не будет нигде. Я – ощущение, наполненный гелием шар, привязанный, скажем, к железной спинке кровати. Рано или поздно ниточка оборвется или кто-нибудь отвяжет ее. И тогда ничто не остановит, я скакну к потолку, легкая, пачкаясь в побелке, буду двигаться к окну, сквозняк прогонит прочь, я полечу выше и выше, в серо-молочную высоту зимнего неба.

Когда Зевсу надоедал его Олимп, вечно прихрамывающий, ворчащий из-за отсутствия супруги-Афродиты, перепачканный сажей Гермес, когда нектар казался приторным, а небо – жестким, Зевс швырял в угол свой молниемет и превращался в орла. Превратившись в орла, широко раскинув крылья, вытянув шею, он кружил над землей, камнем падал в какой-нибудь уютный дворик, где ребенок играл в песке. Он хватал ребенка своими мускулистыми лапами с когтями и уносил на небо. Так появлялся новый слуга.

Какие-то тиски сжимают повсюду. Пытаюсь представить эти тиски. Пытаюсь перевести ощущение в образ. Четко вижу свою маленькую фигурку, зажатую в когтях огромной птицы. Ее цевка с массивным серо-черным когтем вдавливается на уровне моего желудка. Чешуйчатая кожа серо-коричневой ноги и массивное тело, которое я не могу увидеть. Большая сильная птица несет меня куда-то. Дружим мы с ней или нет, не известно. Я приблизительно знаю, чего хочу, но не знаю, чего хочет от меня она, потому что никак не могу увидеть ее целиком. Да и кто видел ее, может быть, только Христос. Моя птица отнюдь не белый голубь, появляющийся из разверзшихся облаков. Пытаюсь представить ее. Но почему-то, вместо воображаемой птицы, вижу перед глазами белого гипсового орла с моста Муссолини, гордо сидящего над Тибром. Страшное тянет меня опять?

* * *

Я стояла в сторонке, рассматривая красные флаги, множество флагов, они все развевались на ветру, а люди, державшие их, казались маленькими и неприметными. Я стояла в сторонке, ощущая восторг и праздничное воодушевление, хотелось примкнуть, быть вместе, слиться с ними. И тянуло. И не было повода нырнуть в толпу, держащую красные флаги, перегородив движение по Тверской до самой Манежной площади. Я же не работаю в банке, у меня нет ни собственного бара, ни магазина. Два года назад я закончила институт, полтора года назад рассталась со своим парнем, год назад занялась фотографией и сейчас, как назло, фотоаппарата с собой нет, значит, нет повода каким-то образом соотнестись с происходящим. Красные флаги на скрипучем морозце конца февраля. Черно-белые, размытые кадры начала прошлого, двадцатого века. Черно-белые кадры: фашистские знамена бросают к стенам Кремля. И снова красные флаги, прямо на Тверской, словно ничего не изменилось, словно все только скрылось на время. Полотнище похоже на птичье крыло. Оно кружит над толпой. А я стою в стороне и ищу повод присоединиться. Вон у тех людей на руках повязки, как у дружинников восьмидесятых, на фоне белого круга, обведенного тонкой красной каемкой, черные серп и молот. Издали это напоминает свастику. Я испытываю тот самый восторг, полет и страх, какой чувствовала, разглядывая фигуры орлов на мосту Муссолини, и уже после, читая Ницше. Орлы были белые, гипсовые, статно восседали над притоком Тибра и над проспектом, маленькие и побольше, гладенькие, ни одного нахохленного неаккуратного перышка, только граффити кое-где. И флюгеры-вертушки крестов. Безудержные восторг и страх заставляют меня лететь. Это тяжело, серьезно. Это грозно. А я очень легка, меня вечно подхватывает ветер и уносит куда-то выше всех этих громад. Вот и нашла нечто общее между собой и флагом. Надо не забыть и рассказать об этом кому-нибудь. Попробовать передать словами упоение легчайшей, тончайшей пустотой, чистотой и прозрачностью. Красные флаги так красивы на фоне серо-молочного неба. Сквозь головную боль февраля ощущать их трепет. Крылья, пытающиеся взлететь. Готовое сорваться стихотворение. Кто-то закрывает мне глаза пальцами, я слышу смех за спиной. Оглянувшись, узнаю бывших одногруппниц из института, смеются, спрашивают, что это я стою тут, как столб. Через минуту мы уже в гуще демонстрантов, оказывается, девушки убежденные коммунистки, им надо раздать новый номер газеты с характерным названием «Баррикада». Привлечена к раздаче газет и я. Протягиваю очередной экземпляр, заглядываю человеку в лицо. За пятнадцать минут перед глазами проносится калейдоскоп лиц, людей, чьи руки держат древки знамен и транспарантов, а губы кричат о ненависти к нынешнему режиму и правительству. Здесь все вперемешку, молодые и старые. Старые здесь потому, что их спихнули. Молодые потому, что трудно спихнуть тех, кто основательно уселся на тепленькие места. Тетушка лет пятидесяти с черно-бело-коричневой фотографией Джугашвили. Заглядываю ей в глаза, это длится долю секунды, пока ее рука выхватывает из моей газету. Я проникаю взглядом в ее напряженные суженные зрачки: она очень замерзла, устала и хочет есть. У нее тонкое коричневое пальтишко, а сейчас, наверное, минус десять, если не больше. И вот снова эти тинэйджеры с квадратным плакатом, где на белом фоне – черный серп и молот. Я превращаюсь в машину, автоматически протягивающую газету, все сливается в черно-красное месиво на фоне серо-молочного неба и головной боли. Что для меня Ленин и Гитлер, почему я испытываю такой восторг сейчас, и тогда, на мосту Муссолини? Агрессия и энергия. Где они брали энергию?

К кому бы присосаться, получить хоть капельку сил, хоть немного тяжести и веса, иначе рано или поздно нить оборвется, и я улечу. А девушки-коммунистки бодро идут по обе стороны от меня, переговариваются, кивают знакомым, суют в руки газеты. Они продают книги, цветут и довольны всем, кроме нынешнего режима. Неожиданно для них и для себя, по дороге к метро Охотный ряд, я спрашиваю, что они думают о птицах.

– Я не люблю птиц, птицы мерзкие, – орут они почти хором, выпуская в мутное февральское небо пар.

Поезд битком набит усталыми, измученными работой людьми. Пропускаю его, сижу на лавочке, прижавшись к мраморной стене мавзолея метро. Катаю по ладони три монетки достоинством один рубль каждая, украшенные сиамским близнецом – двуглавым орлом. Люди в этом городе гнут спины в среднем за тысячу, ну, полторы тысячи двуглавых орлов в месяц. Двуглавые орлы бывают маленькие, средние и большие. На три маленьких двуглавых орла можно целый день кататься туда-сюда на устаревших и грохочущих поездах метро. На пять маленьких двуглавых орлов или на одного большого можно приобрести булку. На пятнадцать маленьких можно купить пачку сигарет или презервативов. На двадцать пять маленьких двуглавых орлов – зеленую книгу серии «Азбука-классика». Двухголовый мутант возродил некогда угасшую лихорадку. Люди города снова судорожно кинулись на ловлю любыми средствами этих загадочных птиц.

Куры

– Какая-то худосочная, жилистая курица, – сказал мужчина, отрывая зубами кусок от куриной ноги.

– Наверное, много пила, курила, занималась сексом и совсем отощала. Отчего же курице еще отощать, летать-то она не умеет.

– Да уж: ты у меня – не царица, курица – не птица, у нее и крылышки-то… – он вертит перед лицом женщины дохленькое, покрытое поджаристой кожицей куриное крылышко. Они беззаботно смеются.

Нынче курица-гриль – сто двадцать рублей штука. Но куры-гриль интересны не только этим. Есть один человек, имя его переводится с югославского примерно как «тот, который ничего не боится». Раз в полгода мы видимся. Недавно он пригласил меня в кино. Под проливным осенним дождем, кутаясь в короткое вельветовое пальтецо, сожалея о стекающей по щекам туши, вздыхая, что не произведу на него предполагаемого неизгладимого впечатления, я ждала, когда же он наконец усадит меня в какую-нибудь из своих машин и повезет в кино. Он опоздал на полчаса. Когда-то я была его первой любовью в возвышенном и непошлейшем смысле. Теперь я жду его полчаса под аркой, от которой убегает та улочка, где познакомились Маргарита и Мастер. Подъезжает черная машина (в темноте октябрьского вечера они все черные), в приоткрытом окне вижу расплывшееся лицо моего давнего ухажера, он делает знак рукой, чтобы я подходила. Интересно, он хотел, чтобы я ждала его здесь, рядом с Тверской. Или ему настолько все равно, что он даже не задумывается о таких мелочах, «ну и ладно, подождет». Сажусь, разглядывая его искоса. Он обрюзг и небрежно одет. Как потухший кусок железа, который не так давно был метеоритом. Частью звездного дождя. Не блещу и я. Что ж, так всегда. Между тем мы продвигаемся по городу, и он объясняет, что в кино мы уже давно опоздали. Придется поехать в гости к одному другу. Неужели во всех кинотеатрах Москвы одновременно и давно начался фильм? И мы везде опоздали?

Чтобы как-то поддержать разговор и не молчать, спрашиваю, как сейчас в Белграде. Он отвечает, что у него там много родственников, но никто не пострадал, все уже привыкли. «С каких это пор ты стала интересоваться такими вещами», – удивился он, и мне захотелось замолчать.

Подъезжаем к дому друга на Фрунзенской набережной. В лифте «ничего не боящийся» (так и не научилась правильно выговаривать его имя по-югославски) здоровается с полной женщиной в квадратных офисных очках, которая оказывается мамой друга. Украдкой рассматриваю «ничего не боящегося» искоса. Его черные как смоль, жесткие волосы взъерошены, глаза похожи на глаза тоскующего ньюфаундленда, и он здорово обрюзг. Теперь понимаю, почему раньше, когда мы частенько ходили в югославское посольство есть традиционные блинчики, он говорил, что худеет и пил минеральную воду. С тех пор прошло четыре года, мы оба очень изменились. Сейчас мы стоим в прихожей большущей квартиры, отремонтированной по европейским стандартам, о мою ногу трется черная египетская кошка сфинкс. В дверях одной из комнат возникает Вася, я с трудом узнаю бледного молодого человека, которого мы как-то встретили в клубе Дворца Молодежи. Да, Вася повзрослел. Он заспан, зол и небрит. Нас приглашают на кухню. Мы садимся: я, «ничего не боящийся» и Вася. Васина мама стоит, прислонившись к кухонной тумбочке, и воодушевленно рассказывает о своем новом бизнесе – сети киосков «Куры-гриль». Предлагает ребятам развозить кур, всем, кто заказывает обеды в офисы, в банки. «Ничего не боящийся» и Вася сосредоточенно слушают. Вася попутно старательно пережевывает перемолотые зародыши пшеницы и предлагает нам, утверждая, что для потенции это очень помогает. Мне захотелось домой. Никому нет дела до моего настроения, все увлеченно обсуждают выгоду вступления в бизнес кур-гриль. Женщина в квадратных очках рассказывает о расценках и курит. Раздается кашляющий дверной звонок. Засуетились, понизили голоса – пришел Васин папа. Вскоре он показался в дверях кухни. Папа как папа, лет пятидесяти, очень усталый и голодный после работы. Только он как-то уж очень властно и даже несколько зловеще спросил, будто никого на кухне не было «как зовут», просверлив меня холодными стеклянными глазами.

Я шепотом ответила. Он, молча, удалился в залу, где ужинал в компании какого-то неугомонного грузина, которого было слышно и видно через стекло запертой двери.

Наконец, мы собрались уходить. Женщина, властелин кур-гриль отправляла кому-то факс из аппарата, стоящего в коридоре, носила ужинающим в зале еду. Египетская кошка сфинкс на попытку нежно почесать ей за ушком, укусила меня, «никого не боящийся» высадил меня у трамвайной остановки, а сам поехал в тренажерный зал. Я провожала глазами машину, с облегчением подумав, что никогда больше его не увижу.

Дома по телевизору шумят «Новости».

«Вы уже неделю занимаете должность …» Лицо того, к кому обращается корреспондент, показывают крупным планом. Ба, да это же Васин папа собственной персоной.

– А кто он? – интересуюсь я у бабушки, подкованной во всех последних политических новостях.

– Новый глава пресс-службы президента, такие вещи надо замечать.

– Я у него на днях была в гостях. У него жена торгует курами-гриль.

– И где ты только не была…

* * *

Раннее утро. Не спится. Едва уловимо прилетает новый день. Свежий, даже холодный ветер врывается в форточку. За окнами от окружающих домов доносятся крики петухов, живущих на балконах и на кухнях московских квартир. Сначала кричит один, потом на его крик отвечают, не отставая, птицы соседних микрорайонов.

Однажды, во дворах, недалеко от центра Москвы, я приметила бабульку в заношенном коричневом пальтишке, подошла спросить время. Старушенция сосредоточенно что-то объясняла трем курицам, которых держала на поводке-веревочке, три худенькие коричневые курочки были привязаны одна за другую за когтистые чешуйчатые ноги. Они ковыряли землю в поисках еды. Вместо предполагаемого «который час», я поинтересовалась, несутся ли куры. Этот вопрос показался мне более уместным. Бабулька не была раздосадована интересом к ее «птице», даже наоборот, вопрос польстил ее самолюбию. Она вежливо сообщила, что куры несутся примерно раз в два дня, и яйца не какие-нибудь там поддельные, а натуральные. Две ее лучшие подруги вслед за ней тоже завели дома по курице – во-первых, живая душа, есть с кем перекинуться парой слов, к тому же польза и экономия, а один дед в соседнем подъезде всех перещеголял – с весны держит на балконе козу.

Да уж, курица – несчастная птица. Знай, неси яйца, которые отбирают. А придет время, и саму поджарят к празднику. Куры-дуры.

