Йосеф Шагал

Ностальгия по чужбине

Книга вторая

1

Рим. Отель «Кларет»

Февраль 1986 год

Сергей проснулся за несколько секунд до того, как открыл глаза. И вряд ли он смог бы объяснить даже себе самому, почему он это сделал. Ничего вокруг не наводило на мысль о присутствии в комнате посторонних: все тот же шуршащий стрекот дождя за окном, легкий шелест работающего кондиционера, привычные шумы большого города, просачивавшиеся сквозь опущенные жалюзи… Но он ЧУВСТВОВАЛ присутствие посторонних людей, даже не сомневаясь, кто именно и с какой целью без приглашения пожаловал к нему в гости…

У Сергея — так, во всяком случае ему казалось — не было оснований для беспокойства: если бы «Красные бригады» приняли решение его ликвидировать (теоретически такая вероятность в Первом главном управлении рассматривалась), то уж точно не стали бы это делать, проникая глубокой ночью в респектабельный пятизвездочный отель в самом центре Рима, располагавшего к тому же собственной службой безопасности. Все шесть дней, миновавших после его встречи с Паоло в ночном клубе, Сергей вел себя, как и подобает не стесненному отсутствием средств туристу, не знающему, как убить время: бесцельно фланировал по Риму, заглядывал в дешевые сувенирные лавочки и фирменные магазины Гуччи и Тачини, швырял вместе с такими же как он иностранцами медяки в фонтан Треви и даже купил билет на «Форо Италико» на матч местной «Ромы», с которого вынужден был сбежать уже после первого тайма из-за невообразимого гвалта, устроенного на трибунах фанатами римского клуба. Сергей ненавязчиво, с умом, ОТКРЫВАЛСЯ для наружного наблюдения, давая рассмотреть себя со всех сторон. Был в этом бездумном шатании психологический подтекст: посланник Первого главного управления КГБ СССР как бы стремился продемонстрировать своим опекунам, что совершенно спокоен и ничего не опасается в чужом городе. Такое поведение, по замыслу авторов плана, должно было подчеркнуть серьезность намерений, с которыми советская внешняя разведка выходила на итальянское террористическое подполье. Так что, у «Красных бригад», реши они его по какой-то НЕПРОСЧИТАННОЙ Москвой причине убрать, не было бы никаких проблем…

С того самого момента, когда Сергей Неделин пересек по канадскому паспорту итало-швейцарскую границу, оружие при себе он не держал. Во-первых, это было предусмотрено инструкцией, во-вторых, Неделин был опытным оперативным сотрудником и хорошо понимал: если события начнут разворачиваться вразрез с планом начальства, оружие ему вряд ли поможет…

По мере того, как стремительно и непредсказуемо менялся мир — главным образом, после второй мировой войны, когда по меньше мере три континента захлестнула чудовищная волна так называемых «национально-патриотических движений» — политическим разведкам ведущих держав не оставалось ничего другого, как задвинуть поглубже присущие им снобизм и сознание собственной исключительности, чтобы приступить к нащупыванию деловых, ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ контактов с лидерами всевозможных «народных армий», «патриотических фронтов», «интернациональных бригад», накапливавших с каждым годом все большую силу и влияние… Именно так дирижеры-маэстро с мировыми именами были вынуждены, преодолевая брезгливость, пожимать немытые, унизанные безвкусными серебряными кольцами, лапы кумиров рок-музыки. Пожимать только потому, что их собственная МУЗЫКА не имела такой магической власти над миллионами фанатиков, послушно и упоенно ревущих в унисон со своими обезьяноподобными, ниспровергающими все и вся волосатыми идолами…

Как и сами спецслужбы, террористические группировки, бригады и бесчисленные армии появлялись на свет, профессионально готовились и вооружались для определенных политических целей вполне конкретными представителями государственных и частных структур. Зачастую террористические вылазки бандитов финансировались из того же кармана, что и тайные операции политических разведок, работающих на государство. С годами контакты руководителей спецслужб с главарями террористов оформились в принципиально новую и практически никем не контролировавшуюся СХЕМУ тайной оперативной работы с четко обозначенной демаркационной линией интересов и действий каждой из сторон. То есть, до того момента, пока акции международных террористов не выходили за никем официально не обозначенные, но, тем не менее, реально существовавшие рамки ДОЗВОЛЕННОГО, эту кровожадную стаю матерых волков, подкармливавшуюся для поддержания политического баланса в природе, не только не отстреливали, но даже указывали ее вожакам, где именно лучше залечь и переждать неспокойное время массовой охоты на хищников, которая, как и любая кампания, не могла продолжаться бесконечно.

Периодически из расплющенного в лобовом столкновении с огромным грузовиком дорогого «бентли» в районе лондонского Ист-сайда, из-под обуглившихся обломков частного самолета, врезавшегося из-за плохой видимости в поросший мангровыми деревьями холм неподалеку от Боготы, или из элегантного офиса в престижном районе Майами-бич, в котором произошла труднообъяснимая утечка газа, полиция извлекала обезображенные до неузнаваемости тела мужчин в шелковых рубашках с монограммами и смокингах, сшитых по индивидуальному заказу в самых престижных парижских домах моды. Это был красноречивый сигнал предупреждения спецслужб, как бы напоминающий террористам, что переступить демаркационную линию и остаться при этом в живых физически невозможно. На фоне газетных публикаций о бандитских разборках, запутанных взаимоотношениях между мафиозными семьями, очередной войне кокаиновых баронов эти предупреждения воспринимались с достаточной серьезностью и без малейшего намека на панику — в среде профессиональных террористов к подобным методам ротации вожаков всегда относились философски.

С другой стороны, понимая всю НЕУПРАВЛЯЕМОСТЬ таких стихийно сформировавшихся структур, как террористические организации и подпольные военизированные группировки, рядовые члены которых как правило руководствовались не профессиональными, а патриотическими, религиозными, этническими мотивами, разведслужбы избегали стабильного сотрудничества с ними, предпочитая локальные, разовые контакты. Не столько даже в силу снобизма, сколько побуждаемые инстинктом самосохранения, руководители спецслужб запрещали своим людям не только произносить — даже думать о слове «сотрудничество». Любое предложение об оперативном контакте с международными террористами рассматривалось только через призму вариантов ИСПОЛЬЗОВАНИЯ последних. То была единственно приемлемая, хоть и весьма рискованная — особенно, на первых этапах — форма тактического контакта. Как правило, люди разведки, направлявшиеся с дипломатической миссией в стан международных террористов, рисковали собственной головой. Ибо предложения, с которыми они выходили на прямую связь, практически всегда носили ультимативный характер, их статус официальных представителей конкретной спецслужбы не подтвердил бы никто и никогда, а смерть посланцев спецслужб — случалось и такое — регистрировалась в отчетах в графе «непредвиденные обстоятельства»…

* * *

…Лежа с открытыми глазами, Сергей терпеливо ждал, как будут разворачиваться события. В том, что в комнате находятся посторонние, он уже не сомневался. Не было у него сомнений и относительно личности незваных визитеров.

— Вы не спите?..

Заданный по-английски вопрос прозвучал слева от кровати Сергея. Сразу же сориентировавшись, Сергей сообразил, что обладатель довольно тонкого для мужчины голоса сидел в кресле, спиной к зашторенному окну.

— Считайте, что уже не сплю…

Неделин повернул голову влево и сделал попытку приподняться в постели.

— Лежите спокойно! — голос неизвестного прозвучал коротко и властно. Так обычно породистым псам приказывают: «К ноге!..» — Вам абсолютно ничего не угрожает. Я просто пришел поговорить с вами…

— Вы выбрали необычное время для визита.

— Я выбрал УДОБНОЕ для себя время!

— Могу я узнать, кто вы?

— Человек, к которому вы обратились.

— Предпочитаете разговаривать в темноте?

— А зачем нам иллюминация? — В голосе незнакомца отчетливо прозвучала усмешка. — Вас, сеньор, я видел неоднократно, а вам видеть меня совсем не обязательно… Так что, пообщаемся в темноте, если не возражаете.

— Как вам будет угодно.

— Так вот… Я изучил ваше предложение. Оно достаточно неожиданно для нас… — На мгновение Сергея ослепила вспышка огня. Через секунду в номере запахло крепкой сигарой. — Не скрою: кое-что в этом предложении нас очень удивило…

— Что именно? — быстро спросил Сергей. — Его характер?

— Характер как раз самый обычный… — Насмешка в голосе мужчины уступила место недовольным, брюзгливым интонациям. — Меня удивила ваша осведомленность, сеньор. «Красные бригады» — организация… м-м-м… абсолютно закрытого типа. То есть, полностью закрытого. Надеюсь, вы меня понимаете, сеньор? И вам, думаю, не следует объяснять, что мы не сможем стабильно функционировать и выполнять свои задачи, зная, что некто располагает фактами, которые, при определенных обстоятельствах, могут быть обращены против нас. Это неприемлемо, сеньор! Совершенно неприемлемо!..

— Я не понимаю, зачем вы мне это говорите.

— Мне бы хотелось несколько расширить границы намечающейся сделки… — Теперь тонкий голос незнакомца звучал вкрадчиво и даже обволакивающе. Так обычно разговаривают с женщиной, которую во что бы то ни стало надо очаровать, предложив ей нечто такое, от чего она не сможет отказаться. — Я не вижу серьезных проблем, которые могли бы помешать нам выполнить этот… м-м-м… заказ. Но и ваша служба, сеньор, вполне могла бы пойти нам навстречу и сообщить источники информации о «Красных бригадах». Надеюсь, вы понимаете, что это не торг, и не ультиматум…

— Простите, а что же это тогда?

— Речь идет о вещах очень важных… — Итальянец затянулся сигарой и с шумом выпустил воздух. — Скажем так: я бы лично воспринял ваш ответ, как жест доброй воли, который, поверьте, способен оценить по достоинству…

— Какая разница, как это называть? — спокойно возразил Сергей. — Важно, что такие вещи, как правило, и становятся предметом торга,

— Ночь — малоподходящее время для дискуссий, — проскрипел голос незнакомца. — Так как насчет моей просьбы, сеньор?

— А разве вы о чем-то просили меня, сэр?

— Меня интересуют ваши источники информации о «Красных бригадах».

— Боюсь, у меня нет полномочий обсуждать с вами это предложение. Моя миссия заключается только в передаче сути предложения своего руководства и не более того. Все, что мне было поручено, я уже выполнил. Теперь слово за вами…

— А вы смелый человек, сеньор, — медленно проговорил незнакомец и усмехнулся. В тускло-багровом свечении кончика сигары Сергей на мгновение увидел смутный силуэт.

— Вы мне льстите, сэр.

— Нисколько, поверьте мне!

— Тогда, может быть, просто угрожаете?

— С чего вы взяли?

— Подтекст вашего комплимента слишком уж очевиден… — Сергей непроизвольно напрягся, чувствуя приближение кульминационного момента странных переговоров в темноте. — Наверное, сэр, вы хотели сказать, что в случае, если наша беседа не завершится конкретной договоренностью, то я автоматически становлюсь нежелательным свидетелем. А нежелательных свидетелей обычно убирают. Верно?

— Заметьте, сеньор, ЭТОГО я не говорил, — ответ итальянца прозвучал как-то размыто, нечетко, под стать очертаниям его фигуры в темноте гостиничного номера.

— Не говорили, но, скорее всего, имели в виду.

— Допустим, вы не ошиблись. И что дальше?

— Что дальше?.. — Сергей еще раз прокрутил в голове несколько направлений, по которым могли пойти переговоры, и решил держаться первоначальной линии. — Дальше я хочу напомнить вам то, что уже сказал неделю назад вашему человеку в ночном клубе: мы, сэр — серьезная, ГОСУДАРСТВЕННАЯ спецслужба. Следовательно, информация о «Красных бригадах», которой располагает мое начальство, ни при каких обстоятельствах не может быть обращена во вред вашей организации. С нашей стороны это было бы не только неразумно, но и в высшей степени непрофессионально. Кроме того, за услугу, с которой мы к вам обратились, мое начальство готово заплатить весьма солидную сумму. Насколько мне известно, эта сумма составляет практически половину годового бюджета «Красных бригад», сэр…

— Деньги — далеко не всегда определяющий фактор.

— Простите, сэр, но я не совсем понимаю: что вас, собственно, не устраивает в этом предложении?

— Как бы вам это объяснить…

— Не сомневайтесь: в любом случае я постараюсь ПРАВИЛЬНО понять вас.

— Ну, что ж… — Незнакомец откашлялся. — Вы, похоже, человек неглупый. И потому буду с вами предельно откровенным: не люблю, знаете ли, когда меня держат за яйца…

— Не хочу показаться невежливым, сэр, но, насколько мне известно, за это место невозможно держать только Иисуса Христа. С другой стороны, я лично знаком с несколькими людьми, которые могли бы с этим не согласиться…

Незнакомец молчал. Резким запахом сигарного дыма была пропитана уже вся комната. У Сергея першило в горле, очень хотелось пить, однако все эти мелкие неудобства он фиксировал автоматически, целиком сконцентрировавшись на беседе с невидимым оппонентом.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение, — ожил наконец противный тонкий голос.

— Ну, и замечательно, сэр! — выдохнул Сергей, чувствуя, как сразу ослабла хватка, тисками сжимавшая сердце. Напряжение странного разговора оказалось даже выше, чем он предполагал. — На этом, думаю, моя миссия завершена. Завтра же я доложу об этом своему руководству.

— Не торопитесь, сеньор, — словно раздумывая о чем-то очень неприятном, процедил ночной гость. — Есть еще кое-какие детали, которые нам необходимо оговорить.

— Может быть, продолжим разговор при свете? — предложил Сергей.

— В этом все еще нет никакой необходимости! — холодно отрезал незнакомец. — У меня есть несколько вопросов, так сказать, технического характера. Сейчас я их задам. Потом вы спросите меня о том, что интересует вас. И все. На этом процедура нашего общения будет завершена…

Незнакомец говорил по-английски правильно и почти без акцента. Однако Сергея не покидало ощущение, что беседа на чужом языке дается ему нелегко. Чувствовалось, что перед каждой фразой он совершает некое усилие над собой…

— Хорошо, сэр. Спрашивайте.

— Могу я знать, кого именно нам предстоит ликвидировать?

— Естественно, можете, — спокойно ответил Сергей. — Эту информацию вы получите. Но не сейчас. Есть кое-какие процедурные вопросы, которые прежде необходимо решить…

— А почему не сейчас? Не здесь?

— Но вы же не хотите, чтобы я видел ваше лицо.

— Это разные вещи, сеньор.

— Это одно и то же, сэр! — твердо возразил Сергей, понимая, что переговоры вступили в стадию, когда малейшее проявление слабости в итоге может обойтись ему очень дорого.

— Как вы представляете себе техническую сторону операции? — продолжал допрос итальянец.

— Мы определим сроки, — тщательно подбирая слова, ответил Сергей. — Думаю, это случится в течение двух ближайших недель. За это время в Рим прибудет наш человек, который и сообщит вам или вашим людям все до единой технические детали предстоящей акции. И именно перед ним человеком вы, сэр, будете отчитываться по каждому шагу, связанному с ней.

— Но вы же сказали, что проведение акции целиком возлагается на нас…

— Так оно и есть, — согласился Сергей. — Возлагается она на вас, но проводиться будет только под НАШИМ контролем. Точнее, под контролем нашего человека, который будет выполнять роль связующего звена между нами и вашей организацией, сэр.

— Я не понимаю! — итальянец уже не скрывал раздражения. — За что же вы тогда платите нам деньги?

— За выполнение конкретной работы, сэр.

— Которой сами же будете руководить, — язвительно усмехнулся итальянец.

— А вы что, хотите работать бесплатно? — невольно улыбнулся Сергей и тут же прикусил язык.

— Я хочу работать самостоятельно!

— В данном случае, это невозможно, сэр! — твердо возразил Сергей. — Вся работа должна быть выполнена под нашим контролем. Это — главное условие моего начальства.

— Хорошо, допустим… Ваше начальство отдает себе отчет в том, что помимо суммы вознаграждения, операция потребует предварительных расходов? И, кстати, довольно значительных…

— И этот вопрос также будет решать наш человек. Поверьте, сэр: никаких проблем с финансированием не возникнет. На этот счет вы можете быть совершенно спокойны.

— Когда мы получим премиальную сумму?

— В течение часа после успешного завершения акции, — медленно, чуть ли не по слогам, произнес Сергей. — Как только мы получим подтверждение, что цель достигнута, вся сумма до единого цента будет переведена на банковский счет, который вы сами нам укажите.

— Какие гарантии?

— Гарантией является наша устная договоренность.

— При сумме сделки в пять миллионов долларов?! — итальянец недоуменно хмыкнул. — Боюсь, сеньор, этого будет недостаточно.

— Вы нам не доверяете?

— Я вас не знаю, — отрезал итальянец. — Во всяком случае, не знаю, как деловых партнеров…

— Боюсь, сэр, что не смогу предложить вам других гарантий.

— В таком случае, сеньор, наша сделка не состоится.

— Кажется, мы вернулись к тому, с чего начали, — вздохнул Сергей.

— Но не по моей вине, сеньор.

— Чего вы добиваетесь, сэр? Сформулируйте ваши условия?

— Половина оговоренной суммы должна быть переведена в течение ближайших двух недель, — не терпящим возражений тоном отчеканил мужчина. — Плюс все деньги на техническую часть операции. Это станет подтверждением серьезности ваших намерений. Вторая половина — после завершения акции. Иначе такие дела не делаются, сеньор. Во всяком случае, в Италии…

— Я передам своему руководству ваши условия, — спокойно ответил Сергей. — У вас есть еще вопросы ко мне?

— Человек, которого нам предстоит ликвидировать, — католик?

— Вы что, не убиваете католиков? — Сергею потребовалось усилие, чтобы хоть как-то смягчить сарказм.

— Представьте себе, не убиваем.

— Разве Альдо Моро был протестантом?

— Этот человек был плохим католиком.

— Что ж, в таком случае будем считать, что вам предстоит ликвидировать еще одного плохого католика… — Сергей говорил как можно более спокойным, примирительным тоном. — Таким образом, ваши принципы и наши цели не вступят в противоречие, и мы сможем осуществить нашу сделку.

— Это не ответ, сеньор.

— На другой у меня нет полномочий, сэр.

— В любом случае я хочу знать заранее, кого именно мы должны ликвидировать.

— Вы узнаете, сэр, — ровным голосом откликнулся Сергей. — Обязательно узнаете. Но только в свое время…

— А вы не боитесь, что, узнав имя этого человека, я откажусь от сделки?.. И, кстати, не только по религиозным причинам?

— С того момента, как я сообщу своему руководству о вашем согласии сотрудничать, бояться должны только вы, сэр, — хладнокровно возразил Сергей. — Я не вижу вашего лица, что, впрочем, не мешает мне довести до сведения все, что вам принципиально важно знать, сэр. Вы и члены руководства вашей организации должны полностью отдавать себе отчет в том, что намечаемая акция будет нами многократно проверена и подстрахована. Таковы наши правила работы, которых мы строго придерживаемся. Зная наши возможности, влияние и средства, вам нет смысла в этом сомневаться, поверьте мне. Следовательно, на весь период подготовки и проведения акции мои боссы рассматривают «Красные бригады» как некое секретное боевое подразделение, полностью приданное и подчиненное НАШЕЙ службе. Со всеми вытекающими последствиями, сэр. Любая утечка информации, факт неповиновения или, того хуже, нанесение хоть какого-либо ущерба моей службе приведет к самым катастрофическим последствиям для «Красных бригад»…

— Вы зря пытаетесь запугать меня, сеньор! — Голос незнакомца вновь обрел скрипучие, язвительные интонации. — Это плохой, я бы даже сказал, неуважительный метод поддержания только намечающегося сотрудничества…

— Это единственно возможный метод, позволяющий сохранить такое сотрудничество вплоть до момента достижения поставленной цели, — хладнокровно возразил Сергей. — Мне вовсе не хочется выглядеть негостеприимным хозяином, сэр, но ваша манера отстаивать возможности и влияние «Красных бригад» в переговорах с представителем МОЕЙ организации, уж простите меня, выглядит несерьезно и даже наивно. Вы должны гордиться тем, что мы решили прибегнуть к вашим профессиональным услугам, сэр. Ибо приобретаете в нашем лице серьезную и влиятельную силу, которая, при определенном стечении обстоятельств, может сыграть и на вашей стороне…

— Не знаю, сеньор, не знаю… — медленно и совершенно спокойно, словно и не было вовсе этой затянувшейся ночной перепалки, протянул незнакомец. — Не знаю, что мешает мне здесь же, в этом номере, вырезать под основание ваш длинный, болтливый язык, изжарить его в микроволновой печи и заставить вас съесть его без остатка, не запивая?.. Может быть, врожденное отвращение к каннибальству, а?..

Сергей похолодел. В течение какой-то секунды его лоб, спина и плечи покрылись противной испариной. Он достаточно хорошо, не понаслышке, знал суровые нравы боевиков националистических подпольных группировок, которые в своих действиях руководствовались эмоциями, в частности, ненавистью к врагу, а уже потом соображениями стратегии и тактики подпольной борьбы с конкретным политическим режимом. И потому с опозданием пожалел, что в какой-то момент позволил себе расслабиться и утратить контроль за ходом беседы. Темнота, отсутствие возможности фиксировать реакцию незваного гостя и кажущаяся сговорчивость босса «Красных бригад» сыграли с ним в итоге злую шутку: до Неделина вдруг отчетливо дошло, что его миссия вот-вот завершится самым плачевным образом…

Молчание в гостиничном номере становилось все более тягостным и непредсказуемым.

«А ведь этот итальянский урод с голосом педрилы вначале отрежет мне голову, и только потом, выпустив пары своего чванства и примитивной мании величия, начнет думать, как выпутаться из неприятного положения… — мысли Сергея пульсировали в лихорадочном темпе, он понимал, что счет пошел на секунды. — Самое обидное, что, согласись в конце концов на сближение этот упырь, наши простят ему и мою голову, и еще пару-тройку таких же. Цель оправдывает средства…»

— А ведь ты испугался, мальчик… — скрипучий голос незнакомца звучал уверенно, словно сквозь темноту глубокой зимней ночи итальянец отчетливо видел каждую бисеринку пота на бледном лбу Сергея. — Ты, кажется, сообразил наконец, что здесь, — в этом отеле, в этом городе, в этой стране — даже всемогущая власть твоей хваленой конторы слишком ничтожна, чтобы спасти одну конкретную голову. Надеюсь, ты понимаешь, сопляк, что речь идет о твоей голове. Запомни: самые успешные и продуктивные переговоры — это переговоры с позиции силы. Но только силы РЕАЛЬНОЙ, а не мнимой. Понимаешь, урод, что я хочу сказать? Или страх уже парализовал твои мозги? Ты что же думаешь, мне действительно нужны ваши вонючие пять миллионов? Да мне насрать на эти деньги, понимаешь?! В Италии достаточно только моего кивка, и на счетах бригад будут десятки, сотни миллионов долларов!..

Определенный опыт психологическое общения с этим типом людей подсказывал Сергею, что темпераментного итальянца, утратившего способность контролировать свои эмоции, что называется, понесло. И потому все его возможные решения уже не поддавались анализу — этот псих мог выкинуть любой фортель…

— Я получу столько денег, сколько захочу!.. — тонкий, визгливый тембр незнакомца, казалось, заполнил всю комнату. Сергей вдруг с брезгливостью ощутил на веке капельку слюны разбушевавшегося лидера «Красных бригад». — И не за какое-то конкретное дело, а исключительно ради того, чтобы не попасть в прицел моих людей. Это будут деньги, выложенные на бочку за чье-то высокопоставленное СПОКОЙСТВИЕ. Что, кстати, и есть признание истинной силы. И твои же боссы, урод, будут относится ко мне с куда большим уважением, если я, вместо сопливого согласия на темную сделку с сомнительным финалом, отправлю им через ваш же почтовый ящик твою тупую голову с воткнутым в пустую глазницу национальным флагом Итальянской республики. Думаешь, твои крутые начальники в Москве не вернуться ко мне еще раз?..

— Боюсь, что вы не…

— Вернутся как миленькие, никуда они не денутся! — властно оборвал его итальянец. — Но это уже будет следующий этап переговоров…

— Не пойму, что вы в таком случае выигрываете? — Сергей приподнялся на локтях, силясь разглядеть в темноте лицо незнакомца. — Убивать парламентера для того, чтобы потом вновь вернуться к переговорам? Это же бред!..

— Ты так думаешь? — итальянец презрительно усмехнулся. — Это вовсе не бред, а тактика выжимания! Проанализируй наши переговоры со стороны! Как ты разговариваешь со мной, ничтожество? Как крупный, авторитетный вор, снизошедший до мелкого домушника, не имеющего за душой ни денег, ни силы, ни влияния, верно? С каким упоением ты тут втолковывал: «Моя организация…», «Мои шефы…» Но задницей-то рискуешь ты, а не они, верно? Ты что, парень, настолько ограничен, что ощущаешь себя частью великого целого, этаким кирпичом в монолитной стене? А знаешь, кто ты на самом деле?.. — Итальянец сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Ты просто тело! Говорящий и мелко потеющий от животного страха пакет мяса и костей, который мне ничего не стоит перемолоть в фарш. Неужели ты и вправду думаешь, что твои боссы там, в Москве, получив в пластиковом пакете голову своего посланца, страшно возмутятся, объявят мне вендетту и навсегда откажутся от идеи сотрудничества? Да ни в коем случае, дурачок! Просто они поймут, что на следующем этапе переговоров следует сменить тональность, сместить акценты, поубавить спеси… И тот, кто придет ко мне после тебя, будет уже вести диалог ПАРТНЕРОВ. Улавливаешь нюанс, мальчик?..

— Нет! — глухо откликнулся Сергей, не переставая вести лихорадочный поиск ЗАЩИТЫ и выгадывая время. — Не улавливаю!..

— Нас очень опасно использовать, нас НЕЛЬЗЯ использовать! — Итальянец отчеканил эту фразу по слогам, как приговор собственного суда, не подлежащий обжалованию. — И если я в течение нескольких часов могу поставить раком всю Италию вместе с ее контрразведкой, спецназом и карабинерами, если этот краснобрюхий пролетарий Берлингуэр, который даже вашего дегенерата Брежнева периодически посылал в жопу, до последнего дня жизни являлся, чтобы поцеловать мне руку и засвидетельствовать свою безграничную лояльность, то что для меня значат твои надутые генералы-начальники и вся твоя варварская страна с ее пьяницами, пустыми магазинами и концлагерями?!.. Здесь пока еще Запад, кретин, а не ваш сраный восток! И я, хвала деве Марии, не поляк, и не болгарин, чтобы мною можно было управлять, как мотоциклом с коляской!..

Сергей КОЖЕЙ чувствовал, что и этот раунд переговоров в кромешной темноте он проигрывает безнадежно. До него уже дошло, что аргументы и угрозы итальянца — вовсе не блеф, не дешевая бравада фанфарона, мнящего себя всесильной личностью, и даже не попытка выторговать нечто большее и существенное в ходе опасных переговоров. Личный посланник шефа Первого главного управления КГБ СССР вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что итальянец в самом деле верит в продекларированную только что «тактику выживания». Из чего однозначно вытекало, что через какое-то мгновение его голова будет использована как предметное доказательство авторитетности и неуступчивости босса «Красных бригад». Очевидность этого вывода предстала перед Сергеем настолько бесспорной, что он с абсолютно неуместным в столь критической ситуации чувством стыда, ощутил мелкую вибрацию в прямой кишке. Впервые в жизни Неделин понял, ЧТО испытывают люди, переставая контролировать себя и обделываясь перед угрозой неотвратимой смерти. Но он не хотел сдаваться, не хотел умирать. Тело Неделина парализовал страх, но мозг, существовавший автономно от тела, продолжал неустанный поиск выхода из тупика, упрямо не желая примиряться с очевидным. У Сергея оставался последний, резервный вариант — некое ЗНАНИЕ, строго конфиденциальная информация, относившаяся к категории совершенно секретной и не подлежащей огласке ни при каких обстоятельствах. Подобные вещи узнают только для того, чтобы впоследствии никогда в этом не признаваться. Однако в тот момент, оказавшись перед выбором между верностью присяге и спасением собственной головы, Сергей, не раздумывая, выбрал второе и, набрав для уверенности побольше воздуха в легкие, спокойно (во всяком случае, он хотел, чтобы со стороны это выглядело именно так) произнес:

— У моих боссов отличное от вашего, сэр, представление о демонстрации силы. Я понимаю, что в сложившейся ситуации моя голова мало чего стоит. Но и ваша, сэр, причини вы мне даже незначительный ущерб, вряд ли удержится на плечах больше двух суток…

— О своей голове я позабочусь сам, не волнуйся, — усмехнулся итальянец.

По легкому шевелению воздуха, Сергей понял, что обладатель тонкого голоса встал. Глаза Неделина уже настолько привыкли к темноте, что ему не стоило особого труда различить две расплывчатые тени, впервые за всю эту мучительную беседу дрогнувшие справа от него. По-видимому, телохранители итальянца дожидались своего часа в узком коридорчике, иначе Сергей почувствовал бы их раньше. Странный ночной диалог подошел к концу. И тогда Сергей решился, сделав шаг, на который не имел санкций и за который вполне мог поплатиться головой. Правда, не сию секунду, а потом, в Москве:

— Да не будьте вы идиотом, Парини! — приподнимаясь на локтях, Неделин вложил в свою реплику максимум презрения и собственной независимости. — Как вы не понимаете, что послезавтра утром все итальянские газеты выйдут с вашей фотографией на первых полосах?! А заголовки вы себе представляете? «Сенатор Джанкарло Парини — главарь „Красных бригад“»?! Что вы тогда будете делать, сеньор сенатор? Вырежете языки всем главным редакторам? Или заодно выколете глаза всем итальянским читателям?..

В комнате воцарилась зловещая тишина. Почувствовав по движению воздуха, что итальянец сел, а тени справа скользнули обратно, в глубь коридорчика, Сергей вздохнул и тыльной стороной ладони отер со лба струящийся пот. Его тело издавало запах псины — резкий и пронзительный, отдававший нашатырем.

— Откуда вы знаете мое имя? — голос итальянца прозвучал чуть слышно.

— Трижды идиот! — Сергей уже не слышал, как его собственный голос сорвался на истерический крик. Он только чувствовал, что если не даст сию же секунду волю эмоциям, то умрет от обширного кровоизлияния в мозг. — Кретин, макаронник вонючий, ублюдок!.. Перед кем ты выкобениваешься, паскуда?! Что и, главное, кому ты хочешь доказать, сидя в темноте и изображая из себя крутого мафиози с железными яйцами?!.. Да все твои сучьи, продажные потроха, все твои жены и дети, раскиданные по миру, все твои дорогие шлюхи и двенадцатилетние мальчики, не вылезающие из твоей постели, все твои махинации, липовые банковские счета и аферы на бирже, не говоря уже о сотнях, тысячах трупов, за которые тебе нет прощения ни на земле, ни на небе — все это у нас! Понимаешь, выродок, в наших компьютерах, на наших файлах?! Достаточно нажать только на одну кнопку и все это дерьмо будет переписано на десять, сто, тысячи дискеток. А ты, вонючая итальянская мразь, в течение секунды примешь газообразное состояние, растворишься в окружающей среде, исчезнешь без следа, словно тебе и не рожала никогда твоя проститутка-мать! Ты только вдумайся, чучело, набитое говном и спагетти: если я, рядовой офицер разведки, знаю о тебе столько, что этого хватило бы десять, двадцать раз задушить тебя, как крысу, в газовой камере, то сколько же известно людям, у которых, в отличии от тебя, говнюк, действительно умная голова и железные яйца?!..

Итальянец молчал. Из прихожей до Сергея неожиданно донеслось легкое сопение. Очевидно, услышанное потрясло не только босса, но и его горилл.

— И знай, педрила!.. — Неделин понимал, что ему удалось перехватить инициативу, и старался ее не упустить. — Тебя, даже в темноте вошедшего в мой номер, сняли как минимум с четырех точек. Об инфракрасных лучах что-нибудь слышал, макаронник?!.. Ты что же думаешь, мы настолько наивны, чтобы полностью доверяться таким дешевкам, как ты?!.. Единственное, что действительно в твоей власти, — это пришить меня, как примитивный уголовник. И все, идиотина! Ты настолько туп, что не способен осмыслить элементарных вещей, понимаешь?! Таких, например, что даже без нашего компромата ты все равно труп! Хочешь узнать заголовок в завтрашнем выпуске «Корьера делла серра»? На всю первую полосу? «Что делал почтенный итальянский сенатор в три часа ночи в номере кадрового офицера КГБ?»..

— Послушайте, сеньор…

— Только не открывай пасть, вонючка! — загремел Неделин. — И убирайся вон из моего номера вместе со своими дебилами! И запомни: только потому, что я — офицер и давал присягу, мое руководство ничего не узнает об этой мерзкой сцене. Мне поручено конкретное дело и я доведу его до конца. Хотя после общения с тобой хочется вымыть руки хлоркой. Ты сделаешь все, что от тебя потребуют. Все до последней мелочи! Через две недели к тебе явится человек. Я скажу своему начальству неправду. Я скажу, что ты — не трусливая крыса, прячущаяся в темноте, а крутой мужик с яйцами, который ничего не боится. А потому нашему человеку нет никакого смысла придерживаться правил конспирации — он может спокойно явиться в служебный кабинет столпа общества, всеми уважаемого сенатора Джанкарло Парини, активного и непримиримого борца с преступностью и коррупцией, ярого поборника западной демократии и гражданских прав личности… Он явится в твой кабинет без пароля и прочих глупостей, — напрямую. А ты сделаешь все, что он от тебя потребует, обливаясь потом от страха за свою поганую шкуру. Ты сам позаботишься о конспирации, о своей безопасности и о неприкосновенности нашего человека. Ты сделаешь все это, дрянь! Сделаешь по единственному в мире закону, с которым ты, ничтожество, действительно считаешься — по закону СИЛЫ. Тому самому закону силы, в соответствии с которым ты, сенатор Джанкарло Парини, сын поганого сутенера и у уличной проститутки — дешевка и дерьма кусок! Ты даже представить себе не можешь, ничтожество, с каким наслаждением я говорю тебе все это! А теперь fack out, ничтожество: вонь, которую ты издаешь, хуже сортирного смрада!..

После этой бесконечно длинной тирады Сергей Неделин, резко ощутивший звенящую, оглушительную пустоту внутри, в изнеможении рухнул на кровать и закрыл глаза. В течение нескольких мучительно тянувшихся секунд, содрогаясь от невыносимого запаха, который издавало его омертвевшее тело, Сергей ждал выстрела в упор или прикосновения чьих-то узловатых пальцев к горлу… И это ожидание было во сто крат хуже, страшнее и мучительнее самой изощренной пытки. Будучи человеком с уравновешенной психикой и абсолютно не склонным к истерическим всплескам, он лежал без движений с закрытыми глазами и отстраненно, словно все его внутренности навсегда утратили связь с телом, прокручивал в памяти жуткий диалог в темноте, пытаясь поставить себя на место Парини, стремясь предугадать его реакцию. Но сознание упорно отказывалось подчиниться, оно протестовала и требовало короткой передышки, паузы. Жуткое сочетание ярости и страха, которое только что, возможно, спасло ему жизнь, действовало в эти минуты на его психику как очень сильное снотворное. Ему нестерпимо, до потери сознания, хотелось отключиться, вырубиться, забыть обо всем… И только спустя какое-то время Сергей внезапно почувствовал, что остался в номере один…

Последнее, о чем подумал Неделин, тяжеленным камнем проваливаясь в глубокое забытье, была мысль о том, что он уже никогда не сможет засыпать в темноте…

2

Лэнгли (штат Вирджиния).

Штаб-квартира ЦРУ.

Февраль 1986 года.

— Президент очень встревожен, Генри… — Уильям Кейси произнес эту фразу без интонаций, буднично. — Есть какие-нибудь новости из Швейцарии?

— Есть, сэр, — кивнул Уолш. — Правда, я бы не торопился называть их утешительными.

— Что еще?

— Час назад мы получили данные спутниковой разведки. Вот они, сэр… — Уолш протянул директору ЦРУ несколько крупноформатных черно-белых фотографий. — Видите образования, помеченные цифрами… Наши эксперты полагают, что, судя по химическому составу металла и контурам отдельных обломков это, скорее всего, и есть все, что осталось от «Боинга-737», на котором летел Грег Трейси и сопровождение…

— Что значит «полагают» Генри?

— Это значит, сэр, что они не до конца уверены.

— А сколько времени им понадобится, чтобы быть уверенными до конца? — в голосе директора ЦРУ звучала плохо скрываемая враждебность.

— Примерно два с половиной месяца, сэр, — спокойно ответил Уолш.

— Сколько?! — И без того вытянутое лицо Уильяма Кейси стало похоже на восклицательный знак с точкой на месте рта. — Сколько, вы сказали?

— «Боинг», если это действительно он, упал на восточный склон Альп, отметка 3200 метров над уровнем моря, — спокойно разъяснил шеф оперативного управления ЦРУ. — В это время года — места недоступные…

— Разве нельзя выбросить туда поисковую группу на вертолетах?

— Совершенно невозможно, сэр! — Уолш покачал головой. — Снежные бури, нулевая видимость… Альпинисты просто не доберутся, а любая попытка высадиться на вертолетах на склоне горы или в пределах реальной досягаемости до места катастрофы может привести лишь к дополнительным жертвам, сэр…

— Какой же выход?

— Ждать до конца марта — начала апреля… — Уолш виновато развел руками. — Другого варианта я не вижу…

— Это совершенно невозможно, Генри! — директор ЦРУ покачал головой. На его лице застыла гримаса горечи.

— Увы, сэр, это то, что мы имеем.

Кейси оттянул крахмальный манжет белой рубашки и посмотрел на наручные часы.

— Через сорок минут я должен быть у президента…

— Я понимаю, сэр, — сдержанно кивнул Уолш.

— Он ждет от меня конкретной, исчерпывающей информации…

— Да, сэр.

— Так что мне ему доложить?

— То, что известно, сэр.

— Боюсь, этого будет недостаточно… — Кейси положил правую руку на дорогой темно-коричневый бювар с такой торжественностью, словно подтверждал правдивость своих слов на Библии. — Рейгану необходимо знать, ЧТО ИМЕННО произошло с самолетом. Идет ли речь о трагической авиакатастрофе или была совершена диверсия? Это не праздное любопытство президента, Генри — тут начинается большая, очень большая политика…

— Я понимаю, сэр.

— Нет, дорогой Генри… — директор ЦРУ, не мигая, смотрел в глаза шефа оперативного управления. — Боюсь, даже вы понимаете не до конца… Через месяц президенту предстоит официальный визит в Москву. Понятно, что не может быть и речи о такой поездке, если Грег Трейси и другие наши люди стали жертвами диверсии. С другой стороны, не подтвержденный конкретными и максимально убедительными причинами отказ Рейгана от запланированного официального визита в Coветский Союз может вызывать самые негативные последствия в наших отношениях с русскими. Что, как вы понимаете, тоже крайне нежелательно…

— Конечно, сэр, — кивнул Уолш.

— Ладно… — Кейси вздохнул и убрал руку с бювара. — Попробуем подобраться к решению этой проблемы с другой стороны. Список советских официальных лиц, с которыми встречался Грег… Он у вас есть?

— Да, сэр

— Полный?

— Да, сэр.

— Ваши люди успели его проанализировать?

— Естественно, сэр.

— Их выводы?

— Ни один из контактов Грега Трейси в Москве нельзя отнести к разряду встреч, хоть на йоту выходящих за рамки его официальных полномочий шефа протокольного отдела госдепартамента. Обычные, предусмотренные процедурой беседы, сэр, на которых уточнялись детали визита президента…

— Эти переговоры записывались? — быстро спросил Кейси.

— Нет, сэр, — Уолш покачал головой. — Не записывались.

— Почему?

— Это Москва… — Уолш говорил медленно, тщательно подбирая каждое слово. — То есть, традиционно не наша площадка…

— Вы хотите сказать, что мы там вообще не пишем?

— Без особой, я бы даже сказал, без крайней необходимости — нет, сэр. Негативность последствий может перевесить любой результат. Мы вообще стараемся не раздражать местные власти чрезмерной активностью. Да и потом, повторю, сэр: Грег Трейси решал в России самые обычные, ПРОЦЕДУРНЫЕ вопросы. У нас не было серьезных оснований тайно записывать встречи высокопоставленного, многократно проверенного чиновника госдепартамента с тридцатилетним стажем… Добавьте к сказанному, сэр, что Грег проводит в служебных командировках за границей не меньше семи месяцев в году. За ним, как говорится, не угонишься. Да и не давал он никаких оснований браться за него так плотно…

— Если допустить, что катастрофа над Альпами — не случайность… — Уильям Кейси сделал паузу, словно взвешивая собственную мысль. — Что, по-вашему, могло быть причиной решения устранить Трейси? Кому и, главное, чем он помешал?

— Над этим вопросом, сэр, уже третьи сутки бьется весь аналитический отдел… — Уолш прерывисто вздохнул. — Тут масса вариантов, сэр, но ни один из них не тянет на то, чтобы стать отправной точкой, посылом. Я знал Грега много лет. Это типичный дипломат старой гарримановской школы — умный, осторожный, хитрый и сдержанный. Представить, что Грег Трейси позволил себе сболтнуть лишнее или дал повод советской контрразведке заинтересоваться своей персоной, я просто не могу…

— А если кто-то из русских, с которыми встречался Грег, сообщил ему некую… важную информацию? Что скажите на это, Генри?

— Просчитали в первую очередь, — вяло отмахнулся Уолш.

— И что?

— Тоже не стыкуется, сэр.

— Почему, Генри?

— Видите ли, сэр… — Уолш несколько раз энергично потер багровое темя. — Если бы Грегу действительно сообщили нечто особо важное — настолько важное, что русские, откровенно плюнув на отношения с нами и неизбежные при таком раскладе последствия, дали команду подложить взрывчатку в самолет шефа отдела госдепартамента США, — то он передал бы в Штаты эту информацию сразу же, как только добрался до посольства…

— А если информация, о которой идет речь, носила настолько… конфиденциальный характер, что сообщать о ней по телефону было небезопасно?

— Тем более Грег должен был найти способ НЕМЕДЛЕННО передать эту информацию в Штаты! — Уолш упрямо мотнул седой головой. — Обязан был! Последней по программе встречей Трейси была беседа с Андреем Громыко в его кремлевском кабинете. Из Кремля, никуда не заезжая, Грег вернулся в наше посольство, где находился в общей сложности десять часов — вплоть до выезда в международный аэропорт Шереметьево-2…

— А если он…

— В чем, собственно, вы хотите убедить меня, сэр? — Лицо Уолша покрылось пунцовыми пятнами, он словно не замечал, что переступает грань дозволенного, перебивая босса. — Что Грег Трейси, в действительности располагая столь важной информацией, не нашел в течение десяти часов возможности проинформировать об этом своего прямого шефа, использовав полностью защищенный от прослушивания трансатлантический кабель?.. Я уже не говорю о прямой линии с помощником президента по национальной безопасности, которая есть в нашем посольстве в Москве…

Кейси молчал. Его сморщенное лицо застыло и напомнило Уолшу одну из тех гипсовых масок, которые снимают с покойных.

— Повторяю, сэр: Грег Трейси был многоопытным, ТЕРТЫМ дипломатом. Кстати, в конце семидесятых годов он несколько раз оказывал нам профессиональные услуги в Латинской Америке…

— Впервые слышу, — пробормотал Уильям Кейси, удивленно вскинув брови. — Очень любопытно…

— Это задокументировано, сэр.

— Об услугах какого характера идет речь?

— В тот период Грег подстраховывал нас по линии госдепартамента. Это продолжалось не более трех лет…

— Почему вы вдруг решили сказать мне об этом, Генри?

— Чтобы вы, сэр, полнее представляли себе личность Грега Трейси: этот человек знал, что такое оперативные секретные документы, полученные за границей, и имел профессиональные навыки работы с ними…

— Кто отвечал за безопасность «Боинга» в Москве?

— Все по протоколу, сэр… — Уолш кулаком протер покрасневшие глаза. — Третье главное управление КГБ. Их люди обязаны были проверить техническое состояние самолета, ну и, естественно, обеспечить полную безопасность лайнера на протяжении всего времени, пока самолет находился в ангаре.

— А наши люди?

— Конечно, и они тоже. Уже непосредственно за два часа до вылета.

— Если допустить, что русские… заложили взрывчатку незадолго до вылета «Боинга»… — Кейси чуть подался вперед. — Служба безопасности нашего посольства могла это пропустить, не заметить?

— Все зависит от характера взрывного устройства, от места, где…

— Могла или нет? — жестко спросил Кейси.

— В принципе, могла, сэр.

— Значит, тупик? — Глубоко запрятанные под надбровные дуги глаза директора ЦРУ тревожно блеснули. — Никаких версий, никаких зацепок, никаких доказательств…

— Также, как и вы, сэр, я убежден, что самолет, в котором Грег летел в Штаты, развалился на части не в результате технической неисправности… — Уолш ГОТОВИЛ своего босса к решению, которое считал единственно приемлемым, и делал это по обыкновению неторопливо, обстоятельно, открывая перед Уильямом Кейси всю бесперспективность решения проблемы в той плоскости, в которой видел ее директор ЦРУ. — Позавчера мы получили официальные соболезнования от советского руководства. Насколько мне известно, госдепартамент уже ответил благодарностью. Таким образом, протокол и все необходимые правила приличия соблюдены. Жизнь продолжается, с момента гибели самолета прошло трое суток, так что любая наша НЕМОТИВИРОВАННАЯ попытка навязать русским обмен мнениями о диверсионном характере авиакатастрофы над Швейцарией приведет в итоге лишь к глубокому кризису в советско-американских отношениях. В такой ситуации выкладывать на стол президента наши версии вместо конкретных доказательств, по-моему, нет никакого смысла — мы рискуем оказать ему довольно скверную услугу…

— Не пойму, куда вы клоните, Генри?

— Знаете, сэр, в детективах я больше всего нервничаю, когда читаю фразу: «Тайну своей смерти покойник унес в могилу». Она лишена смысла по определению, поскольку предполагает, что жертва перед смертью обязательно видит лицо своего убийцы. А на практике, как правило, все происходит наоборот… И Грег Трейси, которого, увы, уже не вернуть, не уносил с собой на тот свет никаких тайн, связанных с истинной причиной взрыва над Альпами…

— Почему вы так думаете, Генри?

— Да потому, сэр, что он ничего об этом не знал и знать не мог!

— Вы хотите сказать, что гибель Трейси это…

— Гибель Трейси это, скорее всего, недоразумение, сэр, — медленно, по слогам, произнес Уолш. — Трагическая, роковая случайность. Либо его приняли за кого-то другого…

— Либо? — вопрос, заданный Кейси, прозвучал очень тихо.

— Либо какой-то наш коллега в Москве — наверняка, человек достаточно серьезный и облеченный немалой властью — явно переоценил информированность Грега Трейси, решив, что…

— А почему вы думаете, что это именно наш коллега?

— Советские партийные руководители или депутаты Верховного Совета СССР, подобно нашим конгрессменам и сенаторам, как правило, не имеют навыков работы с взрывными устройствами. Это, как говорят по ту сторону железного занавеса, не их уровень…

— Чтобы отдать соответствующий приказ спецслужбе, Генри, совсем не обязательно заканчивать курсы диверсантов.

Уолш прищурился:

— А у скольких наших конгрессменов хватит власти и влияния, чтобы отдать ТАКОЙ приказ вам, сэр, директору Центрального разведывательного управления США? Или шефу Федерального бюро расследований?..

— Что ж, дорогой Генри, как всегда я получил колоссальное удовольствие от беседы с вами, — ирония Кейси была сдержанной и не выходила за рамки служебного протокола. — Ваши выводы просто замечательны, а логика, как всегда, выше всякой критики… Неясно лишь, что мне делать с этими умозаключениями? Сообщить в письменной форме президенту Рейгану? Размножить на ксероксе и раздать членам конгресса? Или отправить к господину Горбачеву, чтобы он на месте высек своих контрразведчиков за бандитские методы работы? Естественно, если только не он сам отдал приказ уничтожить самолет Грега Трейси…

— Мне нужна неделя, сэр, — спокойно ответил Уолш. — Ровно одна неделя. Уверяю, что по истечении этого срока вам будет с чем явиться к президенту.

— Вы что-то не договариваете, Генри… — Директор ЦРУ подозрительно рассматривал хмурое лицо шефа оперативного управления. — Может быть, поделитесь своими сомнениями?

— Сэр, на данный момент мне просто нечем с вами делиться, — на лице Уолша застыло выражение вины. — Сплошные предчувствия и ни одного полновесного доказательства. Тем не менее, ситуация кажется мне достаточно перспективной. Я уже дал поручение своим людям в Москве поплотнее разобраться с этим странным делом. Кроме того, у меня есть определенные надежды на миссию Паулины.

— А-а-а… — Кейси скептически улыбнулся. — Вклад ветеранов ЦРУ в совместную с Израилем победу над происками мирового коммунизма…

— Если ей удастся выяснить, что на самом деле произошло в Копенгагене, — сдержанно игнорируя иронию босса, продолжал Уолш, — а также выйти на следы Мишина в Москве, то, вполне возможно, эта нить может привести нас к конкретному адресату…

— Вы действительно уверены, что этого самого… Мишина умыкнули в Москву?

— А больше некуда, сэр, — твердо ответил Уолш.

— Откуда такая уверенность? — Кейси внимательно посмотрел на шефа оперативного управления. — А, может быть, его просто убрали? А вы сейчас строите на его исчезновении полновесную гипотезу…

— Дело в том, сэр, что еще с начала восьмидесятых годов КГБ отказался от практики ликвидации своих беглецов за рубежом. Дома — это, как говорится, сам Бог велел. Но не за кордоном. Здесь они себя блюдут…

— Ах, оставьте, Генри, — отмахнулся директор ЦРУ — Я не верю русским! И вообще, декларировать можно что угодно…

— Это не декларация, сэр, а факт, — возразил Уолш. — За все эти годы советские органы госбезопасности не предприняли ни одной попытки убрать кого-либо из более чем трех десятков своих беглых сотрудников. То же самое относится и к их агентам, сбежавшим в Англию. Следовательно, исчезновение Мишина из Копенгагена, которого в последний раз видели в аэропорту Каструп стоящим в очереди на регистрацию, а также его жены, Ингрид Кристианссен, которая в тот же день вышла из дома и не вернулась, было предпринято КГБ с какой-то конкретной целью. Думаю, большие начальники с площади Дзержинского решили его использовать. А для того, чтобы заставить Мишина подчиниться и выполнить требуемое, прихватили и его супругу. Кстати, сэр, она беременна…

— Н-да, действительно интересно, — пробормотал Кейси. — Какой же должна быть цель, если ради нее господа с Лубянки пошли на столь решительные меры? Это ведь, наверное, не просто: не только организовать за границей похищение двух человек, но еще как-то ухитриться и переправить их в Россию…

— Я думаю, сэр, вскоре мы это выясним, — ответ Уолша прозвучал уклончиво. — Нужно время и немного терпения…

— Не хотите при мне рассуждать вслух? — прищурился Кейси.

— Я суеверен, сэр, — Уолш вздохнул. — Дурное влияние ирландской крови. С возрастом это меня просто доканывает. С другой стороны, какой смысл выкладывать на ваш стол сомнительные версии? Их действительно слишком много. Могу лишь повторить: меня ни на минуту не покидает ощущение определенной связи между этими событиями. Я слишком давно в разведке, чтобы не прислушиваться к своим старческим предчувствиям…

— О каких предчувствиях вы говорите, Генри?

— Позвольте, сэр, я отвечу вопросом: когда вы в последний раз были в супермаркете?

— Боюсь, что очень давно… — в прищуренных глазах Кейси застыл молчаливый вопрос.

— И я примерно столько же, сэр, — кивнул Уолш. — Однако позавчера, по дороге домой, проходя мимо супермаркета, вспомнил, что не мешало бы прикупить ветчины. И зашел. Но уже минут через десять буквально сбежал оттуда, так ничего и не купив…

— Что так?

— Понимаете, сэр, я все время чувствовал у себя за спиной людей с колясками и от того метался из стороны в сторону, освобождая им дорогу…

— Они что, подгоняли вас, Генри?

— Нет, сэр, они ТОРОПИЛИСЬ… — Уолш пристально взглянул на директора ЦРУ. — А я, спиной ощущая эту нетерпеливость, стремление как можно быстрее добраться до нужной полки, загрузить тележку продуктами и уехать домой, вынужден был то и дело уступать дорогу. Вот и сейчас, сэр, я спиной чувствую, как там, в Москве, кто-то очень торопится. И это хорошо, сэр…

— Хорошо, что мы вынуждены уступать дорогу?

— Хорошо, что кто-то торопится, — улыбнулся Уолш. — Значит, будут еще ошибки. И, стало быть, у нас появится возможность, уцепившись за одну их них, размотать этот клубок. Обещаю, сэр, что тут же поставлю вас в известность, как только что-то прояснится…

— Но не больше недели, Генри!

— Не больше недели, сэр, — кивнул Уолш.

— Разработка этой русской… — Кейси запнулся, подыскивая нужное слово, — …ликвидаторши что-то дала?

— Боюсь, ничего существенного, сэр… — Уолш нахмурился. — Автономная пара агентов КГБ. Методы НКВД тридцатых годов. Так сказать, экспортный вариант приведения в исполнение смертного приговора. Шпионское ретро, да и только…

— И никакой полезной информации?

— Реально? — Уолш закатил глаза, словно прикидывая цену полученного на допросах. — Практически никакой…

— Как же они сообщались с Центром? Неужели таскали за собой рацию?

— Нет, сэр, — улыбнулся Уолш. — Конечно, у них были почтовые ящики, изредка с ними выходили на живую связь, но эта девица абсолютно не в курсе дела — старшим в дуэте был ее брат. Вот он действительно знал кое-что…

— Неужели никак нельзя было избежать перестрелки? — Кейси поморщился.

— Этот парень просто спровоцировал группу захвата, сэр, — пробурчал Уолш. — Знаете, всегда трудно взять живым агента, который твердо решил умереть…

— А я-то думал, что времена коммунистических фанатиков отошли с наступлением перестройки…

— Скорее всего, это не фанатизм, сэр, — возразил Уолш. — Как нам удалось выяснить, за два года нелегальной работы в Штатах, эта симпатичная парочка убрала трех человек. Вернее, двух — Юджин Спарк, к счастью, выжил…

— Как быть с вашим же, Генри, утверждением, что они не убирают своих?

— Они убирали НАШИХ, сэр, — возразил Уолш.

— Но вы сами сказали, что их целью была миссис Спарк.

— Я говорил, что КГБ отказался от ликвидации своих АГЕНТОВ, перебежавших на Запад. Что же касается миссис Вэлэри Спарк, то она никогда не была штатным сотрудником госбезопасности, следовательно, на нее это правило не распространяется…

— Вы уверены, что стреляли именно в нее?

— Да, — кивнул Уолш. — Нам также удалось установить, что во всех трех случаях акции производил Алексей Быстров. Его сестра Ирма работала на прикрытии. Быстров, собственно, и был руководителем этой диверсионной пары. Так что, его поведение при захвате в Оклахома-сити вполне объяснимо: во-первых, парень понимал, что ничего кроме газовой камеры за убийство двух граждан США он здесь не получит. А, во-вторых, стремился сохранить жизнь сестре. В этом плане Быстров вел себя более чем благородно…

— Но его сестрица, кстати, тоже не газоны подстригала, — проворчал директор ЦРУ. — Такая же террористка на службе, как и ее брат!

— Убийств за Ирмой Быстровой нет, — твердо возразил Уолш.

— Неужели оправдают? — хмыкнул Кейси.

— Для суда остается шпионаж, соучастие в убийствах, нелегальное проникновение на территорию США, ношение огнестрельного оружия без лицензии и прочие шалости…

— Тоже не хлипкий букет, — проворчал директор ЦРУ.

— От пяти до семи лет тюрьмы, — спокойно уточнил Уолш. — В зависимости от того, насколько антипатичной эта русская шпионка покажется присяжным…

— Разработку этой дамы считаете бесперспективной?

— На девяносто процентов, сэр.

— Десять процентов оставляете для перестраховки?

— Не совсем… — шеф оперативного управления ЦРУ качнул головой. — Как выяснилось, весной прошлого года Быстрова присутствовала на встрече брата со связным…

— В Штатах? — быстро спросил Кейси.

— В Мексике. В Акапулько…

— Как же это объяснить? — нахмурился директор. — Если ее держали в стороне от такого рода вещей, то…

— Ирма Быстрова утверждает, что брат сам велел ей присутствовать на встрече. По ее словам, перед встречей со связным Центра он чего-то опасался. Ему вдруг казалось, что Москва ими недовольна и решила избавиться от своих агентов…

— Для таких опасений был повод?

— Это мне неизвестно, сэр.

— Быстров взял на встречу сестру для подстраховки?

— Очевидно, — кивнул Уолш.

— Но ничего подобного на встрече не произошло?

— Вы правы, сэр… Они получили очередные инструкции, деньги и стандартный для такого рода встреч наказ не терять бдительность.

— Она запомнила связного?

— Естественно, — усмехнулся Уолш. — Девушка закончила соответствующее учебное заведение. А там преподают на совесть…

— И что?

— Мы уже неделю прогоняем через нее всю свою картотеку. Пока никаких результатов. Но я надеюсь, что в конце концов удача нам улыбнется, сэр.

— И тогда сыграет ваша десятипроцентная ставка?

— Право, даже не знаю… — Уолш развел руками. — Будем исходить из того, что перед судом наша подопечная может предстать всегда. А вот возможности вернуть ее назад, в Лэнгли, уже не будет…

— Как всегда, логично, — кивнул Кейси и поморщился. Со стороны вполне могло показаться, что никакого удовольствия от этого торжества логики директор ЦРУ не получал. — Что слышно в Карабахе?

— Первая партия оружия уже на подходе к Батуми.

— Какое именно оружие, Генри?

— В первой партии только стрелковое, сэр — автоматы Калашникова, ручные пулеметы, порядка тысячи пистолетов систем Макаров и АПС, осколочные гранаты, боеприпасы…

— Насколько я помню, предполагалось поставить туда также минометы, гранатометы и противотанковые ракеты…

— Это второй этап, сэр.

— Когда именно?

— Примерно через две-три недели.

— Почему не сразу, Генри?

— Нет исчерпывающей информации о возможностях хранения, сэр. Переброска груза от Батуми до Еревана, а оттуда — в Степанакерт потребует какого-то времени и соответствующей проверки. Мы решили понаблюдать немного за тем, как будут доходить до места поставки, и уже потом подтягивать следующие партии оружия.

— Как груз попадет из Еревана в Нагорный Карабах?

— Небольшими партиями, сэр, по 300–400 единиц. Кое-что будет оправлено по железной дороге, что-то — грузовиками… По нашим данным, дороги для перевозки грузов небезопасны, много пограничных заслонов… Впрочем, местное подполье, если судить по заявлениям его лидеров, полностью контролирует ситуацию. По их словам, сэр, на советских погранпунктах, не говоря уже о постах милиции, существует твердая такса за провоз без осмотра любого багажа. Деньги берут в перерасчете на килограмм груза. То есть, при наличии средств, в Нагорный Карабах сегодня можно перебросить даже тактическую ракету с ядерной боеголовкой. Естественно, по частям, — улыбнулся Уолш.

— Только этого нам не хватало! — пробормотал Кейси и покачал головой. — Вы уверены, что в случае накладки у русских не будет оснований предъявлять нам претензии?

— Весь груз проведен по документам фирмы Самвела Автандиляна. Оружие закуплено через посредников на армейских складах в Сирии и Ливии. В первой партии, кстати, около тысячи автоматов Калашникова китайской сборки — это как раз из поставки прошлого года, закупленной Сирией в Китае…

— Сбиваете с толку? — усмехнулся Кейси.

— Да, — кивнул Уолш. — На тот случай, чтобы ни у кого не вызывал сомнений реальный адрес поставки. Груз будет доставлен в Батуми на сухогрузе «Аква», судно идет под панамским флагом, порт приписки — Порту-Аллегри, Бразилия. В судовых документах фигурирует как поставка растворимого бразильского кофе «Глобо». Получатель шести контейнеров с растворимым кофе — совместное предприятие «Арцах», Ереван, Армения. Кстати, совладельцем этого предприятия также является господин Самвел Автандилян. Выглядит все очень пристойно: в тяжелое для Армении время армянский предприниматель из Франции осуществляет поставку гуманитарного груза своим землякам. В случае сбоя и обнаружения характера груза, уши армянской диаспоры не просто выглядывают — они торчат на всеобщее обозрение крупным планом, сэр. Кстати, сами представители диаспоры, в случае чего, даже не подумывают открещиваться и охотно все возьмут на себя…

— Почему вы так думаете, Генри?

— Кому не хочется прослыть патриотом своей родины, находясь на безопасной от русских дистанции? — Уолш пожал плечами. — Тем более, не вложив в это предприятие ни цента?

— Как ведет себя ваш… искусствовед?

— Полностью оправился от ранения. На днях должен вылететь в Ереван…

* * *

…Генерал Николай Горюнов вошел в кабинет Воронцова через пятнадцать секунд после того, как настоял на встрече с начальником Первого главного управления. В руке у него был небольшой черный чемоданчик.

— Ты что, из приемной звонил? — Воронцов вдруг почувствовал, как неприятно заныло под ложечкой.

— Нет. Из своего кабинета, — глухо отозвался Горюнов и сел, не дожидаясь разрешения.

— А почему так быстро? Бегаешь по коридорам?

— Побегаешь тут… — Горюнов положил на колени чемоданчик и щелкнул замками.

— Только покороче!.. — Воронцов посмотрел на настенные часы. — Через сорок минут я должен быть на Смоленке… Что стряслось, Эдуард Николаевич?

— А это уже вам решать, товарищ генерал-полковник…

Горюнов вытащил из чемоданчика похожий на осциллограф продолговатый черный ящик и эбонитовую коробочку размером в сигаретную пачку. Воронцов внимательно следил за манипуляциями своего заместителя.

— Что это?

— Скрэмблер Громыко.

— Откуда он у тебя?

— Достал, Юлий Александрович.

— Что значит, «достал»?

— Сейчас это уже не принципиально, Юлий Александрович.

— Почему не принципиально?

— Потому, что в столе Громыко лежит точно такой же…

— Понятно, — пробормотал Воронцов и, перегнувшись через стол, взял коробочку. — И что?

— Если он включен, загорается красная лампочка индикатора, — пояснил Горюнов. — Посмотрите, Юлий Александрович, красная лампочка на скрэмблере горит?

— Нет.

— Стало быть, он выключен?

— Выходит, что так, — кивнул Воронцов, начиная догадываться, к чему клонит его заместитель.

— Тогда положите его, пожалуйста, в ящик своего письменного стола.

— Зачем?

— Сделайте это, пожалуйста! — Горюнов моргнул длинными ресницами. — Эксперимент займет не больше двух минут.

— Мудришь, Горюнов, — начальник Первого главного управления КГБ выдвинул правый ящик стола и положил туда глушилку. — Что теперь делать?

— Взгляните на датчик, Юлий Александрович, — Горюнов кивнул на продолговатый черный ящик. — Если скрэмблер включится, эта стрелка, — Горюнов щелкнул ногтем по стеклу, — моментально отреагирует. Смотрите!.. — Горюнов поставил ящичек «на попа» так, чтобы Воронцов мог, не сходя со своего места, наблюдать за показаниями датчика. — Стрелку видите?

— Да, вижу.

— Она ведь не двигается, верно?

— Горюнов, ты не в школьном кабинете физики! — не вытерпел Воронцов. — Давай по существу, у меня нет времени!..

— Виноват, товарищ генерал-полковник!.. — пробормотал Горюнов. — А теперь, пожалуйста, резко выдвините на себя ящик, в который вы положили скрэмблер. Только очень резко. Так, словно вы уже пытались это сделать, а ящик, по какой-то причине, не открывался. Ну, будто его то и дело заклинивает…

Воронцов взглянул на своего заместителя и укоризненно покачал головой. На смуглом лице Горюнова застыла непроницаемая маска терпеливого спокойствия. И лишь едва обозначившиеся мешки под черными, выразительными, НЕРУССКИМИ глазами говорили о том, что молодой генерал-майор смертельно устал и еле держится.

— Ты хочешь сказать, что… — Воронцов запнулся. Со стороны могло показаться, что он разговаривает сам с собой. Рука начальника Первого главного управления, державшая металлическую скобу ящика, замерла.

— Да, — кивнул Горюнов. — Именно ЭТО я и хочу сказать, товарищ генерал-полковник…

Воронцов поджал губы и резко рванул ящик на себя. В ту же секунду черная стрелка датчика дернулась и поползла на несколько делений.

— А такое вообще возможно? — тихо спросил Воронцов, доставая скрэмблер и с ненавистью разглядывая невзрачную черную коробочку.

— Как видите, Юлий Александрович, — кивнул Горюнов. — Я проконсультировался с нашими технарями. Этой машинке — шестнадцать лет. Громыко, как и все члены Политбюро, получил ее одним из первых. И весьма активно ею пользовался. Эксперты в техническом отделе утверждают, что в машинке ослабли контакты. Так что, при резком движении, скрэмблер может включиться…

— Вот и допользовался, конспиратор хренов! — прошипел Воронцов и резко откинулся в кресле. — Что было в этом ящике, Горюнов? Почему он туда лез?

— Пакетик с бумажными носовыми платками, — тихо ответил молодой генерал и стал аккуратно укладывать аппаратуру в чемоданчик. — У него уже несколько дней не проходит насморк, Юлий Александрович…

— Вы уверены, что произошло именно ЭТО?

— На сто процентов, товарищ генерал-полковник! — по-военному четко отрапортовал Горюнов. — Я почти не спал ночью, анализировал запись разговора. Помимо технической стороны, я обратил внимание и на другое, Юлий Александрович: нет даже намека на логическую связь. Необходимости включать скрэмблер не было никакой! Обратите внимание и на такой факт: в момент, когда запись на полуслове вдруг начала глушиться, говорил не Громыко, а Грег Трейси. Причем говорил о том, что… — Горюнов вытащил из кармана блокнот и, откинув несколько листков, быстро прочел: «…президенту было бы неплохо выступить перед студентами, скажем, университета или какого-нибудь другого престижного учебного заведения. Можно даже устроить получасовую открытую дискуссию о современной демократии, в которой приняли бы участие главы двух великих держав и московское студен…» В этот момент включился скрэмблер. Я уверен, Юлий Александрович: Громыко НИЧЕГО не говорил американцу. Эта просто случайность — совершенно нелепая, глупая, можно даже сказать, анекдотичная…

— Угу, просто обхохочешься, — буркнул Воронцов и тоскливо посмотрел в окно. — Простудные синдромы и буржуазная привычка стареющего мастодонта пользоваться бумажными салфетками вместо нормального носового платка привели к гибели восемнадцати человек. История действительно анекдотичная…

— Понимаю, — пробормотал Горюнов и посмотрел на своего начальника. — Просто, Юлий Александрович, я считал своим долгом…

— Спасибо тебе, Эдуард Николаевич… — Воронцов резко мотнул головой, словно стряхивая с себя назойливые, невеселые мысли. — Ты все сделал правильно. Жаль лишь, что я не смогу это никому объяснить…

— Комиссия по расследованию уже создана?

— Да, вчера вечером, — рассеяно кивнул Воронцов и вновь взглянул на часы. — Причем по личному распоряжению Горбачева. В ней восемь человек, шестеро — члены коллегии министерства иностранных дел, двое — из военной разведки. Не слабо, а?

— Стало быть, нам уже не доверяют, — пробормотал Горюнов.

— Если бы просто не доверяли! — усмешка Воронцова больше напоминала гримасу боли. — Не доверяют демонстративно!..

На выступающих скулах шефа Первого главного управления КГБ СССР отчетливо проступили красные пятна.

— Думаете, что это жест специально для американцев?

— А что же еще? — фыркнул Воронцов. — Стратег, мать его!..

— Что будем делать, Юлий Александрович?

— То же, что и делали! — жестко отрезал Воронцов. — Ни на шаг в сторону! Продолжаем реализацию плана. А что, собственно, случилось? Где-то в Альпах разлетелся на куски самолет с американцами. Больно, конечно, и неприятно. Особенно, для нашего болтуна-генсека, который боится испортить отношения с Америкой даже больше, чем со своей высокоученой супругой… Я знаю, о чем они меня спросят, знаю, что станут делать и к чьей конкретно помощи прибегнут… Все это, Эдуард Николаевич, длинная история со множеством неизвестных и вопросительных знаков. В любом случае, даже если бы к расследованию подключили КГБ, меньше полугода у нас это бы не заняло, верно, генерал?

Горюнов молча кивнул.

— И то, без стопроцентных гарантий успеха. А у них уйдет год, может быть, даже полтора. В ситуации, когда нам необходимо выгадать чуть больше двух месяцев, все это уже не принципиально. Если дело выгорит, то, сам знаешь: победителей не судят — судить будут победители. А ежели нет, то, поверь мне, Эдуард Николаевич: гибель высокопоставленного сотрудника госдепартамента США и его свиты будет пятнадцатым или даже двадцатым по тяжести содеянного пунктом обвинения, который нам предъявит на суде нынешняя, так называемая, советская власть.

— О каком суде вы говорите, Юлий Александрович?

— Суд обязательно будет! — Воронцов качнул головой. — Но без нас, дорогой Эдуард Николаевич. Берию сначала шлепнули, а потом судили. А ведь тот факт, что он готовил покушение на хозяина, в отличие от нашего случая, доказан не был…

— Стало быть, новость, которую я вам сегодня принес, Юлий Александрович, скорее хорошая, чем плохая, верно?

— Не просто хорошая — превосходная, Горюнов! — Воронцов устало улыбнулся. — Ставка на Андрея Громыко — это хорошая, умная ставка. Я бы даже сказал, единственно верная в создавшейся ситуации. Я тебе честно скажу, Эдуард Николаевич: сам всю ночь не спал, думал, что же делать, если он оказался слабее, чем я предполагал. Понимаешь, без Громыко весь наш план — типичный военный переворот…

— Простите, Юлий Александрович, вы действительно верили, что Громыко способен на…

— Нет, конечно! — Воронцов покачал головой. — Естественно, не верил! Но у меня не было и нет права рисковать — слишком много поставлено на карту. Понимаешь, я ВЫНУЖДЕН был сделать го, что сделал. Я вовсе не оправдываюсь перед тобой, генерал, ибо уверен, что не заблуждаюсь. Просто хочу еще раз повторить: в нашем деле бессмысленных жертв не бывает! Ты меня уже неплохо знаешь, Горюнов: я не маньяк, не самодур-солдафон и не властолюбец. Я офицер, разведчик. И коммунист! И, как видишь, готов пожертвовать жизнью, чтобы не допустить уничтожения собственных идеалов. Если бы я точно не знал, к ЧЕМУ приведет в конечном счете весь этот бардак, именуемый перестройкой, то никогда бы не сделал того, что делаю. Ты думаешь, я единственный, кто понимает всю гибельность происходящего? Да как минимум половина руководства партии, правительства, армии, КГБ испытывают сегодня те же чувства, что мы с тобой. И, тем не менее, по-прежнему демонстрируют абсолютную лояльность к руководству. Принципиальная разница в том, что для этих людишек стабильность и непоколебимость личного процветания всегда стояли выше интересов государства, на страданиях и лишениях которого они себя делали и продолжают делать. И у меня, и у тебя, генерал был выбор: либо влился в ряды этих крикунов перестройки, либо пустить пулю в лоб. Я долго думал об этом, Горюнов. И, возможно, впервые в жизни испытал чувство колоссальной ответственности за все что происходит и произойдет. Я не хочу, чтобы мои дети и внуки топтали идеалы, которыми жили и в которые свято верили их дед и отец. Это мое право, Горюнов, мой выбор. И я от него не откажусь…

3

Париж.

Конспиративная квартира Моссада.

Февраль 1986 года

В доме с высокими, постоянно зашторенными окнами, старинными книгами, патологическим молчуном Якобом и навечно въевшимся в обои и портьеры запахом миндального печенья я провела ровно неделю. В сугубо продовольственном плане мое пребывание — для тех, кто оплачивал содержание этой квартиры, — вряд ли можно было считать обременительным. Поскольку желания питаться, по вполне понятным причинам, у меня не было и в помине. В молодости моей естественной реакцией на опасность или неопределенность ожидания было неуемное обжорство. С возрастом это место заняло чувство невыносимого отвращения к еде.

С другой стороны, я все-таки ввела в определенный расход таинственных хозяев странной квартиры, сделав за семь дней постоя двадцать один телефонный звонок за океан. То есть, трижды в день — утром, днем и вечером — разговаривала со Штатами. Понимая, что обходятся такие переговоры недешево, я решила внести ясность в этот щепетильный момент, попытавшись как-то раз втолковать Якобу, что готова заплатить за телефон сама и даже предложила стражу квартиры сто долларов в качестве аванса. Якоб, который то ли из принципа, то ли в соответствии с полученными от Дова инструкциями, не разговаривал со мной вообще, хмыкнул, выразительно пожал покатыми плечами, после чего направился на кухню, где проводил большую часть своего времени. Понять, что он там делал, учитывая, что я практически только пила кофе, а жующего Якоба вообще ни разу не видела, было просто невозможно.

— Ну и ломай голову, идиот недоделанный! — рявкнула я в сердцах на идиш, отводя душу. Причем сделала это без всякого умысла, автоматически: есть, знаете ли, такие, идущие от самого сердца, проклятья, которые доходят до сознания только на конкретном языке — на других они просто не звучат. На мой взгляд, выматериться от души по-английски так же сложно, как получить ровный загар под светом трехрожковой люстры…

Якоб остановился на полпути и замер, словно его внезапно огрели палкой по голове. Даже несмотря на стопроцентную причастность Якоба к серьезной спецслужбе, с реакцией у него были большие проблемы.

— Так ты говоришь на идиш? — Якоб смотрел на меня так, словно впустил в квартиру не неделю назад, а только что.

— А ты, оказывается, попугай говорящий? — огрызнулась я.

— Ты еврейка?

— Я американка. А была русской.

— Откуда знаешь идиш?

— Проходила в МГУ. Знаешь такое учебное заведение?

Как ни странно, внезапный приступ красноречия обозлил меня еще больше, чем его привычная молчаливость.

— Почему ты грубишь, женщина? — Якоб печально смотрел на меня круглыми черными глазами без ресниц. — Я ведь на много лет старше тебя…

— Потому, что ты увидел во мне живого человека только после того, как узнал, что я еврейка. А до этого я была для тебя просто мебелью. Платяным шкафом…

— А что в этом плохого?

— А что в этом хорошего?

— Я вовсе не смотрел на тебя, как на мебель, — Якоб несколько раз покачал головой и нахмурился. — Понимаешь, здесь бывают разные люди. Так что, мое дело — не задавать лишних вопросов, не навязывать свое общество и следить за тем, чтобы с человеком, который находится под моей опекой, ничего не случилось. Просто я не знал, что ты еврейка, вот и все…

Сказал он это так естественно, что мне вдруг стало неловко. И действительно, чего я разошлась?…

— У тебя красивый идиш, Якоб, — пробормотала я, не зная, как замять неприятный разговор и сделать так, чтобы он поскорее вернулся на свою любимую кухню и в свое естественное состояние.

— Возможно… Но твой намного лучше… — Он неожиданно улыбнулся, от чего круглое, некрасивое лицо Якоба стало еще более уродливым и асимметричным. — Ты словно не разговариваешь, а поешь печальную песню. Так разговаривали в Польше и на Западной Украине…

— Обе мои бабушки с Украины.

— Тогда понятно, — закивал Якоб, и две продольные складки у губ образовали подобие кольца. — Оттуда и язык…

— Но я редко говорю на идиш.

— Почему так?

— Потому, что не с кем.

— А твои бабушки, мама?

— Все умерли.

— А твои дети?

— Якоб, ну, подумай: зачем моим детям идиш? Они ведь американцы…

— Ну да, конечно, — по-стариковски сварливо проворчал Якоб. — Американцы, урожденные еврейкой, родившейся в России, будут говорить и думать по-английски…

— Именно так все и будет, — кивнула я задумчиво. — Скорее всего…

— А кто тогда будет думать так, как мы с тобой?

— Я не знаю, Якоб.

— Почему ты не знаешь?

— Наверное, потому, что я — плохая еврейка.

— Нет, — Якоб покачал головой. — Вовсе не поэтому…

— А почему?

— Просто мир, в котором мы живем, слишком жесток и несправедлив.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Во имя денег, ради карьеры люди готовы отказаться от самого дорогого — от своих корней, от памяти…

— Якоб, а ты… израильтянин?

— Да, — он ответил сразу, словно ждал моего вопроса. — С одиннадцати лет.

— Значит, ты родился не в Израиле?

— В Бельгии. В Генте. Слышала про такой город?

Я кивнула.

— Все мои предки жили в Генте, — негромко произнес Якоб, почесал кончик носа и сморщился, словно хотел чихнуть, но в последний момент передумал. — В сорок третьем немцы увезли в концлагерь всю мою семью — отца, мать, бабушку, трех сестер и двух братьев. Больше я их не видел…

— А ты, Якоб?

— Мне тогда было десять лет. Утром мама дала мне несколько франков и отправила в булочную за бейгале…

— За бубликами? — уточнила я по-английски.

— Да, за бубликами. К завтраку… — Якоб грустно улыбнулся. Его круглые глаза вдруг стали снулыми, словно у мертвой рыбы. — К несчастью, по дороге я встретил своего школьного дружка, и он уговорил меня поиграть в футбол. Почти два часа мы с соседскими мальчишками гоняли мяч на пустыре в трех кварталах от дома, потом я вдруг вспомнил, что мама, наверное, уже нервничает и, забыв про бейгале, побежал обратно. Понимаешь, мама не любила, когда мы опаздывали. Но дома уже никого не было…

— А почему к несчастью, Якоб? Ты ведь остался жив…

— Зачем мне эта жизнь? — Якоб передернул плечами, словно ему вдруг стало очень холодно. — Я так и остался один. Понимаешь, женщина, за те два часа, что я играл в футбол, меня лишили всего на свете. Я думаю, было бы справедливо, если бы в то ужасное утром мама никуда меня не посылала…

— Но тогда и тебя убили бы.

— Тогда я разделил бы участь своей семьи.

— Это очень грустно.

— Это справедливо.

— Как ты выбрался из Бельгии?

— Меня тайно переправили в Палестину. Сегодня все вокруг толкуют о французском сопротивлении, бельгийском подполье… Но тогда, в годы войны, очень активно работали еврейские антифашистские организации. Просто об этом почему-то мало пишут… Вместе с парой десятков таких же как я еврейских мальчишек и девчонок, ставших за какие-то несколько часов круглыми сиротами, нас на фелюге переправили через Францию и Испанию в Палестину… Разве мы могли тогда понять, что нам просто спасали жизнь. Впрочем, нет, не просто: нам спасали жизнь, чтобы не исчезла память о том, что с нами сделали…

— И теперь ты мстишь за это, да?

— Нет, никогда! — Якоб несколько раз энергично мотнул головой. — Я не забыл и не простил гибель своей семьи. Но я никому не мщу. Только тем, кто непосредственно виновен в гибели миллионов ни в чем не повинных людей. Они будут наказаны все, сколько бы ни прошло времени. И даже естественная смерть не освободит их там, — Якоб возвел круглые глаза к потолку, — от того, что они сделали. А в остальном… Я не хочу, чтобы ТАКОЕ повторилось. И потому защищаю свою страну, свой народ…

— Но почему во Франции, Якоб?

Очевидно, ирония в моем вопросе все-таки прозвучала, поскольку его черные глаза неожиданно сверкнули яростью:

— Мы никому не позволим больше безнаказанно убивать себя. Нигде! И во Франции тоже…

Блеск в его глазах внезапно потух, и я вновь увидела перед собой молчаливого и невыразительного Якоба.

— Ты когда-нибудь ела ументаш? — без всякой связи с только что прозвучавшим монологом-обвинением, спросил Якоб.

— Конечно, ела! Правда, давно, в детстве…

— А кто готовил? — Якоб допытывался так въедливо, словно ожидал услышать от меня великую тайну. — Твоя мама?

— Нет, бабушка… — Я невольно улыбнулась, вспомнив добрую только ко мне, но невероятно прижимистую и властную по отношении ко всем остальным Софью Абрамовну с ее седыми буклями, маркизетовыми платьями и неизменной красной сумочкой-кошельком, который она прятала под подушкой, укладываясь спать. — Мама никогда не умела печь. Мама вообще ничего толком не умела…

— А у нас дома всегда пекла мама. Моя бабушка вечно ворчала, что у нее ументаш получается намного лучше и вкуснее, а мама только улыбалась и делала все по-своему… Хочешь, я спеку для тебя?

— Неужели ты научился этому в десять лет?

— Нет, этому меня научили в Палестине. В кибуце.

— Ты женат, Якоб?

— Нет.

— И никогда не был женат?

— Никогда.

— Почему?

— Времени не было.

— Разве для этого нужно время?

— Чтобы жениться? — Якоб широко раскрыл свои круглые глаза без ресниц. В этот момент он был точь-в-точь как сова из мультфильма про Винни-Пуха. — Нет, конечно. Время нужно, чтобы создать семью. Время и терпение. А дома я бываю очень редко. И никогда не знаю, вернусь ли на этот раз… Ну, скажи, какая еврейская жена потерпит такого мужа?! — Якоб неожиданно подмигнул, словно признав наконец во мне союзницу. — Да и потом, я уже никогда не избавлюсь от чувства вины перед своей семьей…

— Но их ведь давно нет…

— Придет день, и мы увидим друг друга… — Он упрямо покачала головой, как бы отметая любые возражения. — Так пусть они увидят меня таким, каким оставили — маленьким мальчиком, побежавшим в булочную за бейгале…

На восьмой день моего пребывания на конспиративной квартире внезапно появился Дов — спокойный, ироничный, с непроницаемым лицом-маской, похожим на школьную доску после того, как ее насухо протер дежурный-отличник. Израильтянин усадил меня за круглый стол в гостиной, куда-то исчез на пару минут, потом вернулся с подносом, на котором дымились две чашки черного кофе. Под мышкой у него была зажата зеленая папка. Расставив чашки и положив папку на стол, он сел напротив.

— Плохо выглядите, Вэл.

— Я или Роми Шнайдер?

— Обе.

— Я всегда плохо выгляжу, когда жду, не зная чего.

— Как настроение?

— Если я скажу, что никак, это может помешать?

— Помешать чему?

— Осуществлению наших планов.

— А вы уверены что они есть?

— Я ни в чем не уверена! Но надеюсь, что вы не просто так болтались где-то целую неделю…

— Насколько мне известно, состояние здоровья вашего мужа достаточно стабильно, — произнес Дов, плавно обходя острые углы, уже в самом начале наметившиеся в беседе.

— Да, к счастью.

— И дети ваши тоже в полном порядке.

Дов не спрашивал, он констатировал.

— Да. Насколько это возможно без матери…

Я внимательно взглянула на седого шпиона, на лице которого отражалось абсолютное спокойствие и даже некоторая безмятежность. Так люди, уже взявшие билеты в кино, взирают на длинную очередь, выстроившуюся у кассы — бесстрастно и с некоторым ощущением собственного превосходства.

— А вы бы не могли, Дов, как-нибудь сократить протокольную часть беседы и перейти непосредственно к делу?

— Уже перехожу, — израильтянин понимающе кивнул и вдруг улыбнулся. — Знаете, моя жена, по ее собственным словам, готова убить меня именно за эту черту.

— Передайте своей супруге мои заверения в полной солидарности.

— Итак!.. — Волевое лицо Дова стало серьезным. Настолько неожиданно, что я инстинктивно сжалась в комок. — Сегодня я имею официальные полномочия сделать вам два предложения на выбор. Предложение первое: учитывая ситуацию, в которой вы оказались, государство Израиль, в соответствии с Законом о возвращении, готово предоставить вам, госпожа Вэлэри Спарк, свое гражданство и возможность без всякого риска для собственной безопасности жить вместе со своей семьей на его территории.

— В чем заключается второе предложение?

— Вас что, совсем не заинтересовало первое? — гримаса удивления на смуглом лице Дова показалась мне естественной. Подумав еще с секунду, я поняла, что он не играет. И тогда у меня возникло подозрение, что этот человек поставил перед собой цель любой ценой вывести меня из состояния равновесия.

— Послушайте, Дов!.. — Я даже не думала, как выглядят со стороны мои неимоверные усилия держаться в рамках приличия и не разораться как базарная торговка. — Возможно, внешне я и напоминаю домохозяйку из числа тех советских женщин, которые падают в восторженный обморок, обозревая ассортимент американских супермаркетов. Однако хочу обратить ваше внимание на тот факт, что голова на моих плечах — это не только приспособление для натягивания парика и наклеивания искусственных ресниц!..

— Да с чего вы взяли… — попытался возразить израильтянин, но я уже приняла решение не уступать инициативу в разговоре.

— Я и без вас прекрасно знаю, что по Галахе являюсь стопроцентной еврейкой. Следовательно, если меня хоть как-то могло заинтересовать ваше первое предложение, я бы села в свою машину, поехала в Лос-Анджелес, явилась бы в израильское консульство и через два часа уже имела бы на руках номер своего нового паспорта, с помощью которого и, кстати, с надлежащей охраной, могла вместе с семьей перебраться в Израиль на постоянное место жительства. Согласитесь, при таких возможностях тратиться на поддельный паспорт, изнурительный грим, перелеты через океан и удирание от преследователей с вашим сумасшедшим водителем было бы с моей стороны просто непроходимой тупостью. Я же — хочу еще раз напомнить — явилась не в израильское консульство в Лос-Анджелесе, а на конспиративную квартиру израильской разведки в Париже. Естественно, если вы с Якобом в самом деле те, за кого себя выдаете и не содержите здесь тайный притон для искательниц приключений из-за океана. Улавливаете нюанс, Дов?

Израильтянин молча кивнул. Я удовлетворенно отметила про себя, что монолог произвел на Дова сильное впечатление.

— А если улавливаете, тогда немедленно прекратите изображать из себя эмиссара Сохнута и переходите непосредственно к делу! В противном случае, моя солидарность с вашей женой может принять агрессивные формы. Предупреждаю совершенно серьезно!..

— С таким темпераментом, Вэл, вам бы…

— Дов, у всякого терпения есть предел… — Я понимала, что веду себя бестактно и даже грубо, но нервы уже не выдерживали. — Оставьте в покое мой темперамент, к счастью, мне есть с кем обсудить эту тему. Вам же сейчас имеет прямой смысл изложить мне суть второго предложения. Тем более, что, как мне кажется, вы сами заинтересованы именно в нем…

— Для того, чтобы я мог ввести вас в курс дела — а именно в этом и заключается второе предложение, — мне необходимы кое-какие гарантии… — Дов заговорил подчеркнуто сухо, поняв, очевидно, что я действительно не предрасположена к светской беседе.

— Какие именно гарантии вы имеете в виду?

— Ваша подпись под соответствующим документом.

— Пожалуйста, называйте вещи своими именами, Дов!

— Простите?

— Это вербовка?

— Ну… — Израильтянин на мгновение замялся, после чего пристально посмотрел мне в глаза. — Можно сказать и так.

— И это действительно так необходимо?

— Боюсь, что да, мисс Спарк.

— А просто так?

— Что, «просто так»?

— Ну, просто так, как еврей еврейке, как человек человеку, попавшему в беду, вы не помогаете?

— Как вы совершенно точно подметили, Вэл, я — не эмиссар Сохнута. А вы, соответственно, не в израильском консульстве в Лос-Анджелесе, а на конспиративной квартире Моссада…

— Чем реально грозит мое согласие?

— Кому?

— Естественно, мне.

— О, тут масса возможностей, — хмыкнул Дов, но, перехватив мой взгляд, тут же посерьезнел. — Вы гражданка США, Вэл. Стало быть, перед вами открывается достаточно широкий выбор — от обвинения в шпионаже в пользу иностранного государства до реальной возможности схлопотать пулю в лоб без оглашения приговора. Как говорят в казино, комплект…

— Но ведь вы же с американцами союзники! — воскликнула я, проклиная про себя свое пристрастие к политическим разделам советских и американских газет. — Или это не так?

— Вам что-нибудь говорит имя Джонатан Поллард?

— Да, — кивнула я, сразу же сообразив, куда и с какой целью клонит седой шпион. — Что-нибудь говорит.

— Тем не менее напомню, что этот гражданин США еврейского происхождения сидит в американской тюрьме по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. Сидит и не скоро выйдет. Если выйдет вообще. Даже при наличии многолетних и достаточно прочных союзнических обязательств, существующих между двумя государствами. Это же Запад, Вэл! Дружба дружбой, а…

— Дов, но я ведь не Поллард! И вовсе не собираюсь выдавать Израилю ядерные секреты своей страны. О которых, кстати, не имею ни малейшего представления…

— А что вы собираетесь выдавать? — быстро спросил Дов.