* * *

Вообще-то ее считали деревенской ведьмой. Но для меня она навсегда останется Василисой Прекрасной. Одно из совершенных ею чудес – в тридцать шесть сбежала от мужа, босиком, с тремя детьми к красавцу-ямщику, который был младшее ее на десять лет. Который в итоге женился на ней, за что был лишен наследства, отлучен от семьи. И стал моим прадедом.

Это когда-то давным-давно. А потом уж она была подслеповатая. Совсем сморщенная и седенькая. Худенькая, но жилистая. С острым и пронзительным серо-голубым взором. Носила юбки до пят, овечьи безрукавки и разноцветные платочки: белые, черные и еще ковровые – в цветочек.

Иногда она выходила на пустырь, где шины грузовиков оставляли глубокие ямы, и после дождя разливалось целое болото. Приставляла руку козырьком ко лбу и осматривала окрестности. Глядела на север. Потом на юг. Выясняла, что делается у соседа. Что происходит у воровки Зины. Потом возвращалась к себе. Дел у нее всегда было много: огород, поле картошки, сад из восьми скрюченных яблонь, вечно чадящая печка. Ближе к вечеру она грозно брела в курятник, доставала побуревшей от лет рукой из огромного чугуна мятую с пшеном картошку и созывала «курей», повелительно бормоча им: «типа-типа». Среди ее кур обязательно попадались клювачие петухи, толстые и бездумные куры-тетки и еще худенькие суетливые курочки, которые, когда их пытались поймать, начинали метаться, били крыльями и истошно кудахтали на всю округу. Их прабабушка ворчливо обзывала «шалопутными». Когда одна из шалопутных куриц отказывалась возвращаться вечером восвояси, Василиса Прекрасная превращалась в футболиста, носилась по огороду, широко расставив ладони, пытаясь «загнать шалопутную» в черный проем двери курятника, откуда тянуло сеном, сыростью, пером, пометом, картошкой и крысиными гнездами.

Раз в неделю у Василисы Прекрасной был особый ритуал – зайти в курятник с небольшой скрипучей кошелкой и отобрать у «шалопутных» яйца. Я была любимой правнучкой, поэтому иногда и мне разрешалось заглянуть туда вместе с ней. С солнечного двора, где цветут люпины, сирень, а ближе к осени – золотые шары, попадаешь в душное темное помещение. Когда глаза привыкнут к сумраку, различим земляной пол и стружки, белые мазки помета, большая консервная банка из-под селедки – с мутной водой. Зернышки, просо и сено повсюду. На насестах, на полках, привешенных вдоль стен, притихли куры, затаились и в тревоге разглядывают вошедших. Какая-нибудь одна тихонько заголосит. Пожалуется в голос. Или запоет их печальную куриную песнь на всю округу. Ощущение, что попал в средневековье. Особенно когда, порывшись в сене, Василиса Прекрасная выхватывает, отирает подолом юбки и перекладываешь яйцо в скрипучую самодельную кошелку.

Каждую весну Василиса Прекрасная покупала в курятник пополнение. Из десяти цыплят обычно выживали два-три. Слабенький цыпленок становился мокрым, все больше дремал, забившись в угол картонной коробки. Потом умирал. Однажды среди цыплят попался один черный. Я сразу его приметила, забрала к себе, он воспитывался отдельно – среди моих кукол. А когда совсем вырос – превратился в черную курицу Маруську, вскоре ее забрали в курятник. Курица-Маруська была доверчивой и ручной. Подходила на зов. Давала почесать шею, поросшую жесткими перьями. Подлетала на скамейку, забиралась посидеть рядом. А ближе к осени Маруська исчезла. Может быть, ее украл только что вышедший из тюрьмы деревенский вор Санек. Может быть, ее утащил какой-нибудь зверь, вроде хоря. Или сама прабабушка зарезала ее на суп тайком от меня, чтобы не расстраивать. Так или иначе, на этом и закончилась история моей ручной и волшебной, черной курицы.

Зато осенью всегда было особое удовольствие – отрезать голову подсолнуху, залезть на русскую печку, примоститься под боком у Василисы Прекрасной и назойливо расспрашивать ее о прошлом. Откуда она? Сколько у нее было сестер и братьев? Почему не умеет читать? Или только делает вид, что «неграмотная»? Почему ее выдали замуж в четырнадцать лет? Кому теперь принадлежит дом ее отца? Что значит «раскулачили». За что она работала на лесозаготовке?

Каждый вопрос был камешком, который бросаешь в темный и бездонный колодец прошлого. А потом ждешь, затаив дыхание, что там, на глубине – вода, жижа или каменистое дно. Иногда Василиса Прекрасная немножко рассказывала. То, что считала нужным. Но чаще всего она становилась глухой. Отмахивалась, прикидываясь, будто вопросы ей надоели. Хитрила. Поругивалась. Заговаривала зубы. Если она решала, что больше не будет отвечать, что на сегодня допрос закончен, бессмысленно было настаивать и канючить, потому что Василиса Прекрасная была своенравной, несгибаемо упрямой. Всем своим существом она воплощала суровый и мрачный многовековой матриархат. И не было на этом свете и на том свете силы, способной сломить, покорить и подчинить ее. Примолкнув, она сверкала в сумрак из щелочек сине-голубой озерной водой глаз. Вылущивала молочные, еще не совсем спелые семечки из подсолнуха, громко сплевывала мягкую шелуху в кулак, потом отправляла горсти шелухи в карман фартука.

Частенько совсем поздней осенью, в древнем возрасте за девяносто, она таскала из лесу огромные сосновые бревна на дрова. Худенькая, сухенькая, в цветастом платочке, хлюпала по раскисшей после дождя проселочной дороге износившимися галошками на босу ногу...

Попугай №1

Мне лет пять, я валяюсь на красной ковровой дорожке, пытаюсь по картинке воссоздать узор мозаики из разноцветных пластмассовых фигур. Узор почти собран. Опять нечего делать. На полу, рядом с деревянным грибом для штопки, топчется мой желтый волнистый попугай, что-то неразборчивое чирикает самому себе. Я целеустремленно направляюсь к окну, чтобы, прижав нос к холодному стеклу, стоять и следить, что делается на улице, не гуляет ли кто-нибудь из моих знакомых во дворе. Сама не зная, почему, просто так, перепрыгиваю через попугая, сидящего на полу, но, не рассчитав прыжок, приземляюсь на его маленькое желтое тельце. Через минуту безжизненная, поникшая птица в моих руках, а сердце бешено колотится, не в силах смириться с необратимым, надеясь, что еще можно что-нибудь исправить.

– Однажды я тоже убил птицу, – признается он по телефону. – Неужели теперь всю жизнь мне придется общаться с убийцами птиц? – У меня жил попугай, обыкновенный, волнистый, зеленовато-голубой. Однажды мы с дядей поехали на рыбалку. Три дня ловили лещей, окуней, толстолобиков. Тут же варили на костре уху или коптили. Вкусная была уха. Через три дня, очень усталый, возвращаюсь домой, плюхаюсь без сил в кресло. И тут, как бы тебе сказать, чувствую, что с попугаем что-то нехорошее. Смотрю в сторону его клетки. В этот самый момент птица падает с жердочки, а я вспоминаю, что не оставил ему ни пить, ни есть. Бросаюсь к клетке, вынимаю птицу, делаю ей искусственное дыхание, тыкаю носиком в поилку. Безрезультатно – мой попугай умер с голоду.

Девушка-коммунистка рассказывала, что тоже однажды убила попугая. Оставила клетку с птицей на кухне, а одна из конфорок газовой плиты была включена. Газ потихоньку наполнил кухню, а попугай потихоньку улетел в мир иной. Смертью храброго в газовой камере скончался. Умер и стал ангелом.

Синицы

В раскрытую створку застекленного балкона влетели три синицы. Скорее всего, нашли съедобное на балконе и, суетливо трепеща крылышками, чирикают наперебой. Почему решили, что если птица влетела в дом, то это к смерти? Три птички с золотым волосом Изольды. Значит, я скоро умру? Подхожу к балконной двери, и три синицы, клевавшие разложенную на балконе петрушку, испугавшись, улетают.

* * *

После того, как попугая похоронили под березой, что росла прямо перед балконом, я была безутешна. Чувствовала себя виноватой. Такое оказалось тяжелое, прибивающее к земле, это ощущение вины. Вид пустой клетки вызывал слезы. В тишине слышался немой укор: «Как же это ты так?»

Дед не хотел видеть в моем поступке проявление характера или перст судьбы. Он говорил: «С кем не бывает?» И еще прибавлял: «Полно этих птиц, вон они летают, не знают, куда деваться», – и показывал головой в окно, где в ветвях сирени щебетали синицы.

Потом дед поставил пустую клетку на балкон, насыпал на дно пшена, а к дверце привязал веревку. Мы спрятались в комнате, наблюдая, как на балконе синицы прыгали вокруг клетки, усаживались на ее крышу, поглядывали одним глазом на зерно, юркими движениями приближались к раскрытой дверце и ныряли внутрь. В это мгновение дед тянул веревку, дверца клетки закрывалась. Плененную синицу, несмотря на ее нежелание и попытки освободиться, мы вылавливали из клетки и отправляли в желтое детское ведро с красной крышкой-ситечком. Охота продолжалась довольно долго и азартно. Вскоре в ведре копошился добрый десяток синиц и еще парочка воробьев. Не помню, кто из нас решил-таки прервать поимку и остановиться, но помню точно, что из большой комнаты, где был балкон, мы в нетерпении перебежали в маленькую прямоугольную комнатку с диванчиком «москвичкой», покрытым красным ковровым покрывалом. Здесь мы сняли с ведерка крышку, и десяток птиц вырвались, выплеснулись, разлетелись по комнате. Они сновали, знакомясь с неизвестным помещением, изучая шкаф, они прыгали на телевизоре, где вчера на съезде что-то говорил пожилой дядька с густыми бровями, которого добродушно с ухмылкой называли «Брежнев». Две синицы разгуливали по подоконнику, пытаясь вырваться, со всей силы бились в стекло. Эта прозрачная преграда по пути к небу была им незнакома.

Синицы прыгали и по красной ковровой накидке дивана. Одну из них после долгих попыток все же удалось поймать. И сейчас помню это ощущение маленькой птички грязно-желтого цвета в руках, ее неистовые попытки вырваться. Синица в руках – это трепещущее и теплое. Сильное, бьющееся, живое. Напоминает сердце.

Попугай №2

Синицы летали по комнате недолго. Вернулась с работы бабушка-медсестра. Ее негодованию не было границ. Она распахнула окно, и синицы одна за другой покинули комнату. Последних птиц бабушка прогоняла полотенцем, как мух. А в другой комнате я сидела на коленях у деда и хныкала. Да дед и сам расстроился. Когда я плакала в детстве, то никак не могла остановиться. И тогда, у деда на коленях, мне было жалко геройски погибшего попугая, и нас, наказанных, и синиц, которые улетели, так и не успев понять, какие мы, как следует познакомиться с нами. Я плакала все сильнее. Знала ли я, что когда-нибудь не смогу плакать, разучусь. Что плачу про запас. Конечно, нет. Всхлипывая, смотрела на небо, которое медленно меняло цвет. Почти незаметно, застывшее, оно темнело. И только изредка, пролетающие мимо окна голуби или вороны, серые движущиеся тени, с неразличимыми от быстроты очертаниями, напоминали, что время идет.

– Птицы – разносчики множества заболеваний. Особенно дикие, бездомные. Разве можно их впускать в дом? Орнитоз, глисты, их болезни практически неизлечимы, – читала лекцию бабушка, не сдавая своих жестких позиций в отношении проживания в нашем доме десятка веселых синиц. От ее слов становилось тревожно, чуть страшно и снова хотелось плакать. Дед уже не знал, как меня успокоить, и пообещал купить большого, разноцветного попугая.

– С ярким длинным хвостом?

– Да, с ярким, разноцветным хвостом и с хохолком

– А кусаться не будет?

– Не будет…

– А говорить будет?

– И говорить будет, и петь, и плясать...

Я еще долго задавала вопросы насчет будущего попугая и, глотая остатки слез, заплетала деду тонкие седые косички. Мне очень нравилось причесывать деда – у него была мягкая сизая седина.

* * *

Мне вручают небольшую картонную коробку. Молчат и ждут. Трясу ее и прислушиваюсь. Что-то там есть внутри. Раскрываю, вместо игрушки вырывается, мечется по комнате, испуганно цепляется за ковер. Это и вправду птица, попугай, но не такой уж красочный, хоть и вдвое больше волнистого.

Позже, когда его удалось загнать в клетку, я рассмотрела серое тельце с белыми полосками на крыльях, желтые кружочки над глазами и серо-желтый хохолок. Вот и весь попугай. Ничего красочного. И довольно дикий, укусить норовит и все время по-кошачьи шипит. Разочарование не позволило дать ему звучное имя, назвала просто – Кок, а дед, когда долго ходил по комнате, уговаривая попугая забраться в клетку, добродушно поддразнивал «Кок-хлебопек». Разговаривать попугай отказывался, а по ночам, под синим в белый ромб одеялом, которым накрывали клетку, изредка жалобно чвикал во сне. Жил в свое удовольствие, разгуливал по шкафу, оставлял живописные белые капли на полу, на скатерти, на занавесках. Объедал втихаря и в открытую листья вьюнков, герани, лимонного дерева, а особенно любил грызть пальму, перетирая жесткие листочки клювом. Праздно сидел на полке в ванне, разглядывая ту другую птицу, которая живет в зеркале. Превращал в конфетти книги, портил их переплеты, сидел на подоконнике и чего-то доверительно чвикал воробьям, пытаясь казаться своим. Враждебно фырчал ночью, когда непрошеные гости приподнимали одеяло или резко включали свет. Шпионил за всеми лучше иного федерального бюро, тихо, бочком подкрадывался к тарелке и умыкал травинку укропа. И с большим наслаждением ел теплое пюре, сидя на краешке кастрюли.