Я открыла рот и только потом сообразила, что говорить мне, собственно, нечего.

— Работая на нас, вы так или иначе не застрахованы от ситуации, при которой каким-то образом можете ущемить интересы национальной безопасности США. Или Израиля, — спокойно просвещал меня Дов. — Что, замечу, одинаково плохо для вас.

— Знаете, я что-то с трудом вас понимаю.

— Ничего удивительного, Вэл: пониманию таких вещей обучают много лет. Причем в школе, где просто не подумали поставить для вас парту, мисс Спарк.

— Я хотела бы сформулировать свою роль в этом деле так, как ее вижу я.

— Что ж, попробуйте, — кивнул Дов, не своди с меня пристального взгляда.

— Насколько я понимаю, и вы, и ЦРУ являетесь союзниками в действиях против советской разведки, против КГБ… Я не ошибаюсь?

— По существу, не ошибаетесь.

— Но заблуждаюсь в деталях, да? Вы это хотите сказать?

— Все это просто слова, Вэл… — Я вдруг обратила внимание на его усталое, осунувшееся лицо. — Речь идет о политической разведке. Или о шпионаже — называйте, как вам будет угодно. А в разведке происходят самые разные вещи, которые человеку непосвященному могут показаться полным бредом…

— А поконкретнее нельзя? Специально для ученицы без парты…

— Поконкретнее? — Израильтянин тяжело вздохнул. — Ситуация, определенные конъюнктуры могут обернуться так, что нам будет куда выгоднее сыграть, скажем, на стороне русских, нежели пасовать своим традиционным союзникам…

— Вы говорите страшные вещи, Дов, — пробормотала я.

— Не надо драматизировать! — он поморщился. — К слову сказать, американцы частенько проделывают с нами точно такие же фокусы. Для спецслужб все это — практика, рутинные методы работы. Для вас же, Вэл — предательство, отступничество, нарушение нравственных законов… Понимаете, что я имею ввиду, госпожа Спарк?

— Вот вы уже и заговорили как советский прокурор, — вздохнула я, разглядывая выцветший абажур, желтым парашютом нависший над круглым столом.

— Просто я хочу быть честным с вами. И надеюсь, вы понимаете, что именно я имею в виду…

— Если даже не совсем понимаю, то уж точно догадываюсь, — пробурчала я, пытаясь поконкретнее представить себя идею неотвратимого сотрудничества, которое, тем не менее, было мне необходимо во имя одной, конкретной цели. — А нельзя сделать так, чтобы все мои контакты с вами не были тайной для ЦРУ?

— Как ни крути, это все равно шпионаж! — Дов развел руками. — Откуда в вас такая наивность, Вэл?

— От мамы!.. — Я чувствовала, как все меньше воздуха проникает в мои легкие. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов подряд, чтобы справиться с первыми признаками удушья. — Я все-таки, американка… И они меня, как-никак, кое-чему учили… Так что, с моей стороны было бы в высшей степени неблагодарным отвечать им…

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — Дов сдержанно кивнул. — Тем не менее, обязан напомнить: в любой операции, которая проводится совместно с союзниками, есть своя секретная часть. В разведке, как, впрочем, и в любви, у каждой стороны на первом месте личные интересы…

— Таким образом, если я вздумаю проявить лояльность к своим нынешним соотечественникам, то…

— Сразу же перестанете быть лояльной по отношению к Израилю, — закончил мою мысль Дов. — И наоборот…

— И ничего сделать нельзя? — я сделал еще одну безуспешную попытку глубоко вздохнуть.

— Боюсь, что так…

В течение минуты я размышляла, а потом приняла решение. Впрочем, если быть до конца откровенной, я приняла его намного раньше. В тот момент, когда окровавленный Юджин медленно валился на меня у входа в бар.

— Допустим, я согласилась. Во имя чего я это делаю?

— Хороший вопрос, — улыбнулся израильтянин. — Кому вы его адресуете? Мне или себе?

— Себе! — Я неосмотрительно резко ткнула себя в грудь указательным пальцем и поморщилась от боли. — Но так, чтобы и вы приняли участие.

— Я внимательно слушаю вас, Вэл.

— Так вот, я делаю это, Дов, по двум причинам. Первая: угроза физической расправы над моей семьей, как выясняется, носит перманентный характер. Срока давности не существует, минувшие годы не в счет, лояльное поведение и личное невмешательство в дела минувших дней никем всерьез не рассматриваются. Короче: до тех пор, пока не будет устранена ПРИЧИНА, по которой я кому-то очень сильно мешаю, мой муж, мои сыновья и я сама будем находиться в постоянной опасности. Меня это не устраивает в принципе! И лишь во имя устранения этой причины я готова принять ваши условия. Но со своей стороны мне бы хотелось иметь хоть какие-нибудь гарантии, подтверждения, что эта цель будет в итоге достигнута. Вы можете дать мне такие гарантии?

— Нет, — Дов покачал головой. — Конечно не могу.

— А что вы можете мне дать?

— Заверения в том, что будут использованы достаточно серьезные возможности и усилия для устранения этой причины.

— Какие именно? Что вы имеете в виду? Каков ваш интерес в этом деле?

— Об этом — только после подписания соответствующего документа, — Дов виновато развел руками. — Хотите изложить вторую причину?

— Да, конечно. Вторая причина — это Мишин и его жена. Хотя, скорее всего, обе они связаны между собой.

— Согласен, — в очередной раз кивнул Дов. — И ответ такой же. Вот, собственно, и все, Вэл. Решайте.

— Я согласна.

— Подумайте хорошо, Вэл.

— А чем, по-вашему, я занималась всю неделю?..

* * *

…После того как под невидимой сенью многострадальной звезды Давида я была формально посвящена в тайный орден рыцарей плаща и кинжала, ничего сверхъестественного не произошло: никто не торопился вручить мне под барабанную дробь почетного караула именной «Узи» с запасным магазином, предложить встречу с шефом Моссада или, на худой конец, поручить конкретное боевое задание. Все было буднично, серо и уныло — в идеальном соответствии с зимней парижской хлябью за окном. Как сказала бы моя непотопляемая подруга, вместо пожелания доброго утра с завтраком в постель — лаконичная записка с напоминанием оплатить жировку за свет.

Поскольку все формальности остались позади, я понимала, что, по всей вероятности, очень скоро покину и этот странный дом, и этот сказочный город, а, вполне возможно, и этот непонятный, враждебный мир, словно склеенный из разных, не стыкующихся фрагментов. Древние мудрецы были абсолютно правы, утверждая, что движение это, собственно, и есть настоящая жизнь. Ибо стоит человеку на какое-то время выпасть из ритма ПРИВЫЧНОГО вращения по замкнутому кругу бытия, как он тут же начинает копаться в себе и задумываться над вещами, смысл которых непостижим по определению — как собственное ухо, которое невозможно укусить, каким бы заманчивым не представлялось это мазохистское желание. Пока я стремительно продвигалась вперед, преодолевая тысячи километров, меняя внешность, самолеты, отели, планы и собеседников, у меня не было времени толком задуматься над очевидной ОБРЕЧЕННОСТЬЮ своих действий и усилий. А потом меня словно раскочегаренный паровоз загнали по запасным путям в тупик и залили топку водой. И когда белый пар иллюзий, шипя и клубясь, полностью растворился в воздухе, а раскаленные угли воображения и надежд превратились в холодный пепел, выводы, сделанные в условиях вынужденной статики, заставили меня содрогнуться.

В подсознании каждого из нас, наверное, живет ничем конкретно не подтвержденная (героические образы Фенимора Купера и Джека Лондона вряд ли можно отнести к разряду жизненных реалий) вера в неограниченные возможности одиночки. Но никогда раньше эти самые возможности, а также право одиночки на выживание в РЕАЛЬНОМ мире, не казались мне такими жалкими, ничтожными и даже уродливыми, как в ту парижскую зиму восемьдесят шестого года, когда стечение обстоятельств, безумный страх и неспособность ждать автобус на остановке, а не переться, не дождавшись, к следующей, занесли меня в странную квартиру с книжным стеллажами, стойким запахом миндального печенья и печально-неусыпным взглядом еврейского иезуита по имени Якоб. Именно здесь я впервые до конца осознала единственное реальное право одиночки: если условия, которые поставила перед тобой жизнь, неприемлемы, а бороться с ними нет сил, надо принять много снотворного, лечь в постель и уснуть. Так крепко, чтобы никто уже не смог тебя разбудить.

Иными словами, никогда не надо унижаться. Надо оставить ИХ с носом. Всех до одного!

Вот с такими здоровыми, конструктивными идеями после очередного исчезновения Дова я методично убивала время, без разбора поглощая творения великих классиков французской литературы на их же родном языке, изредка отделываясь от предложений Якоба «что-нибудь покушать» ударной фразой из лексикона моей покойной бабушки по материнской линии, которая на русском звучит намного пристойнее, чем в идишском оригинале: «Иди в землю и ломай голову!»

Событие, кардинально переменившее мою жизнь на последующие две недели, произошло в самый что ни на есть подходящий момент — когда я в третий раз подряд тупо перечитывала одну и ту же фразу в «Госпоже Бовари», силясь понять, что же, все-таки, хотел сказать автор, и почему вообще именно это творение плодовитого Гюстава Флобера критики назвали краеугольным камнем в развитии французской литературы.

— Господи, какая женщина!..

Я подняла глаза. Передо мной стояла улыбающаяся Паулина — такая же худощавая, подтянутая и неестественная молодая, как когда-то, в другой жизни. Будто специально для этой встречи ей сделали макияж, эффектно одели, привели в идеальный порядок прическу и на восемь лет уложили в морозильную камеру.

— А ты изменилась, Валечка…

— Ничего удивительного, — промямлила я, ошарашенно разглядывая свою бывшую наставницу. — Я же не владею тайной вашего консерванта…

— Хотя по-прежнему хамишь старшим… — замкнув прерванную моей репликой мысль, Паулина с видимым облегчением уселась возле кровати. Ее взгляд выражал неподдельное сочувствие.

— Как мило! Ты стала похожа на Роми Шнайдер, Валечка…

— Действительно, мило, — кивнула я. — Особенно, если учесть, что именно к этому я и стремилась…

— А еще говорят, что американцы не чтут французскую культуру… — Паулина неодобрительно покачала головой.

— О каком почитании вы говорите? — проворчала я. — Американцы даже не догадываются о существовании этой актрисы. Она же не из Голливуда…

На душе у меня творилось что-то странное. В детстве я систематически изводила мать неадекватной реакцией на ее подарки. Стоило маме купить мне в пределах удручающе скромных финансовых возможностей какую-нибудь нехитрую кофточку, чулки или еще какую-нибудь мелочь для девочки-подростка, как я наотрез отказывалась от подарка, утверждая, что мне он не нравится. И чем больше мне хотелось натянуть на себя мамин подарок, тем сволочнее я себя вела, доказывая, что мне все это абсолютно ни к чему. Эту своеобразную черту моего тогда еще не оформившегося характера бабушка Софья Абрамовна четко определяла, как «кусок стервы». Короче, определенная тяга к самоистязанию наметилась во мне еще в раннем детстве. И сейчас, будучи уже совсем взрослой женщиной, я вдруг почувствовала, как торкнулось где-то под сердцем детское желание ни в коем случае не признаваться, что мне приятно видеть эту женщину. И не только не признаваться, но еще и постараться побольнее ужалить ее за это внезапное и труднообъяснимое чувство. Бабушка была права — стервы кусок, да и только…

— Они тебя не очень мучали? — спросила Паулина, окидывая комнату хозяйским взглядом.

— Они кормили меня обещаниями, сентенциями и мясом под сладким соусом. Если мне не изменяет память, бабушка называла это блюдо «эссек флейш». Вы когда-нибудь ели мясо под сладким соусом, Паулина?

— Да, — расслабленно промурлыкала Паулина. — В китайском ресторане.

— Господи, — вздохнула я. — Неужели китайцы тоже чем-то обязаны евреям?

— О чем ты говоришь, Валечка?

— О национальной кухне.

— Ты здорова?

— Сомневаетесь?

— Просто спросила.

— А мне спросить можно?

— Конечно.

— Как вы сюда попали, Паулина?

— Захотела тебя увидеть.

— Вот так вот… Просто увидеть.

— Тебя это удивляет?

— А зачем?

— Чтобы помочь.

— Я вас об этом не просила.

— Естественно, — по фальшивости улыбка Паулины могла бы конкурировать только с моим британским паспортом. — Ты ведь обратилась за помощью к другим людям.

— Меня ОБРАТИЛИ к другим людям.

— А какая разница?

— Я не знала, что это преступление.

— Свобода выбора — один из основных пунктов Билля о правах человека.

— И тем не менее, вам это неприятно, да?

— Точнее, обидно, Валечка.

— Знаете, почему я попросила их, а не вас?

— Теперь уже знаю.

— Стало быть, меня еще не лишили гражданства за измену родине?

— Боже упаси! — Паулина ласково потрепала мое колено. — Позавчера я была у твоего мужа…

— Надеюсь, он не потерял сознание от радости?

— Почему ты злишься, девочка? — Взгляд Паулины выражал неподдельное удивление. — Разве я виновата в том, что ты угодила в очередное дерьмо?

— Юджин не хотел, чтобы вы вмешивались в это. Думаю, у него были на то причины…

— По-твоему, он был прав?

— А вы так не думаете?

— Не будем спорить: это уже прошлое, девочка.

— Не уверена…

— Что еще? — за какую-то долю секунды томный взгляд Паулины стал увесистым, как мокрое березовое полено.

— Я тут недавно подписала одну бумагу…

— Ах, это! — Паулина небрежно махнула рукой. — Я знаю.

— У меня не было выхода, вы понимаете?

— Ты все сделала правильно, Валечка…

— Правильно?!.. — Со злости я отшвырнула творение ни в чем не провинившегося передо мной Гюстава Флобера, приподнялась на локтях, чтобы как следует рассмотреть это мраморное, без единой морщины, лицо Паулины и неожиданно все поняла. — Заставляя меня подписать обязательства о сотрудничестве, они уже знали, что будут работать в контакте с вами, да?

— Естественно, знали, — безмятежно откликнулась Паулина. — Это у них национальная особенность такая — знать все и обо всех. Такие, знаешь ли, непосредственные, носатые и крайне любознательные люди. Надеюсь, я не задела твои национальные чувства?

— Тогда зачем им моя подпись? К чему весь тот ритуал вербовки?

— Так им спокойнее, девочка, — она изящно повела плечом. — И пусть себе…

— Паулина, я чувствую себя обманутой проституткой.

— А я, Валечка, пытаюсь вспомнить хотя бы час своей жизни без этого ощущения.

— Ваш цинизм отвратителен, Паулина!

— В той же степени, что и твой идеализм, Валечка.

— От моего идеализма ничего не осталось! Неужели вы не видите?!..

— У тебя, дорогая моя, как и у всех советских людей, незаживающий комплекс самоуничижения, — вздохнула Паулина и закинула точеную ногу на ногу. — А если вдуматься и не распускать себя, то все ведь не так плохо, как кажется…

— Да что вы говорите?!

— Во-первых, ты все еще жива, что крайне удивительно, учитывая известные мне обстоятельства. Во-вторых, ты по-прежнему красивая и даже эффектная женщина, твой обаяшка-супруг, слава Богу, идет на поправку и в скором времени встанет на ноги. В-третьих, у тебя два прекрасных мальчика, замечательная свекровь…

— Как расценивать ваш монолог, Паулина? Начало психологической обработки перед ответственной операцией?

— Так кто же из нас циничен, милая?

— Почему Моссад обратился к вам? — не обращая внимание на ее подковырки, спросила я. — Они что, не в силах справиться самостоятельно?

— Тот самый случай, когда все наоборот, Валя.

— Хорошо, допустим… — Я почувствовала, как где-то позади, в районе затылка, начинают покалывать мелкие иголочки. — Зачем вам мои семейные проблемы?

— Кого ты имеешь в виду, Валечка, говоря «вам»? — Спокойно уточнила Паулина. — Меня лично или Центральное разведывательное управление США?

— Разве это не одно и то же?

— Я на пенсии уже три года.

— Ну, естественно, — кивнула я. — И Якоб впустил вас на явку Мосада по предъявлении пенсионной книжки.

— Я подписала временный контракт с фирмой… — Паулина в очередной раз изящно повела плечом. Ей наверняка кто-то сказал, что этот жест придает особую пикантность. — Так что, пенсионной книжки не потребовалось.

— Соскучились по работе?

— В гробу я ее видела! — в случае необходимости Паулина очень эффектно вкрапливала в свой вычурный лексикон потомственной аристократки уличные выражения.

— Застойный тромбофлебит? Финансовые проблемы? Адреналин перестал поступать в распухшие от артрита конечности?

— Не старайся быть хамкой больше, чем есть…

— Простите меня… — В тот момент я в самом деле ощутила нечто похожее на угрызения совести. В конце концов, в свое время эта экстравагантная дама не сделала мне ничего плохого и даже многому научила. — Просто я провела две замечательных недели в Париже, Паулина. И теперь точно знаю: когда Хемингуэй сочинял в кафе «Праздник, который всегда с тобой», он, к сожалению, имел в виду не меня…

— Кстати, ты можешь вернуться в Штаты.

— Даже несмотря на письменное обязательство работать на израильскую разведку?

— Даже невзирая на это, — с невозмутимым видом кивнула Паулина. — Мы полностью в курсе дела, девочка.

— Имеете право раздавать индульгенции заблудшим?

— К сожалению, не всем.

— Вы не обидитесь, если я откажусь?

— Я была бы очень удивлена, если бы ты согласилась.

— Просто меня как-то не греет перспектива дрожать от страха в кругу семьи.

— А дрожать от страха в одиночестве? — Тонкая, ВЫВЕРЕННАЯ бровь Паулины заговорщически изогнулась мусульманским полумесяцем. — Такая перспектива тебя, значит, греет?..

— Если им нужна я — пусть берут… — К тому моменту меня настолько вымотали неопределенность, пережитый страх и встреча с Паулиной, что я действительно была готова на все. — А дрожу я при этом от страха, ненависти или вожделения — это уже не принципиально. Верно, Паулина?

— Ты вызываешь во мне странные чувства, Валечка…

— Плавный переход от психологии к шоковой терапии, — пробормотала я.

— Не будь похожа на моток колючей проволоки!.. — Паулина бережно разгладила едва заметные морщины на юбке и подняла голову. — Расслабься, Валечка и попробуй поверить мне. Тем более, что когда-то у тебя это получалось… Я, дорогая моя, потратила несколько суток, чтобы проанализировать ситуацию и прийти к кое-каким выводам. Для пенсионерки по возрасту столь значительные умственные и физические усилия даром не проходят — так что, разрешаю тебе оценить степень моего личного участия в твоей судьбе. Но прежде, чем я поделюсь своими соображениями, ты, Валечка, должна знать: годы, которые я проработала в ЦРУ, были лучшими. Самыми лучшими в моей жизни. Собственно, это и была настоящая жизнь. Однако возвращение в Лэнгли после тридцати восьми лет полноценного существования равносильно надеждам на хоть какой-то секс с полным импотентом…

— Но вы, тем не менее, вернулись, — вставила я.

— Да, вернулась, — флегматично кивнула Паулина.

— И почему же?

— Главным образом, из-за тебя, дорогая…

— Что вы сказали? — мне показалось, что я ослышалась. — Вы вернулись в ЦРУ из-за меня?!..

Ощущение было такое, словно кто-то сзади огрел меня поленом по голове. У меня даже в ушах зазвенело.

— Я понимаю, — продолжала Паулина, деликатно не замечая моей реакции, — что ты, Валечка, в силу особенностей характера, природной склочности и подверженности стрессам, скорее всего, воспримешь это признание с точностью до наоборот. Но меня это не смущает. Скажу больше: мне абсолютно все равно, поверишь ты мне сейчас или нет. И знаешь, почему? Когда я поняла, по какой именно причине согласилась — пусть даже временно — вернуться в контору, то сама была потрясена до глубины души. Причем куда больше, чем ты сейчас…

— Даже так…

— Представь себе! Знаешь, всю жизнь я минировала подступы к себе…

— Вот уж никогда бы не поверила, что, в детстве вы были недотрогой, — сварливо пробурчала я…

4

Рим. Международный аэропорт Фьюмичино.

Февраль 1986 года

Полный отчет о своей командировке Сергей передал наутро через связного из римской резидентуры, а уже в два часа дня был в международном аэропорту Фьюмичино, где зарегистрировал билет на рейс Рим-Москва-Токио авикомпании «Джал». Он возвращался домой по шведскому паспорту — тому самому, с которым въехал в Италию восемь дней назад. Пройдя без осложнений таможенный досмотр, Сергей расположился в широком кресле первого класса у окна огромного «Боинга-747», где ему предстояло провести три с половиной часа полета до Москвы…

Понимая всю серьезность а, возможно, и непоправимость допущенной накануне ошибки, Сергей, бессмысленно разглядывая нагромождение бело-розовых облаков за иллюминатором, пытался просчитать вероятную реакцию своего начальства. Он был достаточно опытен в подобного рода делах, чтобы не понимать: за те несколько часов, что он проведет во вспученном брюхе «Джамбо», в Москве, в кабинете на четвертом этаже, будет решена его судьба. Сергей не переставая клял себя за слабость, допущенную минувшей ночью. Тем не менее, анализируя ситуацию безжалостно, не делая себе никаких скидок, он продолжал считать, что принял единственно правильное решение.

Сейчас Сергей уже по-иному оценивал слова генерала Карпени, сказанные перед командировкой в Рим: «Дело, Сережа, непростое, очень рискованное и я бы даже сказал щепетильное… Можешь отказаться — винить не стану». Сегодня, пережив страшную ночь в отеле «Кларет», он, конечно, даже не задумываясь, отказался бы от задания. Но тогда, в Москве, его подкупил УРОВЕНЬ доверия руководства: благодаря такому заданию он, словно слепец, намертво вцепившийся в плечо поводыря, оказывался в круге вопросов, относящихся к разряду наиболее охраняемых государственных тайн. Такого рода знание открывало перед избранными счастливчиками в Первом главном управлении КГБ запредельную власть над людьми и событиями. От открывавшихся перспектив в служебной карьере по-настоящему захватывал дух. И он, не медля ни секунды, рявкнул: «Спасибо за доверие, товарищ генерал!..»

«Зачем Карпеня посвятил меня в детали, которые сам же запретил использовать? — думал Сергей, не отрывая от иллюминатора бессмысленный взгляд. — Зачем он вообще назвал мне имя этого итальянского урода? Если бы я не знал, кто на самом деле является руководителем „Красных бригад“, то, возможно, не дернулся и не допустил бы эту ошибку… Ну да, конечно: и отправился бы на тот свет с репутацией оперативного сотрудника, до конца выполнившего свой профессиональный долг…»

«А, может, и не отправился, — скрипучий голос генерала Карпени прозвучал так отчетливо, где-то возле самого уха, словно старый генерал сидел в соседнем кресле и возвращался вместе с ним домой, в Москву. — Кто бы тебя тронул, сопляк в майорских погонах? Кто вообще отважится поднять хвост на парламентера КГБ? Они тебя испытывали, Серега! Макаронники устроили тебе самую обычную проверку. Брали на понт, понимаешь? Надо было выдержать и не сломаться. А у тебя от страха яйца до колен опустились. Ты не выдержал проверки, майор!..»

«Ни хера себе проверочка! Вам, товарищ генерал, легко рассуждать, грея задницу в теплом служебном кресле и рассылая во все концы света своих людей с такой же легкостью, с какой пацаны запускают с последней парты бумажных голубей. А если этот тонкоголосый итальянец не блефовал, тогда что? Если он действительно собирались сунуть мою — не вашу, товарищ генерал! — голову в микроволновую печь? Тем более, что я это чувствовал кожей… Какая же тут к гребаной матери хорошая проверка?!.. Это просто убийство, уважаемый товарищ генерал Карпеня! Ритуальное убийство оперативного сотрудника Первого главного управления КГБ СССР, голова которого будет впоследствии выложена на стол в качестве веского аргумента на последующих переговорах с вами же… И в такой ситуации я должен был думать об инструкциях, о государственной тайне, в которую вы же сами, непонятно с какой целью, меня и посвятили?!.. Вам ведь совершенно наплевать, что именно это ЗНАНИЕ и спасло мне жизнь… А теперь вы поставите мне в вину, что я имел наглость выжить ТАКОЙ ценой…»

— Господин желает что-нибудь выпить?..

Оторвавшись от невеселых мыслей, Сергей увидел у кресла миниатюрную стюардессу-японку с черным, инкрустированным бордовыми цветами, подносом.

— Виски, — он вновь уткнулся в запотевший от его частого дыхания иллюминатор и уже не оборачиваясь, добавил. — «Баллантайз». Со льдом…

Мысленный диалог с отсутствующим Карпеней ввел пассажира с шведским паспортом в состояние, близкое к панике. В какой-то момент Сергей реально ощутил, как ускользает из-под контроля нить рассуждений, как все мучительнее даются ему размышления о событиях минувшей ночи. Он уже не взвешивал «рго» и «contra» своих лубянских начальников, решавших в эти часы его судьбу. Ибо в момент секундного, подсознательного озарения понял, что сказанного ночью, в отеле «Кларет», ему при любых обстоятельствах не простят. Ни свои, ни, тем более, чужие. Таким образом, заявив в кульминационный момент странных переговоров в темноте, что он ЗНАЕТ, кому принадлежит писклявый голос, Сергей просто отсрочил на несколько суток свой смертный приговор…

Ему было всего тридцать четыре года, десять из которых Сергей прослужил в Первом главном управлении. Он никогда не задумывался над тем, что его стремительная карьера одного из лучших оперативников управления, офицера со знанием трех иностранных языков, потому, собственно, и состоялась, что он ни разу не давал начальству повода усомниться в своем профессионализме, лояльности и готовности в любую минуту эти качества подтвердить. Впервые за десять лет службы в ПГУ перед Сергеем разверзлась черная пропасть НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТИ предстоящего. Здравый смысл и логика убеждали, что суровое дисциплинарное взыскание в виде понижения в должности и отлучения от оперативной работы и загранкомандировок — это и есть то максимально возможное наказание, которого, собственно, заслуживал его вынужденный промах в отеле «Кларет». Однако достаточно серьезный опыт оперативной работы, а также инстинкт самосохранения окрашивали близкий к реальности прогноз в багровые тона страшных последствий. Сама природа молодого, полного сил и вкуса к полноценной жизни тридцатичетырехлетнего мужчины бурно протестовала против столь печального вывода. Сергей, побывавший за годы службы во многих переделках и никогда не тушевавшийся перед реальной перспективой погибнуть, по-настоящему не хотел УМИРАТЬ. Ни вчера, в Риме, ни через несколько часов или дней — в Москве…

Взглянув на часы, и убедившись, что с момента вылета самолета из Фьюмичино прошло пятьдесят минут, он извлек из глубокого кармана переднего кресла дешевенький бювар в переплете из искусственной кожи, предназначавшийся пассажирам первого класса в качестве подарка. Раскрыв бювар, он вытянул из зажима шариковую ручку с эмблемой «Джал» и печатными буквами по-английски, написал на желтом листке блокнота:

«САМОЛЕТ ЗАМИНИРОВАН. ВЗРЫВЧАТКА ДОЛЖНА СРАБОТАТЬ ПРИ ПОДЛЕТЕ К МОСКВЕ. НЕ ТРАТЬТЕ ВРЕМЯ НА ПРОВЕРКУ ЭТОЙ ИНФОРМАЦИИ — ОНА АБСОЛЮТНО ДОСТОВЕРНА. В ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ ОСТАЛОСЬ ПРИМЕРНО ДВА С ПОЛОВИНОЙ ЧАСА. ВОЗМОЖНО, ЧУТЬ МЕНЬШЕ. ЛЮБОЕ ПРОМЕДЛЕНИЕ ГРОЗИТ ГИБЕЛЬЮ ПАССАЖИРОВ И ЭКИПАЖА…»

Взяв в бюваре конверт, Сергей вложил в него записку, тщательно заклеил, написал на конверте: «Первому пилоту. Срочно! Лично в руки», после чего пересел в соседнее кресло и огляделся. Из-за высоких спинок кресел, пассажиров первого класса видно не было. Проход между креслами был пуст. Оглядевшись еще раз, Сергей швырнул конверт вперед, к передним креслам, после чего уселся НА СВОЕ МЕСТО и вновь уставился в иллюминатор.

Теперь ему оставалось только запастись терпением и ждать.

…Через двадцать пять минут мелодично звякнул сигнал позывных, после чего самолет заполнился хрипловатым голосом:

«Уважаемые пассажиры! С вами говорит командир корабля. Мы обнаружили маленькую техническую неисправность в системе бортового управления нашего самолета. Серьезных проблем эта неисправность не представляет, и мы вполне могли бы долететь с ней до Москвы. Однако я предпочел не рисковать и вернуться в Рим. Никаких оснований для беспокойств нет, уважаемые господа. Прошу всех пассажиров оставаться на своих местах. Примерно через час мы совершим посадку в Риме. Приношу извинения от имени авиакомпании „Джал“ за причиненные беспокойства. Спокойного полета!»

…Через 65 минут «Джамбо» приземлился. В окно иллюминатора Сергей сразу же определил, что посадили их не в Риме, а на какой-то военной базе, находящейся, судя по всему, на почтительном удалении от гражданских объектов. После того, как гигантский «Боинг-747» остановился и выключил двигатели, его тут же взяли в плотное кольцо армейские джипы, набитые вооруженными людьми в касках. Здесь же стояло несколько пожарных машин и карет скорой помощи. На закамуфлированных в защитные цвета джипах и нашивках военнослужащих было написано «US Army».

Довольно быстро к самолету было подвезено сразу три трапа, после чего началась срочная эвакуация пассажиров. Народ недоуменно галдел, понимая, что происходит что-то очень странное и, скорее всего, опасное. Женщины прижимали к себе детей и стремились как можно быстрее миновать дорогу от самолета к крытым армейским автобусам, мужчины затравленно, но не без любопытства, озирались по сторонам, пытаясь составить собственное мнение о происходящем.

— Господа! — проревел с джипа в мегафон пожилой военный в черных солнцезащитных очках и стеганой армейской куртке с поднятым воротником. — Прошу всех сохранять спокойствие и дисциплинированность! Всем необходимо разместиться в автобусах, которые доставят вас в корпус для гостей. Смею заверить, что наш повар расстарался, как никогда, так что всех пассажиров ждет замечательный обед. Нам понадобится какое-то время для осмотра самолета, после чего все вы сможете продолжить свое путешествие. Благодарю за внимание!..

Солдаты с автоматами на груди и растопыренными руками направляли потоки пассажиров по армейским автобусам.

Спустившись по трапу одним из последних и подняв воротник пальто, защищаясь от пронизывающего ветра, Сергей огляделся и решительно зашагал в сторону «джипа» с пожилым военным.

— Куда? — преградил ему дорогу рослый парень с сержантскими нашивками. — Сэр, вам надо идти к автобусу…

— Мне необходимо переброситься парой слов с вашим офицеру. Это важно…

— Пропусти его! — крикнул офицер и передал мегафон сидевшему сзади автоматчику.

— Вы здесь старший? — по-английски спросил Сергей, подойдя к машине.

— А в чем, собственно, дело? — офицер медленно снял очки, словно боясь, что в его грубых руках они вот-вот рассыплются на мелкие кусочки, и внимательно посмотрел на светловолосого иностранца.

— Можно переброситься с вами парой слов наедине? — Сергею приходилось разговаривать, задрав голову — американец возвышался на своем джипе, как памятник воину-освободителю.

— Наедине? — офицер поскреб стриженый затылок, после чего коротко кивнул водителю и автоматчику на заднем сидении. Оба без слов выпрыгнули из джипа, подошли к Сергею и в считанные секунды обшарили его с ног до головы.

— Все чисто, сэр! — крикнул автоматчик.

— Залезайте! — бросил офицер и пересел на кресло водителя. Сергей пристроился на соседнее сидение.

— Что вы хотели мне сказать?

— Сообщение пилоту отправил я, — спокойно произнес Сергей, поглядывая по сторонам. — Сообщение это ложное: никаких мин в «Джамбо» нет. Так что, можете сэкономить время своих саперов и, заодно, нервы пассажиров…

— А что во-вторых?

Судя по его невозмутимой реакции, у офицера в темных очках были крепкие нервы и железная выдержка.

— Это ведь американская база, не так ли?

— Какие еще будут вопросы?

— Я спрашиваю не просто так.

— Я тоже.

— Мне нужен командир базы.

— Кто вы такой, черт вас подери?

— Послушайте… — Сергей сдержанно улыбнулся. — Мы с вами зря теряем время. Я сам, без всяких расследований, признался минуту назад, что послал пилоту «Джамбо» ложное сообщение. Следовательно, для чего-то это мне было нужно, так?

— Допустим, — кивнул офицер и прикурил тонкую черную сигару.

— Скрывать я этого не хочу, иначе бы к вам не подошел. Логично?

— Возможно.

— Так вот, я намерен сообщить командиру базы причину, по которой я это сделал.

— А почему не мне? — спокойно возразил офицер.

— Потому что это — не ваше собачье дело, сэр! — в тон ему ответил Сергей.

Как ни странно, на офицера последний довод Сергея подействовал. Несколько секунд американец молча разглядывал странного пассажира, потом понимающе кивнул, включил зажигание и рывком тронулся с места. «Джип» взревел и понесся к неприметному трехэтажному строению в противоположном конце летного поля. Притормозив у входа, офицер лихо перепрыгнул через железную дверцу джипа и кивнул Сергею: мол, выходи, приехали…

Следуя за офицером в очках, Сергей поднялся на второй этаж и дошел до торца здания, вход в который охраняли двое здоровенных детин в зеленых беретах и высоких ботинках воздушных десантников.

— Надеюсь, сэр, у вас действительно важное сообщение, — процедил сквозь зубы пожилой офицер, гася черную сигару о каблук ботинка. — В противном случае я вам просто не завидую…

— Не теряйте время, офицер.

— Подождите здесь, — приказал американец и скрылся за тонкой дощатой дверью.

Через минуту Серей оказался в небольшом кабинете, окна которого выходили на летное поле. За обшарпанным столом сидел коротко остриженный молодой мужчина в синем мундире американских военно-воздушных сил. На обращенной к гостям металлической табличке было выгравировано: «Полковник Майлс Теккер, ВВС США».

— Вы уверенны, что в «Джамбо» нет мин? — коротко спросил Теккер.

— На сто процентов, сэр.

— Присаживайтесь, — полковник кивнул на потертое винтовое кресло по другую сторону письменного стола.

Сергей сел и огляделся.

— У вас странный способ прерывать полет гражданского авиалайнера, — без интонаций произнес полковник. — Надеюсь, вы понимаете, что за эту милую записку вам грозит суд и, вероятно, несколько лет тюрьмы?

— По сравнении с тем, что мне действительно угрожает, это все мелочи, на обсуждение которых просто жаль времени, — улыбнулся Сергей и провел рукой по волосам. — Сущая безделица, полковник.

— Вот как? — заостренное книзу, как у волка, лицо Майлса Теккера оставалось непроницаемым. — Кто вы такой?

— Меня зовут Сергей Неделин, я — майор Первого главного управления КГБ СССР. Политическая разведка. И хочу встретиться с представителем ЦРУ. Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сообщить, господин полковник.

— Ваши документы.

— Вы хотите, чтобы я предъявил вам свое служебное удостоверение? — Сергей недоуменно пожал плечами. — Простите, во время зарубежных командировок я его с собой не ношу — говорят, это плохая примета…

— Знаете, сэр, на своем веку я повидал немало шутников… — Теккер с откровенным любопытством рассматривал странного угонщика самолетов. — Встречаются порой такие маньяки с бурным воображением, которым, вследствие бесконечных скандалов с домочадцами повсюду грезятся козни КГБ, бомбы палестинских террористов и политические заговоры кубинцев…

— Послушайте, полковник, — Сергей устало откинулся на жесткую спинку вертящегося кресла. — Судя по мундиру и табличке на вашем столе, вы профессиональный военный. Ну, так и действуйте, пожалуйста, сообразно с уставом ВВС США. Мне ведь абсолютно наплевать на ваш опыт общения с маньяками. Могу лишь добавить, что в Москву я возвращался после выполнения особо секретного оперативного задания…

— И вдруг, по пути, раздумали возвращаться?

— Можно сказать и так, — кивнул Сергей. — Вдруг по пути…

— И решили повернуть самолет обратно?

— Как видите, небезуспешно.

— Почему я должен вам верить?

— Да ничего вы мне не должны, — сухо отрезал Сергей и выпрямился. — А у меня, соответственно, нет права корректировать ваши решения. Делайте, что сочтете нужным. Но учтите: мое решение встретиться с представителем Центрального разведывательного управления США — не блажь психопата, а конкретная ситуация. Из числа тех, что периодически возникают в спецслужбах. Хотя, учитывая ваш военно-воздушный профиль, вы вполне можете этого не знать. Есть, знаете ли, даже на очень высоких постах такие заскорузлые солдафоны, которые дальше козырька собственной фуражки ничего не видят…

Теккер с минуту помолчал, после чего фыркнул и медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, потянулся к трубке телефона.

…Через два с половиной часа Сергей уже находился в Палермо, куда его доставил вертолет с базы полковника Майлса Теккера. Его завели в небольшой кабинет, напоминавший офис предпринимателя средней руки, который уже стал забывать золотую пору расцвета своего бизнеса. За огромным письменным столом, заваленным грудами папок в разноцветных обложках, угадывались контуры двух персональных компьютеров. Здесь же можно было насчитать как минимум с десяток белых пластмассовых стаканчиков с недопитым кофе, несколько пепельниц, доверху наполненных окурками, и с десяток телефонных аппаратов. Всем этим производственным бардаком заведовал, судя по всему, коротко остриженный тридцатилетний блондин с круглым прыщавым лицом и такими же круглыми очками в костяной оправе. Определенно, перед тем, как выбрать себе оправу, блондин проконсультировался с женой. Голубые глаза мужчины казались за толстыми линзами неестественно большими, словно прыщавый только что нанюхался кокаина и теперь его приводит в неописуемый восторг все, что попадается на глаза.

— Мистер Неделин?..

Вопрос американца прозвучал настолько естественно и даже буднично, словно ему по три раза в день приходилось принимать беглых офицеров КГБ.

— Да, это я! — Сергей коротко кивнул и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло напротив.

— Меня зовут Роберт Райдер, — словно не замечая откровенного хамства гостя, прыщавый встал и, широко улыбаясь, протянул руку Сергею. — Можно просто Робби, если вам так удобнее…

Сергею не оставалось ничего другого, как приподняться с кресла и пожать протянутую руку.

— Хотите что-нибудь выпить, мистер Неделин?

— Меня зовут Сергей.

— Для американца это слишком сложно, — очкастый вновь улыбнулся. — Как насчет Сержа?

— Годится. Только в печь не сажайте.

— Простите?

— Не обращайте внимания, — отмахнулся Неделин. — Не к месту сказанная русская идиома.

— Понятно, — приветливо кивнул американец, явно ничего не понявший. — Хотите что-нибудь выпить, Серж?

— Нет, спасибо, — Сергей мотнул головой и огляделся. Беспорядок на столе Райдера органично распространялся на все помещение. Потертый, усеянный темными пятнами ковролин не чистили, видимо, с того самого момента, как настелили. В углу кабинета валялось несколько клюшек от гольфа, свернутые рулоны бумаги и пара десятков книг в пестрых переплетах, которым, очевидно, не хватило места на стеллажах.

— Это не мой кабинет… — Перехватив взгляд Неделина, прыщавый виновато развел руками. — Откровенно говоря, я даже не знаю, кто здесь сидит.

— Но явно не военный, — хмыкнул Сергей.

— Боже упаси! — Американец сделал страшные глаза за линзами очков. — Армейский бардак никогда не бросается в глаза…

— Это точно, — Сергей вздохнул и внимательно посмотрел на Райдера.

— Вы хотели встретиться со мной, не так ли? — С лица американца, спокойно выдержавшего пристальный взгляд Неделина, не сходила вежливая улыбка. Казалось, перед разговором он приклеил ее чем-то таким, что смывается лишь крутым кипятком, причем не сразу.

— Я хотел встретиться с представителем ЦРУ, — уточнил Сергей.

— Я — майор Центрального разведывательного управления США. Имя свое я уже сказал…

— Мне бы хотелось взглянуть на ваши документы.

— А мне — на ваши, — спокойно ответил Райдер.

— Я в заграничной служебной командировке.

— Я тоже, — улыбнулся американец. — Послушайте, Серж, думаю, нам не стоит терять времени. Вы хотели встретиться с представителем ЦРУ, и эта возможность вам предоставлена. Я могу показать вам с десяток удостоверений, и каждое, смею заверить, не вызовет подозрений. Думаю, в этом вопросе мы бы могли обменяться любезностями. Так что, давайте лучше перейдем к делу…

Сергей уложил свой рассказ в пятнадцать минут. Райдер слушал молча, не сделав ни одной пометки в блокноте. Было очевидно, что с момента появления Сергея в этом замусоренном кабинете велась аудио- и видеосъемка.

— Вы все сказали? — выражение на прыщавом лице Райдера оставалось прежним — спокойным, улыбчивым и максимально доброжелательным. Со стороны это выглядело так, словно опытный психотерапевт только что выслушал очередную порцию жалоб одного из самых своих запущенных пациентов.

— Да.

— Ваши боссы знали о том, что вы возвращаетесь в Москву именно этим самолетом?

— Знали, — кивнул Сергей. — Я оповестил их через связного в нашем посольстве.

— Серж, вы уверены, что сказали мне абсолютно все? — Райдер вопросительно взглянул на Неделина.

— В целом, да… — Сергей облизнул губы. — Остались кое-какие детали…

— Вот как?

— Их, кстати, довольно много.

— И что же?

— Я бы хотел поговорить об этом попозже.

— Когда именно? — уточнил американец.

— Когда хоть как-то прояснится мое будущее.

— Что вы имеете в виду, Серж?

— Надеюсь, вы понимаете, что теперь мое возвращение на родину невозможно?

— Естественно, — кивнул Райдер.

— Я бы хотел знать условия, которые мне будут предоставлены в Штатах. Где я буду жить? Под каким именем? На что существовать? Ну, и так далее…

— Во многом, это зависит от вас, Серж… — Райдер решительно отодвинул в сторону груду папок и положил на освободившееся место оба локтя. — Точнее, от степени вашей готовности сотрудничать с нами.

— Разве моего появления здесь недостаточно?

— Бюрократия существует повсеместно, Серж. В том числе, и в спецслужбах…

— Будете проверять?

— А вы бы на моем месте не стали?

Неделин промолчал.

— У вас есть семья, дети, родители?

— К счастью, я не женат, — негромко ответил Сергей. — Родители живы.

— Ваше… бегство может как-то отразиться на них?

— Не думаю… — Сергей покачал головой. — Сейчас уже не те времена… Нет, не думаю.

— Тогда все проще, — кивнул Райдер. — Полагаю, в самое ближайшее время вам придется вылететь в Штаты. Естественно, после того, как будет завершена процедурная часть…

— Надеюсь, уголовное преследование за вынужденную посадку самолета мне не грозит?

— Думаю, что нет… — впервые за весь разговор Райдер улыбнулся искренне. — Безопасность пассажиров подчас требует еще более суровых мер предосторожности.

— Спасибо вам, — кивнул Сергей. — Приятно иметь дело с профессионалом.

— И последний вопрос, Серж, перед тем как мы с вами расстанемся… — Райдер запнулся, подыскивая слова. — Как вы сами относитесь к решению не возвращаться домой?

— Я не совсем понял вопрос: что именно вас интересует, Роберт?

— Ну, по всем законам, то, что вы сделали, является предательством, нарушением присяги… Надеюсь, я вас ничем не обидел?

— Ничуть! — Неделин вздернул подбородок. — Мне бы не хотелось начинать новую страницу своей жизни со лжи. Мое намерение сотрудничать с ЦРУ вызвано не идейными соображениями и уж, тем более, не сознательным желанием нанести ущерб своей родине. Просто, так сложились обстоятельства: я допустил профессиональную ошибку и, как мне кажется, должен был заплатить за нее головой. Возможно, если бы моя вина действительно заслуживала столь сурового наказания, я бы принял ее с опущенной головой, не сопротивляясь. Но в данном случае я не считаю себя виновным в случившемся…

— То есть, Серж, будь вы уверены, что на родине вас ждет не столь суровое наказание, вы бы вернулись в Москву?