Летом Кок выезжал на дачу, клетку частенько выносили на улицу, под черемуху. И в один прекрасный день попугай исхитрился. Улучив мгновение, вынырнул в раскрытую дверцу клетки, когда дед менял поилку. И на радостях, что оказался на свободе, быстро и проворно, как все попугаи (птичьи евреи), трепеща-махая крыльями, полетел, куда глаза глядят. Сбылась мечта идиота.

А я сразу осиротела. Ведь замерзнет зимой! Или заклюют его вороны и воробьи. Как продавцы, предприниматели, менеджеры, маклеры, шлюхи, министры и президенты – бедного интеллигента. И будет он одиноко жаться под листиком какого-нибудь лопуха, пока его не поймает кошка, а если не поймает, то наступят холода. Будет медленно ощущать, как в природу вливается зима. Или поймает его какой-нибудь сельский мужик-пьяница, отнесет своей дочке, будет попугай жить в грязи и голоде. Так, конечно, я тогда не думала, но смутно ощущала сгустившие над попугаем тучи. И деда ругала.

Но разве можно было злиться на деда? На деда, который старый и с палкой, шутливо называемой «клюшка». На деда, который прошел финскую и отечественную войны и мог долго-долго рассказывать о фронте, о своем командире, мечтая, чтобы я когда-нибудь написала о нем. На деда, который рано потерял здоровье – был контужен, перенес три инфаркта. На деда, который был седым, умел прощать и всегда говорил «с кем не бывает». Именно из-за него я не люблю больницы. С самого детства рано утром меня будили, полусонную одевали и везли на желтых автобусах в больницы с белыми бесконечными коридорами, в которых так легко потеряться. В палаты, где, весь истыканный капельницами, дед слабой рукой принимал от меня букетик мать-и-мачехи. И, еле-еле улыбаясь, шептал, что мы еще обязательно поедем на дачу, он сделает мне свисток из ивовых ветвей и построит для птиц скворечник...

Ближе к вечеру прибежали соседи. Они шли к автобусной остановке через «барский сад» вековых лип, принадлежащий некогда местному барину. Соседи, не дойдя до остановки, вернулись и кричали нам через забор, что на самом краю «сада», ближе к шоссе, в ветвях старой черемухи сидит необычная птица, возможно, это и есть наш попугай. Мы с дедом, схватив клетку, бросились по извилистой тропинке «барского сада» между толстыми серыми стволами исполинских, дуплистых лип. Тогда еще можно было пройти сад насквозь, теперь, спустя пятнадцать лет, уже нельзя: архитектор-бизнесмен огородил огромный участок, часть деревьев спилил и построил такой трехэтажный особняк, что и барин бы позавидовал. С мощным забором, с открытой террасой на третьем этаже, с окнами готической формы с решетками от всепроникающих и голодных деревенских воров. И не пройдешь теперь сквозь поредевший и поседевший «барский сад». Практически нет его, всего несколько деревьев, превращенные в столбы забора да в опоры качелей для детей новоявленного «барина».

В трех шагах от старой развесистой черемухи стало доноситься тревожное, жалобное чвиканье, нехарактерное ни для одной птицы Подмосковья и ни для одной из знакомых мне птиц вообще, кроме Кока. Мы с дедом замерли у подножья дерева, рядом тут же нарисовалось несколько мальчишек-зевак из соседних дач.

– Смотри-ка, вон он…

– Не вижу.

– Да, бери выше и правее…

– Не вижу.

– Да, вон, толстая ветка раздваивается. Под ней другая, видишь, у самого ствола жмется наш Кок-хлебопек.

– Испугался, не так она легка, свобода.

– Иди сюда, иди к нам, милок.

И тут я, наконец, заметила поникшего, запуганного попугая, который нерешительными прыжками приближался к призывно приподнятой над головами клетке. Медленно, словно подтягиваемый незримой силой. Словно взвешивая все хлипкие «за» и столь же слабые «против». Словно под гипнозом домашнего тепла, поилки с чистой водой, проса и ячменя, убегая от осенних заморозок и плутовок-ворон, перелетал ближе и ближе к раскрытой дверце своего дома-тюрьмы. На одной из нижних веток птица остановилась как бы в последнем раздумье.

– Кок-хлебопек, возвращайся, милок, домой! Хватит дурака валять, – подбадривал дед; мальчишки-зеваки зазывали хором.

Тогда птица, почувствовав ли себя важной и нужной, возгордившись ли от внимания к своей персоне, любовь или тепло поставила превыше свободы и полетам, куда вздумается, но подлетела, села на пороге своего железного приюта и решительным прыжком нырнула внутрь. Под одобрительные и восторженные возгласы дверцу захлопнули. Пойманному беглецу пригрозили. Пожурили. Клетку принесли в дом. Попугая осмотрели, накормили, напоили. Облегченно вздохнули.

После побега и возвращения в родной дом, птица притихла. Осенью, в городе, Кок подолгу сидел у окна, заворожено разглядывал громады соседних домов, детскую горку, прохожих, лес вдалеке, распушив от любопытства и внимания свой скромный серый хохолок. Если же на карниз ненароком приземлялся голубь, Кок угрожающе расставлял крылья и громко оборонительно шипел.

Пингвин

«Друзья-зоологи уезжали на два года в Дублин. Звонят перед самым отъездом:

– Помоги, старик! Не знаем, на кого оставить Герасима.

– Приезжайте, – говорю, – посмотрим на вашу зверюгу, – думал, так зовут их карликового пуделя.

Приезжают. Он и она. У него в руках сверток, замотанный в свитер. На шевелится, на вазу похоже. Размотали. Пингвин. Стоит на полу, молчит, не шевелится, испуганно по сторонам поглядывает, соображает, куда его занесло.

– Он безобидный. Ест рыбу, морепродукты. Главное – береги его от гриппа. Мы когда болеем, всей семьей носим марлевые маски. Купай его почаще в ванне. По дому он приучен ходить в тапочках. И пусть ходит. Ты только, пожалуйста, будь с ним поласковей, он у нас нежный, душевный. Ты не смотри, что он черный и молчаливый на вид. Да, зимой гулять его выводи на полчасика, на снежок, только чтобы было чистое место. На поводке лучше не надо, шею натрет.

Я никогда раньше не думал, что обнаружу в себе такой высочайший психологический барьер, который проявился сразу и в дальнейшем очень мешал открытому общению с Герасимом. Ну, не было у меня опыта подобного общения, слишком необычно наблюдать жителя льдов запросто семенящего по коридору своей квартиры. Я не мог так вот, запросто, подойти к нему, погладить по черным блестящим перьям, протянуть кусок яблочного пирога, на, мол, угощайся за компанию. Пингвин, переваливаясь, шаркал по моему кабинету, потом застывал на месте, было очень неловко от мыслей, что какое-то существо, практически инопланетянин, наблюдает за мной из-за спины. Иногда Герасим оживал, потягивался, разминал маленькие крылышки, старательно чистил перья, и запахи рыбы и моря сопровождали его повсеместно. Но чаще всего, забившись в уголок между креслом и письменным столом, он крепко спал, упрятав голову под крыло.

Он тоже долго дичился меня, хотя его хозяева, звонившие изредка из Дублина, и уверяли, что Герасим добр и привязчив. Со временем мы стали с ним на более короткой ноге. Он любил, когда я чесал ему спину, был благодарен, когда я выгонял из кабинета его злейшего врага-кота. Кот расхаживал кругами вокруг жесткой черной птицы с белым галстуком на груди, обнюхивал и недовольно шипел, на что пингвин бил крыльями и медленно сторонился в угол.

Зато сколько восторгов вызывала наполненная до краев ванна! Тут Герасим преображался, терял всю свою неповоротливость и торпедой плавал из одного конца в другой, плескался, нырял. Друзья говорили, что дома он обычно купается в джакузи, а я тогда даже не знал, что это такое, думал, это специальный аквариум для пингвинов».

Сокол

Наконец, показался автобус, все рванулись к остановке. Замерзшие на морозе люди со свертками, сумочками, кейсами, толкают, пихаются – лишь бы уехать. Недалеко от остановки вход на рынок – там, на холоде, под задумчиво падающими снежинками торговки в тулупах выкрикивают «покупаем корейскую морковку», «яблочки, берем яблочки». Из ворот рынка высыпают люди, разодетые в сизые шубы и дубленки. От одного вида раскрасневшихся щек и алых от холода рук хочется поежиться, зарыться поглубже в шарф и натянуть воротник. Люди хлюпают по грязной жиже, спешат к остановке, пританцовывать на месте в ожидании автобуса. Кто-то на ходу ухитряется грызть промерзшие семечки, обветренными губами сплевывая шелуху. Перед входом на рынок стоит растерянный дед в потертой шапке-ушанке, съехавшей набок. На его согнутой в локте руке восседает статный сокол, крепко впившись в рукав старенькой дохи когтистыми пальцами стройных ног. Сокол спокойно, величественно осматривает пробегающих мимо большими желтыми глазами. Поглядывает и на деда. А у старика один единственный, серо-голубой глаз. Второй полузакрыт и в его щелочку видна серая туманная пелена. Дед стоит, немного сутулясь, словно птица ему не разрешает распрямиться, беспечно пританцовывать и напевать. Возле валенок деда валяется на боку перетянутый бечевкой коричневый чемоданчик. Нет да нет, дед встречается с зорким, пронзительным взглядом птицы своим единственным глазом. С гордостью и тщательно упрятанной мужской нежностью осматривает рябое коричневое оперение, перышко к перышку, грозный крючковатый нос и гордую гусарскую выправку птицы, которая не обращает на мороз никакого внимания. А люди мельтешат мимо, суетясь пропихиваются в открытые двери автобуса, хоть бы на последнюю ступеньку, висеть в полузакрытых дверях. Уехал второй автобус, а дед все неподвижно стоит на месте, не обращая на прохожих внимания. Не догадывается, что люди в автобусе только и говорят, что о нем, о его птице, оглядываются, а мне так и вовсе не хочется уезжать. Остановиться бы, застыть и наблюдать за ними до самого вечера. Чего они тут делают? Куда направятся потом?

Голуби

Я ехала с дачи в электричке, наблюдая пассажиров. Пахло дешевыми цветочными духами. Старые авоськи, пропитанные скипидаром, мятые газеты, глаза, полные пустоватой и неясной тоски.

В основном вдоль рельс растут желтые цветы, ивы. Свалки, мусорные ямы. Некоторое разнообразие внесло заброшенное депо. Оно находилось недалеко от путей. В огромный бетонный «загон» вели множество рельсов, на них застыл старый ржавый электровоз, лежали куски шпал. Оторванные от поездов вагоны остановились на ржавых шпалах, едут в никуда, забыты и никому не нужны.

Под железнодорожным мостом на уступчике притаились два голубя. Была как раз остановка «52 километр». Они семенили, а потом тянули друг к другу головки и касались клювами. Голубь, весть раздутый, со вспушенными перьями, пытался запрыгнуть на голубку, такую стыдливо-гладенькую, серо-сизую. Почему-то не запрыгнул. А застыл рядом. Так они и сидели, уютно прижимались друг к другу, и она нежно перебирала его перышки.

* * *

На побережье Черного моря есть город Геленджик. Узкой полосой вдоль бухты, один за другим располагаются пансионаты и дома отдыха. Году в 90-м у каждого пансионата был свой собственный памятник Ленину. В зелени южных тополей и кипарисов, в глубине аллей стоял небольшого роста человечек, в костюме, лысый, с бородкой клинышком – указывал рукой путь к морю. Ленины были из гипса, все одинаковые, по одному образцу. Никогда не видела, чтобы на них сидели птицы.

Зато памятник Лермонтову был на весь Геленджик один. Медный. Зеленый от дождя и снега, стоял Михаил Юрьевич, и мечтательно, сложив руки на груди, вглядывался в морскую даль. Что он там высматривал?

На голове медного Лермонтова всегда топтались голуби. Его спина была щедро выпачкана птичьим пометом, смываемом редкими южными дождями. Голуби знать не знали, кто такой Лермонтов. Они чистили перья на его плечах, семенили за подружками, грелись на солнышке на его макушке, высматривая с высоты этой медной глыбы, не кидает ли кто-нибудь крошки на асфальт набережной.

* * *

Однажды, всего на один миг я почувствовала себя памятником. На огромной площади, выложенной брусчаткой, у меня на плечах сидели голуби. Их было много, темно-серых, почти ручных, улучив момент, можно было погладить какую-нибудь птицу по жестким перьям. Они шевелились на моих плечах, а тишина наполнялась стуком шагов по каменной мостовой и шелестом множества крыльев. У меня за спиной был Большой Канал и две колонны, на вершинах которых восседали черные химеры. Здание дворца дожей было серым, со множеством арок и колонн, словно выросших из земли. И я застыла, замерла, боясь даже вдохнуть, чтобы не спугнуть птиц.

* * *

Бегу по Большому Каретному переулку. В маленькую контору, где работаю ассистентом. Каждое утро неведомая сила поднимает меня с постели и гонит через дождливый город. Деньги. Они так быстро разлетаются, непонятно куда, оставляя вместо себя пустоту и необходимость снова куда-то бежать.