— Однозначно, — кивнул Неделин.

— Спасибо за откровенность… — Райдер встал и протянул Сергею руку. — И до встречи в Соединенных Штатах…

* * *

Подполковнику Моррису Кендалу только что исполнилось 42 года. Он не имел русских корней, его предки-валлийцы бросились осваивать Новый свет еще в начале девятнадцатого века, но, тем не менее, в аналитическом отделе оперативного управления ЦРУ Кендал считался одним из наиболее авторитетных экспертов по Советскому Союзу.

Получив в шестьдесят шестом году тяжелое ранение в самой настоящей мясорубке под Данангом, в результате чего правая нога Морриса стала на шесть сантиметров короче левой, он вернулся в родной Лос-Анджелес инвалидом вьетнамской войны, кавалером ордена «Пурпурное сердце» и активным ненавистником любой формы насилия. Провалявшись в военных госпиталях западного побережья около года, перенеся несколько тяжелейших операций и поняв, что оставшуюся жизни ему предстоит провести, не расставаясь с палкой, Моррис Кендал отказался от помощи родителей и, благодаря военной пенсии, поступил на факультет политологии Гавайского университета, в стенах которого встретил Глори Уэнтерспойт — миловидную, невероятно образованную и абсолютно раскрепощенную шатенку. Девушка свободно владела испанским и французским и высказывала на лекциях настолько профессиональные и аргументированные суждения о внешней политике и недочетах налоговых систем, что даже опытные профессора озадаченно взирали на нее поверх очков.

Будучи едва знакомы, еще на первом курсе, они как-то вышли вместе после занятий. Кендал, которого по-настоящему угнетала хромота и неизбежность общения с кем бы то ни было, остановился и, подыскивая предлог, чтобы отвязаться от девушки, закурил.

— Так ты идешь? — нетерпеливо спросила Глори.

— Ты иди, не жди меня… — Не найдя поблизости урну, Моррис засунул обгорелую спичку в карман. — У меня тут встреча назначена…

— А врешь зачем? — спокойно спросила девушка. — По необходимости?

— По привычке, — улыбнулся Моррис.

— Ты привык не лгать, а к этой палке, — Глори кивнула на суковатую трость, которую Моррис получил в подарок от профессора, сделавшего ему последнюю безуспешную операцию.

— Я как-то не думал об этом.

— А ты бы мог ее поменять?

— Зачем? — озадаченно спросил Кендал.

— Спроси лучше, на что.

— На что?

— На меня.

Кендал открыл рот.

— В каком смысле на тебя?

— В прямом… — Глори пожала плечами, как будто речь шла о малозначительных пустяках. — Ты же не можешь ходить, не опираясь на что-нибудь, верно?

— Не могу.

— Так чем я хуже этого куска дерева?..

Через месяц они поженились. Эта была традиционная студенческая свадьба — без родителей и родственников жениха и невесты, официальных оповещений на бланка с целующимися голубками и свадебного лимузина, украшенного белыми цветами и разноцветными воздушными шариками. Их сокурсники устроили в складчину вечеринку в баре с песнями «Битлз», гигантским количеством выпитого и массовым братанием на десерт… Военной пенсии Морриса вполне хватало, чтобы молодожены могли снять себе небольшую двухкомнатную квартирку рядом с университетом. Через год Глори родила девочку и сказала, что хочет назвать ее Линой.

— Какое странное имя.

— Тебе не нравится?

— Почему не нравится? — возразил Моррис. — Очень красивое имя. Только странное какое-то…

— Так звали мою бабушку, — пояснила Глори и, прижимая к себе дочь, что-то сказала. Этого языка Моррис не знал, но он вдруг показался ему знакомым.

— Что ты сказала? — спросил он, поймав себя на мысли, что почему-то волнуется. — На каком языке?..

— На русском, — спокойно ответила Глори.

— Ты мне никогда не говорила, что знаешь русский язык.

— Это еще полбеды, — тихо откликнулась Глори.

— В чем заключается вторая половина?

— Я никогда не говорила тебе, что я — русская.

— Что?! — Моррис почувствовал сильное головокружение, словно к его лицу приложили маску с наркозом. — Что ты сказала?..

— Прежде, чем ты решишь со мной разводиться, дай мне кое-что объяснить, милый.

— Я вовсе не собираюсь с тобой разводиться, что за чушь!

— Значит, ты еще умнее, чем я думала.

— Что ты несешь, Глори?

— Я всегда говорю глупости, когда волнуюсь… — Женщина прижала к себе ребенка. — Ты же знаешь… Так вот, дорогой, я действительно русская. Мои родители еще в двадцатых годах бежали из России в Харбин. А уже оттуда, перед войной, переехали в Штаты. Так что, по рождению я американка, а по корням — русская и даже православная…

— Ну и замечательно! — Моррис улыбнулся. — И слава Богу!..

— А чего ты ждал? — Глори состроила смешную гримасу. — Признания, что я — агент Коминтерна?

— Что-то в этом роде, — пробормотал Кендал. — А почему ты мне раньше не говорила?

— Повода не было.

— А сейчас есть?

— Сейчас появился, — кивнула Глори. — Мне надо продолжать учиться. Я очень не хочу отставать от тебя. А с Линой это будет непросто… Вот я и подумала: а, может, на какое-то время мы переправим ее к моим родителям, а? Заодно, кстати, познакомишься с ними.

— Они знают, что ты замужем?

— Конечно, знают, глупый!

— И они дали согласие на брак, даже не зная, кто твой муж?

— Ну, твои же родители согласились.

— Мы не так близки… — Моррис развел руками. — Особенно, после Вьетнама…

— Папа и мама немолоды, а я у них — единственная. И они очень любят меня. И доверяют. По большому счету, я — их папа и мама. А они, соответственно, мои дети…

— Так стоит ли доверять твоим детям нашего ребенка?

— Стоит, дорогой! — Глори счастливо улыбнулась. — Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Значит, и из Лины они сделают девушку не хуже.

— Но ведь ты сама сказала, что они немолоды, Глори, — возразил Кендал… — Хватит ли у них сил? Ребенку еще нет и двух месяцев. Это же хлопоты…

— У них не будет никаких проблем, дорогой.

— Почему ты так уверена в этом?

— Потому, что они богаты, — Глори перешла на заговорщический шепот, словно сообщала мужу страшную семейную тайну. — Очень богаты. И пока мы с тобой завершим учебу, дорогой, твоя дочь получит все необходимое. И даже знание русского языка. Ну что, согласен?

— При одном условии, Глори.

— При каком, дорогой?

— Я тоже хочу знать русский.

— Зачем он тебе? — Глори подозрительно прищурилась. — Это очень трудный язык, а у тебя так мало времени…

— Все равно! — Моррис упрямо мотнул головой. — Не хочу, чтобы моя жена секретничала с моей же дочерью!..

…Сидя в одиночестве в своем служебном кабинете на седьмом этаже сектора «Q» в Лэнгли, Моррис Кендал грустно улыбнулся. В итоге, спустя двадцать лет, все сдержали свое слово. Родители Глори привили Лине те же качества и ту же образованность, что и ее матери — Лина только что с отличием завершила первый курс факультета политологии Гавайского университета. Сдержала свое слово Глори, благодаря которой русский стал для него вторым языком. Да и сам Моррис Кендал сделал прекрасную карьеру, став, несмотря на инвалидность, единственным в ЦРУ высокопоставленным офицером-аналитиком. И его решительная, милая жена имела бы сейчас все основания быть самой счастливой женщиной на свете… Моррис посмотрел на фотографию Глори в тонкой рамке и прерывисто вздохнул. Последнее фото. Меньше чем через месяц вылетевший на встречную полосу чудовищно большой, похожий на электровоз с трубами «МАК», буквально расплющил машину Глори. На похоронах Моррис запретил открывать гроб. Его решимость не поколебали даже рыдания Лины. Он был единственным, кто знал ЧТО осталось от ее матери…

Резкий стук в дверь оторвал Кендала от фотографии.

— Войдите! — крикнул он.

Коренастый мужчина с пластиковой карточкой сотрудника службы внутренней безопасности ЦРУ на нагрудном кармане пиджака молча ввел в кабинет Ирму Быстрову и также молча исчез за дверью.

— Садитесь, мисс Быстрова, — негромко произнес Кендал и показал женщине на стул.

Похудевшая, осунувшаяся Ирма села в двух метрах от стола Морриса и резким, ЗАУЧЕННЫМ движением откинула назад длинные черные волосы.

— Вы все время говорите со мной по-русски, — хрипло произнесла женщина, уставившись в плечо американца. — Почему? Думаете, что так сможете быстрее найти со мной общий язык?

— Вы думаете, я заблуждаюсь?

— Да нет… Просто мне непонятна цель. Я и без того ответила на все ваши вопросы…

— Я знаю… — Кендал подпер подбородок кулаком и еще раз посмотрел на фотографию жены. — На самом деле мне нравится говорить по-русски. К сожалению, в последнее время такая возможность представляется довольно редко…

— Понятно, — Ирма искоса взглянула на американца, явно собираясь что-то сказать, но в последнюю секунду передумала.

— Вы хотели спросить меня о чем-то?

— Нет, ничего, — Ирма вяло отмахнулась.

— И все-таки?

— Вы знаете, где похоронен мой брат?

— Знаю, — кивнул Моррис.

— Он похоронен под… своим именем?

— Почему вы спрашиваете?

— Для меня это важно.

— Да, ваш брат похоронен под своим именем.

— На православном кладбище?

— Нет, мисс Быстрова… — Кендал опустил руку и выпрямился в кресле. — Ваш брат погребен на специальном кладбище. Но, могу вас заверить, с соблюдением всех полагающихся в таких случаях правил. Когда вы выйдете на свободу, то сможете в этом убедиться…

— Значит, никогда… — По щеке Ирмы скатилась слеза, но глаза ее были абсолютно сухими.

— Все зависит от вас, мисс Быстрова.

— Я сказала вам все, что знала. Что еще вы хоти…

— Я не это имел в виду, — мягко возразил Моррис.

— А что?

— Вы ведь любили своего брата, так?

— Конечно, любила! Кроме него в моей жизни не было ни одного близкого человека…

— Надо очень хотеть жить… — Моррис говорил спокойно, без жестикуляций. — И тогда вы сможете положить цветы на его могилу. Поверьте, такой день обязательно придет. Надо лишь набраться терпения и мужества…

— Зачем вы меня вызвали?

— Чтобы задать один вопрос.

— Слушаю вас…

Кендал выдвинул большой ящик письменного стола и извлек несколько фотографий Сергея Неделина, снятых на Сицилии с разных ракурсов в момент допроса. Около трех десятков фотографий беглого майора КГБ поступили в Лэнгли примерно час назад. Кендл перегнулся через стол и жестом крупье в казино веером разложил перед Ирмой всю пачку.

— Посмотрите внимательно, мисс Быстрова: вам знаком этот мужчина?

— А я-то думала, что морды всех мужиков из вашей картотеки я уже просмотрела, — устало произнесла Ирма, беря со стола фотографии и возвращаясь на свой стул.

— Эти — совсем свежие, — сдержанно улыбнулся Кендл. — В наших газетах в таких случаях пишут: «В последний час»…

Примерно с минуту Ирма внимательно разглядывала фотографии, одну за другой. Потом вздохнула, сложила их в одну пачку и протянула Кендалу:

— Именно этот человек год назад выходил с нами на связь в Акапулько…

— Вы в самом деле уверены в этом? — Кендал чуть подался вперед, даже не подумав скрывать своего возбуждения. — Не торопитесь, мисс Быстрова, это очень важно для нас…

— Не запомнить такого красавчика!.. — Быстрова пожала плечами. — Это он, я не ошибаюсь… Правда, тогда, в Мексике, он был брюнетом. Жгучим брюнетом. Помню, я тогда еще удивилась: черная, как смоль шевелюра, а на груди — рыжие волосы…

— Значит, говорите, он был жгучим брюнетом? — вполголоса, как бы про себя, пробормотал Кендал, пряча фотографии в стол.

— Скажите, он жив?

— Кто? — Вынырнув из собственных мыслей, Кендал уставился на женщину. — О ком вы спрашиваете?

— Ну, этот человек, — Быстрова кивнула на ящик стола, в котором только что исчезла пачка фотографий.

— Вас, действительно, беспокоит его судьба?

— Да нет… Я же говорила, что незнакома с этим человеком. Просто спросила…

— Этот человек жив, мисс Быстрова. И скорее всего вы с ним увидитесь…

Как только Быстрову увели из кабинета, Моррис Кендал нажал кнопку селектора и коротко спросил:

— Уолш у себя?..

5

База Моссада. Нагария, Израиль.

Февраль 1968 года

Первый заместитель шефа Мосада Моти Проспер повертел в пальцах пустую коробку из-под сигарет «Тайм», потом тяжело вздохнул и не замахиваясь, одной кистью, швырнул ее в мусорную корзину из узорчатого пластика в углу кабинета. Описав крутую дугу, белая пачка беззвучно опустилась в корзину. Впрочем, Проспер даже не обратил внимание на удачный бросок, поскольку уже вытаскивал из ящика письменного стола третий за этот бесконечно длинный день «Тайм», отработанными до автоматизма движениями старого курильщика обдирал целлофановую обертку и вытряхивал новую сигарету.

Николай Серостанов, измотанный пятичасовым допросом с коротким перерывом на чашку кофе и пару сандвичей, с нескрываемым сарказмом наблюдал за израильтянином:

— Играли в молодости в баскетбол?

— Ага, играл, — кивнул Проспер и глубоко затянулся. — И очень даже неплохо. Если бы не война…

— О какой войне вы говорите?

— Обо всех подряд! — Проспер как-то невесело улыбнулся и прочертил кончиком сигареты окружность. — Знаете любимый анекдот норвежцев?

— Нет.

— Турист-иностранец, впервые попавший в Тронхейм, спрашивает у мальчика на улице: «Скажи, дождь давно накрапывает?» А тот отвечает: «Не знаю, ведь мне только восемь лет. Надо спросить у дедушки…» Примерно то же самое у израильтян с войнами. Никто уже толком не соображает, когда началась первая и когда закончится последняя…

— Скажите, вы еще долго будете терзать меня своими расспросами?

— Устали? — черные, чуть навыкате глаза Моти Проспера выражали искреннее сочувствие.

— Я вообще не большой любитель разговоров.

— Знаете, я тоже, — израильтянин несколько раз быстро затянулся и с отвращением загасил сигарету.

— А так с виду не скажешь.

— Обстоятельства, — хмыкнул Проспер. — В сочетании с профессиональным любопытством: рыбы, похожие на вас, Николай, редко заплывают в наш экзотический аквариум.

— Двух суток беспрерывных допросов недостаточно, чтобы удовлетворить ваше профессиональное любопытство? — Николай недоуменно пожал плечами. — Или вы все еще сомневаетесь в моей искренности?

— Искренность в разведке? — Густые брови на смуглом лице Моти Проспера озадаченно сдвинулись к переносице. — Надеюсь, вы шутите, господин Серостанов…

— Значит, продолжаете мне не верить?

— Как раз наоборот: я вам доверяю. Естественно, в разумных пределах, насколько это возможно по отношению к человеку из спецслужбы, который не пришел с повинной, а был схвачен в результате небольшой оперативной акции…

— Но вы же сами только что сказали, что не верите в искренность профессионального разведчика.

— Я не верю в искренность в профессиональной РАЗВЕДКЕ, — уточнил Проспер и, поколебавшись несколько секунд, вытянул из пачки следующую сигарету. — Улавливаете разницу?

— Простите, не совсем.

— Ваши мотивы мне понятны, господин Серостанов. Сейчас меня интересует намерения ваших боссов.

— Вы все еще думаете, что меня подставили свои же?

— Да. я так думаю… — Проспер щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Его лицо сморщилось и стало похожим на пористую желтую губку, свернутую пополам. — И хочу использовать наше общение, чтобы прокрутить этот странный гамбит как следует. С разных сторон…

— Мое участие в этом процессе исключается?

— Наоборот!.. — Проспер озабочено разогнал руками густое облако сизого дыма. — Буду вам только признателен, коллега…

— Тогда повторяю: меня слишком долго готовили и внедряли, чтобы так по-глупому, так немотивированно подставлять противнику! Какой в этом смысл, не понимаю!

— Но это вы считаете, что немотивированно, — возразил израильтянин.

— В таком случае, назовите мотив.

— Не так быстро, молодой человек! — Моти Проспер предостерегающе вытянул ладонь, словно защищаясь от угрозы нападения. — Ваши сомнения и мне кажутся достаточно обоснованными. Будем считать, что эта версия у нас в резерве. А теперь попробуем подобраться к проблеме с другого конца. Как говорится, попытаемся пойти от противного. Допустим, что вас, все-таки, решили подставить. Так сказать, использовали с какой-то определенной целью втемную. С какой, господин Серостанов? Ну, поставьте себя на место своих начальников!..

— Ума не приложу! — Николай покачал головой. — Вы уж простите, но эти ваши версии представляется мне откровенным бредом. У меня прекрасная крыша, я нахожусь на нелегальной работе почти десять лет, регион, в котором я действую — один из самых важных для моего начальства…

— И совсем никаких идей? — отстраненно пробормотал Проспер, уставившись невидящим взглядом на кончик незажженной сигареты. — Полноценная версия, как откровенный бред или откровенный бред, как неполноценная версия…

— Знаете, у русских есть хорошее выражение: «Обжегшись на молоке, дуют на воду». Вы, по-моему, просто зациклились на хитроумных ловушках советской военной разведки, и по инерции не можете избавиться от этой навязчивой мысли. Знаете, такая форма профессиональной паранойи…

— Может быть, — пробормотал Проспер. — Очень даже может быть…

— Хотя… — Николай потянулся к валявшемуся на столе «Тайму» и, не спрашивая, вытянул из пачки длинную сигарету. — Тот человек… Ну, который положил мне в карман кассету… Он был русским?

— Он был евреем.

— Но из России, да?

— Это настолько важно? — Проспер наконец оторвался от созерцания сигареты и пристально посмотрел на Серостанова. Резкие черты его лица заострились.

— Да, важно. Иначе я бы не спрашивал.

— Ну, хорошо… — Проспер щелкнул зажигалкой и уставился в какую-то точку на стене, поверх головы Серостанова. — Этого человека родители действительно привезли из Советского Союза. Но очень давно, когда нашему герою было всего двенадцать лет… — Проспер сделал паузу, словно обдумывая, стоит ли дальше развивать эту тему или оборвать ее прямо сейчас, пока не сказано самое главное. — К вашему сведению, уважаемый господин Серостанов, он был израильтянином. Стопроцентным среднестатистическим израильтянином, получившим в своей стране практически все — прекрасное образование, верных друзей, семью, интересную работу, материальный достаток… И в итоге предавшим ее…

— И, конечно же, он владел русским языком, — Николай спросил как бы невзначай, игнорируя подтекст, который Проспер вкладывал в свою информацию.

— Действительно владел, хотя и довольно скверно.

— Но владел? — настаивал Серостанов.

— Да, — кивнул Проспер.

— Как вы вышли на него?

— Что, простите?

— Этот человек допустил какую-то ошибку, прокололся на чем-то, или вас на него вывели?..

— Никак не пойму, что вы пытаетесь выяснить, Серостанов? — в голосе Проспера отчетливо проступило с трудом подавляемое раздражение. — Если вы ищите подтверждение версии, что этот человек работал не на советскую военную разведку, а на какую-то другую иностранную спецслужбу, то не тратьте зря мое драгоценное время: факт его сотрудничества с ГРУ никаких сомнений не вызывает. Он, можно сказать, документально подтвержден…

— И все-таки, я бы хотел получить ответ на свой вопрос, — спокойно возразил Николай. — Вас на него вывели?

— В определенном смысле… — Моти Проспер поскреб затылок.

— Как?

— Примерно с полгода назад была обнаружена утечка информации из одного очень важного объекта…

— Оборонного? — быстро спросил Серостанов.

— Все наши объекты оборонные, — вяло огрызнулся Проспер, явно устав сдерживаться. — И вообще, Серостанов, перестаньте, пожалуйста, заниматься сбором разведывательных данных в плену. В конце концов, это просто смешно!..

— Если не хотите отвечать на мои вопросы, скажите прямо, без обиняков!.. — Николай недоуменно пожал плечами. — Просто хочу напомнить вашу же фразу, что вы будете благодарны мне за участие в совместном анализе. Впрочем, можете докапываться до истины и без меня. Непонятно только, зачем я вам здесь нужен?. Как очевидец вашего славного баскетбольного прошлого?..

— Ну, ну, не кипятитесь… — Проспер откинулся на спинку кресла и, хрустнув суставами, с наслаждением потянулся. — Можете толком объяснить, в какую дверь вы ломитесь, Серостанов? Все-таки, у нас с вами разные ментальности…

— Зачем вам это знать?

— Чтобы я сразу дал вам нужный ключ, а не гремел всей связкой. Не люблю, когда шумно и бестолково…

— Прежде чем ломиться в эту дверь, ее надо как минимум увидеть, — пробурчал Сергей. — Что абсолютно нереально, учитывая ваш мораторий на сбор разведданных в плену…

Какое-то время Проспер с любопытством разглядывал своего пленника, потом хмыкнул и кивнул:

— Ну, хорошо! Объект, на котором была выявлена утечка информации, является крупным научно-исследовательским центром, занимающимся кое-какими секретными разработками, Для нужд обороны и обеспечения нашей национальной безопасности…

— Понятно… — Николай кивнул так уверенно, словно заранее знал ответ. — Скажите, а откуда именно поступил сигнал тревоги? Непосредственно из этого… оборонного объекта?

Моти Проспер с нескрываемым изумлением посмотрел на Серостанова. По сути дела, пойманный советский шпион вел себя так, словно являлся кадровым сотрудником израильской контрразведки.

— Что? — криво усмехнулся Николай. — Опять задаю некорректные вопросы?

— Похоже, на другие вы просто неспособны, Серостанов… — Израильтянин помедлил, после чего, доверительно приблизив лицо к собеседнику, медленно произнес. — Сигнал, господин Серостанов, мы получили из-за границы, от своего агента… А тот, в свою очередь, из достаточно надежных источников. Короче, у нас возникли определенные сомнения. Вполне достаточные, чтобы начать оперативную разработку. Так мы вышли на этого человека. Дальнейшее вам известно…

— Вы были с самого начала уверены, что агент выполнял задание ГРУ?

— Не совсем так. У нас имелись лишь косвенные факты.

— А подозрения, что советская военная разведка сознательно подставила этого человека, у вас возникали?

— Нет, не возникали, — Проспер решительно мотнул головой. — Во всяком случае, до вашего появления в Израиле, Серостанов.

— Информация, которую этот человек должен был передать мне, была действительно важной?

— Более чем, — хмыкнул Проспер. — Важнее, можно сказать, просто некуда.

— Это была стратегическая информация?

— В некотором смысле, — уклончиво ответил израильтянин.

— Как по-вашему, ГРУ нуждалось в ней?

— Хороший вопрос! — Проспер фыркнул. — Проще спросить, нуждается ли изголодавшийся удав в аппетитном кролике на обед…

— И, тем не менее, советская военная разведка решила подставить вам своего агента, лишившись важного источника стратегической информации?

— Так, во всяком случае, выглядит одна из версий.

— И этот вывод сомнению не подлежит?

— Вы весьма профессионально ведете допрос, — усмехнулся израильтянин.

— Сами же сказали, что я подключен к процессу… — Серостанов состроил недовольную гримасу и закурил.

— Продолжайте, — улыбнулся Проспер. — Я кажется понимаю, куда именно вы клоните.

— Хотите, попробую угадать, из каких источников ваш агент добыл материалы, с помощью которых вы вышли на этого человека?

— Очень любопытно! — Черные глаза израильтянина азартно блеснули. — Сочетание озарения и беспредельной наглости. Так из каких же?

— Из арабских, — спокойно произнес Серостанов. — Человек, который передал вам эту информацию, работает, скорее всего, либо в Египте, и ибо в Сирии. В Сирии даже предпочтительнее…

— Почему вы так думаете? — лениво, как бы нехотя, спросил Проспер.

— Насколько мне известно, именно в Сирии наша военная разведка имеет самую многочисленную и активно действующую сеть агентов на Ближнем Востоке. Я трижды бывал в Дамаске и имею определенное представление о работе ГРУ в этих краях. Не исключено, что именно здесь ваш агент выудил ту самую информацию, после которой вы приступили к оперативной разработке…

— Допустим, что все так, как вы говорите… — Проспер испытующе смотрел на Серостанова. — И что из этого, по-вашему, следует? Какие выводы?

— А то, что в провале агента, работавшего на вашем… стратегическом объекте, вполне могли быть заинтересованы сирийцы. Потому они и подбросили вашему агенту несколько разрозненных фактов. Понимали, что дальнейшее вы докрутите сами. Не маленькие, слава Богу…

— Вы хотите сказать, что наш сотрудник или тот человек, который добывает для него информацию, засвечен сирийцами?

— В данном случае, это вполне реально.

— И этот канал они не перекрывают, чтобы гнать через него дезинформацию?

— А для чего же еще? — хмыкнул Николай. — В истории разведки все повторяется…

— Хорошо, допустим, — кивнул Моти Проспер. — Но что могли знать сирийцы о работе глубоко законспирированного в Израиле агента советской военной разведки? Я не знаю ни одной спецслужбы, которая стала бы делиться такой информацией. Даже с союзниками. Не говоря уже о том, что с арабами не стоит делиться даже песком в пустыне…

— Ох, не любите вы арабов! — пробормотал Серостанов.

— Дайте двоюродным братьям самим разобраться в своих запутанных отношениях! — без тени юмора отрезал Проспер. — Если бы вы не снабжали их оружием и технологиями, мы бы сделали это намного раньше… Итак, что сирийцы могли знать о законспирированном агенте ГРУ в Израиле?

— Конкретно — ничего, — кивнул Николай. — Однако, согласитесь: полностью обходиться без помощи арабов в Москве тоже не могут. Вы же знаете, что возможности советских спецслужб на израильском направлении достаточно скромны. Думаю, что кассета с фотопленкой, которая оказалась в кармане моей куртки, была, скорее всего, не первой информацией, отправленной этим человеком? Были ведь секретные донесения и раньше? Верно?

Проспер сделал неопределенный жест рукой. Мол, думай, что хочешь, с какой стати я должен выполнять функции детектора лжи?

— Задайте себе вопрос, — продолжал Серостанов, — как секретная информация попадала в Москву? Понятно, что этот человек не имел возможности выезжать за пределы Израиля — в противном случае, вы бы вычислили его намного раньше. Следовательно, можно допустить, что ГРУ, скорее всего, использовало сирийские или египетские спецслужбы и их агентуру в качестве курьеров. Им-то попасть в Израиль намного проще. Конечно, знали эти курьеры самый минимум — почтовый ящик с ногами, но без головы. Однако и этого минимума было вполне достаточно, чтобы вывести вашу контрразведку на след.

— Зачем? — флегматично спросил Проспер.

— Что, «зачем»?

— Зачем сирийцам или египтянам сдавать Израилю, своему заклятому и перманентному врагу, информатора советской военной разведки, действия которого наносили колоссальный ущерб обороноспособности Еврейского Государства? Зачем им портить отношения с могущественным союзником, который кормит, вооружает и прикрывает Сирию?

— Я не знаю… — Серостанов загасил сигарету. — Впрочем, у меня нет необходимой информации. Могу лишь предложить вам поразмыслить над возможной связью между этой версией и тем фактом, что я почти на два года был полностью законсервирован. И первое же задание, которое мне было поручено, заключалось как раз в поездке в Израиль. Да и потом, вспомните: кассету я должен был доставить в лагерь «Хезболлах», расположенный на территории Сирии, и передать ее лично в руки какого-то араба. Есть в этом что-то странное, согласитесь…

— Пожалуй, — пробормотал Проспер и кулаками протер воспаленные от сигаретного дыма и недосыпания веки. — Что ж, давайте попробуем вместе поразмышлять в контексте вашей версии. Итак, если советская военная разведка не собиралась затевать против нас никакой операции с подставкой, то это, по вашей теории, могли сделать сирийцы, так?

— Почему бы и нет?

— Зачем? С какой целью?

Серостанов молчал, обхватив руками голову.

— Что с вами?.. Голова болит? — Проспер понимающе кивнул, встал и направился к окну. — Надо проветрить комнату, иначе мы тут просто задохнемся…

— Вы знаете, у меня есть одна идея…

— Идея это хорошо, — вяло откликнулся Моти Проспер, возвратившись к столу и с ненавистью, как на лютого врага, уставившись на белую пачку «Тайма». — Жаль только, что всего одна…

До Серостанова вдруг дошло, что немолодой израильтянин буквально валится с ног от усталости.

— Какого рода информацию гнал тот человек? — спросил Николай.

— Однако! — Проспер прищелкнул языком и усмехнулся. — Наверное, в школе учителя вас просто обожали…

— Это что-то, связанное с оружием? — не обращая внимания на реакцию Проспера, продолжал спрашивать Николай.

— Послушайте, Серостанов, зачем вам это?

— Я же сказал: у меня есть идея… — Николай прищурился от сигаретного дыма и ткнул окурок в пепельницу. — И, как мне кажется, достаточно здравая. Скажите, это как-то связано с разработками ядерного или биологического оружия?

В кабинете воцарилась гнетущая пауза.

— Послушайте, когда я смогу передать своим эту информацию, о ней уже будет все написано в школьных учебниках по истории Ближнего Востока, — Серостанов развел руками.

— Повторите свой вопрос, Серостанов.

— Это как-то связано с разработками ядерного или биологического оружия?

— Скорее, со способами его доставки, — выдержав паузу, негромко ответил израильтянин. — И прочими незначительными штучками с грифом «Чрезвычайно и полностью секретно».

— Тогда, может быть, и сойдется, — пробормотал Николай и обхватил голову. — Вполне возможно, что как-нибудь, да состыкуется…

— Серостанов, что вы бормочете себе под нос?

— Простите? — Николай поднял голову.

— Что там у вас состыкуется?

— Ирано-иракская война, — отчетливо произнес Серостанов и с шумом выдохнул, будто вынырнул на поверхность после затяжного ныряния на спор.

Проспер замолчал. На его усталом лице с резко обозначившимися морщинами не дрогнул ни один мускул. Оно было абсолютно безжизненно, как фотография на паспорте.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — не выдержав напряжения, спросил Николай.

— Не так быстро, господин Серостанов, я уже немолодой человек…

Подумав с минуту Моти Проспер потянулся за «Таймом» и закурил. Сделав несколько торопливых затяжек, он неожиданно загасил почти целую сигарету и, подперев ладонью узкий подбородок, стал пристально, словно впервые увидел, рассматривать Серостанова.

— Что вы на меня так смотрите? — спросил Николай.

— Любопытная версия. Очень даже…

— Вы только подумайте, как хитро придумано! — воскликнул Серостанов, воодушевленный поддержкой израильтянина. — Не суть важно, кем именно будет араб, которому я должен передать кассету с пленкой — иранец, иракец или сириец, работающий на одну из этих стран. В любом случае кто-то получит документальное подтверждение, что Израиль снабжает современными ракетными технологиями одну из воюющих сторон…

— А при чем здесь Израиль? — перебил Проспер. — Кассету ведь передаст связной советской военной разведки…

— Какой еще связной? — ненатурально изумился Серостанов и по-актерски всплеснул руками. — Тот самый, на которого арабы навели израильскую контрразведку? Он — и в этом авторы плана не сомневаются — вряд ли выйдет из тюрьмы в ближайшие несколько лет. Если вообще когда-нибудь выйдет. Все ведь знают, что израильтяне в своих тюрьмах с шпионами особенно не церемонятся, не так ли? А вместо него в лагерь «Хезболлах» отправится двойник. Естественно, израильтянин…

— А, может, и не отправится, — возразил Про-спер.

— Может и не отправится, — кивнул Серостанов. — Что, кстати, тоже принимается в расчет. В конце концов, замыслы шпионов полностью реализуются только в кино и политических детективах.

— И там, на месте передачи пленки, будет устроена публичная акция разоблачения, после которой вся арабская, а за ней и мировая пресса, начинает трубить о тайном военном сговоре Израиля с Ираном или Ираком, — хмыкнул Проспер. — После чего…

— После чего мировое сообщество заклеймит позором официальный Иерусалим, а арабский мир, возмущенный очередным вероломством евреев, стравливающих мусульман, сплотится в единый антиизраильский блок и начнет полномасштабную войну на уничтожение, — закончил Серостанов.

— Тем более, что война Ирана с Ираком явно затянулась и ее надо как-то заканчивать…

— А Москва, естественно, ничего про этот блистательный план не знает, да? — Проспер буквально впился взглядом в Серостанова. — Сирийцы решили сыграть эту партию самостоятельно, без одобрения русского брата?

— Трудно сказать, — пробормотал Николай. — Здесь есть над чем подумать…

— Как жаль, что такой великолепный план рушится из-за сущей мелочи, — вымученно улыбнулся Проспер и протер покрасневшие глаза. — Просто из-за ерунды какой-то…

— О чем вы говорите?

— Чего это вдруг, господин Серостанов, мы станем посылать вместо вас своего человека в лагерь шиитских боевиков? Да еще с совершенно секретными материалами, напрямую связанными с вопросами обороноспособности Израиля? Чтобы арабы, которые вполне могут знать, как вы выглядите, сразу же обнаружили подмену?

— А если вы пошлете не двойника? — быстро спросил Серостанов.

— А кого мы пошлем?

— Меня!..

— Еще раз, пожалуйста! — Проспер резко откинулся в кресле. — Медленно повторите, что вы сказали?

— Вот теперь, кажется, все стало на свои места, — пробормотал Николай и неожиданно шлепнул себя ладонью по лбу. — Ну, суки, ну, отродья черножопые!..

— Серостанов! — жестом профессионального психиатра Проспер щелкнул пальцами, стремясь привлечь к себе внимание Николая. — От монолога к диалогу, пожалуйста!

Взгляд Серостанова принял осмысленное выражение.

— Вы меня взяли с поличным, верно?

— Верно, — кивнул Проспер. — Я даже помню, как мы вас взяли.

— Вы могли сделать мне предложение стать агентом-двойником?

— В принципе, мог.

— А я мог согласиться, так?

— За отсутствием реальных альтернатив оказаться на свободе — вполне.

— Допустим, чтобы сохранить себе свободу, я вывернулся перед вами наизнанку и выложил все, что мне было известно о секретах советской военной разведки.

— И такой вариант тоже не исключен, — кивнул Проспер. — Продолжайте, господин Серостанов.

— И представим себе, что вы мне поверили.

— Попробуем представить, хотя это очень непросто.

— Допустим, идея использовать меня как двойного агента, чтобы проследить маршрут этой кассеты и впоследствии наладить собственный канал для дезинформации противника, показалась вам разумной и даже перспективной…

— Именно так она и выглядит, — кивнул Моти Проспер. — Во всяком случае, внешне…

— Кроме того, у вас появилась возможность подменить пленку и скормить своим врагам ложную информацию. То есть, сделать ответный ход, практически ничем не рискуя, так?

— Ну, так.

— А теперь скажите откровенно, как есть: что мешает вам именно так и поступить?

— Что мешает?.. — Проспер поскреб всей пятерней коротко стриженный затылок. — Сразу несколько причин.

— Назовите самую главную.

— Я никогда не сажусь за карточный стол, если не знаю правил игры, — спокойно ответил Моти Проспер.

— А если какое-то время постоите за спиной играющих и внимательно понаблюдаете? — Серостанов вдруг хитро подмигнул Просперу. — А если вдруг в процессе игры вы поймете и правила, и психологические особенности игроков, и, главное, то, что шансы на успех у вас, все-таки, есть?

— Тогда, может быть, и сыграю…

— А, может быть, откажитесь.

— А, может быть, откажусь.

— Шансы примерно пятьдесят на пятьдесят, да?

— Шестьдесят к сорока, — уточнил Моти Проспер.

— В пользу того, что сыграете?

— В пользу того, что откажусь.

— Все равно, этого хватает, — кивнул Николай. — Вполне хватает…

— Хватает, простите, для чего?

— Чтобы они решили рискнуть, поставить именно на такое развитие событий и сыграть.

— Вы говорите о русских?

— Или о сирийцах, — Серостанов пожал плечами. — Или о сирийцах вместе с русскими… Какая в конце концов разница?..

— Хорошо, допустим! — Моти Проспер встал и, прислонившись к стене, скрестил руки на груди. — Я перевербовываю вас, господин Серостанов, снабжаю нужной нам пленкой и отправляю к арабскому связному в лагерь «Хезболлах»… Вы — агент советской военной разведки, нелегал, работающий под крышей британского журналиста. Как сирийцам удастся привязать вас к Израилю? Я ведь не собираюсь отправлять им микропленку с фотокопией вашего согласия сотрудничать с израильской разведкой…

— А им эта фотокопия вообще без надобности!

— Почему? — на смуглом лице Проспера застыла гримаса искреннего недоумения. — Почему это фотокопия им без надобности?

— Потому, что они уже ИМЕЮТ на руках необходимые доказательства, — спокойно ответил Николай. — Это ведь ОНИ, а не вы назначили время моей встречи с агентом на тель-авивской автобусной станции, верно? Следовательно, в тот момент, когда агент советской военной разведки опускал кассету с фотопленкой в карман моей куртки, когда ваши плейбои с железными клешнями брали меня в автобусе и со всеми подобающими такому случаю почестями вели к своей машине, какой-то малозаметный человек, заблаговременно выбрав наиболее удачный ракурс из окна какой-нибудь частной квартиры или офиса, фотографировал или, скорее всего, вел видеосъемку всего происходящего. Даже при несомненном актерском даровании ваших парней, индентифицировать их как сотрудников израильской контрразведки для профессионала — не проблема. Вы согласны со мной?..

Моти Проспер молчал.

Молчал и Серостанов, анализируя оставшиеся несостыковки в своей версии.

— Вы хотите сказать, Серостанов, что вашим шефам этих доказательств будет вполне достаточно, чтобы, подставив вас, дать своим арабским союзникам повод обвинить Израиль в связях с одной из воюющих сторон?

— Думаю, да.

— Соответственно, тот человек, которому вы должны передать фотокассету, будет также подставлен?

— Не просто подставлен — физически уничтожен, — бесстрастно уточнил Серостанов. — Вместе со мной. В этом спектакле нам с ним отведена весьма незначительная, я бы даже сказал, эпизодическая роль…

— И ваши шефы в ГРУ идут на этот многосложный, труднопросчитываемый вариант, не имея толком даже пятидестипроцентной уверенности, что израильская разведка клюнет на этот крючок?

— А чем они, собственно, рисковали? — Серостанов посмотрел на израильтянина.

— Чем рисковали? — Проспер поджал губы. — Пожертвовать двумя своими агентами, один из которых работает под надежной крышей в Египте, а другой гонит в Москву стратегическую информацию — это, по-вашему, не риск? Неужели цель, которую они преследуют, оправдывает столь серьезные жертвы?

— Вы же сами сказали, что донесение агента, с которым меня взяли ваши люди, было не первым, верно?

— И что?..

Всякий раз, когда Николай упоминал об этом агенте, на лице Моти Проспера появлялось выражение, словно он только что принял таблетку аспирина и безуспешно ищет, чем бы ее запить.

— Следовательно, аналитики в ГРУ вполне могли составить общее, а возможно и детально представление о характере разработок в этом вашем… секретном центре. Опять-таки, если речь идет о средствах доставки, то это, вероятнее всего, либо чисто американская технология, либо совместная с США израильская разработка. Следовательно, дополнить эту информацию можно из других источников, не так ли? Благо, недостатка в таких возможностях не наблюдается. Мне, конечно, неизвестно, как долго работал этот агент, но в любом случае срок эффективного использования ему подобных не бесконечен — рано или поздно вы бы все равно его раскрыли…

— В чем вы пытаетесь меня убедить, господин Серостанов?

— В том, что жертва этого агент совершенно корректна.

— А как насчет вас, Серостанов? — язвительно хмыкнул Моти Проспер. — Вот так, спокойно, сплавить нелегала, успешно работавшего почти десять лет?

— Вначале надо узнать, почему обо мне забыли на два года…

— Тоже верно, — вздохнул Проспер и вернулся в свое кресло за письменным столом. — Попробуем подвести итоги, господин Серостанов… Знаете, что убеждает меня в искренности вашего желания разобраться в этой головоломке?

— Нет, не знаю.

— Если ваша версия верна — а я думаю, что, за исключением нескольких деталей, так оно и есть, — то вы, Серостанов, в любом случае остаетесь в чистом проигрыше. — Моти Проспер виновато развел руками. — Механизм тайной операции разгадан, резоны против вашего использования в качестве агента-двойника совершенно очевидны. Вам остается только то, что есть — примерно три-четыре года тюрьмы, учитывая ваше добровольное сотрудничество со следствием, а затем депортация на родину с непредсказуемыми последствиями. Что, впрочем, в любом случае приятнее, нежели физическая ликвидация в лагере «Хезболлах»…

— Очевидно, я настолько увлекся анализом, что просто не успел подумать о себе, — пробормотал Николай. — Хотя с другой стороны, впереди у меня вполне достаточно времени…

Какое-то время Моти Проспер молчал, сосредоточенно обдумывая какую-то мысль. Потом резко вскинул седую голову и спросил:

— Скажите, господин Серостанов: вы действительно уверены, что ГРУ вами пожертвовало?

— Какое это теперь имеет значение? — поморщился Николай. — И к чему вообще вся эти упражнения в практической психологии?..

— И все-таки, ответьте на мой вопрос.

— Я бы с радостью принял ваши возражения с убедительными доказательствами. То есть, я был бы рад ошибиться. Но, думаю, я прав. Хотя это как раз тот самый случай, когда особой радости от своей правоты я не испытываю…

— А что вы испытываете, господин Серостанов?

— А что бы вы испытывали на моем месте?

— Не представляю себя на вашем месте! — Проспер несколько раз энергично качнул головой. — Действительно не представляю…

— Надеюсь, вы не собираетесь доказывать, насколько гуманна ваша страна в сравнении с моей? — окрысился Николай. — Или вы в самом деле уверены, что никогда бы не оказались в моей ситуации?

— Боже упаси! — Моти Проспер тяжело вздохнул. — Я просто подумал, насколько паскудной порой может быть наша профессия…

— Спасибо за сочувствие, — Серостанов сдержанно кивнул. — Похоже, мы обсудили все вопросы, представлявшие взаимный интерес?

— Торопитесь в камеру?

— Хотите пригласить меня в бар?

— Хочу задать вам еще пару вопросов.

— О, господи! — вздохнул Николай. — Сколько же можно?!..

— Потерпите, — улыбнулся Проспер. — Мы с вами очень продуктивно и качественно работаем…

— Еще бы, — усмехнулся Николай. — Я вот, к примеру, скостил себе уже года два-три тюрьмы. Того и гляди, в конце разговора вовсе могу выйти на волю с чистой совестью…

— Давайте предположим, что вам каким-то фантастическим образом удалось сбежать из тюрьмы и покинуть Израиль… — Моти Проспер пристально смотрел на Серостанова. — Что бы вы стали делать, господин Серостанов?

— Не знаю… — Николай покачал головой.

— А вы подумайте как следует, это не праздный вопрос.

— Я действительно не знаю.

— Вернулись бы в Москву, к своим?

— Это совершенно невозможно.

— Поехали бы в Каир? В Лондон?..

— Нет, не думаю…

— Ну, куда-то же вы должны будете вернуться?

— Куда бы я не вернулся, моя песенка спета, — негромко произнес Серостанов. — Даже в том случае, если вы вдруг проявите благородство и отпустите меня на все четыре стороны. Доказывать своим, что я сидел у вас почти трое суток только потому, что не было мест в отеле, я, естественно, не стану. Меня найдут, выпотрошат, выяснят все, а потом… Даже не хочу думать, что будет потом…

— А если допустить на секунду, что не было таинственного фотолюбителя или кинооператора, который заснял на пленку сцену вашего ареста на автобусной станции? — продолжал допытываться Проспер. — То есть, допустить, что нет документальных подтверждений ваших контактов с израильской контрразведкой?

— Сплошная гипотетика! — Серостанов пожал плечами. — Если бы я вдруг очутился за границей… Если бы не было фотосъемки… Вы выглядите очень усталым, откуда у вас берутся силы на пустые разговоры?

— Знаете, господин Серостанов, у меня тоже возникла идея… — Моти Проспер выставил перед Серостановым указательный палец. — В конце концов, должен же и я хоть чем-то дополнить поток вашего аналитического сознания…

Серостанов молча смотрел на израильтянина. В этот момент он чувствовал себя полностью опустошенным.