У новеньких дверей конторы лежит непонятный серый комок. Приглядевшись, понимаю, что это больной, мокрый голубь. Я нагнулась, чтобы рассмотреть его, а он, встрепенувшись, вынимает голову из-под крыла, принимается напряженно разглядывать меня красной горошиной глаза. Надо что-то делась, если дверь распахнется, его придавят. Несусь к ларьку. Покупаю еще теплую булку, быстро возвращаюсь назад, сворачиваю в переулок, уф, голубь сидит там же, у двери. Крошки булки летят на черный асфальт. Оживившийся голубь с интересом разглядывает крошки, медленно выползает из своего неудачного убежища, в которое он забился так смиренно и бессильно, словно его наказали. Голубь хватает довольно большой кусок хлеба и ненасытно заглатывает его целиком. Вскоре мокрые перышки будто бы расправляются, становятся более живыми. Откуда-то слетаются еще несколько голубей и две прожорливые вороны. Я отгоняю назойливых птиц: дайте сначала поесть слабому. Совсем не хочется, чтобы он умирал, забившись в угол, сейчас он поест и улетит куда-нибудь далеко от этих тяжелых конторских дверей. Возможно, кто-нибудь когда-нибудь точно так же спасет и меня.

На работу опаздываю на полчаса, начальница отчитывает за опоздание. Я сижу, покорно уперев глаза в пол, но скрытый протест рождается с самом центре груди, хочется выкрикнуть, выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее. Я злюсь. Но я же здесь человек третьего сорта. Меня здесь так старательно ставят на место и день ото дня все сильнее подстригают мне крылья.

Зато у начальницы, наверняка, морщины на лобке, заплывшие жиром ляжки, шерстяные панталоны, оплывшее должностное лицо и толстая рука в перстнях, уверенно пишущая фамилии в список.

Она тараторит, а я сижу, опустив глаза. Она в пиджаке и в длинной юбке с множеством складок, а я вся дрожу от восторга, представляя, что будет, если я все же решусь. Рука поползет под стол, нежно и тихо, независимо от меня, как змея. Я хочу испытать это ощущение, прочувствовать его до мельчайших подробностей, капля за каплей. Все мое желание – в прикосновении к ее округлому колену, к теплу внутренней поверхности ее бедра. Я кротко поднимаю глаза. Она смотрит сквозь меня с застывшим одеревенелым лицом. Я медленно вливаюсь взглядом в ее зрачки, ищу там внутри хоть что-нибудь живое. Мгновение насыщенное и концентрированное. Вязкое.

Через час я становлюсь безработной. Возвращаюсь домой, придавленная переходом в новое качество – свободного, не привязанного к учреждению человека. В длинном переходе под Садовым кольцом мужчина в шапке-ушанке играет на синтезаторе «Аве Марию», превращая серый сырой переход в католический храм. Та же легкость. Неужели, я все еще отчетливо помню ангельские голоса монашек из хора в «Sacre Coeur». Мне хотелось лететь вместе с ними под светлый купол мимо свечей и Мадонн. Я помню город, просыпавшийся внизу, выплывавший из серой растушевки тумана. Город, над которым мне хочется лететь. Там птицы сидят рядком на черных шеях химер.

Взлеты и падения

Раскачиваясь на качелях, наблюдаю за изгородью детсада, раздумываю о том, чем сейчас занят Славка, который на год младше меня, ему около четырех. Еще гадаю, что будет, если вдруг что-нибудь сломается, оторвутся от перекладины железные поручни качелей, и я полечу прямо в небо. Поэтому раскачиваюсь сильнее и сильнее, а спешащие мимо соседки предостерегают, что так можно разбиться, провернуться через голову или свернуть себе шею.

Дня два назад я научилась кувыркаться через перекладину высокой лазалки. Для этого надо подтянуться на руках, сжать холодный железный брус и резко нырнуть вперед и вниз. Страшно, зато при этом кувыркается все вокруг. И деревья, и небо.

Само по себе падение приятно и отдаленно напоминает полет. Но кто удержит при падении вниз. Оно законно и стремительно. Когда-то в раннем детстве мне очень нравилось, как дед легко подкидывал меня над красным диванчиком «москвичкой», и я летела сначала вверх, потом вниз. У деда были сильные, крепкие руки, которые ловили меня, хохочущую, это и был мой первый полет и мой первый осознанный смех. Я не боялась, я знала, что он меня поймает, что он сможет меня удержать. И никогда не уронит. Я была маленькой и легкой. Я навсегда запомнила это ощущение: когда тебя ловят сильные, любящие руки.

Теперь чувствую себя птицей или буддистским монахом, которому все равно. Хочу лететь над городом. Или падать на город. Офис моей бывшей конторы находится на тринадцатом этаже. Охранник пустил меня по старому пропуску, который забыли отнять при увольнении. Спящие головы компьютеров, столы и стулья на колесиках. Кое-где лежит неубранная папка, кружка, пачка сигарет. Окно во всю стену. Тринадцатый этаж, крыши низкорослых зданий, движущиеся навстречу друг другу ниточки бус – две колонны вечерних машинок. Шпиль высотки проколол облако, светящаяся глазурь окон. Ощущая ветер в ушах, лететь одинокой птицей над городом – все птицы, хоть бы даже и в стае – одиноки.

Вчера на сером небе выползающего из своего ночного логова утра кружила огромная стая, черной шалью укутывала небо, готовилась к перелету. Сейчас лучше быть вместе, так сильнее, не спутаешь дорогу. Потом можно разлететься, рассыпаться порознь. Смотреть с высоты не гордо, а изумленно. Раскинуть крылья, пытаясь обнять город, что дремлет и мерцает внизу. Высматривать удобную крышу, портик, где можно будет отдохнуть.

Падать камнем на город, раскинув крылья в объятиях, издавая призывный или приветственный клич. Любить без адресата, дав чувству свободно разливаться по сердцу. Быть Богом. Но нет, сегодня я опять не решилась.

И ничего не осталось святого. Жду лифта, настроение игривое. Никто не хочет приобщить к святости. Приподнять на полступеньки. Подбросить и сказать: «Лети». И смотреть, как ты полетел, а не упал. Тебе ведь уже дали все, что могли: родители, государство, церковь. Теперь выкручивайся как-нибудь сам.

Не осталось ничего святого. На ночном небе пусто. Страшно сделать шаг. Как будто он первый в жизни. Смелее. Это всего лишь бордюр крыши. И хватит ли силенок вытянуть себя. Вытянуть из своей тоски. Черной плакальщицей католических храмов спускаюсь по эскалатору, подозревая, что все вокруг и я в том числе, делаем что-то совсем не то и не так.

Голубиная падь

«Когда я был во Владивостоке, из окна гостиницы, где я жил, была видна бухта Золотой рог и сопка, серая, скалистая, поросшая серым голым кустарником. «Голубиная падь». Там до двадцатых годов располагалась станция голубиной почты. Туда свозили голубей со всех концов империи. При необходимости, птиц отпускали, они тут же устремлялись в родные края, нагруженные письмами. Теперь на вершине Голубиной пади – метеорологическая станция, окруженная забором из железной сетки. Ночью в окне темнеют очертания сопки и бухта, растворившая в черной воде огни города».

Гусь

Был дождливый летний вечер. Нам (мне и троюродному брату) надоело слушать на террасе jungle, надоело играть вдвоем в преферанс, обсуждать сердечные дела и недостатки родителей. Дождь поутих. Уже под вечер мы отправились гулять. По дачному поселку гулять скучно, особенно в той части, где дома, принадлежащие представителям среднего класса – бревенчатые строения, облицованные тесом, с толевыми или железными крышами. Побродив мимо кирпичных построек более обеспеченных членов дачного кооператива, рассматривая черепичные крыши и башенки, застекленные террасы, всевозможные лесенки, аккуратные клумбы, мы решили пойти к реке. Здесь словно время остановилось: ивы, заросли малины, крапива, пологие берега, и там, на дне крошечного каньона – серебристая, как ремешок модных часов, Северка, листья кубышек и кашка, квадратные деревянные мостки, на которых полощут белье. И, кажется, нет телевизоров, компьютеров, модных городских дискотек и не было всех случившихся в жизни обид. Только шум реки да шуршание травы от быстрой ходьбы. Ржавые опоры навесного моста, вместо него – перекинутый между берегами столб высоковольтной линии, по балкам которого шагаешь, преодолевая страх, рискуя оступиться, сорваться с четырехметровой высоты вниз, в реку, перечеркнутую проржавевшими перекладинами этого дальнего родственника Эйфелевой башни. Поглядывать на свой шнурованный ботинок на фоне реки. Оборачиваться на спутника, сосредоточенно перебирающегося на тот берег. Собственно, на тот берег мы двинулись потому, что увидели развалины. Что-то есть загадочное в развалинах зданий. Безысходность? Множество законченных, доведенных до точки историй? Натуральный авангард?

Здание оказалось двухэтажным, вместо пола там росла густая трава, кое-где между кирпичами пробивалась пижма. Вместо крыши – отдельные балки и пустые глазницы выбитых окон.

– Жаль, фотоаппарата нет.

– Устроить бы тут съемки клипа или рекламу джинсов «Levis».

– Это все уже тоже вчерашний день. Недавно в «Птюче» писали о презентации, которую проводили прямо на городской свалке.

Я сидела на стене, а брат без страха разгуливал по всему периметру здания, не боясь оступиться и упасть в глубокий подвал, где огромный ржавый бак, и, словно вены от него ответвлялось множество ржавых труб, которые вились вдоль стен. В небольшой комнатке валялась гора пустых бутылок, видимо, это излюбленное прибежище местной молодежи.

Мы обсуждали феномен моды, я пыталась доказать брату важность перехода некоторых вещей в нестареющие, актуальные во все времена. А он просил привести какой-нибудь пример. Пока я раздумывала над примером, на дороге возле развалин возникла женщина лет пятидесяти. Уперев в бок эмалированный таз с бельем, она направлялась по старинке полоскать в реке. Скорей всего, местная, из деревни.

– Не подскажите, а что здесь раньше было? – крикнула я.

– Почему не подскажу, – подхватила она частушкой, – это старая детдомовская баня.

– А что, тут разве где-то был детдом?

– И был, и есть, – она указала рукой вдаль, где на вершине поросшего соснами пригорка виднелись ржавые крыши деревенских домов. Женщина поставила таз на траву у дороги:

– Раньше мыться было негде, здесь мылись воспитанники и персонал детдома, здесь и белье стирали. Там, видишь, – обратилась она к брату, – наш бак прачечный.

Она вошла в то, что некогда было дверным проемом, присела на ржавую балку порога.

– Я ведь помню, как строилась эта баня, если хотите, расскажу.

По нашим заинтригованным лицам она догадалась, что нашла благодарных слушателей:

– С этой баней даже связана одна история, – начала женщина, поглядывая на четыре ржавые трубки бывшей душевой комнаты, – Авдотьинский детдом раньше находился подальше, на правом берегу реки Северка. Вон там. Воспитанники очень любили реку, даже холодные летние дни проводили здесь, парни купались прямо в широких черных штанах, а девушки – в юбках и кофточках. Никаких этих купальников тогда не было. Деревенские поговаривали, что летом лучше не нырять в реку. Можно схватить гнид, которые в больших количествах плодились в головах воспитанников. Какой-то тревожный и в то же время горестный холодок пробегал по коже, когда на маленький песчаный пляж, где по выходным загорали московские, дачники с детьми, приходили детдомовские – коротко стриженные девочки, бритые наголо мальчишки. Все одетые в одинаковые спортивные штаны и рубахи, они подолгу сидели в воде, шумели, плескались, ругались, курили.

В детдом попадали разными путями, в основном, родители которых погибли на фронте. Из таких был наш Васёк Соткин. Отец его погиб в начале войны, а мать, призванная медсестрой в один из военных госпиталей, погибла во время бомбежки. Были у персонала любимые воспитанники. Были и нелюбимые, хулиганы, грубияны, все же ведь без семьи росли. Вот Васька Соткин как раз учился хорошо, всегда на кухне и шоферам помощь предлагал. Его все любили.

Было ему тогда пятнадцать, он помогал рабочим, строившим эту баню для детдома. За это строители его угощали обедом, давали немного денег, которые он тратил в основном на папиросы. Баня строилась быстро, к середине лета был готов подвал, фундамент и половина кирпичной стены единственного этажа, с множеством комнаток и перегородок.

Как-то, кажется, в конце июля, уставшие строители собрались отдохнуть в тени вон того дерева у реки. И стали гадать, чем бы закусить. Неподалеку разгуливали шумные деревенские гуси. Два гуся подошли совсем близко. Какой-то путник брел по дороге, прямо как я сегодня, и вскоре строители узнали Васька. Он возвращался с рыбалки, но уловом не гордился – в ведерке его плескались пара ершей да мертвый окунь. Уже порядочно захмелев, строители стали подшучивать:

– Васёк, а Васёк, а ты все же трус.

– Почему это я трус?

– А нос у тебя курносый.

– Никакой я не трус.

– А давай проверим!

– А давайте!

– Ну-ка, сверни шею вон тому гусю. Забоишься?

У Васька щеки разгорелись, весь он надулся, насупился, что тот самый гусь, к которому наш Соткин начал медленно подбираться по прибрежной крапиве. Подкрался. Улучил момент. Схватил птицу за бока, сжал клюв в кулаке и со всей силы решительно крутанул голову трепыхающегося гуся, который тут же испустил дух, безжизненно свесив увядшую шею.

Под аплодисменты и хмельные возгласы бригады один из строителей помог Ваську донести птицу к дереву. Развели костер, вспороли гусю живот, вывалили внутренности. Притащили с реки глины, обмазали прямо поверх перьев гуся да так и запекли. Потом надкололи горячий глиняный шар, выщипав разом все перья. Быстро, как в сказке! А и вкусный же был обед.

Через два дня весь персонал детдома пришел в волнение. Валентина Ивановна Кудакова, хозяйка убитого гуся, подала на Васька в суд. Васька посадили в Авдотьинскую тюрьму, в двухэтажную избу, в одну из четырех тесных тамошних камер без окон. Воспитательница Анна Юрьевна со слезами читала записку Васька из тюрьмы: «Пришлите что-нибудь пожрать и папирос».

– Хороший же был парень, испортит это его, сломает тюрьма, – все всхлипывала она.

А что делать, я тогда в столовой работала, купила колбасы, пачку «Беломора», смену белья. Завернули мы все это и рано утром пошли вдоль реки к Авдотьину, навещать Васька в тюрьме.

– Мы из 21-го детдома, к заключенному, – Анна Юрьевна запнулась, так непривычно было называть любимого воспитанника брито-камерным словом «заключенный», – к Васе Соткину мы. К нашему Ваську.

– Проходите, – пропустил нас охранник.

Анна Юрьевна не смогла сдержать слез, увидевши исхудавшее и бледное лицо своего Васька. Всплакнула и я. Он казался диким зверьком, нервным, серым, щеки ввалились.

– Не крал я этого гуся, слово даю, не крал. Бригадир Петр Ильич подзадорил: «сверни шею вон тому гусю». А я не трус, взял да и свернул. А красть – не крал.

Анна Юрьевна утирала слезы уголком платка:

– Васек, ты какой худой. Вот мы тебе немного поесть принесли. И папиросы.

– Отнимут здесь всё, – бормотал Васек, жадно наяривая колбасу.

– Да ты не ешь сразу много, нельзя так с голоду есть.

– Отнимут они всё, – бормотал Васек.

Анна Юрьевна сняла платок, увязала в него продукты, глянула искоса на охранника, незримой тенью стоявшего у выхода комнаты свиданий.

– Ты в тумбочку в платке спрячь, может, и не увидят.

На прощание они обнялись, Анна Юрьевна пошла прочь, повесив голову. Я и сама не помню, как вернулась домой, так было тяжело на душе.

Потом был суд. Васька вывели четыре милиционера, двое спереди, двое по бокам, а еще двое караулили его у скамьи подсудимых. Зал был полон: весь персонал детдома собрался, воспитанники, жители деревни, знавшие Васька только с хорошей стороны. Заслушали показания свидетелей, двух строителей этой самой бани, и речь пострадавшей Кудаковой. Мы все вникали в слова прокурора, а судья уже объявлял дальнейшую судьбу Васька: его отправляли в исправительно-трудовую колонию, в Москву. Конечно, куда же его в тюрьму такого молодого, все же исправительная колония лучше. Но не секрет, что и там только ломают. Да и какой он вообще преступник, тоже, преступника нашли!

Собрались мы провожать Васька в колонию. Он подавленный был, покорно ехал в Москву, поглядывал на дорогу сквозь зарешеченное окно машины. Махал нам на прощание. Вот мы все наревелись в тот день.

Прошло лет десять, наверное. Я переехала в Москву, получила квартиру. Приезжаю как-то летом сюда в деревню, соседка протягивает мне сверток:

– Вот, – говорит, – велел один тебе передать.

– Кто, – спрашиваю.

– Молодой человек приходил, приятный, назвался Соткиным. Все твой адрес выяснял, а я чего-то не вспомнила, так он оставил тебе сверток этот.

– И как он? – я расстроилась, что не застала Васька, так хотелось узнать, что с ним случилось после отъезда в колонию, – Ничего он о себе-то не рассказывал?

– Как же не рассказал, мы с ним и чай пили.

И вот как, по словам соседки, сложилась судьба Васька…

Двор исправительной колонии был скрыт от прохожих бетонным забором. Васек шел по асфальтированной дорожке в кабинет начальника колонии и думал о том, что отныне вся жизнь его будет проходить в сопровождении конвоя. Это его угнетало. Коридоры нескончаемые, коридоры серые и запах канцелярии, пыли. Духота.

Слегка подтолкнул вперед грубый охранник – в кабинет к начальнику колонии, знакомиться. Начальником колонии оказалась тучная женщина, лет сорока пяти, в очках с массивной серой оправой, с мелкими кудряшками химической завивки. Она хмурилась, оглядывая Васька, стоявшего, руки по швам, посреди ее кабинета. Казалось, вождь на портрете тоже нахмурился. И небо в окне аж посерело, глядя на Васька. Начальница решительно взяла папку с его документами. И, вдруг, уставилась в одну точку, переводя взгляд то на Васька, то на эту самую неведомую точку личного дела, потом всплеснула руками, замерла, достала платок, заплакала. Потом подбежала к Ваську с криком: «Васенька, Соткин, да я ж тетя твоя, мамы твоей сестра!»

А дальше как в тумане: бумаги, следователь, повторный суд, помилование, освобождение, переезд к неожиданно найденной тетке. Окончание обычной московской школы, служба в армии где-то под Воронежем, там же подыскалась и девушка, на которой он женился. Развернула я потом сверток, который он мне передал, а в нем помимо всяких конфет да вафель два красивых цветастых платка с бахромой: мне и Анне Юрьевне, покойнице, царство ей небесное. Вот вам и Васёк. Вот и баня. Вот и гусь…»

Яйцо

Однажды утром, сняв с клетки одеяло, я поняла, что с попугаем Коком что-то не то. Он расправлял крылья, пригибался к полу клетки, усыпанному изорванной бумагой, шипел и норовил ущипнуть. Я накрыла клетку и, каждый раз, приближаясь, слышала угрожающее шипение. Весь следующий день птица сидела на полу клетки, извивалась, воинственно растопыривала крылья и все время шипела.

Вечером я заметила на полу клетки, в кусках изорванной бумаги глянцевый белый предмет. Не обращая внимание на укусы, извлекла его, удостоверившись, что Кок снес самое настоящее, попугайское яйцо.

С тех пор каждые два месяца птица совершала один и тот же мучительный ритуал – в клочья кромсала бумагу на полу клетки, становилась агрессивной, фыркала и шипела, угрожающе растопыривая крылья, суетилась вокруг нового яйца, высиживала, согревала, но все тщетно. Отчаянные, маленькие, полные надежд и нежности, ни к чему не ведущие усилия. Не унывая, каждый раз – с тем же бесконечным воодушевлением, не выбираясь полетать, даже если клетка открыта. Суетилась, считая это самым важным, центральным событием своей хрупкой маленькой жизни. Стало так наглядно, так болезненно ощущаться ее одиночество, ее принадлежность к нечеловеческому, более простому и ясному миру.

Нельзя было без жалости и умиления наблюдать за ней в такие дни, хотелось как-то помочь. Но найти пару, любимого для моей птицы оказалось делом нелегким, никто не знал, что есть в природе такие серые скромные попугаи с хохолком.

Маленькая птичка

Он был хулиганом, учился на тройки, а она была отличницей. Он наливал в куриные яйца воду и бросал их из окна на прохожих. Однажды такое яйцо приземлилось около дамочки с детской коляской, его вычислили и вызвали в милицию. Он зажимал ее в школьной раздевалке, огороженной черными железными прутьями, что придавало раздевалке сходство с цирковой клеткой.

На центральной улице города дождь. Асфальт окрасился в черный цвет. Люди с криками бегут в укрытия. Небо серое, птиц не видно: спрятались от холодных капель. Спрятались и они. Замерли под навесом киоска. Он прижался к стеклу витрины, где сигареты, бутылки и чипсы. Она прижалась к нему спиной. Он трется щекой об ее плече. Она смотрит на серое небо, на мокрые дома, на черный асфальт, на ручьи:

– Скажи что-нибудь...

– Маленькая птичка попала в лапы к крокодилу, – бормочет он ей на ухо и еще крепче обнимает за талию. Она разглядывает улицу и думает о том, как же все это происходит у птиц, как они чувствуют любовь.

* * *

Невысокая татарская девушка с черными глазами и каре густых каштановых волос. Наиля. Их компашка часто сидела рядком на лавочке возле подъезда. Рассказывали друг другу стишки про директрису. Одалживали друг другу кофточки для дискотеки, хвастались первыми губными помадами. Наведывались к моей соседке, их пятнадцатилетней однокласснице: слушать музыку, разрисовывать стены лестничных пролетов. Покуривали. На лестнице громче обычного визжали и смеялись, потому, что с мальчиками. Потом испуганно рассказывали, как один паренек, классом старше, выбросился из окна, не то из-за обиды на учительницу по русскому, не то из-за проблем в семье.

14 февраля, день Святого Валентина. Усталая, возвращаюсь домой. У окна курит соседка, даже не боится, что мать узнает. Глаза заплаканные. Виснет у меня на плече, всхлипывает и трясется в истерике.

«Наилька спрыгнула …. – неразборчивое, рыдания – с крыши шестнадцатиэтажного дома. Сегодня утром».

Девочка на крыше шестнадцатиэтажки. Волосы развевал, трепал холодный ветер, бил в лицо. Дрожала, раздумывая о последнем уроке, который прогуляла, о маме, о парне, плакала, курила, смотрела на небо. А, может быть, она была уверена, что сможет взлететь.

Класс не отпустили прощаться. Ушли без спроса. Смотрели на то, что раньше было Наилькой, а теперь завернуто по татарскому обычаю в погребальный ковер. Плакали. Так ничего никому и не раскрыли. А вскоре все забылось. Только рисунки ее на стене подъезда остались и еще подпись помадой в пролете между шестым и пятым этажами: «Здесь была я».

Воробьи

Сейчас весна, начало апреля, на ветке березы под окном воробей. Он не просто чирикает, а поет призывную песнь. Нахохлился, взывает, крутит головой по сторонам: не заметил ли его какой-нибудь другой воробей, пригодный для создания пары. Вдалеке один голубь летит за другим, кружат на фоне неба, голых веток, на фоне домов, изрезавших пространство города перегородками огромного лабиринта. Между тем, воробей затих и с интересом прислушивается. Чуть более тонкий голосок отзывается из дворов на его песенку: «точка-точка-тире». Пару секунд воробей на ветке прислушивается, потом срывается и отчаянно летит на ответ. И за окном снова тишина, точнее, шелест шин, всхлипы луж, гул, гудки.

* * *

Часовенка в Столешникове. Киоск «Картошка». Окруженный ароматами сыра, печеного картофеля, рыбной начинки. На низком чугунном заборе копошится большая компания воробьев, только что доедали остатки картошки, мальчик-уборщик сложил пенопластовые коробочки на поднос и унес прочь. Некоторое время шустрые серо-коричневые птички прыгали по пустому столу, потом переместились на ограждение летнего кафе и высматривали, где бы еще полакомиться. Вблизи оказалось, что они не одинаковые, при внимательном рассмотрении у них разные, хитрые, вдумчивые «выражения лиц», разные оттенки перьев, разный блеск крошечных черных глазок. Я положила небольшой кусочек картошки на дальний конец стола, и через некоторое время нашелся один отчаянный воробей, решился подлететь, схватил добычу и быстро умотал прочь от нас и от голодной компании своих друзей. Остальные внимательно наблюдали. Я пододвинула на дальний конец стола тарелку с недоеденной картошкой. Две или три птицы подлетели, быстро поклевали, поскорей сорвались прочь. Вскоре около десятка птичек обступили тарелку, и, по-воробьиному пунктирно двигаясь, обедали. За соседним столиком у компании появились еще два зрителя. Они улыбались, косясь на птиц, очень осторожно, чтобы не спугнуть, разговаривали жестами. Глухонемые. Один из них вытянул руку с кусочком хлеба. И все же нашелся смелый воробей, подлетел, решительно выхватывали добычу прямо из руки и быстро унесся, только его и видели.

Чайки

Коричневый облупившийся пол под железной кроватью я сосредоточенно драю куском мешковины. Растворяюсь в работе. Весь мир сузился до доски, с которой тряпка стирает пыль. В помещении темно и душно. На душе тесно. Распахиваю дверь, миню темный коридор, бегу по лужайке, где трава покрыта светлыми пятнами солнца и серыми участками тени под деревьями, их ветви словно облиты серебром. Не чувствуя под ногами земли, несусь мимо голубятни, окруженной цветущими вишнями, бегу по краю небольшого обрыва, в глубине которого извивается ртутным телом река. Коричнево в воздухе и темно. Картинка ограничена, словно все это игрушка, стеклянный кубик с глицерином, кто-то потряс его, и вот я уже пришла в движение, несусь со всех ног, почти лечу. Под одной из раскидистых, патлатых ив реки – белые пятна, подбегаю ближе – чайки, я проношусь мимо и они с шумом, всей стаей, взлетают в небо. Тогда картинка мгновенно расширяется: дымное, неуловимое небо и бело-серые чайки. А я несусь дальше, провожая их взглядом, словно они за стеклом игрушки, сотрясаемой неизвестными руками, в которую я тоже заключена безвозвратно. Все пришло в движение. И остановиться уже невозможно.

Совы

Впервые совсем близко я видела сов лет двадцать назад. Они жили большой семьей на развалинах недостроенного дома воров, угодивших в очередной раз в тюрьму. Совы серыми ушастыми тенями сидели на стенах, сквозь которые уже проросла трава. Совы поворачивали крючконосые, квадратные головы на голоса прохожих. Мы бегали к их дому по вечерам. Тогда, хорошенько покричав, можно было увидеть улетающую в испуге сову.

* * *

Едва различимые крики сов из леса за рекой заглушают осторожный шелест начинающегося дождя. Лежу, свернувшись калачиком на диванчике «москвичка», над которым в детстве дед подкидывал меня к потолку. Однажды, в августе, дед лег на этот самый диванчик, у него случился пятый инфаркт, и он умер. Диванчик неудобный, короткий, слушаю дождь в темноте деревенского дома с низкими окнами. Дождь поет свои песни, выстукивает, шелестит с нарастающей силой. В саду за окнами падают яблоки. Мне хочется вырваться из темноты в дождь, белым пятном вязаного льняного платья бежать босиком по ночному саду сквозь брызги. Взлететь в плачущее серо-черное небо, падать камнем вниз, почти до самой земли, а потом взмывать к клубам облаков с растрепанными как у Медузы-Горгоны волосами, с цыганской улыбкой.