— Давайте попробуем в последний раз обрисовать развитие событий по вашей версии… — Проспер убрал палец в сжатый кулак. — Итак, допустим, что Моссад клюнул на аппетитную наживку и пошел по тому самому пути, который, собственно, наметили авторы этого сложного сценария. Решив сыграть по их правилам, мы заключили с вами контракт о сотрудничестве, снабдили другой фотопленкой и отправили обратно…

— Я опоздал к месту встречи почти на трое суток, — перебил Николай. — Объяснение?

— А зачем объяснять? — Проспер пожал плечами. — Объяснять как раз-таки ничего и не надо! По вашей же версии, господин Серостанов, они прекрасно осведомлены, где именно вы были все это время. Главное, чтобы британский журналист Кеннет Салливан появился в лагере «Хезболлах» с фотопленкой. Верно?

Серостанов кивнул.

— Итак, вы возвращаетесь. Летите в Каир, договариваетесь со своим начальством о командировке в Сирию, после чего выходите на встречу с тем самым арабом. Встреча, естественно, подготовлена. И вас, после того, как пленка передается по назначению, ликвидируют? Пока все идет по вашему плану, так?

— К сожалению, так, — пробормотал Николай.

— А теперь, пожалуйста, повторите в точности инструкции, полученные вами от связного в Каире.

— Я ведь говорил уже! — воскликнул Серостанов. — Ну, сколько можно?!..

— Последний раз по моей личной просьбе, — устало улыбнулся Проспер. — Сделайте мне личное одолжение, господин Серостанов.

— Хорошо! — выдохнул Николай и протер глаза, слезящиеся от едкого сигаретного дыма. — Через день-два после возвращения в Каир я должен был связаться с Лондоном и сказать шефу отдела Ближнего Востока, что хотел бы вылететь на несколько дней в Сирию, поскольку у меня появилась возможность сделать репортаж из лагеря «Хезболлах». Получив разрешение, я в тот же день отправляюсь в командировку. В Дамаске меня должен встретить Хосров эль-Шатир, чиновник протокольного отдела сирийского МИДа, который будет сопровождать меня до места встречи…

— Не упускайте ничего, господин Серостанов, — Моти Проспер предупреждающе выставил указательный палец. — Будьте предельно собранны!

— Я со стенографической точностью излагаю инструкции, полученные от связного! — огрызнулся Николай. — Только от первого лица…

— Извините. Продолжайте, пожалуйста…

— Как следует из инструкций, именно этот эль-Шатир будет сопровождать меня до лагеря шиитов, который находится в 140 километрах севернее долины Бекаа, неподалеку от деревни аль-Рутаки…

— Там, кстати, действительно расположена база «Хезболлах», — чуть слышно обронил Проспер. — Причем довольно крупная…

— В лагере ко мне должен подойти мужчина и сказать по-арабски: «Я бы очень хотел, чтобы вы сфотографировали меня вместе с моим другом. Но его убили в семьдесят третьем году…» Этому человеку я должен передать пленку…

— А дальше? — Проспер впился взглядом в Серостанова. — Что дальше?

— По сценарию? — сухо осведомился Николай.

— По инструкции.

— По инструкции, сразу же после выполнения задания я должен вернуться в Каир, сдать готовый репортаж и, сославшись на то, что все рождественские каникулы торчал в Египте, попросить несколько дней отпуска, чтобы провести уик-энд в Лондоне. Получив разрешение, я должен вылететь в первый же четверг вечером в Эр-Риад, а оттуда, через Бухарест, в Москву. Связной сказал, что в Москве я получу новые инструкции. В воскресенье вечером я должен был вернуться в Каир…

— Все?

— Все, — кивнул Серостанов и тяжело откинулся на спинку стула.

— Вот теперь, кажется, у меня возникла настоящая идея… — улыбнулся Проспер и встал. — Сделаем небольшой перерыв, господин Серостанов. Я распоряжусь, чтобы в камере вам дали бутылку с колой…

— С чего это вдруг такая щедрость? — хмыкнул Николай.

— Заслужили…

6

Париж. Аэропорт Орли.

Февраль 1986 года

— Надеюсь, Валечка, ты понимаешь, что этот разговор — не самый приятный для меня?

— Догадываюсь, — вздохнула я.

— Я родилась слишком самолюбивым и ранимым человеком, чтобы позволять кому бы то ни было распоряжаться хотя бы частичкой своей души. Не прибегни я к этим мерам безопасности, меня бы уже давно не было на свете, Валечка. Ведь женщина по сути своей — слишком уязвимое существо, самой природой запрограммированное на медленное самоуничтожение. Она убивает себя постоянно, разрывая сердце и растаскивая душу с мазохизмом клинической больной на обязательства перед родителями, нежность к детям, верность мужу и страсть к любовникам. И я добилась своего, Валечка, поскольку имела все, о чем только может мечтать любая полноценная женщина: любовь достойных мужчин, профессиональное признание и деньги, которые давали мне возможность предаваться, не думая о последствиях, сугубо бабским глупостям, верность настоящих друзей и ненависть могущественных врагов…

— Но вы ведь тоже любили, Паулина.

— Нет, милая… — женщина печально покачала головой. — Никогда и никого я не любила. Я лишь ПОЗВОЛЯЛА любить себя. Кстати, это было очень удобно…

— Удобно не любить?

Очевидно, выражение ужаса на моем лице было настолько неподдельным, что Паулина печально улыбнулась.

— Представь себе, девочка…

— Это ужасно, Паулина!

— Возможно, — кивнула эта странная женщина. — Хотя давало определенные преимущества…

— О каких преимуществах вы говорите?

— Меня никогда не трясла лихорадка перед встречей с возлюбленным, я не пыталась гипнотизировать телефон, когда он молчал месяцами, не заламывала от восторга руки, получая с посыльным роскошные букеты цветов, и не придавала ни малейшего значения пылким и насквозь лживым, продиктованным минутой порыва, словам любви, которые периодически нашептывались мне на ухо… Стоя под душем, я тщательно, мочалкой, смывала с себя все — от следов ласк до иллюзий, которыми переполнена душа любой женщины после ночи любви. А потом застегивала лифчик, натягивала юбку с кофтой, приводила в порядок макияж и шла, не оглядываясь, дальше — никому ничем не обязанная, ни от кого не зависящая…

— А дети?

— Вот-вот! — чуть слышно пробормотала Паулина, и я вдруг увидела на ее мраморном лице морщину — одну-единственную, но отчетливую, резко перечеркнувшую высокий лоб и как-то сразу, на какое-то мимолетное мгновение, обозначившую истинный возраст этой непостижимой женщины. — В любой, даже самой изощренной системе защиты, Валечка, обязательно есть слабое место. Правда, понимаешь это, когда ничего уже изменить нельзя. Знаешь, я часто вспоминала те две недели в семьдесят восьмом году, которые мы провели в «Мэриотте». Помнишь Майами, Валечка?

— Разве это можно забыть?..

Видит Бог, мне вовсе не хотелось вкладывать в свой ответ какие-то эмоции, но подсознание отреагировало быстрее, и она это, конечно, почувствовала: общение с Паулиной на самом деле глубоко запало мне в душу. Хотя, наверное, я бы предпочла, чтобы ощущение той неосознанной близости, какого-то родства душ, и дальше оставалась только тревожным, будоражащим душу воспоминанием…

— Так вот, — продолжала Паулина, теребя пуговицу на своем роскошном пиджачке, — в мыслях я неоднократно возвращалась к тем дням. Ты даже представить себе не можешь, как хотелось мне все эти годы встретиться с тобой, усадить напротив, поговорить…

— Почему же вы этого не сделали?

— Я боялась, Валя.

— Чего?

— Тебя.

— В это трудно поверить.

— Поверить — значит, понять, девочка, — Паулина откинула со лба седую прядь. — Твоя же способность понимать только-только формируется. В принципе, ты еще дитя, хотя кажешься себе взрослой и мудрой…

— Вы хотите сказать, что я никогда бы не смогла стать вашей подругой, да?

— Я хочу сказать, что у меня никогда уже не будет такой дочери…

Я молчала, разбитая наголову. Сама по себе мысль о том, что Паулина могла быть моей матерью, казалась мне дикой и даже кощунственной. И, тем не менее, фальши в ее словах я не почувствовала — только горечь и едва уловимые нотки обреченности…

— Ну, а теперь поговорим о наших делах, девочка. Не возражаешь?

Она словно переключала какие-то клавиши или тумблеры, расположенные где-то глубоко внутри — резко, без какой-либо связи, просто так. Мгновение — и передо мной была уже прежняя Паулина — высокомерная, бесконечно уверенная в своей силе и обаянии, преисполненная ощущения скрытой власти настоящая и полностью защищенная ЖЕНЩИНА, которой по силам все.

— Вы меня увезете отсюда? — тихо спросила я.

— А ты хочешь, чтобы я тебя увезла? — также тихо спросила Паулина.

— А это зависит от моего желания?

— Неужели тебе не нравится Париж, Валечка?

— Мне не нравятся конспиративные квартиры в Париже.

— У тебя всегда был хороший вкус, — пробормотала Паулина… — Я вдруг поняла, что мысли этой женщины витают где-то очень далеко от квартиры Якоба. — Нам надо где-нибудь переждать две недели. Максимум, три…

— Но не здесь?

— Но не здесь.

— Вы хотите вернуть меня в Штаты?

— Тогда бы тебя отправили ко мне рейсом «Пан Америкэн», — хмыкнула Паулина. — Под надежной охраной…

— И в наручниках?

— Я бы позаботилась, чтобы внешне они напоминали браслеты от Диора.

— Добрая как всегда, — пробормотала я.

— Если бы ты только знала, насколько ты права, — хмыкнула Паулина.

— Значит, останемся в Европе?

— Скорее всего, — кивнула Паулина. — Кстати, а на какие деньги ты до нее добралась?

— До Европы? — переспросила я, выгадывая пару секунд для вразумительного ответа.

— Но ты ведь не в Азию рванула с поддельным паспортом. Который, кстати, тоже не бесплатно приобрела.

— За те восемь лет, что мы не виделись, Паулина, я стала вполне зажиточной женщиной.

— Настолько, что даже имеешь счет в швейцарском банке?

— Я совершила еще одну измену по отношению к Соединенным Штатам?

— Ты совершаешь еще одну ошибку, пытаясь запудрить мне мозги, — спокойно ответила Паулина.

— Зачем вы спрашиваете, если знаете?

— Я знаю не все, — уточнила Паулина. — И меня это не устраивает.

— Разве Моссад не мог оплатить мои расходы, связанные с этим путешествием? Тем более, что проделала я его исключительно под их патронажем…

— Раньше Ниагара пересохнет, чем израильтянин раскошелится… — Паулина пристально смотрела мне в глаза. — Этот народ платит только в крайнем случае, когда другого выхода нет. А поскольку оптимизм в сочетании с лицемерием — национальная еврейская черта и в безвыходные ситуации они не верят, то можно сказать, что они вообще не способны платить — только получать. И вообще, скажи спасибо, что еще не получила от них счет за аренду комнаты в конспиративной квартире, изведенные продукты и телефонные переговоры с надбавкой на индекс подорожания…

— Да вы антисемитка, Паулина! — воскликнула я. — Классическая антисемитка!

— Я американка, — сухо уточнила Паулина. — А это не всегда одно и то же…

— Теперь я понимаю, почему вы меня забираете отсюда.

— Похоже, тебя это не огорчает? — улыбнулась Паулина. — Или мне показалось?

— Не показалось, — пробормотала я.

— Рим тебя устроит?

— Почему именно Рим?

— А почему бы и не Рим?

— Я там никогда не была.

— Тем более.

— Мне по-прежнему не надо знать больше того, что мне знать надо?

— Я обожаю твои вопросы, Валечка.

— А я — вашу манеру оставлять их без ответа.

— Не злись на меня, ладно?

— Что вообще происходит, Паулина?

— Много всякого разного, неоднозначного и непонятного. Поговорим об этом попозже… — Паулина встала и потянулась. — Господи, я не спала толком больше двух суток. Ты только посмотри, на кого я похожа!

— Прекратите кривляться! — Меня аж передернуло от ее демонстративного лицемерия. — Вы же прекрасно выглядите. Мне бы так в ва…

Я прикусила язык и с опаской взглянула на Паулину.

— Я выгляжу омерзительно! — без тени кокетства возразила Паулина и, повернувшись к зеркалу, стала внимательно себя рассматривать. — Вот завтра, когда мы как следует выспимся, попаримся в сауне, поплаваем в бассейне, позавтракаем с гренками и апельсиновым соком и проведем по паре часиков у приличного римского парикмахера, я буду выглядеть действительно прекрасно… — Она повернулась ко мне. — Такой план тебя устраивает, девочка?

— Хороший план, Паулина. Знать бы еще, что последует за визитом к парикмахеру…

— Все-таки ты русская! — Паулина вздохнула. — Даже несмотря на восемь лет жизни в Штатах. Это от привычки жить заботами страны, а не собственными проблемами. Давай доживем до завтра, а там видно будет. Так устраивает?

Я кивнула.

— Тогда собирайся! — Паулина сделала повелительный жест. — Постарайся сохранить свое новое лицо, поскольку до Рима ты летишь по британскому паспорту.

— В Риме будет организован торжественный ритуал прощания с Роми Шнайдер?

— И не только с ней.

— А Якоб нас выпустит?

— Ты имеешь в виду того носатого у дверей с выражением вечной скорби еврейского народа?

Я кивнула.

— Не просто выпустит, но еще и снесет наши вещи к машине и даже позаботится, чтобы ротозеи у входа не заглядывались на двух очаровательных дам…

* * *

Наиболее характерной особенностью профессионального шпиона является полное отсутствие у него характерных особенностей. Неразличимо слиться с толпой, ничем не выделяться и никак не выпячивать собственную индивидуальность и, тем более, значимость — это и есть приметы профессионального агента. С другой стороны, надо было хорошо знать Паулину, чтобы допустить даже гипотетическую возможность ее слияния с чем-либо вообще. Потому то, собственно, я нисколько не удивилась, когда наше такси гордо проплыло мимо зала вылетов парижского аэропорта Орли и, попетляв по двум или трем аэропортовским пандусам, припарковалось у входа в какое-то замысловатое строение, украшенное надписью на трех европейских языках: «Только для частных пассажиров. Вход по специальным пропускам».

Проехав на плоской ленте эскалатора метров триста, мы вышли у зеркальных дверей с табличкой Swiss Air, где нас дожидался коренастый мужчина с седыми казацкими усами и в роскошном костюме-тройке преуспевающего брокера с Уолл-стрита. И вообще я обратила внимание — стоило только Паулине появится где-нибудь даже на минуту, как рядом, словно из-под земли, тут же вырастали роскошные мужики (Якоб, естественно, не в счет. Впрочем, рядом с Паулиной я его так и не увидела).

За спиной коренастого красавца я разглядела небольшой, ярко освещенный ангар для частных пассажиров. Увидев Паулину, мужчина ослепительно улыбнулся и выдал пару дежурных фраз относительно погоды и безукоризненной внешности моей опекунши. Судя по выговору, мужчина был стопроцентным американцем с атлантического побережья. Затем седоусый удостоил меня коротким, СКАНИРУЮЩИМ взглядом, после чего гостеприимно махнул рукой в сторону самолета — серебристой двухмоторной «Сессны», хвост которой украшал белый крест на алом фоне. И мы направились к самолету под контролем седоусого американца, чей цепкий взгляд я физически ощущала спиной.

— Паулина, чей это мужчина? — вполголоса спросила я, когда мы поднимались по трапу.

— Не мой.

— А самолет?

— Судя по кресту — швейцарский.

— Я серьезно спрашиваю.

— Тогда считай, что мой.

— Подарок сослуживцев перед уходом на пенсию?

— Не хами.

— И кто оплачивает наш полет?

— Не ты.

— Надеюсь, и не вы?

— Ты становишься меркантильной, Валечка.

— А вы желчной.

— У меня это от недосыпания.

— А у меня от голода. Нас там кормить будут?..

Вполне возможно, малюсенькая и максимально комфортабельная реактивная «Сессна» в самом деле принадлежала авиакомпании Swiss Air, что, кстати, навязчиво подтверждали кресты на пепельницах, салфетках, столовых приборах и прочих милых сердцу пассажира маленьких причиндалах. С другой стороны, даже я со своей врожденной наивностью была бы очень удивлена, если бы хвост «Сессны», а заодно и кокетливую красную шапочку стюардессы, украшала эмблема Центрального разведывательного управления США.

Салон самолетика вмешал в себя две пары широких кресел, расположенных друг против друга, полукруглый мягкий диван, обитый светло-коричневой натуральной кожей, журнальный столик, на котором в художественном беспорядке были разбросаны свежие парижские газеты и несколько иллюстрированных журналов, а также компактный бар с кофеваркой и набором бутылок с пестрыми этикетками.

Реактивные моторы «Сессны» жалобно взвыли, словно сетуя на свою беспокойную судьбу.

Убедившись, что мы с Паулиной — единственные пассажиры в самолете, я скинула туфли, забралась в кресло с ногами, потом пристегнула ремни, закрыла глаза и вздохнула.

— А почему так тяжело, Валечка?

Расположившись напротив, Паулина старалась приладить ремни безопасности так, чтобы не помять свой очередной французский пиджак — на сей раз, легкомысленного и совершенно дикого, если учесть ее РЕАЛЬНЫЙ возраст, розового цвета. Невеста, да и только! Сто лет в обед, а все туда же…

— Тяжелый вздох не стыкуется со счастливым выражением моего лица?

Паулина одарила меня внимательным, полным сочувствия, взглядом.

— У твоего мужа, Валечка, терпение ангела.

— Вы очень наблюдательны, Паулина… — Я изобразила вежливую улыбку. — Особенно, по части семейной жизни моего мужа, которого не видели восемь лет…

Молоденькая стюардесса — довольно-таки невзрачная для столь роскошного самолета — выглянула в салон, и, убедившись, что единственные пассажирки еще не задушили друг друга, ободряюще кивнула — мол, не расстраивайтесь, девушки, я еще вернусь.

И исчезла за дюралевой дверью.

На какую-то долю секунды я ей позавидовала. Потом взглянула на мраморное лицо Паулины и позавидовала еще больше.

— И есть люди, которые летают только на ТАКИХ самолетах? — я посмотрела в окошко иллюминатора. Панорама аэропорта Орли медленно сдвигалась влево, как декорация в кукольном театре.

— Не расстраивайся, — улыбнулась Паулина. — Их совсем не так много…

— По-видимому, эти люди редко умирают своей смертью. Верно?

— Что за мысли? Ты нервничаешь?

— Честно говоря, под присмотром Якоба мне было как-то спокойнее…

— Но ты же мучалась бездействием, Валечка.

— И продолжаю мучаться, — пробормотала я.

— Потерпи. Скоро нам предстоит серьезная работа.

— Знаете, Паулина, что написано на могиле неизвестного солдата?

— В Париже?

— В Москве.

— Что?

— «Имя твое неизвестно. Подвиг твой бессмертен».

— И что? — Паулина вытащила из сумки косметичку и стала придирчиво рассматривать себя в зеркальце. — Поделись очередной аллегорией, Валечка, ты даже не представляешь, как мне их не хватало!..

— В моем случае все как раз наоборот.

— О чем ты?

— Я бы очень хотела знать, в чем будет заключаться мой подвиг? Это очень важно, поскольку я совершенно к нему не готова. Ни морально, ни физически, никак…

— Ты думаешь, я могу ответить на этот вопрос?

— Но хоть какой-то смысл в том, что вы влезли в это дело, должен быть?

— Что ты имеешь в виду?

— Вы вычислили меня. Благодаря Бержераку, были в курсе моей затеи практически с самого начала. Бдительно следили за моими передвижениями. Судя по всему, договорились с Моссадом, совершили с ними сделку… Думаю, это было не просто, верно?

— Верно, — кивнула Паулина. — Это было очень непросто.

— Зачем?

— Мы считаем, что были затронуты наши интересы.

— Наши — это, простите, чьи? — окрысилась я.

— Наши — это интересы национальной безопасности Соединенных Штатов Америки. Такой ответ тебя устраивает, Валечка?

— Абсолютно не устраивает!

— Могу я поинтересоваться, почему?

— Потому, что были затронуты МОИ интересы! Был ранен МОЙ муж. Преследовалась МОЯ семья. Бесследно исчез МОЙ друг. И какое мне дело до ВАШИХ интересов?!

— Возможно, они совпадают, девочка…

— Где совпадают? В чем совпадают?

— Вот это нам и предстоит выяснить… — Паулина приладила-таки ремень и с удовлетворением откинулась на спинку кресла. — Важно, чтобы ты понимала: любое государство, защищая свои интересы, автоматически защищает интересы его граждан…

— Вот именно — автоматически…

— Не цепляйся к словам, девочка!

— Я цепляюсь к смыслу, а не к словам, Паулина! Поскольку тридцать лет жила в стране, где интересы государства неизменно отождествлялись с интересами личности. В стране, где эти понятия определялись как единое целое. В результате, Политбюро ЦК КПСС и КГБ решали и продолжают решать все сами, манипулируя этими самыми личностями, как им вздумается. Но разве вы, Паулина, и ваша долбаная служба не делает то же самое? Да, возможно в какой-то конкретный момент наши интересы действительно совпадают. Однако потом наступает другая ситуация. Когда в интересах государства необходимо подставить эту самую личность, пожертвовать ею… И что тогда? Вы делаете это, прикрываясь все той же формулой: защита национальных интересов страны. Так вот, Паулина, этот урок я уже проходила. Потому-то, собственно, Юджин и не хотел обращаться к Уолшу. Он знал, что Генри, близкого друга его отца и матери, в первую очередь заинтересует ГОСУДАРСТВЕННЫЙ аспект трех выстрелов среди бела дня в американской глубинке. И уже потом, опосредствованно, сугубо личная, семейная проблема супружеской четы с двумя детьми…

— Но ведь те, к кому ты решила обратиться за помощью, исповедуют тот же подход, те же взгляды, Валечка…

Голос Паулины был ровным и мягким. Я понимала, насколько важен был для нее этот разговор. Да что там важен — принципиален!

— Во-первых, я этого не знала, Паулина.

— Я тебе не верю, — мягко, явно стремясь не задеть мое самолюбие, возразила Паулина. — Вернее, при всем желании не могу поверить.

— И, тем не менее, это так. Вы переоцениваете мою искушенность в подобного рода делах, Паулина. Кроме того, я ведь еврейка. И как бы пришла за помощью к своим… Тем более, я ни о чем их не просила — просто выполнила просьбу друга, которому и они, кстати, кое-что должны — в противном случае Мишин никогда бы не написал об этом. С моей стороны это был бескорыстный поступок. Я поступила как человек… В конце концов, я верю, что существуют ситуации, при которых ты не имеешь право прятать голову в песок и просто обязана помочь людям, нуждающимся в тебе. Что же касается этих людей из Моссада, то ничего конкретно от них я не требовала. Так что, они могли спокойно отказаться, сообщить мне, что это не в их силах. И тогда я бы сама решила, что мне делать дальше… А они меня начали вербовать, начали ТОРГОВАТЬСЯ со мной, при этом даже представления не имея о том, как мне помочь! Я уверена, что им вообще в этот момент было не до моих проблем. В этом есть что-то очень мужское, согласитесь, Паулина: вначале успокоить, огладить, незаметно расстегнуть лифчик и по-скорому, пока не успела прийти в себя, трахнуть. А уже потом разбираться, насколько мне все это нравится и вообще нужно… Короче, стоило им только заполучить меня в свои руки, как у них, как и у вас, Паулина, моментально вскочил свой, государственный ИНТЕРЕС. После чего я тут же превратилась в кирпич, которым они попытаются как можно быстрее и с максимальной эффективностью замуровать часть какой-то своей ГОСУДАРСТВЕННОЙ проблемы…

— Ты наивна до бесконечности, Валечка, — произнесла Паулина тоном судьи, выносящей в присутствии присяжных окончательный приговор. — Как и все женщины, искренне верящие в безгрешных мужчин, вечную любовь и безопасный секс…

— Да знаю! — это согласие вырвалось из моей груди вместе с криком. — Знаю! Как знаю и то, что с этим диагнозом меня и похоронят. Но, Господи, Паулина, неужели единственная возможность исправиться и изменить себя — это стать таким же циником, как вы, как Уолш или как этот Дов?!..

— Боюсь, что так, — спокойно кивнула эта странная женщина и печально улыбнулась. — Потому, что иначе просто не бывает.

— А если я не могу? Если меня воротит от этой напыщенной и насквозь лживой позиции неподкупных и мужественных стражей национальной безопасности государства? Если я продолжаю верить в НОРМАЛЬНЫХ людей и НОРМАЛЬНЫЕ отношения между ними, что тогда? И сколько же еще мне предстоит биться головой об эту стену подлости, лицемерия и абсолютной безнравственности нашего трижды долбаного мира, этих мелких людишек, премного довольных собой и своей ролью в обществе, этих иезуитских правил, когда левой рукой тебя, успокаивая, гладят по голове, а правой ненавязчиво ощупывают твою задницу, тут же, не отходя, прикидывая, что можно получить за ее фото в голом виде?!..

Помню меня тогда по-настоящему поразила страшная мысль: не проронив даже слезинки после того, как на моих руках истекал кровью Юджин, после того, как я дергалась как лишенная рассудка из стороны в сторону, не зная, что ждет моих мальчиков, мою семью, после того, как я пересекла полмира, даже не думая, что каждую минуту рискую остаться без головы, я почему-то сорвалась именно после этого дурацкого, наивного и начисто лишенного практического смысла монолога в воздухе, безостановочно ревя в три ручья и презирая себя за неспособность собраться и сказать в ответ что-то достойное, исполненное мудрости и уважения к себе.

По счастью, Паулина оказалась еще более тонким человеком, чем я могла предположить: она не полезла ко мне с утешениями, не предлагала воду с аспирином и даже не попыталась сунуть мне в руку гигиеническую салфетку. Просто молча и сочувственно наблюдала за тем, как я рыдаю черными от туши слезами и безостановочно сморкаюсь. И только потом тихо спросила:

— Ты мне веришь, Валя?

— Хочу верить, — пробормотала я.

— Я не стану спорить с тобой сейчас. Во многом ты права, кое-чего все еще не понимаешь… Впрочем, важно сейчас не это, а то, что я тебе скажу: если ты поверишь мне окончательно, я постараюсь сделать все так, чтобы случившееся стало последним испытанием в твоей жизни. Последним, понимаешь? И я верю, что у меня это получится. Но только при одном условии: ты мне нужна, дорогая, в своей лучшей форме. Мне нужна твоя умная голова, твоя злость, твоя преданность своей семье, твоя способность анализировать и даже твое невыносимое, абсолютно хамское чувство юмора, к которому я никогда так и не смогу привыкнуть. Давай забудем о том, что ты сейчас говорила. В настоящий момент все это — прошлое. А жить исключительно прошлым могут позволить себе только глубоко несчастные люди. Но это же не про нас с тобой, верно, дорогая? Нам предстоит выкарабкаться из очень глубокой и грязной ямы. Это трудно, но, думаю, реально. Во всяком случае, я надеюсь, что это реально. Так давай вылезать вместе — ты и я. Согласна?

— Все ямы — мои, — пробормотала я.

— Что ты сказала?

— Это не я. Так Юджин говорил, когда я училась водить машину.

— Даже сегодня все ямы твои?

— Нет, я научилась их объезжать.

— Что совершенно естественно, — кивнула Паулина.

— Да поймите же вы, я научилась объезжать ямы, которые ВИЖУ… — Не знаю, заслуживала ли моя наставница столь уничтожающего взгляда — в тот момент мне было уже не до таких мелочей. — Нюанс настолько тонкий, что уловить его практически невозможно, да, всезнающая Паулина первая?

Она долго смотрела на меня, после чего удовлетворенно кивнула.

— Вы уже вынесли мне смертный приговор? — тихо спросила я, продолжая сморкаться.

— Еще нет, — улыбнулась Паулина. — Просто пыталась вспомнить одну мысль.

— Вспомнили?

— Да.

— И как она звучит?

— Хамство в постижении истины — могучее и эффективное оружие…

— Прекрасно сформулировано! — кивнула я, сглатывая слезы. — Кто автор? Вы?

— Один интеллигентный человек.

— Я опять сказала что-то не то, да?

— Много лет назад за мной ухаживал один мужчина… — Увидев, что табло над головой погасло, Паулина с наслаждением освободилась от ремня безопасности и бережно разгладила свой розовый пятисотдолларовый пиджачок. — Красивый до невозможности и в такой же степени обаятельный. Словно кто-то имплантировал в низ его живота магнит, к которому непреодолимо тянулись все мои побрякушки… Мы познакомились с ним случайно, на улице, в Нью-Йорке — в те годы я жила именно там. Понятно, что я не сказала, где работаю, и наши отношения развивались самым естественным образом: два раза поужинали в дорогом ресторане в Манхэттене, потом сходили на концерт в Карнеги-холл, затем — совершенно очаровательная прогулка по Гудзону в первом классе теплохода с шампанским и орхидеями… Короче, к концу второй недели я пригласила его к себе домой на ужин…

— Целых две недели? — Язвительно переспросила я. — Вот что значит женщина стойких моральных правил…

— Я бы сделала это на второй день, — Паулина даже не отреагировала на мое очевидное хамство. — Но, понимаешь, меня что-то останавливало, смущало… При всей его галантности и максимальной обходительности, я не чувствовала в нем МУЖСКОГО интереса, типичного для мужиков желания залезть в мою постель… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— С моим-то богатым сексуальным опытом! — Меня аж всю передернуло. — Естественно, понимаю!..

— Да при чем здесь секс, дурная? — недовольно фыркнула Паулина. — Повторяю еще раз: будь проблема лишь в этом, я бы решила ее за пару дней. В конце концов, я уже тогда была не настолько молодой, чтобы так бездумно разбрасываться временем на треп о погоде, кулинарии и прочей ерунде. Меня интересовала ПРИРОДА его интереса ко мне. Я чувствовала, что ему от меня что-то было нужно. Но что именно, понять не могла…

— Наверное, он просто хотел вас, как женщину?

— Валечка, ты бесконечна примитивна!

— Так кем же он оказался на самом деле?

— Попробуй угадать сама.

— Брачным аферистом?

— Фу, как вульгарно, Валечка!

— Агентом КГБ?

— Совсем сдурела!

— Господи, неужели педерастом?

— Ты расстраиваешь меня своей ограниченностью.

— Паулина, а вы меня нервируете! — огрызнулась я, испытывая огромное желание запустить в эту ухоженную голову что-нибудь тяжелое.

— Я тебя не нервирую, а тестирую, девочка, — уточнила она. — И заодно хочу очертить перед тобой контуры нашего поведения в создавшейся ситуации…

— Что-то я совсем запуталась… О чем вы говорите, Паулина?

— Ну-ка, давай, вспомни, ты ведь у нас девушка образованная и даже интеллектуальная. Во всяком случае, была таковой, пока не стала стопроцентной американкой и не решила все свои материальные проблемы. Так что, Валечка, говорят англичане о воспитании детей?

— При чем здесь англичане?

— Отвечай! — в голосе Паулины зазвучал металл хозяйки сторожевого пса, приказывающей несчастному животному: «Голос!»

— Да что угодно! — Мне все меньше нравилось это тестирование в самолете. — Это же вообще их любимая тема, Паулина!..

— Скажи первое, что тебе приходит на память?

— Не знаю!

— Напрягись, Валечка!

— Отстаньте от меня!

— Валентина!

— Ну, хорошо!.. — Я закрыла на секунду глаза. — Пожалеешь розгу — потеряешь ребенка.

— Умничка! — Гладкое лицо Паулина просияло, словно его вначале обтерли ароматической салфеткой, а потом опрыскали зеркальным лаком. — Но это теза. А антитеза?

— Насилуя меня подобным образом, вы все равно не компенсируете мне дефицит общения с мужчинами!..

Я смотрела на Паулину, силясь сообразить, куда клонит эта непредсказуемая женщина.

— Ну, хорошо, не напрягайся. А антитеза звучит примерно так: «Не родишь ребенка — не используешь розгу». Ты понимаешь, о чем я говорю, Валечка? Я выстроила все в один ряд: похищение Мишина, покушение на тебя, арест в Штатах двух агентов КГБ, высматривавших подходы к дому твоей свекрови, странную авиакатастрофу, в которой погибает Грег Трейси… Все это розги, Валечка, все это болезненные удары по попе… А где тот ребенок, которому они предназначались? В чем, собственно, идея, пафос этой странной экзекуции?..

— Почему вы спрашиваете об этом у меня?.. — Впервые за долгие годы никотинового воздержания мне вдруг захотелось курить. Я даже зажмурилась от удовольствия, представляя, как глубоко, до самых легких, втягиваю в себя ароматный, крепкий дым сигареты. — С чего вы взяли, что я могу стать вашей помощницей в разгадывании этих ребусов?

— Сможешь, дорогая! — взгляд Паулины был суров. — Еще как сможешь! Просто ты не хочешь настраиваться на эту волну. И совершенно, кстати, зря: кто знает, возможно, ты и есть тот самый безмолвный ящик, в который упрятан ответ на эту головоломку.

— За безмолвный ящик — персональное спасибо, — пробормотала я. — Вы хоть изредка вспоминайте, что я — одного пола с вами, мадам.

— Валя, соберись! — Я почувствовала, как огрел меня недобрый взгляд из-под насупленных тонких бровей. — Думай ВМЕСТЕ со мной, а не наперекор. Перестань склочничать и соберись! Ну!..

— Почему вы связываете эти факты, Паулина? Ну, я с Витяней, вроде бы, ясно. А при чем здесь этот ваш… Трейси? Что может быть общего между нами?

— В том-то и дело, что ничего общего между вами не было, нет и быть не могло!.. — Паулина радостно закивала, словно услышала от меня очередной комплимент по поводу своей безупречной внешности. — Эта вероятность уже неоднократно просчитана.

— Тогда я не понимаю, о чем вы толкуете?

— Это не может быть случайностью, совпадением, понимаешь, Валечка? — Взгляд Паулины, непривычно рассеянный, отстраненный, блуждал, не фиксируясь, с моего лица на пустующее кресло и обратно. — Просто так самолеты не разбиваются. Особенно, те, что летят из Москвы в Вашингтон с высокопоставленным сотрудником госдепартамента на борту. И чем больше я не вижу НИКАКОЙ связи между тобой, Мишиным и Грегом Трейси, тем беспокойнее становится у меня на душе. Трейси — лишний предмет в этой комнате, понимаешь?

— Нет, — честно призналась я. — Не понимаю.

— Если допустить, что крушение самолета — не случайность, а чья-та преднамеренная акция, следовательно, мы имеем дело с экстраординарной мерой. Такой же экстраординарной, как, скажем, попытка застрелить тебя среди бела дня в тихом и зачуханном городке Барстоу или выкрасть Виктора Мишина в абсолютно спокойном с криминогенной точки зрения Копенгагене. И это хорошо, черт побери! Это просто замечательно!..

— Что же в этом замечательного, Паулина?

— В самом деле не понимаешь? — Ее взгляд принял, наконец, осмысленное выражение и цепко, въедливо сфокусировался на моих глазах. — Вычислить природу столь внезапно возникшего интереса советской госбезопасности к тебе или Мишину значительно сложнее, нежели причину физического устранения несчастного Грега Трейси…

— Почему, собственно, проще? Потому, что он американец?

— Потому, что мы знаем и, следовательно, можем проанализировать каждую минуту из семидесяти двух часов его пребывания в Москве. Понимаешь, Валечка? Интерес к Трейси возник именно в Москве, я теперь в этом не сомневаюсь. Но где? В какой момент?.. Если мы найдем ответ на этот вопрос, то сможем ответить на куда более важный — что опять задумали твои неугомонные соотечественники, чего вдруг в их задницах появились новые шпильки.

— А почему вы сказали, что этот Трейси — лишний предмет в комнате?

— Они не должны были его убирать, Валечка, — тихо произнесла Паулина. — Это немотивированный идиотизм!

— Меня и Мишина, значит, должны были, — желчно процедила я. — А этого вашего Трейси — не должны…

— Они допустили ошибку, Валя. Серьезную ошибку…

— Но если вам это ясно, то и они, наверное, это понимали, верно?

— Естественно, понимали, — кивнула Паулина.

— Почему же тогда они сделали это?

— Может быть, у них просто не было другого выхода… — пробормотала Паулина и посмотрела на меня. — Когда, Валечка, ты совершала больше всего ошибок?

— В доме повешенного о веревке не говорят, — пробормотала я. — С вашей стороны, Паулина, это просто бестактно…

— Когда тебя загоняли в угол обстоятельства, — ответила Паулина на собственный вопрос и игнорируя мою реплику. — Когда у тебя не оставалось времени на осмысленное решение…

— Вы себе противоречите, Паулина.

— В чем я себе противоречу, Валечка?

— Буквально несколько часов назад вы сами дали весьма высокую оценку моему бегству из Штатов в Европу?

— Ничуть я себе не противоречу, — вздохнула Паулина и улыбнулась. — Каждый твой шаг в этом безумном решении был сопряжен со смертельным риском.

— Но я все-таки добралась до Парижа!.. — Спор был абсолютно беспредметным, но мне, почему-то, очень хотелось выйти из него победителем. — И, между прочим, даже ускользнула от ваших обученных умников-топтунов…

— Но только потому, что тебя, милая, инструктировала и вела за ручку конкретная спецслужба. Причем, одна из лучших…

Я замолчала. Состязание в логике с этой женщиной вдруг представилось мне таким же безнадежным занятием, как попытка вернуть коже девичью упругость.

— Ты что, обиделась на меня, Валечка?

— Нет, — я мотнула головой. — Просто пытаюсь сформулировать резюме нашей беседы.

— И что у тебя получается?

— Не знаю. Еще не сформулировала.

— Мне нужны кое-какие данные… — Паулина что-то мысленно прикидывала. — Думаю, к вечеру они у меня уже будут. И если потом мы сможем до чего-нибудь докопаться, то, вполне возможно, эта туманность хоть как-то прояснится.

— Кстати, а кем все-таки оказался тот мужчина?

— Какой именно? — взгляд Паулины выражал искреннее недоумение.

— Ну, тот красавец с магнитом в нижней части живота, — напомнила я. — Вы так живописно его обрисовали, что мне вдруг стало интересно…

— А-а… — Паулина беспечно улыбнулась. — Обычным страховым агентом, представляешь, милочка?!

— Боже, какая проза!

— Ну, не такая уж и проза, — проворковала Паулина и откинулась в кресле. — Особенно, если учесть сумму, на которую этот красавец хотел меня застраховать. Такая сделка кормила бы этого напыщенного фавна как минимум лет пять, если не больше.

— И когда вы это поняли?

— Что он страховой агент?

— Да.

— После того, как сумела разговорить его за ужином.

— Это было трудно?

— Ерунда! — отмахнулась Паулина. — Все мужики, как правило, тупы и самовлюбленны. За пару самых примитивных комплиментов от красивой женщины они вывернутся наизнанку, признавшись тебе даже в том, чего никогда не было и не будет.

— А страховку вы подписали?

— Кто я, по-твоему? — Паулина презрительно усмехнулась. — Сумасшедшая?! Этот манекен просто хотел меня использовать, но в итоге я его использовала сама…

— Каким образом, Паулина?

— Ты будешь разочарована, Валечка.

— И все-таки?

— Самым что ни на есть тривиальным: после ужина, в ходе которого мой неотразимый страховой агент, естественно, так и не догадался, что его раскусили и уже начинают использовать, я взяла этого красавчика за руку, повела его в свою спальню, выключила общий свет, включила торшер, после чего провела в его обществе два весьма приятных часа. Я его РАЗМАГНИТИЛА, Валечка, понимаешь?! То есть, освободила свои побрякушки от совершенно ненужного, зряшного влечения. После чего без малейшей жалости вычеркнула этого лощеного типа из своей жизни. Навсегда. Аминь!

Я открыла рот в изумлении.

— Что с тобой, дорогая? — томно поинтересовалась Паулина. — На тебе просто лица нет…

— Ничего страшного, — пробормотала я. — Просто пытаюсь как-то переварить эту романтическую историю.

— Это как раз я понимаю, — кивнула Паулина, потянулась к сумке, вытянула оттуда пудреницу и стала внимательно разглядывать в зеркальце свое отражение. — Но почему с такой убийственной гримасой пуританского осуждения?

— Потому, что иногда ваша безграничная пошлость, Паулина, меня просто убивает.

— Господи, Валечка, — Паулина спокойной защелкнула пудреницу, небрежно кинула ее в сумочку и одарила меня взглядом, полным бесконечного превосходства и неподдельной жалости. — Ну, не всем же выпало в жизни счастье воспитываться еврейской бабушкой. Причем в стране, где пользование презервативами приравнивалось к измене родине…

7

Рим. Посольство СССР в Италии.

Февраль 1986 года

Полковник Анатолий Скуратов трижды прочитал пространную шифровку из Центра, с каждым разом все отчетливее понимая, что над его так благополучно завершавшейся карьерой нависла самая черная и грозная туча за все годы работы в разведке…

«Сов. секретно. Срочно.

Рим. Лично Владимиру.

В самолете авиакомпании „Джал“ борт 3125 Рим-Москва-Токио С. не оказалось. Ваша информация о том, что С. прошел регистрацию на этот рейс в аэропорту Фьюмичино и находился в списке пассажиров, подтверждена. Самолет, вылетевший из Рима по расписанию, приземлился в Шереметьево-2 с опозданием на 5,5 часа. По данным спутниковой разведки, примерно через час после вылета из Рима, означенный борт изменил курс и совершил посадку на базе ВВС США в Сицилии, в 80 километрах от Мессины. Откуда, спустя полтора часа, борт вылетел в Москву, но уже без С. В связи с вышеизложенным, объявлена ситуация „Q“.

В данный момент взяты под контроль местный и международный аэропорты Палермо, морской порт и узловые участки основных шоссе, ведущих к морскому побережью. Проведены все необходимые мероприятия для контроля за ситуацией. Мы полагаем, что С. все еще на территории Сицилии, однако в любую минуту может быть вывезен в Ангар. Вся информация о ходе наблюдения будет поступать к вам незамедлительно, в любое время суток.

Ваша задача:

1. Немедленно встретиться с Велосипедистом и ввести его в курс дела.

2. Заверить Велосипедиста, что предпринятые им профилактические мероприятия с целью благополучного разрешения инцидента будут нами по достоинству оценены.

3. Отдельным пунктом довести до сведения Велосипедиста, что степень информированности С. представляет реальную угрозу для обеих сторон.

4. В пределах ваших полномочий оказать Велосипедисту все необходимое информационное содействие и оговорить условия связи. Тактическое участие наших людей запрещаю.

О ситуации докладывать каждые шесть часов.

Леонид.

19 февраля 1986 года»

«Что такое не прет, и как с этим бороться…» — пробормотал Скуратов себе под нос, после чего пропустил два листа дешифрованного текста через «овощерезку», взглянул на часы, автоматически поправил узелок тонкого галстука и покинул посольский подвал. Поднявшись в свой служебный кабинет первого секретаря посольства на третьем этаже, он велел секретарше ни с кем его не соединять, включил «глушилку» на городском телефоне и набрал семизначный номер. Когда на другом конце отозвался приятный женский голос, Скуратов быстро проговорил по-итальянски: «Передайте, пожалуйста, сеньору Луке, что его предложение может быть рассмотрено не раньше двенадцатого…» И не дожидаясь ответа, положил трубку.

Почти за тридцать лет закордонной работы Скуратов во второй раз видел на шифровке из Центра букву «Q». Но и того, первого, было вполне достаточно, дабы представить себе в полном объеме ЧТО сейчас происходит в Москве, и как много должен был знать длинноволосый Сергей, чтобы его бегство вызвало такую реакцию Центра.

Настенные часы показывали 11.27…

Скуратов нажал кнопку селектора:

— Дима! Зайди!..

Шофер и личный телохранитель Скуратова, двадцативосьмилетний старший лейтенант Дмитрий Назаров — коренастый, темноволосый, похожий на южанина уроженец Перми, сибирское происхождение которого выдавал разве что только свисавший на лоб косой чуб — вошел в кабинет полковника ровно через пятнадцать секунд.

— Вызывали?

— У меня очень мало времени, — коротко бросил Скуратов. — Возьми на себя наружку. Помотай их часа полтора, не больше. Только с умом. Поимитируй, что отрываешься, но не перебарщивай, ладно? Где-нибудь, лучше всего, в районе Венето, останови машину и сделай вид, что кого-то ждешь… Потом возвращайся в посольство и жди меня. Никуда не отлучаться. Все понял?