Ночью, в темноте, я ни за что не вышла бы из дома, не пошла бы через сад на пригорок к гаражу. Я продолжала бы лежать и слушать дождь, дрожа от страха в этом доме, где иногда раздаются ничьи шаги, где на стене затихли иконы, где низенькие окна и кажется, что на чердаке живет дух моего деда. Но я все же иду в темноте через сад, с реки раздаются глухие выкрики сов. Я направляюсь туда, где повыше, там сеть быстро отыщется, загорится экран телефона, тогда весь страх, вся тайна, все тени улетят. И я услышу сонный, добродушный голос из города, прямо здесь, в глухой сырой низине, с доносящимися из леса криками сов.

* * *

В Воронеже сохранилась улица старинных деревянных домов. Один из них называется «Дом с совой». Это обычный деревянный дом, только вместо конька на крыше – вырезанная из дерева статуэтка совы. Это достопримечательность города. О доме мне рассказал Левик. Он ездил в Воронеж несколько раз специально, чтобы сфотографировать дом с совой. Статуэтка совы никогда не получается на фотографии: то выходит размытый и нечеткий снимок, то сову заслоняет ветка дерева или забор, то сова получается совсем нечеткая. Левик фотографировал на цветную пленку чувствительностью 200, на немецкую черно-белую пленку, двумя разными фотоаппаратами, которые он тащил специально, чтобы поймать деревянную птицу, но она каждый раз ускользнула. На фотографиях получается все, что угодно – конек крыши, почерневшие бревна дома, небо, кусты, ветки деревьев, даже пролетающие мимо ласточки, вороны и галки, а вот деревянной совы опять нет.

Игорь и дед

В коммунальной квартирке ангина. Болеют все. Баба Нюра и ее очередной – из комнаты, ближайшей к прихожей. Три сомнительные личности, одна из которых каждый раз новая, живущие напротив. Семейство Кутеминых – он, жена его, дочь и сын. И семейка Сидоровых – Таня и ее второй муж – все в ангине. За исключением сынишки Сидоровой от первого брака, мальчика лет четырех, Игорька. Забившись под стол на общей кухне, он то гладит, то дразнит серого беспородного щенка. Никто не выходит из комнат. В коридоре коммуналки жар, пахнет мазью, ментолом, настойкой от кашля, эвкалиптом, горчицей и хвоей. На кухню никто не выходил дня два. Мальчик упивается свободой, сидит под столом, возит по линолеуму трехколесный трактор, сажает щенка на колени и подставляет щеку для его горячего языка.

Щенку и мальчику голодно – гречневая каша, пряники и щи на тушенке – все съедено. Щенок крутится вокруг мальчика, скулит, лижет подошву тапка, на которую налипла черная рябина из компота. Когда Игорек тоже чувствует голод, он открывает деревянную дверцу буфета, где на одной из полок, среди банок, связок укропа, разводных ключей, крышек, тарелок и блюдец от расколотых и пропавших без вести сервизов лежит, завернутая в газетку, вобла. От нее Игорек отщипывает соленый кусочек себе и своему пока что безымянному приятелю. Воблы осталось немного, тем более, что едят они ее последние два дня. Плоть рыбы коричневая, похожа на пряди каштановых волос, сухая и невозможно соленая.

Щенок хочет пить, в его алюминиевой миске нет ни капельки, а мальчик еще не дотягивается до крана. Встав на табуретку, он крутит тугие ржавые вентили, по хрипу и клокотанию крана догадываясь: воду снова отключили. Почуяв неладное, щенок начинает беспокойно передвигаться по кухне, заглядывает в углы, обнюхивает коробки и пустые банки, завернутые в клеенку на полу. Мальчик изучает сухое чрево кувшина, предназначенного для кипяченой воды, там лишь скисшая моль и белый осадок. Толстая, колючая накипь в чайнике безводна и бесплодна, как пустыня или пещера где-нибудь на безымянном острове. В итоге, отломав небольшую сосульку в морозилке низкого пузатого холодильника, мальчик жадно отправляет ее в рот, разгрызает, протягивая кусочек щенку, который, обнюхав, обиженно отходит в сторону.

Вечером, в фиалковых сумерках мальчик сидит на полу, прислонившись к холодной стене, выкрашенной голубой краской. У мальчика жар. Щенок сидит рядом и лижет ему пальцы. Капельки холодного пота текут по лбу, Игорек дрожит, становится невесомым и бледным...

* * *

– Деда, деда! Когда ты научишь меня летать? Ты же обещался еще на прошлой неделе!

Я тяну деда за рукав коричневой полосатой рубашки, ее ткань шершавая и холодная на ощупь. Дед послушно распахивает белые створки стенного шкафа, достает оттуда старый серый чемодан, оставшийся у него еще с войны. Именно в нем помещались когда-то все его вещи. Он ставит чемодан на диванчик «москвичку», нажимает серебристые кнопочки замков, которые автоматически крякают, это значит, что чемодан открыт. Дед откидывает крышку, обнажая бежевую подкладку в коричневый ромбик. В чемодане лежит что-то серое, из перьев. Дед аккуратно берет это в руки и встряхивает, любуясь. Оказывается, это изъеденное молью, серое от пыли, истертое временем… крыло. Я взвешиваю его в руках – тяжелое. А дед тем временем вынимает из чемодана, пахнущего цветочным мылом, второе, правое крыло, похожее на крыло лебедя, ангела, господа бога, на крылья участников Хэллоуина, на крылышки девушки из витрины одного бутика на Манежной площади, на крылья пегаса, на крылья Икара.

– Пойдем.

Я радостно бегу в коридор, в спешке надеваю левый ботинок на правую ногу, падаю в раздевалке, срывая с крючка свое синее пальтишко. Дед, кряхтя, натягивает ботинки. И вот мы уже движемся по липовой аллее в сторону железнодорожной станции. Дед ковыляет, едва поспевая за мной, в его руке покрытый царапинами и трещинами серый чемодан. Я подгоняю его, тяну за рукав. Скорее! А он ворчит, чуть прихрамывая на раненную во время войны ногу, и как всегда напевает.

Эта башня раньше была водонапорной, потом в ней хотели разместить склад или что-то в этом роде. Теперь на первом этаже пассажиры электричек устроили общественный туалет. Пустая заброшенная башня высотой с пятиэтажный дом. Я, слегка запыхавшись, стою на верхней площадке. Ветер уносит с разогретых щек румянец после подъема по железной винтовой лестнице, на которую сейчас карабкается дед со своим чемоданом, цепляясь полами плаща за ступеньки.

Сначала из квадратного люка появляется чемодан, потом выныривает запыхавшийся дед. Он садится на пол, закрывает глаза и отдыхает. Отсюда сверху наш небольшой городок нравится мне значительно больше, чем из окна, потому что взгляд может лететь во все стороны, довольно далеко и беспрепятственно, выхватывая трубы заводов, а еще сосны детского парка и столбы высоковольтной линии, возле реки. Между тем дед, отдышавшись, уже открыл чемодан, вынул крылья и сдувает с них пыль. Пока он затягивает ремни у меня на спине, проверяя надежность крепления, я наблюдаю за группкой людей, собравшихся у подъезда одного из домов – очередь, похороны или провожают в армию… Дед без конца переспрашивает, готов ли я, дает нескончаемый поток советов. Толщина кирпичной стены – как раз по размеру моей ноги. Я не слушаю, захлебываюсь ветром, закрываю глаза и делаю шаг вперед.

Я падаю, стремительно падаю вниз. И ничего не могу с этим поделать. Я никому не делал ничего плохого – только иногда дразнил щенка, легонько дергал его за усы да и то не больно, а так, немножко. Мне надо сделать что-то, как-нибудь взмахнуть этими крыльями, как-то остановиться и обдумать ситуацию. Тяжело, очень тяжело, меня тянет к земле и я падаю вниз…

* * *

Дед держит Игорька на руках. Мальчик еле слышно шевелит пересохшими губами: «Пиииитииииии…» Дед стоит посреди кухни в плаще и в ботинках, на полу валяется сумка, в которой он привез внуку гостинцы. Он не был у дочери уже довольно давно, из-за какой-то неприязни к ее второму мужу. Все жильцы коммуналки словно вымерли. Дед кое-как наполняет из-под шипящего фыркающего крана кружку и подносит к пересохшим губам внука. Бессильные губы Игорька еле-еле тянут воду. В коридоре его дочь, сонная, пахнущая ментолом, замотанная в старую шаль, сиплым голосом вызывает «скорую». Мальчик приоткрывает глаза, начинает тихонько хныкать: «Деда, я все прослушал. Я засмотрелся на город. Там у подъезда были похороны. Я наблюдал за ними, и теперь не знаю, что делать с этими крыльями». Мать Игорька, кашляя в трубку, сообщает, что у ребенка температура под сорок.

«Скорая» будет только через час. Игорек стремительно падает вниз. Дед шепчет ему на ухо: «У тебя все получится, ты осилишь. Я ничего не боюсь, на войне и не такое видали. И ты тоже ничего не бойся. Ни на какие похороны не обращай внимания, это просто там люди толпятся у подъезда, сабантуй у них. А, иначе говоря, пьянка. Не тревожься, всех отпусти, слушайся только ветер. Доверяй ему. Вот, молодец, так держать. Будем жить, как говорили в фильме. Где наша ни пропадала. Подтяни левый ремень. Мы еще всем покажем. Всех отпусти, все забудь, мы победим. Смотри-ка, смотри, Игорек, миленький, ты же летишь!»

* * *

Раннее утро таит новизну и свежесть капли росы, блестящей в едва распустившемся цветке. В луже три нахохленных голубя принимают утреннюю ванну. Они по очереди слегка разводят крылья и мочат белый пух в воде. Из окна смотрю на голубое небо с единственным белым облаком. Над крышей дома скользит птица. Мир так красив, так гармоничен в своем молчании. Гармоничен сам по себе. Без всякой лжи и вымысла. Птица приземляется на черную крышу дома напротив. Я чувствую легкость и способность оторваться. Кажется, я знаю, что переживает эта птица, замедляя скорость над крышей, сложив крылья на безопасной высоте, прыгая на черный толь, ликуя в удачном приземлении. Она летает потому, что птице – птичьи права. А мне – стоять у окна и глазеть на нее с завистью заключенного на пожизненный срок.

* * *

Могилка Игорька раньше была неприбранной. Холм с воткнутыми в него венками из вощеных искусственных цветов. Частенько возле нее, сгорбившись, топтался сухенький, дрожащий всем телом старичок с заплаканными глазами. И младшая сестренка, чувствующая что-то ужасное, но ничего не понимающая до конца, на всякий случай хныкала громче всех.

Со временем на могилке появилась невысокая мраморная оградка, памятник из черного гранита с белым портретом мальчика, навсегда оставшегося четырехлетним. Появились гладиолусы, игрушечный трактор, скамейка. Когда я бросала между могил пшено, слетались голодные голуби и вороны, сидели на крестах, на памятниках, и внимательно следили за мной.

Бабушка всхлипывала, оттирая памятник моего деда от птичьих художеств, просила посыпать пшено и около могилки мальчика – пусть и его помянут. Над мраморно-железным лесом крестов и памятников воздух бурлил нарастающим шелестом крыльев, непостижимыми звуками птичьих голосов.

Ника

У статуи Ники крылья сохранились, а головы нет. Подлинник находится в Лувре. И никого не удивляет, что руки и голова у нее отколоты, а крылья – новенькие и целые. Уж не ирония ли судьбы, что Победа без головы и без рук, а рвется взлететь, сама не ведая, куда и зачем. Хотя, может быть, голова Ники потерялась, чтобы никто не мог увидеть ее лицо, чтобы никто никогда не мог узнать ее в толпе, поймать за плече, схватить за ремешок сумочки в городе.

У Ники нет головы и рук, у меня – крыльев. Невзирая на это, снова утро. И кофе «Моцарт». В золотом медальоне – худое лицо человека лет сорока, с седыми, зачесанными назад волосами и печальными глазами. Какой-нибудь мальчик лет пяти будет уверен, что моцарт – это безвкусный растворимый кофе.

Большая птица

Птицы города безобидны и не опасны. Они не приносят никому зла, не способны что-то умышленно подстроить, над кем бы то ни было надсмеяться. Лишь иногда, подойдя в раздумье к окну, испугаешься проплывшей мимо серой птице с растопыренными крыльями. Так же неожиданно в твою жизнь иногда вторгаются неприятности и беды.

Сороки живут в районах с чистым воздухом. Они похожи на людей во фраках. Говорят, если сорока сядет на карниз и постучит клювом в окно, в доме за окном кто-нибудь скоро умрет. Сороки похожи на ведьм, их тоже редко встретишь рядом с водой.

Еще говорят, если увидел сороку, жди вестей. Будь их так же много в городе, как воробьев, копошащихся, коричневых, сливающихся с цветом веток, никто бы так не говорил. Сорока – большая и заметная птица. Раз пересеклась со взглядом, раз возникла в небе над сквером – неспроста (логика примет).

Голубятни

На Ленинградском проспекте на нейтральной полосе шоссе разбит настоящий парк. Вишневые деревья и одна за другой – голубятни. Они напоминают мельницы, а еще избушки на курьих ножках.

Над одной из них прибита перекладина, там сидят рядком несколько птиц. Когда жильцов не видно, это просто небольшое одноэтажное строение, похожее на киоск. Только ничего там не продают, не покупают и прибыли никакой владельцы его не имеют. Раз жильцов не видно, значит, они прячутся от жары, от дождя или от мороза. Кто-то построил аллею голубятен, потому что стало жалко мерзнущих на карнизах птиц. Безо всяких других мыслей. Построил точно так же, как и они иногда просто кружат над городом на фоне ясного неба, заставляя запрокинуть голову и лететь взглядом за ними, над крышами, преодолевая границы и смыслы.