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул Назаров. — Разрешите выполнять?

— Действуй, Дима…

Через семь минут чугунные ворота посольства СССР медленно раздвинулись, сквозь них выскочил скуратовский «фиат-дуна» и, сделав резкий поворот направо, влился в поток автомобилей. У дежурной смены наблюдения итальянской контрразведки, наблюдавшей за воротами советского посольства через окна потрепанной голубой «ланчии», практически не оставалось времени для тонкостей опознания: мельком увидев за рулем выскочившего «фиата» мужчину под шестьдесят в широких темных очках и дорогой серой шляпе — а именно так и выглядел Скуратов, когда утром въезжал на территорию посольства — итальянцы тут же устремились вслед за Скуратовым.

А еще через несколько минут из ворот посольства вышел, опираясь на изящную трость чуть сгорбленный мужчина лет семидесяти, смешно подволакивающий правую ногу и, по-стариковски с опаской оглядевшись на ревущие потоки машин с двух сторон, не торопясь потопал вдоль тротуара, к ближайшему перекрестку…

Ровно в двенадцать Скуратов сидел под навесом кафе по левую сторону от фасада Пантеона и пил минеральную воду, равнодушно наблюдая за стайками туристов.

Паоло подсел к столику, не спрашивая разрешение, но так тихо и непринужденно, словно сидел рядом со Скуратовым давным-давно, просто вышел на минутку в туалет ополоснуть руки.

Продолжая потягивать ледяную минеральную воду, Скуратов все еще поглощенный созерцанием праздных туристов, не поворачиваясь к итальянцу, негромко произнес несколько фраз. После чего подсунул под высокий стакан банкноту и, все так же смешно подволакивая ногу, направился в сторону ближайшей станции метро.

Его собеседник задержался за столиком ровно на минуту — чтобы одним глотком осушить до дна крохотную чашечку «эспрессо» и, расплатившись, устремиться в противоположную сторону…

А еще через час, когда Скуратов, смыв грим, сидел в своем служебном кабинете и дожидался возвращения Димы Назарова, негромко, с короткими интервалами, зазвенел мобильный телефон сенатора Джанкарло Парини, который летел в этот момент на частном самолете в Милан, на деловую встречу. Этот номер знали только три человека из ближайшего окружения сенатора. И потому Парини сразу ответил. Молча выслушав короткое сообщение своего личного секретаря, сенатор отключил телефон, после чего, подумав несколько минут, сделал три звонка. Потом сенатор вызвал по внутренней связи пилота и приказал ему возвращаться в Рим — обстоятельства изменились, встреча в Милане отменяется.

Адский механизм «Красных бригад», как обычно, раскручивался стремительно…

* * *

Примерно через двадцать минут из факсового аппарата в офисе фирмы «Натуральные фруктовые соки Джинолетти Лтд.» в Палермо выползла длинная лента с заказом римского отделения на поставку двух контейнеров с апельсиновым соком для последующей отправки трейлерами в Данию. В течение нескольких минут факс был расшифрован, после чего на стол шефа ячейки «Красных бригад» на Сицилии легли последние данные агентуры Первого главного управления КГБ, связанные с Сергеем Неделиным. А еще через сорок минут выяснилось, что полтора часа назад вертолет ВВС США перебросил Неделина из Палермо на американскую авиабазу в 80 километрах от Мессины, где был посажен японский «Боинг-747».

Винченцо Проди, руководитель сицилийской ячейки, был не только одним из опытнейших боевиков «Красных бригад», но и очень умным, образованным человеком, принимавшим в свое время непосредственное участие в разработке плана нашумевшей террористической акции на железнодорожном вокзале в Болонье. Сразу же сообразив, что янки решили отказаться от переброски беглеца рейсовым самолетом из международного аэропорта в Палермо и, скорее всего, отправят его в Штаты непосредственно с базы, на военном «транспортнике», он связался по телефону с Римом. Вкратце изложив ситуацию, Проди, ни разу не перебив собеседника на другом конце линии, выслушал инструкции…

Примерно через час капитан ВВС США Джеймс Винсент, заместитель командира службы хозяйственного обеспечения авиабазы, еще с утра приехавший в Мессину на военном рефрижераторе в сопровождении нескольких солдат для закупки свежих овощей, оставил своих людей у одного из пакгаузов загружать ящики с помидорами, огурцами и зеленым перцем и, выйдя из ворот оптового склада, направился в расположенный через дорогу бар. Несмотря на солнечный день, в Мессине было довольно прохладно, не переставая завывал пронизывающий морской ветер, и сорокапятилетний Джеймс Винсент, порядком озябший на продуваемом со всех сторон складском дворе, мечтал только о паре стаканчиков крепкой граппы и нескольких сандвичах с салями и крабами.

Потирая озябшие руки, Джеймс уселся за столиком в углу небольшого, уютного зальчика, увешанного выцветшими эстампами с изображением допотопных фелюг, разрезающих скошенными носами пенистые буруны Тирренского моря, и в течение нескольких секунд получил свой заказ — небольшой графинчик с желтоватой виноградной водкой и подогретый в духовке сандвич, обложенный салатом из помидоров, крупно нарезанного лука и овечьего сыра. Налив граппу в небольшой граненный стаканчик, Джеймс сразу же опрокинул ее вовнутрь, крякнул от наслаждения, потянулся к карману куртки за сигаретой и тут начал медленно валиться набок. Капитан Винсент, несмотря на возраст, был довольно грузным мужчиной. Падая на выложенный цветной керамической плиткой пол, американец зацепил ногой столик, который опрокинулся со страшным грохотом. В баре, где в этот обеденный час было довольно много посетителей, поднялся чисто итальянский галдеж: несколько человек ринулись приводить в чувство Джеймса Винсента, кто-то звонил по телефону, вызывая «скорую помощь», тут же сформировалась группа советчиков, предлагавшая немедленно вынести потерявшего сознание американца на свежий воздух…

Через несколько минут на столе дежурного по авиабазе зазвонил телефон.

— Алло, кто говорит? — спросил мужской голос. Неизвестный говорил по-английски как американец, с почти неуловимым итальянским акцентом.

— Что вам угодно, сэр? — вежливо ответил дежурный. — Куда вы звоните?

— Это авиабаза?

— А в чем, собственно, дело?

— У вас служит капитан Джеймс Винсент?

Дежурный сразу же насторожился, после чего стал действовать строго по инструкции.

— Одну секунду, сэр, я вас соединяю…

Через пару секунд трубку взял заместитель командира авиабазы.

— Алло, кто говорит?

— Луиджи Треворо, врач скорой помощи из Мессины…

— Что произошло, мистер Треворо?

— Капитан Джеймс Винсент служит на вашей авиабазе?

— Да. С ним что-то случилось?

— Насколько я понимаю, сэр, у вашего капитана сердечный спазм, — ответил итальянец. — Я звоню вам с мобильного телефона, по пути в больницу…

— Капитан Винсент в сознании?

— В настоящее время — да. Нам удалось привести его в чувство несколько минут назад…

— В каком он состоянии?

— Состояние средней тяжести… Капитан подключен к аппарату искусственного дыхания. Скорее всего, речь идет о сердечном спазме, хотя полностью исключить микроинфаркт нельзя…

— Вы кардиолог?

— Терапевт.

— Сажите, у вас есть возможность доставить капитана на авиабазу?

— Это почти 80 километров, сеньор. Не думаю, что тряска в дороге пойдет капитану на пользу. Ему нужен полный покой и немедленное обследование…

— Я сейчас же вышлю вертолет.

— Как скажите, сэр… — в голосе врача прозвучала нотка сомнения. — В конце концов, это ваш человек.

— Где вы сейчас находитесь?

— В десяти минутах езды от больницы Святой Лючии.

— Неподалеку от больницы есть пустырь. Возле старого монастыря. Знаете?

— Конечно.

— Ждите вертолет там. Через пятнадцать минут он будет на месте.

— Простите, с кем я говорю?

— Подполковник ВВС Джон Махович, заместитель командира авиабазы, армия США.

— Сеньор Махович, больной находится на моем попечении. Я обязан передать его из рук в руки, получив расписку…

— Вы получите все необходимое, док.

— Вы будете в вертолете?

— Нет. Вам недостаточно расписки дежурного врача базы?

— У нас существует правило, сеньор подполковник: мне нужна расписка либо командира, либо кого-то из его заместителей. Я не хочу потерять работу, если с больным, не приведи Господь, что-нибудь случится после того, как он вернется на свою базу. Поймите, как дежурный врач, принявший больного, я несу за него полную ответственность…

— Ну, хорошо… — после небольшой паузы ответил Махович. — Продиктуйте мне по буквам ваше имя, фамилию, должность, а также номер паспорта или водительского удостоверения… Спасибо. Вы будете сопровождать больного до авиабазы, где и передадите его под мою личную расписку. Так вас устроит?

— Да, но… — Молодой врач запнулся. — А как я вернусь в Мессину, сеньор?

— Не беспокойтесь, доктор, я об этом позабочусь…

Трясясь на откидном сидении военного вертолета и придерживая рукой носилки с грузным телом капитана Винсента, Луиджи Треворо с выражением профессиональной озабоченности состоянием пациента, неспешно обдумывал ситуацию. Являясь членом одной из конспиративных пятерок «Красных бригад» на Сицилии, Луиджи, несмотря на свои многократные просьбы, еще ни разу не принимал участия в акциях бригад и использовался только по специальности: холостяцкая квартира Треворо в старом районе Мессины по мере необходимости использовалась как тайный госпиталь. Для этой цели в подвале одноэтажного дома была оборудована современная операционная со всем необходимым инструментарием и медикаментами. Именно в этом подвале Луиджи, с помощью еще одного члена бригад, работавшего медбратом в одной из клиник Мессины, извлек из тел своих товарищей по классовой борьбе немало пистолетных и автоматных пуль. Изредка бывало и так, что усилия Луиджи оказывались тщетными. И тогда тело боевого товарища выносилось через прорытый подземный ход и исчезало навсегда…

Тридцатилетний Луиджи Треворо, сын богатого предпринимателя, сделавшего себе многомиллионное состояние на традиционной для Сицилии торговле оливковым маслом, получил прекрасное образование в Штатах, закончив высшую медицинскую школу в Коннектикуте с квалификацией хирурга. Отец Луиджи рассчитывал, что, получив высшее образование, сын останется в Штатах, где перед ним открывались прекрасные перспективы: уже завершая учебу, Луиджи Треворо имел, по меньшей мере, четыре предложения работы по специальности от достаточно престижных госпиталей на востоке страны. Скорее всего, так бы и произошло, не вмешайся в отцовские планы случай. Возвращаясь как-то раз с университетской подружкой после довольно бурной вечеринки, Луиджи, не рискнувший в подпитии садиться за руль машины, забрел в район, пользовавшийся весьма дурной репутацией. Алкогольные пары притупили бдительность молодой пары, и они, обнявшись и распевая студенческий гимн, буквально уткнулись в группу из четырех рослых американцев их возраста. Увидев, что сверстники — белые парни, Луиджи широко раскинул руки и воскликнул:

— Приветствую вас, братья!

— Твои братья нажираются сейчас на ночь глядя чесноком и маринованными оливками, — негромко произнес один из парней — светловолосый атлет с рельефной мускулатурой, которую демонстративно подчеркивала черная майка-безрукавка. — А вот то, что ты, макаронник вонючий, трахаешь нашу сестру, это уж действительно никуда не годится. Ну, что скажешь, белая сестра? Стала итальянской подстилкой? Всерьез намерена повысить рождаемость этих черножопых ублюдков?..

Подружка Луиджи, моментально протрезвев, прижала руки к груди и замерла, не в силах даже позвать на помощь.

А буквально через секунду Луиджи уже валялся на мостовой, а четверо парней методично избивали его ногами. И вот тут девушка пронзительно закричала. Тогда один из молодчиков подскочил к ней и нанес тыльной стороной ладони страшный удар, от которого подружка Луиджи отлетела в сторону на несколько метров и, ударившись головой о кромку тротуара, несколько раз конвульсивно дернулась и затихла.

Пытаясь хоть как-то увернуться от ударов, Луиджи исхитрился встать на колени, но тут же был снова сбит с ног. Молодчики работали, как хорошо сыгранная команда бейсболистов — без шума они наносили удары по скрюченному телу, причем делали это в строгой очередности, чтобы каждый мог внести свою лепту в это безжалостное избиение одиночки. Луиджи уже не кричал — только хрипел. На его посиневших губах пузырилась кровь, руки, с помощью которых он пытался вначале хоть как-то смягчить наносимые удары, повисли плетьми. И в этот момент на улице появился худощавый темноволосый парень в легкой холщовой куртке. Его руки были засунуты в карманы, а взгляд удлиненных к вискам темных глаз выражал абсолютное спокойствие, словно такие картины были для него естественным явлением.

— Может, хватит с него, парни, а? — негромко спросил черноволосый и кивнул на окровавленного Луиджи. — Думаю, молодой человек уже все понял и может отправляться к врачу, на операционный стол… Стоит ли усугублять, ребята, оставьте немного работы медицине…

Все четверо замерли. Атлет в черной майке с нескрываемым любопытством уставился на чужака. Это была очень короткая пауза, в течение которой, тем не менее, лидер успел оценить все — весьма скромное телосложение незнакомца, то, что тот появился из темноты один, без компании, миролюбивый тон, явно свидетельствовавший о слабости чужака и главное, его итальянское происхождение.

— Ты смотри, еще один макаронник! — главарь повернулся к своим дружкам и загоготал. — У них что здесь, гнездо, в которое их сисястые мамаши заботливо подкладывают лазанью?

Компания весело заржала в ответ.

— Ты прав, вонючка! — ослепительно улыбнулся атлет в черной майке и, чуть наклонившись, сделал шаг в сторону чужака. — Медицине действительно надо оставить хоть какую-то работу. Именно об этом мы сейчас и позаботимся…

— Мой вам совет: расходитесь по домам, парни, — все так же спокойно ответил черноволосый и усмехнулся. — Думаю, вам ни к чему неприятности. Вы основательно разобрались с этим молодым человеком, — незнакомец кивнул на окровавленного Луиджи. — Четверо против одного. Ничего не скажешь, истинное торжество демократии в свободном мире!.. Я же сказал, домой, молокососы! Не омрачайте прекрасный вечер!..

— Я не понял! — соломенные брови атлета поползли от удивления вверх, к коротко остриженному «ежику». — Что ты имеешь в виду под неприятностями, макаронник? Неужели себя? Ты что, вонючка, никак решил нам угрожать? Может быть, ты хочешь научить нас правилам хорошего поведения в обществе?

Компания дружно заржала, а светловолосый атлет, засунув руку в задний карман джинсов, вытащил мексиканский нож «навахо». Еще мгновение и под светом уличных фонарей сверкнуло широкое лезвие ножа.

— Твоего черножопого дружка мы просто погладили ботинками, — набычившись, произнес светловолосый парень. — А вот тебе, урод, мы будем резать. Медленно, чтобы у тебя было время языком вылизать каждую каплю твоей поганой крови!..

— Пресвятая дева Мария, неужели вся Америка сплошь состоит из одних тупиц? — вздохнул незнакомец. Он коротко огляделся и, убедившись, что на улице нет ни души, вытащил из внутреннего кармана куртки пистолет с навинченным глушителем.

На небольшом пятачке пустынной улице вдруг стало очень тихо. Скрюченный Луиджи, отирая кровь, обильно струящуюся из носа и разбитой губы, с немым изумлением смотрел на парня с пистолетом, который по-прежнему был абсолютно спокоен.

— Все понятно, — примирительно кивнул вожак и выставил перед собой руки, словно отгораживаясь от чужака. — У тебя, парень, пушка в руке, стало быть, сегодня твоя взяла. Но только сегодня, учти. Память на лица у меня хорошая. Так что, завтра…

— А завтра у тебя не будет, урод, — меланхолично оборвал черноволосый и вскинул пистолет на уровень плеча. Последовало четыре глухих звука, словно кто-то четырежды прерывисто и тяжело вздохнул…

Забыв о крови и собственных ранах, Луиджи потрясенно смотрел, как, обмякнув, валятся на асфальт словно в замедленной съемке тела парней, еще минуту назад с азартом дубасивших его ботинками.

— Вставай, — коротко бросил черноволосый и, подойдя поближе, протянул Луиджи руку.

— Ты убил их! — пробормотал Луиджи, не в силах шевельнуться и оторвать взгляд от страшного зрелища. — Зачем ты это сделал? Зачем надо было их убивать?! Они ведь были безоружны!..

— Иначе они бы убили тебя… — Произнес незнакомец по-итальянски и равнодушно пожал плечами. — И потом, с каких это пор нож перестал считаться оружием? Так ты идешь, парень, или хочешь дождаться, пока сюда приедет полиция и начнет разборки? Тогда оставайся…

Потом они сидел на квартире Луиджи, куда приехали на машине незнакомца, и приводили в чувство его подругу. Придя в себя, девушка никак не могла понять, что же, все-таки, случилось. Ей повезло больше — в отличие от Луиджи, она не видела окровавленные трупы четырех парней, оставшиеся лежать на мостовой. А спустя еще пару часов, когда девушка, приняв несколько таблеток снотворного, наконец уснула, оба устроились на крохотной кухоньке и молча пили кьянти из оплетенной соломкой бутылки, заедая вино овечьим сыром.

Тогда же Луиджи впервые услышал от черноволосого Марио о распущенных нравах современной Америки, о безбожниках и кровососах, стремящихся нажиться на труде простых людей, об итальянцах, которых в Америке считают людьми второго сорта и которые должны оставаться братьями, чтобы помогать друг другу везде…

Еще через месяц Луиджи Треворо дал клятву и вступил в «Красные бригады», а после окончания университета неожиданно для сокурсников и отца вернулся домой, на Сицилию, где устроился дежурным врачом на станции «скорой помощи» в Мессине. К тому времени конспиративный характер его второй жизни, секретные распоряжения прямого начальника и атмосфера истинного братства на тайных встречах стали неотъемлемой частью существования скромного врача Луиджи Треворо. И в те минуты, трясясь в армейском вертолете, Луиджи даже не задумывался, насколько опасно и непредсказуемо дело, которое ему поручили. Он был весь во власти пьянящего азарта, желания доказать своим товарищам и командирам, что способен не только извлекать пули и накладывать швы. Страха он не испытывал — одно только желание сделать все, что от него ждут…

Как только вертолет приземлился на территории базы, неподалеку от идеально ровного строя остроклювых F-14, американец с нашивками лейтенанта коротко кивнул солдатам, который тут же подхватили носилки с Джеймсом Винсентом и аккуратно уложили их на пол открытого «джипа», поджидавшего в нескольких метрах от вертолета. Луиджи спрыгнул на пахнущий керосином гудрон и тоже направился к машине. Лейтенант молча указал врачу-итальянцу на место возле себя…

За несколько минут «джип» пересек одну из посадочных полос и мягко притормозил у трехэтажного здания, фасад которого украшал звездно-полосатый флаг США. Вход в помещение охраняли два здоровенных парня в форме морских пехотинцев. На прибывших они не обратили ровным счетом никакого внимания.

Носилки со стонущим Винсентом сразу же куда-то понесли, а самому Луиджи велели проследовать внутрь. В небольшом караульном помещении с зарешеченной стеной, отделявшей канцелярию от оружейной комнаты, где стояли распахнутые настежь пирамиды с автоматическими винтовками М-16, Луиджи Треворо тщательно обыскали и проверили документы.

— Сотовый телефон вам придется оставить в дежурной, док, — сказал невысокий молоденький сержант. Его узкое веснушчатое лицо сплошь покрывали алые прыщи. — Мы вернем вам его, как только вы отправитесь в обратный путь.

— Это совершенно невозможно, — покачал головой Луиджи. — В любой момент может поступить вызов к больному. Я на дежурстве. Так же, как и вы, сержант.

— Классно говорите по-английски, док, — неожиданно улыбнулся прыщавый сержант.

— Я учился в Америке шесть лет, — пожал плечами Луиджи.

— A-а, тогда понятно…

— Так что будем делать с моим телефоном? — напомнил врач.

Сержант развел руками:

— Я обязан выполнять установленные правила, сэр…

— Я тоже, — спокойно ответил Луиджи.

Прыщавый явно заученным движением прикоснулся пальцами к прыщавой щеке, потом вздохнул и взял телефонную трубку.

— Здесь сержант Брендон, сэр, — по-уставному отрапортовал дежурный. — Прибыл доктор Луиджи Треворо… Да, сэр… Да, но он отказывается сдавать свой сотовый телефон… Говорит, что находится на дежурстве и ему в любой момент могут позвонить… Слушаюсь, сэр…

Кабинет заместителя командира авиабазы находился на втором этаже. Луиджи поднимался в сопровождении двух рослых американцев. Один из них толкнул перед доктором дверь и кивком приказал заходить.

Подполковник Джон Махович — невысокий, поджарый мужчина лет пятидесяти с фигурой боксера-легковеса и узким загорелым лицом — стремительно встал из-за стола и с протянутой рукой шагнул навстречу Луиджи.

— Благодарю, док, за ваши хлопоты, — подполковник крепко пожал руку Луиджи и улыбнулся. Косой луч послеполуденного солнца упал на орденские планки, украшавшие синий мундир американца.

— Не стоит благодарности, сеньор, — пробормотал Луиджи. — Это моя работа…

— Как наш капитан?

— Ему нужно подлечить сердце.

— Странно… — Махович поджал губы. — Все военнослужащие базы проходят регулярный медицинский осмотр…

— Разве после того, как вашу машину осмотрел механик, вы не застревали на дороге? — Луиджи пожал плечами.

— Присаживайтесь, док, — Махович кивнул на широкое кресло в углу кабинета. — Хотите что-нибудь выпить?

— Благодарю… — Луиджи мотнул головой, опускаясь в кресло. — Как-нибудь в другой раз — я тороплюсь…

— Как хотите… — Махович сел напротив. — Итак, что мне нужно подписать?

— Стандартная процедура, сеньор… — Луиджи вытащил из кармана сложенный вдвое типографский банк и протянул его подполковнику. — Он уже заполнен. Не хватает лишь подписи…

Махович извлек из нагрудного кармана мундира узкие очки и, развернув лист, пробежал его взглядом.

— Так… Ага… Понятно! — Он поднял глаза на Луиджи и улыбнулся. — Та же бюрократия, что и в Штатах, да?

— Не я придумал эти правила… — Луиджи виновато развел руками.

— О'кей, где нужно расписаться, док?

— Сейчас покажу… — Луиджи поднялся с кресла и подошел к подполковнику. — Вот здесь…

В ту же секунду подполковник Джон Махович почувствовал, как в его яремную вену уткнулось острие стилета.

— Вы производите впечатление благоразумного мужчины… — склонившись над Маховичем и не отводя от его жилистой шеи узкое жало стилета, оплетенное серым пластиком и служившее одновременно антенной мобильного телефона, Луиджи говорил полушепотом.

— А вы — наглого лжеца, — прошипел Махович.

— В одном я вас не обманул — я действительно профессиональный врач, сеньор подполковник. То есть, моей квалификации вполне достаточно, чтобы за долю секунды проткнуть вашу сонную артерию и отправить на тот свет. Готов призвать в свидетельницы святую деву Марию, что сейчас я не лгу. Вы мне верите, подполковник?

— Да.

— Тогда, если действительно хотите остаться в живых, делайте только то, что я прикажу. Вы меня понимаете?

— Да, — хрипло откликнулся Махович. — Чего вы добиваетесь?

— Не так быстро. Сейчас все объясню. Где ваш пистолет?

Махович молчал.

Луиджи слегка нажал на стилет и по шее подполковника поползла тонкая струйка крови.

— В ящике стола…

— Только, пожалуйста, подполковник, не играйте со мной в Джона Уэйна, ладно? — пробормотал Луиджи, вытирая носовым платком кровь с шеи американца. — Это ведь не вестерн, а я — не индеец из племени навахо. В данный момент острие стилета отделяет от вашей сонной артерии всего полмиллиметра. Практически, ничего. Так что, еще одно непослушание, сеньор, и вам конец. Неужели вы хотите умереть, даже не узнав, что, собственно, мне от вас надо?

— Хорошо, хорошо!.. — Махович тяжело вздохнул. — Успокойтесь, молодой человек. Чего вы хотите?

— Прежде всего, чтобы вы встали и медленно, очень медленно прошли вместе со мной к столу. Любое резкое движение может стать последним в вашей жизни. Поэтому, очень прошу вас, подполковник, будьте осторожны…

Когда Луиджи подвел Маховича к его рабочему столу, он коротким тычком приказал подполковнику остановиться и спросил:

— В каком именно ящике?

— Левый боковой…

— Вы уверены? — переспросил Луиджи, даже не шелохнувшись. — Второго шанса у вас не будет…

— Я уже сказал…

Придерживая правой рукой стилет у шеи американца, Луиджи левой потянул на себя выдвижной ящик стола и вытащил оттуда тяжелый армейский «кольт» 38-го калибра.

— Браво! — Луиджи улыбнулся. — Кажется, мы начинаем находить общий язык…

Проверив обойму и сняв пистолет с предохранителя, Луиджи толкнул Маховича в его кресло за рабочим столом, после чего устроился напротив.

Подполковник провел пальцами по шее и, увидев кровь, поморщился.

— Что дальше, молодой человек?

— О, нам предстоит насыщенная программа, — спокойно ответил Луиджи, двумя руками держа пистолет у живота. Ствол был направлен в грудь американца. — Давайте, вначале я скажу вам, что мне нужно. Примерно полтора часа назад на вашу базу прибыл вертолет с одним человеком. Этот человек — не американец, он сам напросился к вам в гости, а вы, судя про всему, решили оказать ему гостеприимство. Так вот, подполковник, мне нужен этот человек. Мои друзья не заинтересованы в том, чтобы ваш гость покидал Сицилию. Он наш, подполковник, а не ваш. Вот, собственно, и все…

— Я понятия не имею, о чем вы говорите! — прорычал Махович.

— Жаль! — Луиджи пожал плечами. — А еще говорят, что умирают те, кто много знают. Вы станете первым, кто отправится на свидание с Господом нашим исключительно из-за собственной неосведомленности…

— Я действительно ничего не знаю об этом человеке.

— Так узнайте! — Луиджи кивнул на телефонные аппараты. — Позвоните вашему командиру, и узнайте. А заодно сообщите ему, в какой неприятной ситуации оказался его заместитель, подполковник Джон Махович. Разрешаю также довести до его сведения, что если в течение ближайшего часа я не улечу на вашем вертолете вместе с этим человеком, то он со стопроцентной гарантией останется без своего заместителя…

— На что вы рассчитываете, молодой человек? — голос подполковника звучал устало.

— То есть?

— Вы находитесь на базе ВВС США. Это строго секретный, режимный объект с абсолютно ограниченным доступом. Он полностью защищен от внешнего мира, ему ничего не угрожает, поскольку здесь дислоцировано слишком много всякого рода игрушек, с помощью которых можно растворить в атмосфере не только вашу солнечную Италию, но и всю старушку Европу. То, что вы делаете, молодой человек, — это откровенное и бессмысленное самоубийство. Даже если командир базы примет ваши требования, даже если вам и дадут вертолет, в чем я очень сомневаюсь, вы все равно покойник, труп…

— У вас был всего час, подполковник, — спокойно ответил Луиджи. — Говорили вы только что две минуты. Следовательно, у вас осталось 58 минут. Накиньте еще минут десять на переговоры с командиром, минут десять на подготовку вертолета, еще пятнадцать-двадцать минут на всякого рода формальности… Короче, не будьте идиотом, Махович! В конце концов речь идет о вашей жизни, неужели вы этого еще не поняли?

— И о вашей тоже, — пробормотал Махович.

— Как и все военные, вы ограниченны, — спокойно возразил Луиджи и усмехнулся. — Неужели вы думаете, что если бы я действительно дорожил своей шкурой, то согласился бы делать то, что сейчас делаю, а? У вас осталось 56 минут с несколькими секундами, подполковник Махович. Действуйте, если не хотите чтобы ваша семья получала за вас пенсию уже с сегодняшнего дня!..

Телефонный разговор подполковника с командиром авиабазы был коротким. Судя по спокойной реакции врача-итальянца, его совершенно не интересовали подробности. Он внимательно смотрел на Маховича, не отводя пистолет от его груди.

— …Да, сэр… — отрывисто, по-военному ответил подполковник. — Я считаю, что мы не должны идти ни на какие уступки, сэр… Да… Да, конечно, понимаю… Но… Да, сэр… Есть, сэр…

Махович осторожно, словно эбонитовая трубка была начинена динамитом, положил ее на рычаги и смерил Луиджи презрительным взглядом.

— А вы смельчак, подполковник, — улыбнулся итальянец. — Насколько я понял из разговора, вы готовы пожертвовать собой во имя… Кстати, во имя чего, собственно, вы готовы умереть? Я ведь, между прочим, ничего против вашей страны конкретно не имею. Я не собираюсь взрывать ваши боевые самолеты, минировать подходы к авиабазе или делать что-то такое, что угрожало бы национальной безопасности США. Все, что я прошу, связано с моей страной, с Италией. Будь этот человек американцем, я бы никогда не согласился на эту миссию, вы меня понимаете?

— Вы даже не представляете себе, молодой человек, насколько вы мне омерзительны! — загорелое лицо, мужественное лицо подполковника Маховича скривилось.

— Так и должно быть, — спокойно кивнул Луиджи. — Я здесь не для того, чтобы покорять вас своим обаянием. Итак, на чем вы порешили, сеньор подполковник?

— Командир базы полковник Майлс Теккер готов выполнить ваши требования. Но при единственном условии: час — срок совершенно неприемлемый! Он настаивает на трех часах, поскольку по инструкции не имеет полномочий самостоятельно решать такого рода вопросы. Ему необходимо срочно снестись с Пентагоном и получить соответствующие распоряжения. В случае, если вы примете это условие, полковник Майлс Теккер гарантирует безоговорочное выполнение ваших требований. Это все.

— А если не приму? — Луиджи прищурился и очертил стволом кольта прочертил в воздухе вопросительный знак. — Что тогда?

— Полковник Теккер полагает, что вы — не террорист-камикадзе, а представитель некоей военизированной организации, которому поручено конкретное задание… — Махович вздохнул. Чувствовалось, что возникшая так неожиданно ситуация и весь этот разговор с бандитом в белом халате профессионального врача его унижает. — В ваших руках — всего лишь жизнь одного офицера ВВС США, жизнь заложника. Убийство этого офицера не приведет к выполнению вашего задания и, естественно, ничего вам конкретно не даст.

— Три часа — это слишком много, — возразил Луиджи.

— Возможно, — кивнул Махович. — Тем не менее, полковник Теккер не видит иной возможности удовлетворить ваши требования за более короткий срок… — подполковник решительно мотнул головой, словно подтверждая свое полное согласие с начальником. — Его решение окончательно, молодой человек. Постарайтесь понять: в американской армии не принято торговаться. Здесь или выполняют приказ или не рассматривают его вообще…

Луиджи что-то пробормотал себе под нос по-итальянски, затем откинул большим пальцем левой руки крышку мобильного телефона и набрал комбинацию из девяти цифр. Телефонный разговор на итальянском длился несколько минут, причем врач, преимущественно, слушал, ограничиваясь короткими «да, сеньор!».

— Хорошо… — Луиджи щелкнул крышкой мобильного телефона и спокойно кивнул. — Я принимаю ваши условия. Ровно три часа. Сообщите также вашему командиру, что я знаю в лицо человека, о котором идет речь. Следовательно, вам лучше с самого начала отказаться от затеи подставить вместо него кого-нибудь другого. Если по истечении трех часов вертолет, в котором буду я, этот человек и вы, подполковник, не поднимется в воздух, мы с вами погибнем…

— Сопляк! — медленно процедил Джон Махович. — Фанатичный и глупый мальчишка!..

— В отличие от вас, сеньор Махович, у меня нет серьезных причин испытывать к вам презрение, — сдержанно улыбнулся Луиджи. — А потому сочту за честь отправиться на встречу с Господом в компании с вами, подполковник. В каком-то смысле для меня это даже честь…

8

База Моссада. Нагария, Израиль.

Февраль 1968 года

Спать Николаю дали не больше часа. Ему снились пустыня — вся в желто-волнистых барханах, в точности, как «Белом солнце пустыни». Разница заключалась только в том, что на вершинах барханов почему-то густо росли березы. Совсем молоденькие, словно их высадили только что, специально для Николая. Это было настолько неожиданно, что он, по щиколотки увязая в зыбучем песке, поднялся на один из холмов и, убедившись, что это не мираж, щекой прикоснулся к дереву. Ощущение было неожиданно приятное, с каким-то эротическим вкраплением. Словно его погладила чья-та атласная, чуть влажная ладонь…

— Stand up!

Николай медленно открыл глаза. Оттаявшая бутылка с колой лежала рядом, на подушке, и приятно холодила щеку.

Склонившийся над ним коренастый здоровяк в синей куртке-безрукавке, надетой поверх форменной армейской рубашки, тряс его за плечо.

— What happened? — недовольно буркнул Серостанов и вновь закрыл глаза. Ему хотелось вернуться в прерванный сон. — I'm sleeping!

— Let's go!..

В кабинете Моти Проспера за время его отсутствия ничего не изменилось. Даже клубы сигаретного дыма не утратили своей непроницаемой плотности.

— Хоть немного поспали? — в голосе израильтянина звучала искренняя забота.

— А вы?

— О, я уже старый человек, — улыбнулся Проспер. — В этом возрасте чем меньше спишь, тем меньше хочется.

— Что-то случилось? — Николай недоверчиво посмотрел на израильтянина.

— Случилось! — охотно кивнул Проспер. — Представьте себе. И очень славно, что случилось. Очень даже славно все получается…

— О чем вы?

— Я вот думаю… — Проспер сделал небольшую паузу для процедуры прикуривания очередной сигареты. — А если, господин Серостанов, ваши боссы в ГРУ, все-таки, не имеют отношения к этой операции? Если сирийцы спланировали ее сами, на собственный страх и риск? Технически это вполне реально…

— Отвечу вашим же вопросом, — Николай потер веки, стараясь сбросить с себя последние остатки прерванного сна. — Зачем сирийцам портить отношения с Москвой? Знаете, за такие фокусы в военной разведке…

— А за какие, собственно, фокусы? — Густые брови Проспера резко сошлись на переносице. — Вы же не знаете, как именно сирийцы собираются обставить сцену передачи пленки в лагере «Хезболлах».

— А вы уже знаете?

— Представьте себе на секунду, что именно в этот момент там высаживается десант израильских коммандос. Перестрелка, взрывы, паника… Естественно, несколько убитых, с десяток раненых… По такому случаю, господин Серостанов, в вас и араба, которому вы передадите пленку, всадят по паре очередей из «узи». Так сказать, для достоверности происшедшего, — ухмыльнулся Проспер. — Понятно, что кассета исчезнет, зато трупы и парочка взорванных строений будут сняты на видеопленку, которая уже через сутки будет прокручиваться в Москве. А теперь скажите: какие претензии русские могут предъявить своим арабским союзникам? Какой ущерб они нанесли советской военной разведке? Не уберегли ее агента? Так на войне как на войне, всякое бывает. Не сумели сохранить для советской военной разведки секретную посылку? Все верно, не сумели. Но, во-первых, они о ней и знать не знали, а, во-вторых, ситуация-то — форсмажорная! Причем реальная, невыдуманная. Израильтяне частенько треплют лагеря арабских боевиков. Это, так сказать, наша региональная повседневность, господин Серостанов. Так что, никаких серьезных подозрений эта история в Москве вызвать не должна. Разве что, неприятный осадок…

— Да, но через какое-то время пленка будет использована, — возразил Николай. — Причем с широкой оглаской…

— Опять-таки, прямых доказательств, что это дело рук сирийцев или какого-нибудь другого арабского союзника Москвы, у ваших начальников, Серостанов, не будет. Да и к чему вообще разбираться, если конечный результат этого недоразумения — мощная волна антиизраильских настроений в мире и высокая вероятность полномасштабной войны на Ближнем Востоке — русских в принципе устраивает? Нигде ведь не будет сказано ни слова о советской военной разведке. Все замкнется исключительно на регионе. И последнее обстоятельство окончательно отобьет у ГРУ желание разобраться в причинах…

— Здорово! — Николай покачал головой. — Действительно, красиво получается…

— Ага, — Проспер потянулся и с наслаждением хрустнул пальцами. — Если бы еще знать, что с этой красотой делать…

— О чем это вы?

— У вас есть родители, господин Серостанов? — без всякой связи спросил Проспер.

— Есть, конечно.

— Молодые?

— Ну, относительно… — Николай пристально смотрел на израильтянина, силясь понять, куда он клонит. — Отцу шестьдесят один, матери — под шестьдесят…

— Еще молодые, — улыбнулся Проспер. — А моей маме — восемьдесят восемь. Она практически безвылазно дома — старая, больная женщина, доживающая свой век… Единственная ее отрада на старости лет — это, представьте себе, не дети, не внуки с правнуками, а кроссворды! Она разгадывает их сутками, по двадцать-тридцать штук в день, благо, все родственники и знакомые тащат их ей отовсюду. Так вот, в редкие минуты, когда у мамы бывает хорошее настроение, она победоносно подсовывает мне гигантскую простыню этих черных и белых квадратиков и говорит: «Нет, ты только посмотри, Моти: я решила эту махину всего за двадцать минут! Кому бы рассказать, какая я умная?!..»

— И что? — негромко спросил Николай.

— Я, кажется, впервые начинаю понимать свою маму.

— Вы что-то придумали?

— Ваши боссы не в курсе этой операции, Серостанов, — твердо произнес Проспер. — Абсолютно не в курсе!

— Вы говорите так уверенно…

— Я вовсе не уверен, — покачал головой Проспер. — Просто я НАДЕЮСЬ, что именно так все и обстоит. Ибо практически все в этом кроссворде сходится.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда вам, господин Серостанов, крупно не повезло, — Проспер развел руками. — Очень крупно.

— Мне не повезло в любом случае, — пробормотал Николай.

— А вот тут вы не правы.

— Почему?

— Если ваши соотечественники действительно не в курсе дела, все еще можно изменить, переиграть.

— Любопытно узнать, как?

— Да очень просто, — хмыкнул Проспер и щелкнул зажигалкой. — Вы нарушите инструкцию, и полетите не в Дамаск, а сразу в Москву. Вместе с фотокассетой…

— И как я объясню своему начальству неподчинение приказу?

— Ваши шефы в Би-би-си могут ведь не дать согласия на командировку своего сотрудника в Сирию?

— В общем-то могут.

— Будем считать, что так оно и случилось.

— Но тогда я…

— Все правильно, — Проспер часто закивал головой. — Тогда вы должны срочно выйти на связь, сообщить в центр об изменившихся обстоятельствах и запросить новые инструкции. Но вы же сами сказали, что ваша связь с Москвой носит односторонний характер. Не говоря уже о том, что в течение почти двух лет была полностью законсервирована. А имея на руках вывезенную из Израиля пленку с оперативными агентурными данными, вы не можете до бесконечности ждать, когда в очередной раз появится связной. И, прежде всего, потому, что это противоречит элементарным правилам разведки: «крот» не имеет права держать при себе секретные материалы. И тогда, господин Серостанов, вы принимаете единственно разумное в сложившихся обстоятельства решение — выполняете только вторую часть полученных от связного инструкций и летите в Лондон. То есть, в Москву…

— Мне могут сказать, что, перевозя через несколько границ фотопленку, я переступил грань допустимого риска, — возразил Серостанов и покачал головой. — Не знаю, как у вас, но в советской военной разведке подчинение приказу часто доходит до откровенного дебилизма…

— А вы ответите, что еще рискованнее было держать эту пленку при себе, продолжая сидеть на месте, в Каире, — отпарировал Проспер.

— Почему меня не отпустили в Сирию, но, в то же время, дали разрешение на уик-энд в Лондоне?

— Отказ вашего начальства был мотивирован именно опасностью предстоящей командировки, — казалось, что Проспер заранее знал ответы на все вопросы. — Вы скажите в Москве, что ваш лондонский шеф высказался категорически против командировок своих сотрудников в лагеря шиитских боевиков, во-первых, в силу неспокойной ситуации, а, во-вторых…

Проспер выдвинул нижний ящик письменного стола и, порывшись пару секунд, извлек оттуда толстую газету.

— Что это? — спросил Николай.

— Газета «Аль Хаят», — коротко ответил Проспер и потянулся за сигаретой. — Арабская газета, издающаяся в Лондоне на английском. Знакомы?

— Естественно, знаком.

— Это номер за 14 декабря прошлого года… — Проспер швырнул газету на стол. — В котором целых два разворота посвящены «Хезболлах». Много интервью, идеологии, деталей быта, конкретных высказываний шиитских лидеров и прочее. Поставьте себя на место босса арабского отдела Рейтер: стоит ли возвращаться к этой теме спустя каких-то два месяца?

— Мое начальство обязательно поинтересуется, почему я задержался в Израиле на трое суток.

— Обстоятельства сложились так, что вам необходимо было съездить и в Эйлат, где вы сделали еще один фоторепортаж для своей конторы. На этот раз — о самом известном израильском курорте. Готовый фотоматериал вы получите. Кроме того, в случае проверки выяснится, что вы действительно пробыли в Эйлате почти два дня и жили в отеле «Ренессанс». Продолжайте спрашивать, господин Серостанов, я готов выслушать любые ваши сомнения…

— Реакция сирийцев… — Николай сделал паузу, обдумывая мелькнувшую мысль. — Узнав, что я отказался от поездки в Дамаск, они… они могут заподозрить, что их план разгадан. И тогда…

— Что тогда? — Проспер подался вперед. — Рассуждайте смелее, господин Серостанов, мне важно знать, как вы видите эту ситуацию в развитии…

— Тогда они попытаются отыграться.

— Как отыграться? — Проспер впился взглядом в Николая. — Каким образом? Перешлют в Москву фотографии вашего задержания на тель-авивской автобусной станции? Но тогда сразу же выяснится, что сирийцы или кто-то еще в курсе агентурной деятельности советской военной разведки в Израиле. Причем настолько в курсе, что даже встречу связного ГРУ с внедренным в Израиль агентом фиксировали на пленку. Спрашивается, откуда такая осведомленность? Почему арабы в курсе дела? С какой целью?.. Вы остерегаетесь, что сирийцы передадут ГРУ доказательства, что агент советской военной разведки, работавший на стратегическом объекте в Израиле, провален? Но зачем? Чтобы Москва тут же заподозрила Дамаск в причастности к этому провалу?.. Нет, Серостанов, это совершенно невозможно! Наоборот, они тут же обрежут свои уши, дабы ничто не навело русских на мысль, что их ближневосточные союзники — ни много, ни мало — вздумали использовать Советский Союз в собственных тактических целях. И не просто использовать, а еще и подставляя при этом агентуру своего могущественного патрона…

— Хорошо, допустим… — Николай глубоко вздохнул.

— Не делайте мне никаких скидок! — Моти Проспер затянулся с такой силой, что горящий кончик сигареты ослепительно полыхнул рубиновым сиянием. — От того, насколько СКЛАДНОЙ будет эта версия, зависит ваша личная безопасность, господин Серостанов!..

— Вы считаете, что меня можно вернуть в игру? — тихо спросил Николай.

— Я бы поставил вопрос иначе: вы ХОТИТЕ вернуться?

— Ответьте вначале на мой вопрос.

— В случае корректности нашей версии о том, что руководство советской военной разведки действительно не имеет никакого отношения к этой запутанной истории, у меня нет принципиальных возражений. — Проспер пристально посмотрел на Серостанова. — Теперь ответьте вы.

— Это не просто…

— Мы провели вместе так много времени, что я готов подождать, пока вы подыщите нужные слова.

— Меня еще никогда не перевербовывали… — Николай развел руками. — И мне всегда была глубоко отвратительна любая форма предательства…

— Как и всякому нормальному человеку, — кивнул Проспер.

— Вы можете мне не верить, но я все равно скажу: если бы причиной того, что… случилось, была моя ошибка, собственный промах, я бы отказался от этой затеи. В конце концов, семь или восемь лет тюрьмы — не самая суровая кара за производственный брак. Тем более, если тебе только тридцать пять, и можно когда-нибудь вернуться домой и не бояться смотреть в глаза друзей…

Моти Проспер внимательно слушал, подперев подбородок ладонью. Со стороны могло показаться, что этот человек самым внимательным образом наблюдает за киноэкраном, на котором разворачивается сюжет интереснейшего детектива.

— В камере у меня было время подумать как следует. Я практически не спал двое суток, понимаете? Совершенно очевидно, что меня поимели в задницу самым грубым, варварским способом. От одной мысли, что это могли сделать СВОИ, я готов был перегрызть себе вены. И я вам благодарен за то, что вы, кажется, сумели меня в этом разубедить. А раз так, то…

— Неужели почувствовали себя графом Монте-Кристо? — устало улыбнулся Проспер и потер веки. — Встретили аббата Фариа, который раскрыл вам глаза на механизм интриги? Появилось желание отомстить?

— Вам это, похоже, кажется смешным? — набычился Николай.

— Ничуть… — Моти Проспер энергично покачал головой. — Видите ли, Серостанов, накопленный опыт доказывает: использование двойных агентов — это, как правило, десять процентов конкретного результата и девяносто процентов — постоянной головной боли. Грамотно использовать обстоятельства и заставить работать на себя агента иностранной спецслужбы — задача, поверьте, несложная. А вот превратить такое сотрудничество в стабильный и эффективный контакт удается крайне редко. У агентов-двойников, как правило, нет МОТИВАЦИИ, нет стимула выкладываться и уж тем более рисковать. И это естественно: никто не любит работать из-под палки, никто не прощает обид, ущемленного достоинства и, главное, страха перед разоблачением, под знаком которого существуют все двойники. Поэтому мы стараемся обходиться без их услуг. Что же касается вас, господин Серостанов… — Проспер почти минуту сосредоточенно крошил в пепельнице обгоревший сигаретный фильтр. — Вы влезли в чужую драку. Задачи любой военной разведки, как я понимаю, концентрируются на предотвращении реальной ВОЕННОЙ угрозы, которую представляет для твоей страны армия конкретного государства. В этом плане у нас с арабами свои счеты. Причем не гипотетические, а реальные. А вот то, что делает на Ближнем Востоке ГРУ, диктуется совсем не оперативными задачами военной разведки, а ПОЛИТИКОЙ, господин Серостанов! Израиль никогда не представлял и объективно не может представлять военной угрозы Советскому Союзу. Скажу больше: не Израиль, а именно арабские режимы в достаточно близкой перспективе могут стать реальными врагами вашей страны, почти треть которой заселена мусульманскими народностями. Что же касается союзнических обязательств Сирии, Ливана, Ирака, Ливии, Ирана перед вашей страной, то они мало что значат, если на другую чашу весов положены планы тотального уничтожения еврейского государства. И вы в этом убедились на собственном опыте, не так ли, господин Серостанов?

Николай молча кивнул.

— Думаю, именно на этой почве мы и достигнем определенного взаимопонимания или, как любит говорить ваш генеральный секретарь, консенсуса. Я вовсе не стремлюсь как-то облагородить наше возможное сотрудничество. Вы, Серостанов, умный человек, да и, вдобавок, немало поживший на Ближнем Востоке. И потому понимаете главное: мою страну и, соответственно, мою службу НЕ ИНТЕРЕСУЕТ Советский Союз. Нам нет никакого дела до ваших стратегических секретов, до ваших планов противостояния НАТО или маршрутов ядерных субмарин во всех океанах. С другой стороны, находясь в пределах досягаемости ракет среднего радиуса действия, Израиль никоим образом не заинтересован в конфронтации с державой, сражающейся за мировое господство. Пусть в этой связи болит голова у американцев и их европейских союзников. Нам же вполне хватает региональных проблем, напрямую связанных с обеспечением национальной безопасности Израиля. И вот здесь, господин Серостанов, ваша помощь может оказаться весьма и весьма полезной. Как я уже говорил, нам нет дела до русских, нас интересуют только арабы. Правда, здесь наши интересы более чем обширны…

— Как раз ЭТО меня не смущает, — пробормотал Николай.

— Тогда, договорились? — Проспер прищурился.

— Вы в самом готовы сыграть в эту игру?

— Почему бы и нет? — улыбнулся Проспер. — Тем более, что правила я уже знаю, а реального риска — не вижу…

— Ну, да, — кивнул Николай. — Рисковать буду я…

— Совсем не обязательно, — спокойно возразил Проспер. — Во-первых, вы можете отказаться. Эту возможность я предоставил вам в самом начале нашей встречи.

— Считайте, что я оценил ваше благородство.

— Напрасно злитесь, Серостанов. Я уважаю ваш профессионализм, поверьте. Но то, что вы делали в Израиле, иначе как шпионажем не называется…

— Допустим, вы правы, и мои начальники действительно не в курсе дела… — Серостанов уставился в какую-то точку на стене за спиной у Проспера и, казалось, размышлял вслух. — Допустим также, что в Москве одобрят мои действия и вернут меня к исполнению своих обязанностей. То есть, обратно в Каир…

— Возможно, так оно и будет, — кивнул Проспер.

— Тогда вы должны согласиться, что, работая с одной стороны на вас, а с другой — находясь под колпаком у сирийцев, корреспондент Би-би-си Кеннет Дж. Салливан протянет в своем новом качестве очень недолго. Кто-нибудь да обязательно его уберет и, кстати, правильно сделает…

— И это весьма вероятно, — неожиданно легко согласился Проспер. — Но лишь в том случае, если вас действительно вернут в Каир. Мне же кажется, господин Серостанов, что такое решение — опять-таки, исходя из моего опыта работы в разведке — будет далеко не самым лучшим. Десять лет на одном месте — это слишком много для «крота». Думаю, понимают это и ваши боссы. В противном случае, они бы не держали вас в резерве почти два года. Скорее всего, ГРУ потому и использовало вас в качестве курьера, что намеревалось перебросить Кеннета Салливана в другой регион. Повторяю: все эти рассуждения имеют смысл только в случае корректности нашего посыла, в соответствии с которым советская военная разведка не имеет никакого отношения к этой операции…

— А если вы все-таки ошибаетесь? — Чувствуя, что он уже не в силах органично усваивать этот поток информации и аналитических посылов, Серостанов стал методично массировать виски. — Если в Москве я просто получу новые инструкции и опять вернусь в Египет?

— Тогда и подумаем, как вас понадежнее прикрыть от наших арабских клиентов, господин Серостанов… — Моти Проспер устало откинулся на спинку кресла и с хрустом потянулся. — В конце концов, Каир или даже Дамаск — не Буэнос-Айрес, верно? В этом регионе мы все еще в состоянии кое-что сделать…

— Я согласен, — тихо произнес Николай.

— А я — рад, — улыбнулся Проспер. — Вы хотели спросить меня о чем-то еще, да?

— Да, — кивнул Николай. — Даже если меня перебросят на новое место, сообщение о внезапной гибели человека, с которым я выходил на связь, неизбежно вызовет в Москве подозрения…

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — Проспер с нескрываемым удивлением уставился на Николая.

— Ну, тот человек… Который опустил фотокассету в карман моей куртки… Он ведь мертв, так?

— Кто вам это сказал?

— Офицер контрразведки, который допрашивал меня первым.

— Глупости какие! — Проспер решительно тряхнул головой и закурил очередную сигарету. — Вы, очевидно, просто неправильно его поняли. Может быть, в моральном плане этот человек, после того, что он сделал, действительно перестал существовать, образно выражаясь, умер для Государства Израиль. Однако для своей семьи, друзей и коллег он существует по-прежнему. И будет существовать до тех пор, пока это нам нужно. Так что, не волнуйтесь, господин Серостанов: в Москве вас о нем никто не спросит…

* * *

…Сидя за рулем основательно вылинявшего под лучами беспощадного солнца «пежо», Проспер автоматически реагировал на цвета светофоров, осточертевшие тель-авивские «пробки» и мигающие восклицательные знаки на местах ремонта дорог. На его глазах желто-багровый диск солнца, как монета в дырявом кармане, медленно западал за горизонт. А потом вдруг сразу же стало темно.

Проспер возвращался домой после 48-часового отсутствия, думая лишь о двух вещах: горячем душе и абсолютной тишине. К действительности его вернула легкая трель сотового телефона в «бардачке».

— Что еще?! — рявкнул он в трубку.

— Ты где?..

Из всех вопросов этот был самым ненавистным. Может быть, потому, что право задавать его имел только один человек на свете.

— А где я, по-твоему, должен быть?

— У меня. И поторопись, Моткеле…

Резко развернувшись на запрещающем знаке, Проспер выровнял «пежо» и вдавил до пола педаль акселератора. Форсированный двигатель, как застоявшаяся в конюшне скаковая лошадь, отозвался радостным ревом. И в ту же минуту в зеркальце заднего обзора полыхнула голубым полицейская «мигалка».

— Черт! — Проспер включил поворотник и притормозил у обочины. Еще через минуту у окна выросла фигура полицейского.

— Выйди из машины, — коротко приказал полицейский.

Проспер окинул оценивающим взглядом молодого парня в голубой форменной рубашке с аксельбантами и протянул ему через окно пластиковый квадратик с документами:

— У меня мало времени, приятель. Я знаю, что нарушил. Оформляй протокол, только заклинаю тебя, побыстрее! Меня ждут на очень важной встрече…

— Я сказал, выйди из машины! Ты что, иврита не понимаешь?

В Моссаде существовала единая для всех — от рядовых стенографисток до самого высокого начальства — инструкция: ни при каких обстоятельствах не называть место своей службы и уж, тем более, не козырять документами. Так было всегда.

Моти помнил немало случаев, когда его сотрудники, прошедшие сквозь все испытания в рискованнейших акциях за рубежом, в аналогичных ситуациях попросту бежали от израильских стражей порядка, как мелкие воришки, схваченные за руку на месте преступления. Его гражданское удостоверение личности и документы на машину были в полном порядке. Тем не менее, зная процедуру, Проспер не сомневался, что как минимум на полчаса этот служака его задержит. Причем любая попытка вступить в препирательство могла лишь удлинить и без того тягучую процедуру наказания. Что, естественно, не входило в плане первого заместителя шефа израильской политической разведки. Надо было как-то выкручиваться…

Выйдя из машины, Проспер решил не выпускать инициативу из своих рук и сразу предложил:

— Послушай, друг, все документы в полном порядке. Я действительно очень тороплюсь. Забирай мои права и позволь мне ехать. Договорились?

Внимательно рассмотрев документы, полицейский с любопытством уставился на пожилого нарушителя:

— И ты ничего не хочешь оспорить?

— Абсолютно ничего! — Моти с готовностью мотнул головой. — Ты прав, а я — неправ!

— Ты в этом уверен?

— На сто процентов!

— И согласен отдать мне свои права?

— Да.

Молодой полицейский недоуменно пожал плечами:

— Ладно, дело твое… Вообще-то я собирался ограничиться штрафом.

— Не надо! — Проспер взглянул на наручные часы. — Забирай права, только отпусти меня поскорее!

— Хорошо, сейчас составлю протокол.

— Дружище, нет времени, ты понимаешь?!

— Но без протокола нельзя!

— Дай мне бланк, я подпишусь и уеду. А ты составляй свой протокол!..

— Слушай, а ты вообще еврей? — на лице полицейского отразилась сложная работа мысли. Он достал из планшета бланк протокола и протянул его нарушителю. — А если я напишу черт знает что?..

— Не напишешь, — буркнул Проспер, ставя внизу бланка размашистую подпись. — Бога побоишься! Потому что ты — точно еврей!..

Моти выслушал Гордона молча, ни разу не перебив. Потом раскурил сигарету, выпустил густую струю дыма, после чего стал озабоченно разгонять его ладонями.

— Не суетись так, Моткеле, — Гордон криво улыбнулся и поправил на животе грелку. — В любом случае, я умру не от пассивного курения…

— Каким временем мы располагаем, Шабтай?

— Часа полтора-два, я думаю… — Гордон посмотрел на настенные часы. — Так что ты обо всем этом думаешь?

— Ты уверен, что Уолш сказал тебе все?

— Естественно, нет! — старик поджал синеватые губы. — А ты на его месте сказал бы все?

— У меня хватает проблем на своем месте…

— С другой стороны, Моти, у него не было времени особенно хитрить. Да и складно все выглядит: этот русский угонщик самолета, ясное дело, не дурак, и хочет выторговать себе в другой жизни кусок получше. Так с чего ему вываливать на стол все? Наверняка, приберег что-то важное…

— Я не понимаю: неужели у них нет подходящих людей?

— В часе лета от Сицилии? — Гордон изобразил гримасу. — Думаю, что нет. Во всяком случае, так сказал Генри Уолш…

— Так сказал Генри Уолш, которому ты веришь, — закончил фразу босса Моти Проспер.

— Так сказал Генри Уолш, которого я знаю, — уточнил Гордон.

— Ты думаешь, Шабтай, нам стоит вмешаться?

— Сейчас важно, что об этом думаешь ты.

— Это довольно рискованно, не так ли?

— Конечно, рискованно, — кивнул Гордон. — Но ведь и ты добрался до меня за двадцать пять минут. Хотя обычно делаешь это за пятьдесят пять…

— Я бы добрался за пятнадцать, если бы не этот чертов полицейский, — буркнул Проспер и внимательно посмотрел на Гордона. — Знать бы, чего так испугался этот русский майор? И что у него вообще за пазухой?..

— Так вытащи его оттуда, и узнаешь! — хмыкнул шеф Мосада. — Причем, узнаешь самым первым, Моткеле…

— А если этот итальянский доктор разрядит всю обойму в русского, как только его увидит? А за компанию и наших людей? Что тогда?

— Вряд ли, — буркнул Гордон. — Не разрядит.

— Почему ты так уверен?

— Как и тебе, Моти, ИМ тоже не терпится узнать, как много сообщил американцам этот угонщик самолетов из КГБ. Он им нужен живой. Как минимум, на пару часиков…

— Это бригады?

— На девяносто процентов.

— Они тебе нужны?

— Итальянцы?

— Да.

— Мне нужен русский майор.

— А чего вдруг итальянцы устроили охоту на этого парня с Лубянки?

— Моти, ты меня утомляешь.

— Шабтай, мое «да» означает твое «да»? Или как?

— Как и у Уолша, у меня нет времени на маневры. Так что, решай, сынок…

— Второй русский агент за одну неделю, — пробормотал Проспер и в недоумении развел руками. — Политическая разведка, военная разведка… Чего-то я не припомню такого косяка…

— В разведке всякое бывает… — Гордон заерзал в кресле. — Хочешь знать мое мнение, Моти?

— А это вообще возможно?

— Даже усталость не дает тебе права хамить старшему… — старик сморщился от резкой боли и в очередной раз поправил на животе грелку. — Я, между прочим, все еще твой босс. А ты — пока еще мой заместитель…

— Прости, Шабтай… Этот сопляк с мигалкой действительно меня достал.

— Этот парень нам действительно нужен, Моти.

— Ты уверен, что нам, а не ИМ?

— А ты уверен, что сейчас вечер, а не утро?

— Этого достаточно, — кивнул Проспер.

— Ну, и хорошо.

— Теперь я могу идти?

— Уже десять минут, как можешь…

Проспер усмехнулся, встал и направился к двери.

— Моткеле!

— Что еще? — Держась за ручку двери, Проспер полуобернулся. С расстояние в несколько метров он вдруг отчетливо увидел, как УСОХ казавшийся бессмертным Шабтай Гордон. — Что еще ты хочешь от меня?

— Скоро Песах… — подобие улыбки, блуждавшей на синих губах Гордона, напоминало болезненную гримасу старого, израненного жизнью сатира. — Постарайся, пожалуйста, никому не испортить праздник.

Проспер пожал плечами и вышел…

* * *

…Несмотря на будний день, возле церкви Сан-Джованни дельи Эремити было довольно много людей. На облупившихся мраморных ступеньках, ведущих к церкви, сидело несколько разморенных от хронического безделья нищих. Здесь же, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, гонялась друг за другом крикливая стайка подростков в ярких майках с английскими надписями. На примыкавшей к церкви улице Санторро движение было односторонним, но в Палермо на такие мелочи обычно внимания не обращали — изредка на встречную полосу выскакивали отчаянно клаксонившие машины с длинноволосыми молодыми людьми за рулем. Стоящий неподалеку пожилой карабинер вяло смотрел на привычную суету, не выказывая даже намерений штрафовать откровенных нарушителей правил дорожного движения…

В этой будничной суете никто толком не обратил внимание на неприметную серую «ланчию», мягко притормозившую в нескольких метрах от лестницы Сан-Джованни дельи Эремити. Из машины, не торопясь, вышли двое молодых мужчин в куртках и потертых джинсах, по виду — типичные сицилийцы: невысокого роста, с черными кучерявыми волосами и характерной для южан манерой ходить, придерживая рукой полы куртки. Через плечо одного их них висела большая холщовая сумка.

Спустя минуту оба, стремительно поднявшись по лестнице, растворились в полумраке церкви. Осенив себя перед входом католическим крестом, молодые люди вошли под сводчатые своды церкви, сели на деревянную скамью в последнем ряду и склонили головы. В помещении было не больше двух десятков прихожан — все они, разбросанные по скамейкам под величественными сводами церкви, беззвучно шептали слова молитв, уткнув лбы в скрещенные ладони…

Спустя несколько минут один из мужчин, не поднимая головы, вытащил из кармана куртки небольшую плоскую коробочку, из которой доносилось короткое, чуть слышное попискивание, и положил ее себе на колено.

— Они где-то здесь, — шепотом произнес мужчина чуть погодя.

— Ты уверен? — спросил его напарник.

— Да… Они точно здесь. Где-то слева…

— Будем надеяться, что ты не ошибся, Бред.

Тот, кого назвали Бредом, осторожно поправил коробочку на колене и мотнул головой:

— Я не ошибаюсь.

— Ладно. Тогда пошли…

Оба встали, вновь перекрестились и направились к выходу. Обернувшись и увидев, что за ними никто не наблюдает, мужчины резко свернули в сторону, обогнули гигантскую каменную чашу с горящими свечами и двинулись вперед по узкому темному коридорчику, тянувшемуся параллельно залу. Через несколько метров оба остановились перед дверью, задрапированной бордовыми гардинами из потертого плюша.

Один из мужчин легонько толкнул дверь и убедившись, что она не заперта, кивнул напарнику. В ту же секунду дверь раскрылась. Весь проем заполнила чья-та мощная фигура в черной сутане.

— Кого-то ищите, сеньоры? — негромко спросил священник. Металлические четки в его толстых пальцах напоминали скорее велосипедную цепь.

Мужчина, стоявший у двери первым, молча приставил пистолет с навинченным глушителем к бочкообразной голове священника и, прижал указательный палец левой руки к губам. Второй тем временем стремительно обшарил жирное тело итальянца под сутаной, после чего вынырнул из-под сутаны с двумя «береттами».

— А я-то думал, что церкви в Италии находятся под охраной государства, — пробормотал мужчина, вытряхивая из обеих пистолетов обоймы и засовывая трофейное оружие за пояс.

Первый, не отводя глушитель от головы священника, полушепотом произнес:

— Слушай внимательно, добрый католик. Времени у меня нет. То есть, нет совсем. Понимаешь?

Священник молча кивнул. В его маленьких круглых глазках без ресниц застыло такое неподдельное изумление, словно он только что живьем увидел медузу Горгону.

— Сейчас я задам тебе вопрос. На ответ у тебя — ровно три секунды. Потом я продырявлю твою башку и ты отправишься на встречу со своим Иисусом без исповеди. То есть, совершишь последний и самый страшный грех в жизни. Понял?

Священник, боясь даже шевельнуть головой, к которой был по-прежнему приставлен пистолет, несколько раз стремительно опустил веки.

— Где передатчик? Раз… Два…

— Там! — Священник скосил глаза влево.

— Сколько ТАМ человек?

— Четверо.

— Вооружены все?

— Да.

— Чем? Говори спокойно

— У всех пистолеты. У двух также автоматы.

— Какие? Тип?

— «Узи».

Мужчины молча переглянулись.

— Кто там старший?

— Гремио.

— Кто работает на рации?

— Оскар.

— Это отдельная комната?

— Да.

— Она заперта изнутри?

— Да.

— Тебе они откроют?

— Да.

— Тогда вперед, святой отец!..

Священник молча кивнул и послушно засеменил вперед. Оба мужчин следовали за итальянцем вплотную.

Пройдя небольшой коридорчик, священник свернул влево, потом спустился вниз по винтовой лестницей, пересек еще один коридор и остановился перед глухой железной дверью, выкрашенной в зеленый цвет. На белой табличке было написано: «Котельная».

— Здесь! — шепотом произнес священник и кивнул на дверь.

— Проживешь еще много лет, если в точности сделаешь то, что я скажу, — на ухо прошептал один из мужчин. — Надеюсь, ты согласен?

Священник часто закивал.

— Как тебя зовут?

— Лука.

— Надо же, каким мерзавцам дают имена святых! — вздохнул мужчина и сделал знак своему товарищу. — Нет, ты просто обязан жить дальше…

— У меня четверо детей, сеньоры, — пролепетал священник.

— Ну, конечно… — Мужчина проверил обойму в своем «люгере» и дослал патрон в ствол. — И играются они двумя пистолетами, с которыми ты, Лука, никогда не расстаешься…

Огромный итальянец вжал бочкообразную голову в плечи.

— Ну, show time! — пробормотал мужчина и поднял «люгер» стволом вверх. — Стучи, брат Лука. Они обязательно должны открыть тебе дверь. Так что, теперь твоя жизнь — в твоих собственных руках…

Священник молча кивнул, перекрестился, с каким-то остервенением поцеловал ноготь большого пальца правой руки и четырежды прерывисто стукнул в железную дверь.

— Кто? — глухо раздалось за дверью.

— Это Лука.

— Что случилось?..

За дверью мерзко завизжала давно несмазанная металлическая щеколда.

— Открой, сейчас скажу…

Как только дверь чуть подалась вперед, мужчина с «люгером» обрушил на голову Луки увесистый удар рукояткой пистолета, после чего резко рванул на себя дверь и, высоко подняв правую ногу, направил кованый носок армейского ботинка точно в середину мертвенно бледного лица, густо заросшего черной бородой. Итальянец, открывший дверь, без звука повалился на землю. В ту же секунду второй мужчина швырнул в образовавшийся проем двери четыре связанных цилиндрика, похожих на обыкновенные батарейки для транзистора, резко захлопнул железную дверь и зафиксировал время на наручных часах. В это время его партнер отволакивал в сторону грузное тело Луки, не подававшего ни малейших признаков жизни…

Через двадцать секунд оба незнакомца — в необычной формы противогазах, отдаленно напоминавших маски аквалангистов — толкнули металлическую дверь и вошли в котельную, наполненную едким, синеватым дымом. Открывшаяся картина чем-то напоминала телевизионную студию, в которой только что закончились съемки видеоклипа. Бесчувственные тела четырех мужчин были разбросаны по углам в весьма живописных позах. Один из них, судя по возрасту, старший в группе, скрючился на ступенях скособоченной деревянной стремянки, держа в обеих руках короткоствольные «узи». В самом углу котельной юноша лет девятнадцати-двадцати с длинными, косо срезанными бакенбардами полулежал на покореженном верстаке с заржавленными тисками, накрыв грудью портативную американскую рацию. Чуть поодаль, на верстаке стояли несколько телефонных аппаратов и два передающих устройства типа «уоки-токи». Здесь же находилась профессиональная видеокамера…

Тщательно обыскав мужчин, собрав оружие в одну кучу и крепко связав тела полиэтиленовым, шнуром по рукам и ногам, оба подошли к верстаку с рацией и стали ждать. Через две минуты мужчины, как по команде, сняли противогазы. Один из них принялся упаковывать оружие и аппаратуру в складную сумку, а второй, наклонившись над радистом, поднес к его угреватому носу пузырек с нашатырем.

— Что? — неожиданно вскрикнул парень, открывая глаза. — Что случилось?

— Тебя зовут Оскар?

— Кто вы такие? — Парень удивленно хлопнул ресницами.

— Ангелы… — Мужчина приставил ствол «люгера» к бледному, покрытому испариной лбу радиста. — Можем оставить тебя на земле, а можем и забрать с собой на небо. Так что, выбирай, piccolo!..

9

Сицилия. Авиабаза ВВС США.

Февраль 1986 года

— Мне нужно в туалет! — Джон Махович нетерпеливо мотнул головой.

— Ничем не могу помочь, сеньор подполковник… — Луиджи усмехнулся. — Впрочем, если совсем невтерпеж, можете справить нужду прямо здесь, в собственном кабинете…

Лицо Маховича побагровело.

— Не смущайтесь, подполковник, я ведь врач, так что, видел и не такое…

— Вы ведете себя как настоящий арабский террорист, как ослепленный ненавистью фанатик!..

— Вы несправедливы, — спокойно возразил молодой итальянец и переложил пистолет в левую руку. — Будь на моем месте арабский террорист, он давно бы прострелил вам шкуру в нескольких местах. Просто так, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений. Я же, заметьте, терпеливо дожидаюсь, когда у вашего командира созреет решение и даже веду с вами беседы на отвлеченные темы…

— Вы действительно думаете, что Теккер пойдет на ваши условия?

— А почему он должен не согласиться? — тонкие брови Луиджи удивленно вскинулись. — Если в этом мире все еще сохраняется прежний порядок, командующими базами США в Европе по-прежнему назначают умных и проверенных людей. Не так ли, сеньор Махович?

— Вы так и не дали сколько-нибудь серьезных гарантий, что мне и экипажу вертолета ничего не угрожает. По-моему, это авантюра — слепо подчиняться вашим требованиям.

— Гарантией является здравый смысл, сеньор подполковник, — спокойно возразил Луиджи. — Повторяю: мы ничего не не имели и не имеем против США и американцев. И нам нет никакого смысла намеренно портить с вами отношения. Я уже говорил, могу повторить: в этой акции нет ничего личного…

— По-вашему, вооруженное проникновение на американскую военную базу и захват в качестве заложника подполковника ВВС США — хороший способ укрепить итало-американские отношения?

— Боюсь, этот вопрос не ко мне, сеньор подполковник. — Луиджи развел руками. — Членом кабинета министров Италии меня еще не избрали…

— Так вы рассчитываете сделать политическую карьеру, доктор? — крупные желтоватые зубы Маховича осклабились в презрительной усмешке. — Хотя, о чем, собственно, я спрашиваю: в стране, которой заправляют отъявленные мафиози, это, наверняка, не проблема…

— В любом случае, это МОЯ страна, сеньор подполковник! — жестко отрезал Луиджи. — И, к счастью, мы все еще выбираем свое правительство без консультаций с Белым домом.

— Все верно, — кивнул Махович, саркастически улыбаясь. — Это Белый дом вынужден постоянно оглядываться на ваших набриолиненных бандитов.

— Не любите итальянцев, подполковник? — спокойно спросил Луиджи. Однако это было кажущееся спокойствие молодого итальянского врача — веко Луиджи несколько раз прерывисто дернулось.

— Не люблю бардак, — поморщился американец. — Особенно, когда все вокруг считают, что это и есть истинная демократия.

— Разве в Америке бардака меньше, чем в Италии?

— А разве я сказал, что горжусь своей страной больше, чем вы, доктор, — своей?

— Оставьте мою страну в покое!

— У меня есть неплохое предложение, док? — негромко произнес подполковник и облизнул пересохшие губы.

— Чье предложение? — Луиджи насторожился. — Ваше или командира базы?

— Мое. Но, если вы его примите, командир с ним согласится. Не сомневайтесь, доктор, я всегда отвечаю за свои слова.

— Слушаю вас, сеньор Махович.

— Скорее всего, произойдет то, о чем вы только что говорили.

— То есть, вы не верите, что мои требования будут удовлетворены? — Луиджи скептически прищурился.

— Совершенно верно! — кивнул Махович. — Не верю.

— И в чем же состоит предложение?

— Даю слово офицера армии США, что вам будет предоставлена возможность покинуть базу целым и невредимым. И будем считать этот неприятный инцидент исчерпанным… Чем плохое предложение, док?

— Предложение хорошее, — спокойно кивнул итальянец. — И я вам признателен за благородство. Но вряд ли смогу воспользоваться им.

— Почему так?

— Видите ли, мне поручено вполне конкретное дело… — Луиджи вытянул руку с пистолетом в сторону окна и тщательно прицелился в остроклювый силуэт истребителя «F-14». — И я должен довести его до конца. То есть, выполнить приказ. В любом случае…

— Вы ведь из «Красных бригад», верно?

— Что-то не припомню, что я вам представлялся.

— Да бросьте вы, док! — Махович пожал плечами. — Это же и так видно.

— Тогда зачем спрашивать?

— Чего вы добиваетесь?

— Я лично?

— Ваша организация?

— Вы хотите знать ее цели и задачи?

— Я всего лишь задал вопрос, док.

— А если я скажу вам, что за фразу «всего лишь задал вопрос» можно остаться без языка, что тогда? — медленно поинтересовался Луиджи. — Вы опять скажите, что это не демократия, а бардак?

— А ведь вы совсем не похожи на сумасшедшего, док.

— Какой поразительный прогресс! — грустно улыбнулся Луиджи. — Еще пару минут назад вы сравнивали меня с арабским террористом.

— Не вас, а ваши методы, — пробормотал Махович.

— Так на кого же я, по-вашему, похож?

— На обычного молодого человека, наверняка получившего хорошее воспитание и образование. Думаю, ваши родители…

— Подполковник Махович, вы — типичный военный! — Луиджи улыбнулся и укоризненно покачал головой. — Когда вы начинаете хитрить и, наверное, кажетесь себе в этот момент очень умным и тонким дипломатом, выражение вашего лица все равно соответствует команде «Смир-р-рно!»

— Повторяю, — упрямо гнул свое Махович, — вы не похожи на пациента психушки.

— Тем не менее, то, что я делаю сейчас, кажется вам не вполне нормальным, верно?

— Не совсем так… — Махович мотнул головой и сделал глубокий вздох. — Мне кажется это откровенным дикарством, простительным, разве что, забитым племенам в дебрях экваториальной Африки, но никак не гражданам страны, являющейся цитаделью мировой культуры…

— Обратите внимание, подполковник, я ведь даже не спрашиваю, почему вы так думаете.

— И правильно, что не спрашиваете… — негромко ответил Махович. — Терроризм не может считаться нормальным явлением ни при каком раскладе.

— А разве то, что в свое время сделала Америка с индейцами, не было конкретным актом государственного терроризма?

— Вы хотите, чтобы в ответ я вспомнил времена святейшей инквизиции? — хмыкнул Махович. — История освоения Америки — позорное прошлое. И в США давно уже его осудили…

— А Вьетнам? — прищурился Луиджи. — Это тоже позорное прошлое?

— Да, — отрезал подполковник. — Тоже! Мы заплатили за эту авантюру очень дорогую цену…

— Да я не о вас, а о вьетнамцах… — Луиджи вновь переложил пистолет и вытер о халат вспотевшую ладонь. — Важно, какую цену заплатили ОНИ. И, главное, что они должны думать о вас, сжигавших напалмом их дома, их детей, их право на собственный выбор… Умиляться вашей совестливостью? Вот, мол, какие порядочные парни, эти американцы! Уничтожали нас, правда, нещадно, зато потом как раскаялись, как били себя кулаками в грудь, как рыдали на встречах ветеранов вьетнамской войны!..

— Но ведь то была война, доктор!

— Я знаю, — квинул Луиджи. — Читал в ваших учебниках. А если взглянуть на эту историю глазами северных вьетнамцев, это была вовсе не война, а многолетний, затяжной акт терроризма. Причем терроризма государственного, подполковник! Понимаете? Го-су-дар-ствен-но-го!!..

— И итальянские террористы, стало быть, пошли по нашим стопам? — усмехнулся подполковник. — Вы это хотите сказать?

— А что нам оставалось делать? Ждать, пока вы начнете жечь напалмом наших детей?

— Но это же бред, доктор! — взорвался Махович. — Полная и несусветная чушь! Наши государства — давние и надежные союзники. Америка помогла Италии сбросить с себя фашизм… Италия является полноправным членом НАТО… Мы полностью доверяем вам, иначе никогда бы не держали на Апеннинах ядерное оружие…

— Тем не менее, итальянский народ вас ненавидит, подполковник! — в голосе Луиджи отчетливо сквозили горечь и неприязнь. — И презирает ту напыщенность, с которой вы провозгласили себя гегемоном мирового порядка. Неужели вы действительно этого не понимаете, подполковник?

— И что? — прищурился Махович. — Итальянский народ дал «Красным бригадам» право говорить от своего имени?

— А разве Ку-клукс-клан не говорил в свое время от имени народа Америки?

— Вот это точная параллель, — кивнул Махович. — Вы такие же отморозки, как и те наши дебилы в балахонах. Ночью, исподтишка, в спину…

— Все зависит от того, с какой стороны смотреть, — спокойно возразил Луиджи.

— А с какой ни смотри! — махнул рукой подполковник. — Шантаж, заложники, взрывы, кровь ни в чем не повинных людей… Согласитесь, док: в XX веке все это выглядит дико.

— А как насчет игрушек, подполковник?.. — Черные глаза Луиджи недобро сверкнули.

— О чем вы говорите?

— Об игрушках, с помощью которых, по вашим же словам, можно в считанные минуты растворить в воздухе Италию и, заодно, всю старушку Европу… — Луиджи шутовским жестом поднес ствол пистолета к своему виску и сделал вид что спускает курок. — Они, по-вашему, выглядят привлекательно, подполковник?..

Махович хотел возразить, но, натолкнувшись на пристальный и, одновременно, отстраненный взгляд молодого итальянца, махнул рукой и замолчал…

* * *

…Закамуфлированный в защитные цвета армейский геликоптер «Сикорски-TS-40» с белыми звездами ВВС США на обоих бортах завис на несколько секунд неподалеку от стоянки истребителей F-14, после чего грузно, как бы нехотя, опустился. Пронзительный визг мощных двигателей резко смолк, и широкие лопасти винта, вращаясь по инерции, стали опадать на глазах, как обмокшие усы. Два коренастых пилота в шлемофонах, темных очках и зеленоватых армейских куртках спрыгнули на пропахший керосином гудрон и направились к стоявшему в нескольких метрах «джипу». Отдав честь командиру базы, оба летчика, как по команде, взглянули на наручные часы.

Полковник Теккер вытащил из кармана куртки мобильный телефон и короткими, злыми тычками набрал комбинацию из шести цифр:

— Алло! Здесь Майлс Теккер. Подполковник Махович, вы в порядке? Хорошо, передайте трубку этому человеку… Алло… Слушайте меня внимательно. До истечения обговоренных трех часов осталось семь минут. Все ваши требования выполнены… Машина готова, человек, о котором вы так… хлопотали, ждет вас непосредственно у вертолета. Так что, можете выходить. Что?.. Да, это я понимаю… Да, конечно… Пилоты безоружны, кроме того, им дана команда ни при каких обстоятельствах не подвергать риску людей и машину… Не сомневаюсь… Но и вы имейте в виду: если пострадает кто-то из моих людей, то… Хорошо, я вас понял… Да… На площадке нет лишних людей, можете быть спокойны… Выгляните в окно, и все увидите сами…

Спустя пять минут Луиджи и подполковник Джон Махович вышли из административного здания и медленно направились к вертолету. Итальянец, который был почти на полголовы ниже Маховича, шел первым, а подполковник — почти вплотную за ним, демонстративно положив обе руки на плечи Луиджи.

— Страхует спину, подонок! — прошипел полковник Теккер, внимательно наблюдая за этой странной парочкой.

По мере того, как итальянец и его заложник приближались к вертолету, напряжение вокруг становилось все более очевидным.

Оба остановились метрах в десяти от «джипа». Махович по-прежнему держал руки на плечах итальянца, а сам Луиджи с прижатым к бедру пистолетом крикнул:

— Кто из вас полковник Теккер?

— Я, — откликнулся командир базы.

— Кто сидит за рулем «джипа»?

— Мой водитель.

— Пусть он отойдет на двести метров в сторону!..

Полковник коротко кивнул шоферу. Тот выскочил из «джипа» и направился к зданию, из которого только что вышли Луиджи и Махович.

— Кто эти двое мужчин в шлемофонах? — продолжал допрос итальянец, не трогаясь с места.

— Экипаж вертолета, на котором вы должны улететь, — ответил Теккер.

— Разве один человек не может справиться с управлением?

— По инструкции положено два члена экипажа.

— Сделайте для меня исключение в инструкции, полковник, — прокричал Луиджи. — Пусть один из них отправится вслед за вашим водителем…

Пилоты молча переглянулись. Один из них едва заметно кивнул, после чего второй, сняв шлемофон, нехотя поплелся сторону здания.

— В вертолете есть кто-нибудь?

— Нет, — ответил Теккер. — В вертолете никого нет. Все, как мы договаривались…

— Если вы меня обманываете, полковник, ваш заместитель тут же схлопочет пулю в лоб — мне не до шуток!..

— Вы начинаете повторяться, мистер! — рявкнул Теккер и сорвал с носа солнечные очки. — Я уже сказал, могу повторить: в вертолете нет ни души!

— Кто на заднем сидении вашего «джипа»?

— Хороший вопрос! — Теккер недоуменно подал плечами. — Вы же сказали, что знаете его в лицо…

— Пусть этот человек вылезет из машины и подойдет к вертолету…

Сергей Неделин нехотя приподнялся и, перенеся ногу через борт «джипа», спрыгнул на гудрон. Потом сделал несколько шагов к вертолету и в нерешительности остановился.

Какое-то время над полем стояла полная тишина.

— Да, это он, — выкрикнул наконец итальянец. — Теперь, слушайте меня, сеньор! Да, я это вам говорю, — повторил Луиджи, перехватив недоуменный взгляд Неделина. — Снимайте куртку, брюки, короче, все, до трусов!..

Неделин повернулся к Майлсу Теккеру:

— Почему я должен выполнять требования этого вонючки, полковник?

— Делайте, что он говорит, — негромко произнес Теккер. — И без рассуждений, пожалуйста. Сейчас мы все должны подчиниться…

— Пляжный сезон, вроде, еще не наступил, — криво усмехнулся Неделин, явно не торопясь выполнять требования итальянца.

— Если будете медлить, он для вас никогда не наступит, — крикнул Луиджи и поднял пистолет. — Побыстрее, сеньор, у меня очень мало времени!..

Неделин еще раз пожал плечами и стал не торопясь скидывать с себя одежду.

— Туфли и носки! — потребовал итальянец. — Быстрее!.. Теперь снимайте трусы! Можете до колен. Ну, только без кривляний, сеньор, здесь же нет дам!.. Так, хорошо… Теперь повернитесь! Задницей ко мне! Отлично!.. Трусы можете надеть, а все остальное пусть останется, где лежит. Теперь в вертолет, живо!..

Неделин посмотрел на полковника Теккера. Командир авиабазы, вцепившийся обеими руками в ветровое стекло «джипа», никак не отреагировал на этот взгляд. Тогда Неделин сплюнул себе под ноги и исчез в вертолете.

— То же самое пусть проделает пилот, — приказал Луиджи. — Немедленно!..

Пилот оказался намного послушнее и разделся в два раза быстрее.

— Благодарю вас, сеньор! Вы тоже можете остаться в трусах. Идите на свое место в вертолете и заводите двигатель…

— Мне нужен шлемофон! — крикнул пилот. — Иначе как я буду поддерживать связь в воздухе?

— За вашу связь с землей отвечаю я! — рявкнул Луиджи. — Идите на свое место и заводите двигатель! Немедленно!..

Летчик кивнул и проворно исчез в толстом брюхе геликоптера.

— Теперь вы, сеньор полковник! Медленно отгоните свой «джип» в любую сторону, но не меньше чем на километр от вертолета!..

Теккер тяжело опустился за руль и повернул ключ зажигание.

— Можете не беспокоиться, полковник Теккер, — крикнул Луиджи. — Если вы останетесь честным до конца, то и я сдержу свое слово. Ни один из ваших людей не пострадает, даю вам слово…

Через две минуты вертолет стремительно набрал высоту и, заложив косой вираж, взял курс на северо-восток. Мощное полукружье гигантского радара, установленного на специальном возвышении, словно подсолнух поворачивалось вслед за тяжелым геликоптером. Полковник Майлс Теккер, так и оставшийся сидеть за рулем «джипа» и не отрывая взгляда от винтокрылой машины, пробормотал себе под нос:

— Ну, до скорой встречи, макаронник поганый!..

Тем временем, посадив напротив Маховича и Неделина и выразительно выставив кольт в сторону заложников, Луиджи одной рукой набрал номер на мобильном телефоне.

— Мы в воздухе!.. — прокричал он сквозь рев винтов и треск помех. — Да, груз со мной… Куда?.. Повторите еще раз?.. Понял… Да… До встречи!..

Не выпуская пленников из поля зрения, Луиджи боком продвинулся к кабине пилота и прокричал:

— Курс 12–40. Время в полете — от пятидесяти до пятидесяти трех минут… Через минут двадцать я уточню курс… Вы меня поняли?

— Да, сэр! — не оборачиваясь, прокричал пилот. — Можете оказать любезность?

— В чем дело?

— Там, в хвосте, брошено несколько курток. Передайте мне одну, иначе через пару минут я превращусь в мороженое… Да и тому пассажиру в трусах обогрев тоже не повредит… Мы уже на высоте триста метров… Холодно, сэр!..

Луиджи недовольно пожал плечами и, не выпуская из поля зрения заложников, боком продвинулся в хвостовой отсек вертолета. Здесь действительно валялось несколько стеганых курток армейского образца. Подцепив одну из них носком ботинка, Луиджи по-футбольному перекинул куртку Неделину, который, ни слова не говоря, тут же влез в нее. Ту же операцию итальянец проделал и со второй курткой. Пилот, стремительно облачившись в теплую одежду, поднял воротник и вытянул над головой большой палец правой руки.

— Грацио, сеньор, мучо грацио!..

Через десять минут сотовый телефон Луиджи разразился почти непрерывными звонками.

— Алло! — крикнул итальянец, по-прежнему не сводя взгляд с пленников. — Да, я вас очень хорошо слышу!.. Понял… Хорошо… До связи!..

Луиджи приподнялся с откидного сидения и боком, не выпуская из поля зрения пассажиров, сделал несколько шагов к пилоту. На какую-то долю секунды, занеся ногу над переборкой, итальянец опустил тяжелый кольт чуть ниже пояса. И в то же мгновение Сергей Неделин, резко сгруппировавшись, пантерой бросился в ноги Луиджи. Конечно, беглый майор КГБ сильно рисковал, однако накопившееся отчаяние вкупе с предчувствием, что живым из этой переделки ему все равно не выбраться, сыграли решающую роль. Потеряв равновесие от неожиданного броска в ноги, итальянец стал медленно валиться набок, но каким-то образом ухитрился сгруппироваться и направить пистолет в голову Неделина. Уже падая, Луиджи нажал на спусковой крючок. По счастливой для Неделина случайности именно в это мгновение вертолет как следует тряхнуло. В результате пуля, которая должна была снести Неделину как минимум полголовы, впилась в ключицу Сергея, пробила насквозь плечо и, визжа, заметалась по дюралевой обшивке геликоптера…

Вскрикнув от страшной боли, Неделин потерял сознание и рухнул, обливаясь кровью, на итальянца. Луиджи брезгливо отпихнув от себя бесчувственное тело и крикнул пилоту:

— Курс 17–30!.. Выполняйте!..

Обернувшись, пилот сразу же сориентировался в ситуации, молча кивнул и заложил резкий вираж.

Тем временем, подполковник Махович склонился над Неделиным. На месте выхода пули, над правой лопаткой Сергея, толчками фонтанировала кровь. Махович оглянулся.

— Перевяжите его! — крикнул Луиджи и швырнул Маховичу стерильную упаковку с бинтом.

— Вряд ли это что-то даст! — крикнул подполковник, зубами разрывая пакет. — Надо вначале наложить жгут или что-нибудь вроде этого… Иначе он может истечь кровью!..

— Ничего с ним не будет… — Итальянец презрительно поджал губы. — Часа три проживет в любом случае…

— Вы же врач, молодой человек!

— Но только не сейчас, подполковник! — отрезал Луиджи, с ненавистью смотря на поверженного Неделина.

— Вы что, не понимаете?! Этот парень истечет кровью, — повторил Махович. — Причем довольно быстро!..

— Это его проблема, а не ваша, подполковник…

* * *

…Охваченные ужасом глаза юноши с тонкими бакенбардами стали совершенно круглыми, как у филина. Не мигая, он спросил сдавленным голосом:

— Что вам нужно, сеньор?

— Два кода, — спокойно произнес мужчина. — Первый, с помощью которого ты связываешься с вертолетом. Второй, на котором ты передаешь донесение и ретранслируешь команды. Вот и все, mia piccolo. Считаю до пяти. Команду «шесть» ты не услышишь, клянусь честью твоей непорочной девы Марии! Раз… Два…

— Кто вы? — пролепетал юноша. — Откуда вы взялись?