Снегирь

Всю зиму маячила возле окна с заснеженным воротником-карнизом, щурясь, рассматривала одиноких юрких пичуг на ветвях ближайшей к окну березы. Там чаще вертелась синица или бойкий замерзающий воробей чесал лапкой клюв. Я глотала холодный чай, но ни одного снегиря так и не удалось взглядом поймать. Опять уселась на ветку синица. Застыла, осматривается по сторонам, встряхнулась. А рядом другая. Что-то совсем стала я плохо видеть – оттягиваю пальцами уголок глаза как на японских рисунках, от этого все становится чуть четче, и это опять не снегирь. Примерно в таком духе и было всю зиму – безвременье, белый тюль падающего снега, иней на ветках, кто-то быстро пересекает парк под окнами, воробей сидит на карнизе, из оконных щелей насвистывает сквозняк и ни одного снегиря.

Уже март, зима застыла и никак не желает удаляться. Сегодня у меня суетной день – перед выходом надо сделать два звонка, потом нестись в разные концы города, время рассчитано по минутам. На том конце никто не берет трубку. Я стою у окна и злюсь: «Ну, давай, подходи, а то сорвешь все мои планы...» И вдруг... прямо на тонкой ветке липы, чуть наискосок от кухонного окна, недалеко от черепичной крыши особнячка-офиса долбит клювиком заиндевелую кору какая-то мелкая птица, кажется, у нее красная грудка. Я бросаю телефонную трубку с уже ответившим «алло». Бегу в комнату, ищу в шкафу театральный бинокль. В итоге хватаю фотоаппарат, рассматриваю птицу через объектив. Да, это снегирь. С красным теплым пухом на грудке. А немного дальше, на ясене, в мерзлой ржавой листве – еще один. Морозный ветер перебирает красные перышки на грудке. Снегирь, настоящий снегирь – красная ягодка колючей, инистой зимы. Я в таком восторге, впервые за эту зиму напеваю и от души улыбаюсь, мне так легко, так хорошо, ведь сегодня, наконец, случилось то, из-за чего я всю зиму мерзла у окна. И ведь была уверена, что увижу, дождусь снегирей.

Даже забыла, что я должна была делать сегодня, и важно ли это?

* * *

Мы не виделись давненько. И вот нечаянно встретились в метро. Вопрос, ответ. Характерная пудра разговоров знакомых, встретившихся в метро. Бессмысленный и бессодержательный набор любезностей.

– Что ты думаешь о птицах?

Он не удивился моему вопросу. А был, кажется, даже рад.

– В Глазове, где, как ты знаешь, живет моя бабушка, где я начинал учиться на филфаке, я работал в местной городской газетке и на телевидении. Девушки, которых было аж тридцать в моей группе, подарили мне на Новый год снегиря. Красненькая грудка, сам серый, бодрый, по клетке бойко прыгал. Я принес его домой. У меня было в тот день интервью в прямом эфире с местной ведьмой. Был теплый зимний день, оставлю, думаю, снегиря на балконе. Тепло, солнце светит, грядет оттепель перед рождественским морозцем. Оставил его на балконе, сам на бегу вопросы ведьме сочинял. Околдовала, проговорили мы с ней в два раза больше, чем положено, вот меня потом телевизионное начальство ругало. Она, ведьма эта, оказалась красивой, волосы гнедые пушистые, глаза рысьи, две книги по магии написала, рекламу незапланированную, запрещенную в прямой эфир дали. Ух.

Прихожу около полуночи домой, спать валюсь, едва раздеться себя заставил. Утром хвать на балкон – после ночного мороза на полу клетки трупик снегиря. А тут звонок с телевидения. Я им рассказываю, как из-за ведьмы снегирь замерз на балконе. А они – неси его к нам, мы о нем репортаж сделаем посмертно. Я птицу в платок завернул, на телевидение отнес. Он там в холодильнике у них лежал, ждал своей очереди на репортаж. Потом одна девица перепугалась. Полезла в морозилку за мороженым к рождеству... А почему ты спросила о птицах?

– Просто так, интересно.

– Может быть, как-нибудь встретимся, еще о птицах поговорим, я еще что-нибудь вспомню: о совенке, которого мои родители подобрали в лесу, принесли домой и сфотографировали, про дятла, который у бабушки в дупле антоновки жил. Может быть, встретимся…

– Может быть, ты звони…

Ласточки

…и он прошептал: «Ласточка моя».

Это должно было прозвучать очень нежно, а получилось слегка зловеще. И масс-культурно. Вдруг, мимо проплыли миллионы пар в самых разнообразных ситуациях, в тот момент, когда он называет ее ласточкой своей. И я оттолкнула его.

Нет, вру. Я не оттолкнула его. Я продолжала делать то, что и делала до слов «ласточка моя», только скрывая неприятный осадок и навернувшиеся слезы не то горечи, не то смирения.

Через полгода оказалось, что он не хотел меня обидеть. Сказал нежно, от души. И без всякой масс-культуры.

* * *

Семейка ласточек живет под крышей соседского дома. «Ласточки селятся под крышами добрых людей». Почему не поселились у нас? Не считают нас добрыми? Как они вообще разбираются, кто добрый, а кто нет?

– Пошли змея запускать, – зовет соседский внук.

Мы идем на поле, где уже убрали овес. Мальчишки расправляют крылышки целлофанового змея, бегут по непаханому полю вдвоем, за ними на тонких ниточках, неповоротливо дребезжа на ветру, вьется змей. Над полем мелькают ласточки. Их острые крылышки нагоняют тревогу. Они камнем падают и пролетают над самой землей.

– На-ка, беги теперь ты, – командует соседский внук, вручая мне нитку.

– Куда я побегу, я уже стара носиться как вы.

Он и его друг, сын архитектора, что отстроил себе особняк в «барском саду», смеются. Они меня старой не считают. Бодро распутывают нитки, кладут красно– фиолетового змея на землю, расправляют пластмассовые реечки и снова бегут по полю вдвоем, наблюдая, чтобы змей не запутался в проводах, бегут все быстрее и быстрее. А ласточки, испугавшись их, скрылись из виду. Испугался и дождь.

Ангелы

Стены персикового цвета. На стенах ангелочки с детскими ликами, у них голубиные тела без ног. Есть в птичьих лапах что-то зловещее, больно когтисты. А это же светлые создания. Души. И чего только не делают, лишь бы вызвать у верующего человека трепет. Под потолком кружит голубь. Тут теплее, чем на улице. Правда, посадку ему совершить негде: Рождество прошло, ленту с надписью «Христос воскрес» уже сняли.

Христос все так же изнемогает, прибитый к кресту. Мальчик быстро говорит что-то на ухо высокому батюшке. Батюшка улыбается в бороду. Толпа на исповедь колышется. Тут и персонажи Достоевского, и типчики под стать Жане. Старушенция объясняет невзрачному юноше, что правильно крестятся вот отсюда, от пуза. Голубь кружит под потолком. Христос висит на кресте. Под куполом, над алтарем, освещенным струящимся светом четырех окон, преспокойно чистит перья еще один голубь. И взгляд летит к нему.

* * *

Император решил устроить себе мавзолей. Мавзолей построили у реки, к тому времени император как раз скончался, и его тело положили в мавзолей. Потом пришли новые правители, обнесли мавзолей высокой стеной, водрузили на крышу фигуру человека с крыльями. Весь комплекс зданий назвали Замком Святого Ангела. В нем располагалась тюрьма. Ангел до сих пор стоит на крыше, распахнув крылья в порыве улететь. Но не может, лет уже пятьсот как.

* * *

Хочется расцветить жизнь яркими красками. Разукрасить ее сиянием и переливами неожиданных оттенков… ангел с крыльями попугая, с красными, зелеными и синими перьями.

– Не удивительно, может быть, художник из Африки.

– Нет, это голландский художник XVI века.

– Может быть, это у него веселый ангел?

* * *

На небе движущиеся галочки птиц, будто кто-то щедрой рукой подбросил их и рассыпал. Бесплатное удовольствие: сколько влезет, время не ограничено, стой со вскинутой головой, провожай их взглядом. Восторг и тревога, будто проснулся или что-то важное понял, но отвлекли, заговорили и позабыл. Или напоминание о чем-то, стоишь со вскинутой головой, тщетно пытаясь понять. Птицы все выше и выше. Или это медленно удаляется от неба пол комнаты?

Откуда они берутся на сером осеннем небе, в их устремлении чувствуется знание цели. Их много, с разных сторон собираются, словно черная вышивка на сером холсте. Скоро они начнут кружить над домами, готовясь к перелету в теплые, благодатные страны. А я останусь в сырой, замерзающей Москве. С гриппом, с простудами, с головной болью; в кафе, в метро, ежась на ветру улиц, поднимая голову вверх, к крышам московских небоскребов и особняков-карликов, где птица, раскинув крылья, скользит на ветру, отдавшись его силе, и ветер несет ее с раскрытыми объятиями над городом. А ты механически, чем-то постоянно воодушевляя себя, живешь, выжимая из иллюзий капли адреналина, потом, застыв перед зеркалом, вспоминаешь: крыльев-то нет, – а как же летел?

Кормушка

Кормушка продается в антикварном магазинчике – она сделана из бумажного пакета молока, какие обычно продавали в универмагах лет пятнадцать назад. Только разукрашена она ярким зеленым фломастером. А стоит сто рублей. На кормушке написано: «Птицы, приятного вам аппетита!»

В школе нас учили делать кормушки, надо было найти пустой картонный пакет из-под молока, вымыть в горячей воде, вырезать с одной стороны дверку, довольно большую, чтобы воробей, синица или снегирь могли залезть внутрь. Даже рассказывали, как правильно привязывать ниточку. Только мы тогда не дотягивались до веток, чтобы повесить свою кормушку, а то ведь птицы низко обедать не любят. Им подавай туда – ближе к небу, в самую гущу листвы.

Гусята

– Оказывается, раньше ученые-микробиологи специально заражали себя бактериями и умирали, изучая симптомы болезней. Вот какие были самоотверженные люди! А я вот начинаю чувствовать симптомы старости. Становишься ограниченным, мечтаешь о вкусном обеде, о пледе и газете, по-настоящему интересуют всего несколько человек, и еще думаешь, как бы продержаться на работе до пенсии. Слабеешь. Отдышка и валидол под язык, когда покалывает сердце.

Страшно это – стареть. Не сбежишь. Не приостановишь. Уж лучше думать о птицах.

– Пап, что ты думаешь о птицах.

Отца мой вопрос не удивляет. Он привык, что я выделываю всякие неожиданные вещи и задаю дурацкие вопросы.

– Птицы интересны, хитры и загадочны. У бабушки на Кубани... Помнишь, мы как-то летом ездили туда. Эти улочки с домами в глубине, оплетенные виноградом изгороди, небольшой пруд неподалеку... Я как-то гостил на летних каникулах, а бабушка взяла инкубаторских гусят. Они сами отыскали этот пруд. Уходили и приходили в строго определенное время. Грязные, довольные, с полными зобами, рядком возвращались с пруда. Вскоре у них появился вожак, который их вел, а они шли вразвалочку, уважительно покрякивая. Иногда так приято было поймать гусеночка и держать его, желтого, пушистого в ладонях.

Эка птица…

– Все никак не пойму, что ты за птица. Ты вроде как здесь ненадолго и ждешь, когда дунет ветерок и понесет тебя дальше… Ты вроде бы здесь, а вроде бы всегда и где-то в другом месте. И непонятно, чего ждать от такого человека...

Я оставляю его слова за спиной, по пояс в море подкрадываюсь к камням– волнорезам, на одном из которых сидит неизвестная мне птица. У нее длинный клюв и веселая сине-зеленая расцветка, а ветер колышет едва заметный зеленый хохолок. Может быть, это удод. Наши московские птицы подняли бы это чудо на смех. Птица насторожилась, развернулась боком, тоже рассматривает меня настороженным ониксом глаза.

Непонятные мы птицы друг для друга.

Цапля

Кое-как, через заросли, пробрались к архангельскому дворцу. Бродили вокруг битой колоннады. Сквозь забитые фанерой, затянутые паутиной окна не было видно, что там внутри. Створки огромных дверей дворца были заперты, опечатаны, ни одной лазейки внутрь. Сидели на ступеньках колоннады, рассматривали серо-желтую потрескавшуюся штукатурку и барельефы с изображением сцен из античной пьесы. В фанерных домиках, напоминающих заброшенные ульи, под замками притихли статуи львов, укрытые от посторонних глаз и дождей. Дворец, где некогда заседал император Александр и его иностранные гости, теперь медленно превращается в пыль, развевается по ветру вместе со своими чайными домиками.

Лужайка дворцового парка подстрижена перед съемками клипа эстрадной певицы, на ее собственные деньги. На слепые окна старенького дворца гордо поглядывает военный санаторий, за ним – река с крошечным полуостровом. По реке, заросшей ряской и белыми лилиями, скользит неприметная стая уток.

– Ой, смотри, вон цапля, – прошептал он, отрываясь от моих губ.

– Где?

– Вон...

Я щурилась и ничего не видела, кроме белых пятен лилий. Наконец, рассмотрела серую неприметную цаплю, которая одинешенька стояла посреди реки на одной ноге и напоминала издали тонкий прутик. Можно было разглядеть даже маленький хохолок и длинный неказистый клюв. Серая, сливается с серым небом, которое отражается в реке. Застыла, эффектно повернув голову на длинной шее. Потом принялась наводить марафет. Все птицы марафет наводят примерно одинаково и со сходным стараньем. А на скамейке в небольшой аллее вдоль реки несколько человек затихли и наблюдали за нами, растянувшимися на одеяле. Шептались и качали головами. Спугнули. Мы опомнились, расцепили объятья, застегнули все пуговицы, принялись собираться. Вытянув шею, цапля забилась в воздухе над рекой, не находя себе места, сделала круг и полетела в сторону старого дворца.

«Серая цапля, их тут раньше было много, а теперь вот одна осталась, всех перестреляли да распугали» – под горестный комментарий прохожего одинокая серая птица уменьшалась, махая крыльями. Летела на поиски своих, сама не зная, куда.

Утки

«Я, в целом, птиц не люблю. Всегда раньше думал, что они глуповатые. А начал охотиться на уток в лесах Подмосковья и понял: хитры. Я, homo sapiens, хитер и коварен, с ружьем, не могу их провести. Подкрадываюсь к какому-нибудь омуту, взмывают в воздух с тревожным кряканьем. Не успел ни опомниться, ни ружья вскинуть – уже улетели. Всей стаей. Только хлопанье крыльев. И снова тишина.

Спустя некоторое время – одинокая утка возвращается на пруд. Прилетела, осмотрелась, все ли спокойно. Только знай, сиди беззвучно, а то заметит, доложит своим.

Улетела. Вскоре объявляется вся стая, аккуратным таким косячком. Впереди вожак – крепкая здоровая птица. Приземлились с плеском и довольным кряканьем. Вскидываю ружье, хрустнула под ногой ветка. Заволновались. Стреляю. Снова взмывают в небо. Трудно их провести. Хитры и организованы. Чуют опасность и тишине не доверяют».

* * *

Белая пластмассовая уточка гордо плавала на поверхности зеленоватой воды в ванной. Отверстие в ее голове – для маленькой коричневой зубной щетки. Я любила, усевшись в теплой воде, заглядывать, что у нее там внутри, чувствовать запах мятной зубной пасты. Мне нравилось топить ее, но она всплывала до последнего, а потом затонувшей подлодкой погружалась на дно ванны.

Где-то сейчас белая пластмассовая утка для детской зубной щетки? Запах губки, сладкого шампуня, простых незамысловатых вещей. Тумбочка над ванной, где стопка больших синих полотенец, маленькая кружка с красным кленовым листом, разные вещи взрослых, названия которых пока неизвестны, от этого они кажутся смешными, и назначения для них можно выдумывать. И белое пятно среди незнакомых, бессмысленных вещей – уточка с желтым клювом, который напоминает надутые от обиды губки. С маленькими крылышками на округлых боках. Дверь в ванную открывается, сейчас меня обернут в большущее синее полотенце и понесут на кухню: болтать ногами, сохнуть, наблюдать за мерцанием синих огоньков газовой плиты.

* * *

Темно на Новодевичьем проезде. В темноте стены монастыря подсвечены прожекторами, отчего он выглядит инсталлированным, а пруд огорожен забором из сетки, в котором мы нашли лазейку, чтобы пройти на край железного мостика и там обняться в темноте, у воды. Так темнота теряет свое важное качество – ощущение одиночества, дрожь, смятение. Становится теплой, веселой темнотой. Из воды торчат сваи – когда-то здесь была пристань. Невидимые до этого, испуганные нашим присутствием утки, с недовольным тихим кряканьем всей стаей перелетают на середину пруда и плавают тесной компанией у освещенной стены. Шумно и суетливо хлопают крыльями в темноте. Недоверчивые, опасливые, как бы чего не вышло. На сваях рядом с нами осталась одна утка, не улетевшая вместе с другими. Восседала на перекладине между торчащими из воды колами, темный силуэт с гордо вытянутой шеей. Наверняка селезень. Суповой супермен.

* * *

В большом железном шкафу на балконе зимуют мужские игрушки – пакетик гильз, маленькие аптекарские весы с набором уменьшающихся гирек, доходящих до пластин алюминиевой фольги.

Есть тут и завернутая в целлофан коробка с порохом, кожаный футляр с торчащей из него костяной рукоятью ножа, множество коробочек с дробинками разнообразных размеров, патронаж из толстой коричневой замши, какие-то свертки, в которые завернуто бог весть что. На вершине сурового набора лежит коричневая утка из резины, накренившись, словно качая головой. Сквозь запах кожи и масла пробивается едва уловимый запах тины и сырости – в минувшую осень утка неоднократно работала на середине небольшого пруда, находящегося по ту сторону шоссе, за лесом. Работала она плохо, лишь однажды, в один из первых дней две одинокие пестрые утки опустились на пруд, но вскоре, хлопая крыльями, взмыли прочь, и лес дважды содрогнулся от оглушительного вопля ружья. Утки благополучно скрылись, а их резиновая подружка осталась одиноко плескаться в камышах.

На одной фотовыставке был снимок Китайского квартала – грубые лица нескольких мужчин, живущих в одной комнате, и будто случайная деталь, белое пятно на стуле – резиновая кукла с черными волосами на голове и с небольшим черным пятном на кукольном резиновом лобке. Подсадная коллективная женщина. Не помню, была ли она китаянкой. Да и различаются ли резиновые куклы по национальности. Подсадные утки, например, все разные. В зависимости от цены они имеют различные степени схожести с оригиналом, отличаются и материалом, из которого изготовлены. Многие охотники-профессионалы используют деревянных птиц. Иные собственноручно изготавливают что-то вроде чучела птицы. В любой серьезной охотничьей книге можно встретить советы по созданию в домашних условиях подсадных уток.

* * *

Мы сидим на диване, уютно облокотившись на подушки. На коленях – черная папка из кожзаменителя, набитая пачками фотографий, сортированных по годам в конверты оберточной бумаги. Не то мальчик, не то девочка верхом на серой пластмассовой утке с большими колесами трактора. Это я. На мне брючный зеленый комбинезон и шерстяная кофта с капюшоном. У меня пепельные волосы и прическа-жук – как у «Beatles». Из-за стремления родителей воспитывать и одевать ребенка по-европейски, все во дворе считали их, а заодно и меня чудаками. Детям не разрешали со мной дружить потому, что я разъясняла, что их принесли вовсе не аисты, а родили папа и мама. Водился со мной только соседский внук, конопатый Славка, на год младше меня. Он тоже любил прокатиться на моей желтой утке с синими колесами трактора. Теперь он вырос и сидит в тюрьме.

* * *

Обычно в подобных обстоятельствах меня поднимали рано утром, поили сладким чаем, закутывали в пальто и вели на автобусную остановку, похожую на жестяную консервную банку. Если над водителем маленького рыжего автобуса висел номер «К» в кружке, то мы забирались внутрь и ехали до больницы. Входя в больничные ворота, я всегда ощущала насилие над собой, но, молча и покорно, шла мимо парочки голубей, семенящих по асфальту около стоянки машин скорой помощи. Я почти бежала, чтобы угнаться за быстрыми шагами бабушки, мимо низенького здания морга из черно-красного кирпича, в новый высокий корпус. Там мы плутали по длинным коридорам, выложенным плиткой из дымчатого стекла, встречая каталки с больными и неулыбчивых, одетых в белое медсестер. Было тревожно и почему-то немного стыдно, не по себе спешить по бесконечному стеклянному коридору. В палате дед лежал на той же самой кровати, что и год назад, под тремя капельницами.

Обрывки фраз врача, с которым говорит бабушка – третий инфаркт, слишком серьезно. Из окон виден больничный двор, у ворот – сугробы, а в небе черными стежками двигаются птицы.

И вдруг на глаза попадается эмалированная штуковина, отдаленно похожая на вазу, с изогнутым толстым горлышком, бесстыдно лежащая на стуле около раковины. Как ни пытаешься спрятать от нее глаза, она сама отыскивает взгляд и притягивает его к себе. Серая, с потрескавшейся кое-где эмалью, она словно поясняет всю суть больницы, все унижение болезни. И почему-то стараешься избегать ее, уводишь глаза. Так и сидишь рядом с кроватью, гладя деда по руке, пока медсестра не придет сделать укол и на обратном пути не захватит наполненную больничную утку с собой.

Скворечник

Из больницы деда выпустили, взяв обещание, что две недели он будет лежать. Домой привезли на «скорой», бабушка тут же сделала из маленькой комнаты больничную палату. Весь остаток дня дед спал, тихим голосом разговаривал и смотрел телевизор. «Там в больнице я все на птиц из окна смотрел. Сразу как-то легко становилось на сердце. Думал, выйду, обязательно сделаю кормушку и на балконе повесим. И вот, видишь, выкарабкался!».

Уходя на работу, бабушка взяла с меня слово, что дед целый день будет строго-настрого лежать в постели.

Через час после бабушкиного ухода дед встал, оделся и, не обращая внимания на мои просьбы и всхлипы, отправился на балкон. Долго громыхал и ворчал там. А вернулся оттуда минут через десять со стопкой старых досок. «Бабушка ничего не узнает, мы ей просто ничего не скажем», – спокойно сказал он и развернул в ванной строительство на весь день: что-то пилил, строгал, стучал молотком, вымерял линейкой, снова отпиливал и бегал на балкон за новыми досками и рейками. Я сначала убеждала его вернуться в постель, хныкала, упрашивала, потом стала помогать.

К вечеру, ежеминутно поглядывая на часы, мы завершали последние детали – прибили две квадратные «досочки» сверху, и крыша была готова. Скворечник получился двухэтажный, для двух семеек. Напоследок дед привинтил маленькую жердочку у входа – чтоб птица могла сидеть, греться на солнце, петь и отдыхать.

«Я пока в больнице лежал, все думал, дай Бог, выпустят, первым делом сделаю скворечник, летом к ветле привесим», – признался дед, любуясь работой. К приходу бабушки скворечник спрятали на балкон, стружки и гвозди убрали, дед укутался в одеяло, а через неделю врач, прослушав его сердце, похвалил за соблюденье режима.

Летом, когда дед разбирал коробочку с винтиками и гвоздями, подыскивая, чем бы привинтить скворечник к старой ветле, на террасу влетел воробей. Дед так сосредоточенно склонился над коробкой, что ничего не заметил, заметила непрошенного гостя я. Воробей летал под потолком, в панике натыкался на лампу, бился о стекла террасы и запутался в занавесках. Тут-то и был пойман. Воробей, видимо, читал про себя «отче наш», а я, ликуя, несла его через темные сени старого деревенского дома – выпустить на волю. Тогда я не могла знать, что в августе следующего года деда не станет. Что однажды он заснет на стареньком диванчике «москвичка» и больше никогда не проснется. Тогда, выпуская встревоженного воробья, я не могла предположить, что такое вообще возможно – умереть. И виноват в этом был не влетевший в дом воробей, не судьба, не болезнь.

Хорошо, что я так и не решилась взглянуть на деда, лежащего в гробу, поэтому иногда мне кажется, что он не умер, а навсегда улетел, далеко-далеко.

Теперь скворечник уже серый от дождей и метелей. Он висит на стволе ветлы, над скамейкой, и редко, но все же можно заметить какую-нибудь маленькую птицу, на жердочке, у входа...

* * *

Попугаи иногда навещают меня, они влетают в раскрытые окна помещений или квартир, где я живу во сне. Они прилетают из ясного, белого и свежего неба, мечутся под потолком, хлопают неутомимыми крыльями. Кок позволяет себя поймать. Подставляет голову, чтоб почесали хохолок и, сидя у меня в ладонях, нежно чвикает и закрывает маленькие черные глазки от удовольствия. Тогда во сне мне светло и тепло.

Другой попугай прилетает стремительно, бешено кружит по комнате, пикирует на меня, кусается и бьет крыльями; иногда прилетает не один, а с целой стаей голубей, они расхаживают по серому подоконнику квартиры, где я живу во сне. Там легкие сиреневые занавески и невесомый, обдуваемый ветром тюль.

Попугаи всегда появляются неожиданно. Снуют по комнате, стращая и радуя меня. В сонниках толкуют образы птиц по-разному. Утверждают, что попугаи снятся ко лжи и измене. А голуби – к счастью.

* * *

Порвала брюки на колене. Штопала у окна, подложив с изнаночной стороны старенький деревянный грибок. Сняла деревянную шляпку и в полой ножке, предназначенной для всяких булавок и игл, обнаружила три серо-желтых пера. Эти перья некогда принадлежали моему попугаю, которого уже лет десять, как нет на свете. Серо-желтые перья птицы, которая умерла, летят в разные стороны из форточки, кружась на ветру. А зачем они?

Кок пережил деда ненадолго, года на полтора. Сначала умер дед. И мы долго еще потом вспоминали, как он, загоняя попугая в клетку, приговаривал: «Кок-хлебопек!».

Однажды я нашла на шкафу дедову лупу, он надевал ее, когда чинил часы или радиоприемники. Лупа пережила деда надолго и выглядит совсем не изменившейся. Словно он ее снял всего несколько минут назад. И положил на шкаф, до следующего раза.

* * *

Стремительно, под нарастающий ритм синтезаторов, въезжать в город. Мимо безликой равнины с ее пустыми полями. Чувствовать близость города по наполнению встречного потока машин. По нарастающей высоте домов. Рыскать глазами по небу, словно по голубой глотке великана, обложенной дифтеритным налетом облаков. Выискивать взглядом птиц, чувствовать облегчение, заметив их легкое скольжение над микрорайоном окраинных многоэтажек.

Без птиц небеса над городом пусты, словно кто-то старательно надраил их с хлоркой. Превращаются попросту в небо, по которому снуют туда-сюда железные коробки самолетов и военные вертолеты, оставляя позади белые царапины.

Без птиц пространство над городом становится бесцельным и однообразным, равномерно и бессмысленно двигаясь к ночи.

Content

Улья Нова
Птицы города

Авгур

Перья

Разговор с охранником офисного подвала

Сон птицы

Вороны

Соловей

Орлы

Куры

Попугай №1

Синицы

Попугай №2

Пингвин

Сокол

Голуби

Взлеты и падения

Голубиная падь

Гусь

Яйцо

Маленькая птичка

Воробьи

Чайки

Совы

Игорь и дед

Ника

Большая птица

Голубятни

Снегирь

Ласточки

Ангелы

Кормушка

Гусята

Эка птица…

Цапля

Утки

Скворечник