— Сказал же — ангелы. Опустились с небес. Три… Четыре…

— Подождите, не стреляйте! — закричал парень.

— Я и не стреляю, — успокоил мужчина. — Осталась секунда…

— Я все скажу, только не стреляйте, пожалуйста, ради Бога!..

— Все не надо, парень, — сдержанно улыбнулся мужчина. — И Бог тут совершенно не при чем. Ответь только на мои вопросы…

— Значит так… — Дрожащей рукой парень отбросил назад мокрую прядь волос.

— Погоди! — Мужчина, используя пистолет, как указку, показал стволом на рацию. — Садись за стол, мальчик. Ну, не копайся, садись, так, хорошо… Теперь связывайся со своим приятелем в вертолете. Живо, живо, счетчик включен!..

Оскар крутанул шкалу настройки, затем взял в руки один из «уоки-токи» и набрал комбинацию цифр.

Из внешнего динамика раздались длинные гудки.

— Он на связи, сеньор. Сейчас ответит…

— Запомни цифры: квадрат 51–17.

— Запомнил.

— Скажешь ему, что это и есть место приземления…

В ту же секунду в комнату ворвался визг вертолетного двигателя и осевший от крика голос Луиджи:

— Алло, слушаю?

— Это Пабло! — прокричал Оскар, не отрывая от дула пистолета завороженного взгляда. — У тебя все в порядке?

— Пока да.

— Место твоего приземления — квадрат 57–17[1]. Там тебя будут встречать. Как понял?

— Хорошо! — Голос Луиджи почти целиком поглощали эфирные шумы. — Я тебя понял…

— До встречи, брат!..

И Оскар отключил линию.

— Теперь, Оскар, ты должен сделать еще одну вещь. Лично для меня… И сохранишь себе жизнь. Понимаешь?

Юноша молча кивнул. Его взгляд был по-прежнему прикован к черному зрачку пистолета, а зубы выбивали неровную дробь.

— Ну же, соберись! — Мужчина ободряюще потрепал Оскара за плечо. — Самое страшное уже позади! Все будет нормально, поверь мне… Ты готов?

Юноша послушно кивнул.

— Хорошо… — Мужчина, словно обдумывая задание, поскреб затылок рукояткой пистолета и выразительно посмотрел на своего напарника, прилаживавшего на коленях какое-то устройство. — Сейчас ты наберешь номер, по которому тебе сообщали курс для вертолета и скажешь буквально следующее: «Я находился на связи, когда услышал две автоматные очереди… А потом связь внезапно оборвалась. Сколько я ни пытался, восстановить ее не удалось…» Запомнил?

— Да, сеньор, — чуть слышно ответил юноша.

— Запомнил…

— Включи аппарат на внешнюю связь.

— Уже включил.

— Начинай, парень, времени у нас в обрез!

Юноша набрал девятизначный номер. После паузы в несколько секунд помещение котельной прорезали длинные позывные зуммера. На третий сигнал трубка ожила:

— Двенадцатый слушает!

— Это Оскар! — прокричал юноша. — Только что был на связи. Потом там прозвучало две автоматные очереди… И все… Связь прервалась! Алло? Вы меня слышите? Алло?!..

— Не ори, слышу тебя, — спокойно отозвался голос. — Восстановить связь пробовал?

— Да. Несколько раз… Ничего не получается. Никто не отвечает…

— Ты уверен, что это были автоматные очереди?

— Конечно, уверен! Что я, пистолет от автомата отличить не могу?!..

— Хорошо, передай трубку Гремио…

Юноша растеряно посмотрел на своего начальника, связанного по рукам и ногам, и тут же перевел взгляд на мужчину. Тот сделал рукой выразительный жест в сторону двери.

— Гремио вышел… Только что…

— Как вернется, пусть немедленно свяжется со мной! Понял?

— Да, конечно!

— До моего сигнала ничего не предпринимать и всем оставаться на месте!..

Зазвучали короткие сигналы отбоя.

— Ну что? — мужчина посмотрел на напарника.

— Есть! — коротко ответил тот, оторвав взгляд от черной коробочки. — Они его засекли.

— Ты уверен?

— Да. Подтверждение получено.

— Тогда сматываемся!..

Юноша с косыми бакенбардами обреченно посмотрел на мужчину.

— Я сделал все, о чем вы просили, сеньор…

— Не совсем так, — возразил мужчина и приложил глушитель пистолета к уху юноши. — Ты забыл поздороваться со мной, когда я вошел. Со старшими по возрасту так не обращаются. Прощай, mia piccolo!..

Хлопок пистолетного выстрела отдаленно напоминал легкий треск разрываемой простыни. Через минуту его напарник, уложив в холщовую сумку аппаратуру и оружие, проделал ту же процедуру с тремя связанными итальянцами, которые отправились в мир иной, так и не приходя в сознание после взрыва гранаты.

В метре от двери котельной лежало грузное тело священника Луки. Склонившись над ним, мужчина с сумкой замер на секунду, после чего повернул голову к своему напарнику:

— Представляешь, еще дышит, свинья.

— Так помоги ему! — коротко бросил напарник и пошел вперед. — Здесь такой затхлый воздух!..

Через секунду за его спиной раздался легкий треск разрываемой простыни…

* * *

…«Сикорски», издавая пронзительный, ревущий свист, завис над небольшой поляной в десяти километрах к югу-востоку от городка Мадзара-дель-Валло. Подобно гигантской стрекозе, принюхивающейся в поисках затаившейся жертвы к траве, вертолет висел в семи-восьми метрах над чахлыми кустиками полыни. В стороне, где поляна плавно переходила в редкий перелесок, стоял, чуть задрав нос, синего цвета джип «чероки» с выключенным мотором и откинутым брезентовым верхом. На капоте, по-турецки скрестив ноги, сидел рослый итальянец в черных очках и джинсовом жилете, из-под которого выглядывал ворот армейской рубашки цвета хаки. Итальянец молча курил, периодически косо сплевывая в траву. На капоте, по левую руку от него, лежал советский автомат АК-47 со сдвоенным рожком, прикрученным синей изоляционной лентой. За спиной итальянца, на заднем сидении «чероки», непринужденно развалились трое мужчин, наблюдавшие за маневрами вертолета. Один из пассажиров, прижимая плечом к уху сотовый телефон, что-то кричал в трубку, периодически кивая в знак согласия…

Наконец «Сикорски» стал медленно опускаться и, подпрыгнув несколько раз на покатом склоне поляны, замер. Бешено вращавшиеся лопасти стали постепенно сбавлять обороты. Визг двигателя, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки, постепенно перерос в мерный, смолкающий рокот.

Пассажиры «чероки» молча наблюдали за тем, как из вертолета вначале выпрыгнул коренастый мужчина в синем мундире американского офицера. Потом в проеме двери появился Луиджи с пистолетом и что-то крикнул офицеру. Американец потянулся к проему, вытащил оттуда светловолосого парня в армейской куртке и трусах, не без усилий перекинул безжизненное тело через плечо, после чего, пошатываясь, отошел со своим грузом метров десять в сторону от вертолета, осторожно уложил светловолосого на траву и побежал обратно к геликоптеру. Луиджи выразительно махнул пистолетом — мол, сматывайтесь побыстрее! — и не поворачиваясь, стал пятиться. В ту же секунду «Сикорски» с новой силой взвизгнул двигателем. Лопасти, набирая обороты, стали вращаться все быстрее и быстрее, пока не превратились в сплошную серую окружность. Тяжелый армейский вертолет дернулся, как-то нехотя оторвался от земли, после чего, резко накренившись, стал стремительно удаляться на северо-запад.

Луиджи, не отрываясь, наблюдал за вертолетом до того момента, пока он не исчез за невысоким бурым холмом. В то же мгновение, рослый итальянец в черных очках спрыгнул с капота, небрежно прихватил автомат, сел за руль, зажал АК-47 между ног и коротко повернул ключ зажигания. Мягко переваливаясь сбоку на бок, «чероки» медленно выполз на поляну и направился к Луиджи, стоявшему возле тела светловолосого парня с пистолетом в опущенной руке.

Через минуту машина притормозила в нескольких метрах от Луиджи. Оставив автомат на сидении, водитель лениво выпрыгнул из джипа и направился к врачу.

— Стой где стоишь! — Луиджи поднял «кольт» подполковника Маховича. — А своим дружкам передай, чтобы они не выходили из машины…

— Что с тобой, приятель? — Мужчина в черных очках послушно остановился и с искренним изумлением уставился на Луиджи. — Мы свои, друг! Ты что, не видишь?

— Мало ли, что я вижу!.. — Луиджи выглядел абсолютно спокойным, его рука, сжимавшая тяжелый пистолет, была прижата к бедру. Светловолосый Сергей Неделин, распластанный за его спиной на траве, не подавал ни малейших признаков жизни. Даже на защитном фоне куртке было видно, как медленно расползается огромное черное пятно крови. — Скажи мне, друг, что-то приятное, тогда, возможно, я и поверю, что ты и пассажиры — свои…

— Это тот самый? — спокойно поинтересовался мужчина в очках и кивнул в сторону тела.

— Так как насчет пароля?

— Надеюсь, он жив, дружище?

— Кто вы такие, ребята? — голос Луиджи, хоть и прозвучал очень тихо, не мог скрыть откровенной угрозы. Тонкие пальцы хирурга, сжимавшие пистолет, побелели от напряжения. — А ну-ка, руки на голову! Быстро!..

Почувствовав, что его загнали в ловушку, Луиджи отступил на шаг, стремясь держать под контролем одновременно и очкастого, и трех мужчин в джипе. — Я же сказал, руки на голову! Ну?!..

— Только не психуй, парень, ладно? — Мужчина в очках, недоуменно пожав широкими плечами, стал медленно поднимать руки над головой. Когда его правая рука достигла воротничка рубашки, он неожиданно резко выбросил ее вперед. Само движение заняло не более тысячной доли секунды. И чуть больше времени понадобилось, чтобы узкий стилет с тяжелой металлической рукояткой преодолел в воздухе расстояние в пять с половиной метров и по самую рукоять вошел в левую глазницу Луиджи.

Смерть наступила мгновенно, поскольку семисантиметровое лезвие стилета, пройдя сквозь глазницу Луиджи, пронзило его мозг. Молодой доктор вообще не успел отреагировать. Обе его руки повисли безжизненными плетьми. В правой был по-прежнему зажат «кольт». Итальянец стал медленно оседать и опустился на колени. Еще две-три секунды молодое, крепкое тело Луиджи, сохранявшее инерцию недавнего напряжения, держалось строго вертикально. А потом, словно здание, в фундамент которого заложили мощный заряд взрывчатки, тяжело рухнуло в траву…

Мужчина в черных очках, бесстрастно наблюдавший за короткой агонией Луиджи, даже не шелохнувшегося после того, как стилет достиг цели, как-то боком, очень осторожно подошел к итальянцу, разжал пальцы его правой руки, вытащил «кольт», внимательно осмотрел оружие, потом заснул его за пояс, повернулся к джипу и коротко бросил:

— Быстрее!

В ту же секунду трое мужчин стремительно повыскакивали из «чероки». Один подбежал к Неделину, опустился возле него на колени и, сняв с плеча небольшую сумку, вытащил перевязочный пакет. Второй подхватил под мышки отяжелевшее тело Луиджи и поволок его к машине. Третий, пристроившись за багажником джипа, стал быстро монтировать компактную спутниковую антенну. Тем временем, мужчина в черных очках взял с водительского сидения АК-47, передернул затвор и, прислонившись к капоту, стал молча наблюдал за действиями своих товарищей, периодически поглядывая на часы.

Один из пассажиров джипа, колдовавший над Неделиным, вдруг резко поднял голову.

— Что? — нетерпеливо спросил мужчина в очках. — Неужели опоздали?

— Необходимо срочное переливание крови!.. — эту фразу он произнес сквозь зубы, как ругательство. — Как можно быстрее! Иначе он загнется…

— Ты что, ничего не можешь сделать?

— Нет. Он потерял не меньше двух литров крови. Непонятно, благодаря чему этот парень вообще дышит…

— Гай?

— Что тебе? — откликнулся парень, наводивший диск спутниковой антенны.

— Долго еще?

— Сейчас… Еще минуту…

— Люк, сколько он, по-твоему, может продержаться? — мужчина в очках перевел взгляд на распластанное тело Неделина и с досадой сплюнул в траву.

— Я вколол ему почти полный шприц камфоры… — ответил Люк и, приподняв Неделина, подсунул ему под голову свернутую армейскую куртку. — Хоть как-то поддержать сердце… Но это вряд ли поможет надолго. Минут двадцать, может быть, двадцать пять… Понимаешь, из него вытекла почти вся кровь. Вдобавок к этому, он еще и переохлажден…

— Есть связь! — раздался крик из-за джипа.

— Передай, что клиенту очень нездоровится. Нужно переливание крови. Как можно скорее…

— Они будут через семь минут! — крикнул радист. — Ты слышишь?

— Передай, что без аппарата для переливания крови, они могут вообще не торопиться! — мужчина в очках пожал плечами, после чего взял запястье раненого. — Что толку, если он загнется в дороге?!..

— Они говорят, что у них есть!

— Хорошо, — кивнул мужчина в черных очках и закинул автомат за спину. — Тогда ждем…

…Через сорок минут от одного из причалов рыбацкого порта в Мадзаро-дель-Валло отчалила «Артемида» — прогулочный пассажирский катер на подводных крыльях. Над косо срезанной кормой катера вяло шевелился флаг Туниса. Его пассажирами было четыре молодых тунисца, согласившихся сопровождать на родину своего соотечественника, перенесшего в Италии сложную хирургическую операцию, и теперь нуждавшегося в пристальном уходе семьи. Все необходимые документы, включая паспорта граждан Туниса и свидетельство о выписке пациента из хирургического отделения сицилийской больницы в Агридженто, пассажиры и перевязанный пациент получили непосредственно в каюте капитана «Артемиды» бородатого мужчины средних лет и сомнительной внешности, с янтарными от никотина зубами и в ослепительно белом морском кителе, больше подходившем для капитана огромного океанского лайнера, чем для одного из трех членов экипажа обычного прогулочного катера.

Едва только белоснежный бок «Артемиды» коснулся дощатой обшивки причала тунисского порта Бизерта, все четыре пассажира, как хорошо сработавшаяся команда опытных санитаров, бережно снесли носилки с раненым в поджидавший их у причала минибус «форд» с изображением красного полумесяца на капоте и запыленных боках. Через двадцать минут, без задержки миновав открытый шлагбаум, санитарная машина, не снижая скорости, въехала на взлетное поле крошечного аэропорта размером не больше чем две волейбольные площадки, и резко притормозила у шаткого дюралевого трапа старого двухмоторного «Дугласа», принадлежавшего по документам некоему частному лицу, большому оригиналу, известному в Тунисе тем, что он коллекционировал все, что имело малейшее отношение к истории Второй мировой войны. Зафрахтованный самолет, ожидавший своих пассажиров с уже работающими двигателями, тут же вырулил на взлетную полосу, отчаянно тарахтя, взмыл в бело-голубое небо Туниса и взял курс на восток. Через два с половиной часа, смешно подпрыгивая, «Дуглас» приземлился на посадочной полосе частного аэроклуба в семи километрах южнее Хайфы…

* * *

А спустя еще три часа все до одной вечерние итальянские газеты вышли с гигантскими заголовками: «Трагическая гибель сенатора Джанкарло Парини!», «Ужасная автокатастрофа на подъезде к Милану!», «Почтенный Джанкарло Парини и его водитель скончались на месте после того, как сенаторский „бентли“, потеряв управление, врезался в бетонную опору моста», «Назначена специальная парламентская комиссия по расследованию причин трагедии»…

10

Рим. Отель «Мэриотт».

Февраль 1986 года

Самым верным доказательством того, что женщина действительно была у парикмахера, является вовсе не красиво уложенная прическа или свежий маникюр, а выражение ее лица. Если отсутствовавшая два часа дама действительно провела все это время в удобном кресле дорогого мастера, то, покинув его, она ничего кроме блаженства вкупе с ощущением собственной неотразимости испытывать не может. Вот почему, стоило мне только перехватить короткий, взъерошенный взгляд эффектно уложенной и совершенно неотразимой в своем черном пиджачке и до неприличия короткой юбочке Паулины, как внутри у меня что-то по-совьи ухнуло и стремительно опустилось. Испытать подобное ощущение можно, разве что, в скоростном лифте.

— Что случилось?.. Юджин?..

— При чем здесь Юджин!.. — Паулина недовольно пожала плечами и направилась к своей дорожной сумке. — Ты же утром разговаривала с врачом, Валечка. Прошло не больше двух часов…

— Тогда что случилось?

— Ничего особенного: просто мы уезжаем…

— Слава Богу! — пробормотала я и в изнеможении опустилась в кресло.

— Не могу понять, чему ты радуешься… — Паулина начала доставать из платяного шкафа свои аккуратно развешанные пятисотдолларовые пиджачки всех цветов радуги и бережно, как урны с прахом ближайших родственников, укладывать одежду в объемистую сумку. — Мы ведь только что прилетели…

— Совсем обленились на пенсии, да?.. — Как только до меня дошло, что экстренные новости, повергнувшие Паулину в дурное расположение духа, никак не связаны с моей семьей, настроение сразу же улучшилось. — Не удается вам погулять всласть за счет многострадального американского налогоплательщика…

— Никогда не отделяй себя от общества, дорогая! — процедила Паулина, резко задергивая «молнию» на сумке. — И не будь снобкой. Мы с тобой — такие же многострадальные американские налогоплательщики, как все остальные. Так уж устроена эта долбаная жизнь: всегда есть кто-то, гуляющий за твой счет…

— Это как раз я понимаю.

— А чего не понимаешь?

— Причину вашей злости, Паулина.

— Не люблю панику! — Она резко выпрямилась. — Ненавижу хаос! Не терплю распоряжения типа «как можно быстрее»! Терпеть не могу, когда новости застают меня в кресле у парикмахера и вынуждают поторапливать мастера!..

— Кажется, я начинаю понимать, почему вы так и не вышли замуж, — проворчала я себе под нос.

— Что ты сказала, Валечка?

— Вы даже не представляете, как я вас понимаю… — К счастью, она не расслышала мою реплику. Или сделала вид, что не расслышала. — Это просто ужасно!..

— Моей признательности не было бы предела, милочка, если бы ты подтвердила свое понимание конкретными действиями! — прошипела Паулина и, став в позу древнеримского сенатора, нетерпеливо скрестила руки на груди. — Потому, что фраза «как можно быстрее» относится и к тебе, Валечка. Собирайся, у нас мало времени!..

— Куда мы едем, Паулина?

— Ты будешь приятно удивлена, дорогая.

— Странное название географического пункта.

— Жаль, что ты так и не увидела Рим.

— Я опять задала ненужный вопрос?

— Да нет…

— Так куда мы едем? — С ненавистью запихнув туфли в боковой карман сумки, я выпрямилась и пристально посмотрела на свою наставницу. — Только не говорите, что в Москву, хорошо?

— Как раз наоборот, — как-то вяло обронила Паулина и, сняв телефонную трубку, потребовала у администратора не терпящим возражения тоном богатого постояльца счет, носильщика, утренние газеты и такси.

— Наоборот, это куда? — В самом деле не сомневаясь в добрых намерениях многоопытной Паулины, я, в то же время, не ждала от нее ничего хорошего. — В Вашингтон?

— В Израиль, Валечка…

Подчиняясь неведомой тяжести — словно кто-то за спиной вдруг без предупреждения положил мне на плечи штангу — я беззвучно опустилась в кресло.

— Что с тобой, девочка? — едва заметная тень беспокойства легла на мраморное лицо Паулины. Впрочем, уже через секунду этот шедевр многолетних стараний щедро оплачиваемых косметологов вновь приобрел свой ослепительный, ТОВАРНЫЙ вид. — Ты ведь, по-моему, никогда не бывала в Израиле, верно?

— Не бывала, — вяло согласилась я, силясь разобраться в нахлынувших ощущениях. — Как и в Италии…

— Тогда почему такая грустная улыбка?

— Это не улыбка, Паулина.

— А что это?

— Гримаса.

— Ты чем-то недовольна?

— Зачем мы туда летим?

— Все как обычно: просто изменились обстоятельства.

— Вам бы, Паулина, в школе тригонометрию преподавать.

— Почему именно тригонометрию? — хмыкнула Паулина.

— Самый доступный предмет. В смысле восприятия.

— Милочка, прибереги иронию для более подходящего случая.

— Короче, подробностей не будет?

— Я заказала свежий номер «Нью-Йорк Таймс», — язвительно улыбнулась Паулина. — Может быть, там что-то почерпнешь. В новостях светской хроники…

— Такое впечатление, Паулина, словно вы провели два часа не у парикмахера, а в гинекологическом кресле. Трудно представить себе, что вы еще помните эти мерзкие ощущения…

— Валя, не хами!

— Тогда перестаньте темнить и объясните на любом из доступных вам языков, что происходит!

— Все подробности по прибытии на место, Валечка.

— Вы сами провоцируете меня на хамство!

— Неужели ты будешь и дальше оскорблять меня?

— Ладно! — Я глубоко вздохнула и встала. — Черт с вами! В Израиль так в Израиль…

— И все-таки, почему так невесело?..

Внезапно Паулина нависла надо мной в угрожающей позе памятника белорусскому партизану с занесенной над головой противотанковой гранатой. Будто не она только что выталкивала меня из номера, словно засидевшаяся в девушках проводница — пьяных пассажиров на конечной станции. Только сейчас я поняла, что явно погорячилась, упомянув всуе злосчастное гинекологическое кресло, однако остановиться уже не могла.

— Мало того, что командуете мной как бандерша в публичном доме, так вам еще нужно, чтобы я прыгала от восторга?

— А почему бы и нет, черт тебя подери, Валентина! — вдруг заорала моя опекунша.

Это было так непохоже на неизменно холодную и бесчувственную, как мрамор, Паулину, что я даже опешила.

— За сравнение с бандершой тебе огромное спасибо! — продолжала наливаться гневом Паулина. — Но ведь я, милочка, между прочим, тебя не клиенту сдаю на два часа! И не забираю себе восемьдесят процентов комиссионных!..

— Господи, откуда такое глубокое знание предмета? — пробормотала я, театрально закатывая глаза.

— А ну-ка, молчать! — вконец разъярилась Паулина. — Немедленно закрой свой паршивый рот и прекрати меня оскорблять! Я тебе не девочка!..

— Да уж! — удовлетворенно кивнула я и тут же поняла, что продолжать в том же духе опасно для собственной жизни.

Беломраморное лицо Паулины внезапно побагровело, глаза сверкали так, словно их подключили к мощным аккумуляторам, нижняя губа наставницы нервно подрагивала, а пальцы судорожно вцепились в ни в чем не повинную перламутровую пуговичку на блузке с подсознательным желанием вырвать ее вместе с моим мерзким языком.

Кожей чувствуя, что напряжение достигло критической отметки, я пошла на попятный:

— Паулина, вы уже уложили в сумку свою косметичку?

— Что? — Паулина замерла, словно пограничник, потерявший след нарушителя.

— Извините меня, пожалуйста, это все нервы…

Все-таки, профессиональная выучка кадровой шпионки в сочетании с неистребимой женской природой, требующей в любой ситуации знать, как именно ты выглядишь со стороны — великая вещь! Мгновенно оценив в зеркале свой растрепанный внешний вид, Паулина делала глубокий вздох и… тут же предо мной предстала прежняя античная красавица без возраста — холодная, надменная и недоступная. Как сиамская кошка с пронзительно синими глазами, которая только что, задрав хвост трубой и сверкая глазами, была готова вцепиться в мою руку мертвой хваткой, она вдруг свернулась ласковым пушистым клубком и промурлыкала:

— Если ты хочешь подкраситься, я могу ее достать.

— Да нет, я, пожалуй, уже не успею.

— И все-таки, — как ни в чем не бывало, продолжала Паулина, — твоя реакция на предстоящую поездку меня удивляет.

— Почему же? — Стараясь не спровоцировать вторую волну скандала, я тщательно выбривала из своей речи тончайшие волоски язвительности.

— Насколько я помню иудейские законы, Израиль, дорогая, и есть твоя доисторическая родина…

— Ага, — я постаралась вложить в это согласие как можно больше оптимизма. — В Советском Союзе мне об этом время от времени напоминали… Причем очень тактично, Паулина. Очевидно, просто не хотели меня обижать…

— Но ты им не верила, верно?

— Не верила во что?

— В то, что они хотели тебя обидеть.

— Иногда мне казалось, что они сами обижены…

— Кем обижены? Тобой?

— Богом.

— Не любишь бывшую родину?

— Знаете, Паулина, я что-то совсем запуталась в последнее время в этих своих родинах… То ни одной не была нужна, то вдруг — сразу трем.

— Но по разным причинам, — уточнила Паулина и сурово нацелила мне в грудь указательный палец.

— Простите за непарламентское выражение, Паулина, а не один хрен?

— Не кощунствуй, Валентина!

— Да Бог с вами!.. — Меня аж передернуло от вопиющей несправедливости и толстокожести моей опекунши. — В конце концов, я ведь не выбросилась из окна, не устроила истерики, а послушно возвращаюсь на родину! Причем, обратите внимание, без каких-либо личных просьб о защите в адрес правительства США. Я возвращаюсь в строгом соответствии с традициями моего несчастного и гонимого народа…

— То есть, как это?

— Кружным путем, с подложными документами, в рубище хронической неудачницы и посыпав голову пеплом.

— А последнее ты когда успела?

— Когда подписывала обязательство работать на Моссад…

— И все-таки на родину, — примирительно пробормотала Паулина, аккуратно поправляя ресницу ногтем указательного пальца.

— Неужели завидуете? — усмехнулась я.

— А что, заметно?

— А чему тут завидовать, Паулина?

— В этом вся ты, Валечка, — вздохнула Паулина, укоризненно покачав идеально уложенной прической. — Всего одним вопросом ты умудрилась влезть в самую суть неразрешимых противоречий славянской души!

— Вы в самом деле считаете себя славянкой?..

Погасив скандал, я подсознательно прибегала к отчаянным мерам, лишь бы оттянуть неизбежный финал этого никчемного препирательства. К тому моменту я уже отчетливо понимала, что НЕ ХОЧУ лететь в Израиль. Даже не сомневаясь в том, что ритуал посыпания головы пеплом официально аннулирован представителем ЦРУ. Я просто не хотела туда лететь. Без всяких причин. Как грязнуля, который отказывается от мыла и мочалки не потому, что ему не нравится быть чистым — просто мысль, что отныне его станут ПРИНУЖДАТЬ регулярно принимать душ, кажется ему невыносимой…

— Мы еще вернемся к вопросу о моей национальной самоидентификации, — негромко обронила Паулина и шагнула к двери. — Возможно, даже в самолете. Если, конечно, он не улетит без нас, милая Валечка…

Я еще раз вздохнула и, преодолевая внутреннее сопротивление, взялась за кожаные ручки саквояжа.

Родина настоятельно звала меня к себе. И при этом просила мраморными устами Паулины на свидание не опаздывать…

* * *

По мере того, как произвольно, время от времени и без какой-либо системы пополнялся мой опыт ВЫНУЖДЕННОГО общения со шпионами разных национальностей, вероисповеданий и политических убеждений, я, по всем законам этого бессмертного жанра, должна была постепенно превратиться хоть в какое-то подобие профессионала. Впрочем, вывод этот, во-первых, поверхностный, а, во-вторых — сугубо теоретический. Поскольку на практике ничего подобного со мной не происходило и произойти не могло. Конечно, чему-то меня учили. Мало того, я даже извлекла для себя кое-какие уроки. Но их примитивность была настолько очевидной, что особенно гордиться мне было нечем и не перед кем. С таким же успехом, человек, который едва не утонул на диком пляже, дает себе слово плавать впредь только в специально отведенных для этого местах. Из чего, кстати, вовсе не вытекает, что на этом самом специально отведенном месте его не подстерегает угроза угодить в воронку или вследствие тривиальной судороги превратиться в рыбий корм.

Короче, если и был один стоящий вывод, извлеченный мною из теневой стороны жизни, то заключался он в следующем: никогда не стремись преуспеть в деле, для которого ты НЕ РОЖДЕНА! Естественно, если отвязаться от этого дела тебе не дают. Мысль самая что ни на есть заурядная, претендовать на включение в сборник избранных фраз и афоризмов, естественно, не может. Зато она моя и, главное, ВЫСТРАДАННАЯ. Только, пожалуйста, без этих глупых подозрений в намерении мифологизировать профессию шпиона! Ничуть не бывало! С равным успехом можно заподозрить женщину в любви к абортам. Просто, шпионское ремесло — слишком уж объемное и многомерное понятие, оно как бы на стыке сразу нескольких профессий и увлечений. Нечто вроде занятий шахматами, которое с одинаковым успехом можно отнести и к спорту, и к искусству, и к науке. Но ведь никто же не ставит под сомнение тот очевидный факт, что профессиональным шахматистом надо родиться. В шпионаже, очевидно, происходит то же самое. Так что, передо мной, волею обстоятельств попавшей в компанию одаренных от природы и умудренных опытом гроссмейстеров и международных мастеров шпионажа, открывалось две возможности: либо возомнить о себе черт те что, увлечься этим ремеслом и практически сразу же остаться без головы, либо понять свою профессиональную КОПЕЕЧНОСТЬ и внимательно — опять-таки, во имя сохранения все той же головы — приглядываться к ходам профессионалов. При этом, презирая шпионов за цинизм, судьбу — за коварство, а себя — за неспособность справиться с собственными проблемами без их помощи. Впрочем, моя любимая подруга выразила эту мысль задолго до описываемых событий, а, главное, намного проще. Рассказывая о своем очередном ухажере, она как-то обронила: «Гвоздя в стену вбить не может, деньги зарабатывать не способен, для карьеры — вообще конченый человек… Но как трахаться — золотые руки!..»

…В международном аэропорту Фьюмичино, как и в его парижском брате Орли, был такой же, расположенный в стороне от основного терминала, флигель-отсек для частных пассажиров, очень похожий на парижский длинный коридор, освещенный ровным матовым сиянием вмурованных в стены плафонов, и даже выражение лица встречавшего нас роскошного итальянца ростом под два метра с длинными по плечи блестящими волосами напоминало реакцию длинноусого приятеля моей наставницы в Орли: он улыбался Паулине с неподдельной душевной теплотой профессионального сутенера, нежданно-негаданно встретившего в Риме единственную на земле женщину, безграничным щедротам которой обязан всем на свете — от умопомрачительно дорогого, с таинственным темно-фиолетовым свечением, костюма-тройки от Гуччи до сытого выражения черных, оливкообразных глаз, удлиненных к косым бакенбардам, подбритым с вызывающей некоторые подозрения девичьей тщательностью…

Подхватив сумку Паулины (на мой саквояж, не говоря уже о его хозяйке, красавчик в костюме от Гуччи даже не отреагировал), итальянец поспешил к двери, над которой висел рекламный щит с порядком надоевшим мне белым крестом авиакомпании Swiss air, и распахнул ее перед нами:

— Прошу, сеньорины!..

На матово мерцавшем плиточном полу ангара стояла все та же серебристая «Сессна» со швейцарской атрибутикой на хвосте.

— Ты все еще не в духе, Валечка? — не оборачиваясь, обронила Паулина, величественным шагом королевы направляясь к откинутому трапу-двери.

— А что, появился повод?

— Неужели, так и не появился?

— Паулина, а мою сумку этот длиноногий козел взять не мог?

— Валечка, ты несправедлива, он совсем не похож на козла, — по-голубиному сыто проворковала Паулина, с нескрываемым удовольствием разглядывая атлетическую спину итальянца, по которой волнами перекатывались длинные, блестящие пряди. — Просто мальчик профессионально разбирается в вопросах субординации, вот и все…

— Кем же мне надо быть, чтобы этот самец взял и мою сумку? — продолжала шипеть я. — Майором?

— Подполковником… — Полуобернувшись, Паулина ослепительно улыбнулась. — Всего лишь подполковником…

— А почему сразу не полковником?

— Потому, что он сам — майор…

Летели мы около двух часов и, к счастью, время прошло незаметно: Паулина, явно не настроенная на беседы и утомленная скоропалительными сборами, заснула сразу же, стоило только «Сессне» оторваться от взлетной полосы. Поняв, что на ее внезапное пробуждение рассчитывать не стоит, я последовало примеру своей наставницы.

Потом мне показалось, что кто-то тронул меня за плечо. Я открыла глаза и увидела перед собой невысокого и кряжистого, как пень, мужчину в синем кителе пилота. Он был без фуражки, на его лысом темени блестели капельки пота. Поймав мой вопрошающий взгляд, мужчина заговорщически приложил толстый палец к невыразительным губам с запекшимися уголками, а затем низким шепотом поинтересовался:

— Кто это?

— Она? — переспросила я, незаметно кивая на безмятежно спящую Паулину.

— Она, — терпеливо кивнул пилот. — Других здесь больше нет.

— Это Паулина.

— Странное имя.

— Имя обычное, — возразила я. — А вот женщина — действительно странная…

— Вы действительно хотите ее убить?

— С чего вы взяли? — вяло возразила я.

— С того… Я немного разбираюсь в женщинах.

— Господи, как я вам завидую!

— А вы не разбираетесь?

— К сожалению.

— Если хотите, могу помочь вам.

— В чем вы можете мне помочь? Научите разбираться в женщинах?

— Я могу помочь вам убить Паулину.

— А разве я сказала, что хочу ее убить?

— Не сказали, но думаете только об этом.

— Вам просто кажется.

— Мне ничего не кажется, — упрямо мотнул головой пилот. — Сказал же вам: я разбираюсь в женщинах.

— Мы с вами уже виделись когда-то, не так ли? — спросила я, стараясь увести его от неприятной темы.

— Естественно, виделись! — губы пилота раздвинулись в улыбке, обнажив сгнившие корешки зубов и несколько железных коронок. — И не раз…

— Почему же я не могу вспомнить ваше имя?

— Вы можете. Просто вы боитесь его вспоминать.

— Глупости! Ничего я не боюсь! Просто не могу вспомнить…

— Меня зовут Израиль.

— Как вы сказали?

Он медленно наклонился и очень осторожно положил ладонь мне на плечо:

— Израиль…

Я вздрогнула и открыла глаза.

— Уже Израиль, Валечка. Поднимайся!..

Паулина сняла руку с моего плеча и бодро выпрямилась.

Я смотрела на нее, силясь понять, что происходит.

— Тебе приснился дурной сон? — небрежно поинтересовалась Паулина.

— С чего вы взяли? — пробормотала я, отстегивая ремни безопасности и заглядывая в иллюминатор. Самолет с выключенными двигателями стоял в полуосвещенном ангаре без окон.

— Просто показалось…

Когда вслед за Паулиной я спустилась по трапу, то сразу же увидела Дова. Совершенно седой израильтянин улыбался так естественно, словно встретил меня там, где и привык встречать последние три недели — застывшей в ожидании новостей за круглым столом конспиративной квартиры в Париже.

— Как долетели, дамы? — по-английски спросил Дов, пожимая руку Паулине, но глядя при этом на меня.

— Замечательно, — сказала моя наставница и нахмурилась: впервые за время наших совместных странствий ей оказывали внимания меньше, чем ее нетитулованной спутнице.

— Добро пожаловать в Израиль!

Улыбаясь, Дов протянул мне руку.

Я опустила саквояж и, преодолев внутреннее сопротивление, слегка пожала сухую, твердую как доска, ладонь израильтянина.

— Прекрасно выглядите, мисс Спарк.

— Вашими молитвами, — по-русски пробурчала я.

— Простите, что вы сказали? — по-английски переспросил Дов.

— Я спросила, как поживает Якоб? — переходя на английский, пояснила я.

— А кто это, простите?..

— Так, один немолодой еврей с печальными глазами.

— В Израиле таких примерно половина…

К этому моменту терпение Паулины, подозрительно вслушивавшейся в нашу содержательную беседу, иссякло:

— Мы уже можем ехать или необходимо выполнить какие-то формальности?

— Никаких формальностей, мэм, — лицо Дова сразу же посерьезнело. — Вас уже ждут…

Ангар, в который загнали нашу «Сессну», комфортом и изяществом отделки явно уступал и парижскому, и римскому. Правда, имел то же преимущество, что и его зарубежные собратья — абсолютно замкнутое пространство и отсутствие посторонних глаз. Как я ни всматривалась, обнаружить в ангаре еще кого-нибудь, кроме Дова, так и не смогла. Даже экипаж «Сессны», судя по всему, собирался покинуть серебристое чрево только после того, как выметутся из поля зрения его непоседливые пассажирки.

За воротами ангара нас встретило самое обычное, казавшееся вымершим, двухэтажное кирпичное строение и фырчащий работающим мотором минибус «фольксваген» неприметного серого цвета. За рулем сидел седовласый мужчина за пятьдесят с торчащей в уголке рта толстой сигарой и в оглушительно желтого цвета футболке, на которой алыми готическими буквами было написано: «„Лос-Анджелес лейкерс“ — это, бля, нечто!» Едва только мы уселись в салон, Дов стремительно забросил назад наши дорожные сумки и, обойдя «фольксваген», сел рядом с водителем. Тот, ни о чем не спрашивая, выплюнул сигару и плавно тронул машину с места.

В минибусе было прохладно — вовсю работал кондиционер. Боковые и задние стекла «фольксвагена» были синевато-черного цвета и успешно отражали пронзительные лучи совсем не зимнего солнца. За окнами простирался унылый пейзаж, состоявший всего из двух компонентов — желтого, словно в приступе тропической лихорадки, песка и чахлых буроватых кустиков. Самым выразительным элементом этой безрадостной картины была ослепительно черная, жирно блестевшая лента аккуратно размеченного четырехполосного шоссе, которую лихо подминал под себя неприметный «фольксваген».

Свидание с родиной состоялось…

* * *

— Рад познакомиться, мисс Спарк…

Дряхлый старик в допотопном кресле с высокой спинкой, как-то неуверенно, ДЕРГАНО шевеливший синеватыми губами и плотно придерживавший у живота грелку, смотрел на меня с выражением, которое я никак не могла расшифровать. И это меня злило. Любая зрелая женщина убеждена, что ей подвластно понимание ПРИРОДЫ мужского взгляда. Когда же до меня наконец дошло, что ни под одну категорию этот взгляд не подходит, — я не была для этого человека ни женщиной, ни подчиненной, ни врагом, ни другом — мне стало не по себе. Старик не изучал меня, нет. Наоборот, казалось, что этот слезящийся взгляд уперся в нечто такое, что давно уже не является для него тайной. Хотя, если учитывать его возраст и профессию — ведь не для того же меня бесплатно катали на «Сессне», чтобы в итоге втолкнуть в комнату один на один с настройщиком роялей, — места для новых тайн в его жизни уже практически не осталось. Да и сама жизнь, судя по всему, едва теплилась в этом дряхлом теле. Старик был настолько сморщен, скрючен и измотан болью, что пожелай он изобразить на лице хоть какое-то подобие доброты или человеческого тепла, поверить в это было все равно невозможно. Его единственная пока фраза — «Рад познакомиться…», — ну, никак не стыковалась с затуманенным, слезящимся взглядом.

Так мы и сидел друг напротив друга минут десять. Молча сидели. Я не могла открыть рта по той элементарной причине, что вообще не знала, о чем говорить, а он, по-видимому, завершал какой-то сложный обряд идентификации с непредсказуемым финалом. Как раз в эти минуты мне очень не хватало Паулины, ее уверенности в себе, ее циничности и едкого юмора, которые помогали мне ощутить столь необходимую злость и уверенность. Но Паулина осталась за пределами этой комнаты. Судя по тому, как она легонько подтолкнула меня в спину, коротко бросив: «Иди, там тебя не съедят!», сценарий этого свидания tet-a-tet не был для нее неожиданностью…

Испытывая мерзкую дрожь в коленях и сцепив влажные от зловещего молчания руки, я интуитивно чувствовала, что именно здесь, в этой скромно обставленной комнате с опущенными жалюзи, будет решена моя дальнейшая жизнь. Неожиданно в голову полезло совершенно идиотское сравнение: я ждала, когда, наконец, заговорит этот скрюченный от боли старик с таким же нетерпением, с каким наивные девчонки, замерев от ужаса и восторга одновременно, подсчитывают, сколько раз прокукует кукушка, сколько лет суждено еще прожить…

— Вы очень напряжены, — сказал наконец этот чертов старик по-английски и бережно поправил грелку.

— Потому, что мне страшно…

— Чего вы боитесь?

— Теперь мне кажется, что всего…

— Бояться всего — это глупо.

— На вашем месте я бы сказала то же самое.

— Ваше счастье, что вы не на моем месте.

— Простите… Я не хотела, господин…

— Называйте меня… Сашей, — Синеватая жилка под глазом старика несколько раз дернулась. — Можно без господина.

— Сашей?

— Так меня называла жена…

— А ваше настоящее имя?

— Зачем вам забивать голову лишней информацией?

— Вы… из России?

— Нет, — старик на мгновение прикрыл слезящиеся глаза. — Но какое-то время я жил и там.

— Значит, вы говорите по-русски?

— Говорю. Иногда…

— Зачем тогда английский?

— Вы ведь американка, мисс Спарк.

— Называйте меня Валей… И без «мисс».

— Хорошо… — Старик кивнул. — Знаете, почему я решил поговорить с вами с глазу на глаз?

— Почему?

— Вам надо принять решение. Очень важное… Это лучше делать без свидетелей.

Неожиданно я почувствовала жуткую усталость.

— Вам нехорошо? Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Просто я устала принимать решения!

— Тогда вам надо сдаться.

— Что это значит в моем положении?

— Это значит, быть готовой умереть.

— Когда именно?

— С этим вопросом вам и предстоит жить.

— А третьей возможности нет?

— Есть, — кивнул старик. — Остаться здесь…

— В этой комнате?

— В этой стране, — чуть слышно произнес старик. — Остаться навсегда. Здесь вас не тронут. И вашего мужа, и ваших детей… Для того, чтобы здесь тронуть кого-то, нужно уничтожить всех. Это не так просто…

— Спасибо вам.

— Принимаете третье решение… Валя?

— Нет, — я мотнула головой. — Спасибо, нет.

— Почему?

— По какому праву я стану пользоваться этим?

— По праву еврейки.

— А если бы я была шведкой? Или японкой?

— Но вы же еврейка.

— Я плохая еврейка.

— А вы думаете, в этой стране живут сплошь ангелы?

— Но они что-то сделали для нее…

— Боитесь остаться в долгу?

— Знаете, боюсь.

— У ваших сыновей будет возможность рассчитаться за свою мать. А ведь будут еще и внуки…

Я не знала, по какой причине этот разваливающийся на глазах старик протягивал мне руку помощи. Видит Бог, я в самом деле не знала. И не могла до конца поверить в его искренность. С другой стороны, у меня не было ровным счетом никаких оснований не верить в нее. В какую-то секунду я представила себе, как уговариваю Юджина переехать в Израиль, представила его улыбающееся лицо, вихрастую голову Тима, который по-русски спрашивает меня: «А когда я увижу бабушку?»… Все эти картинки пронеслись в сознании мгновенно, как ускоренная видеозапись, но оставили такое резкое, почти физическое ощущение РЕАЛЬНОСТИ, что я почувствовала, как задыхаюсь от переизбытка адреналина…

— Я жду, — тихо напомнил о себе старик.

— Я уже начала свою войну… Саша. И найду в себе силы закончить ее. Скажите, что мне нужно сделать?

— Ничего особенного… Рискнуть.

— Чем рискнуть? Головой?

— Все остальное — не риск…

— Я не спрашиваю, зачем это нужно вам, Саша. Но хотелось бы знать, во имя чего рискую я?

— Это справедливо, — кивнул старик. — Охота за вами — следствие определенного… политического расклада на вашей бывшей родине. Вы — свидетель. Очень нежелательный свидетель, госпожа Валентина Мальцева…

Впервые он назвал мою девичью фамилию.

— Значит, после того, как я рискну, они прекратят охоту за моей головой?

— В случае успеха — да.

— И ничто не будет угрожать моей семье?

— Абсолютно.

— Когда я недавно спрашивала об этом у ВАШЕГО человека, в Париже, он ничего подобного мне не обещал.

— За это время изменились обстоятельства.

— Так сильно изменились, что?..

— Именно так.

— Я ведь вас совсем не знаю… Почему я должна верить?

— Вас часто обманывали? — синие губы старики скривились в усмешке.

— А то вы не знаете!

— У меня мало времени, госпожа Спарк.

— Почему вы все время морщитесь? Я говорю что-то не то?

— Не обращайте внимания… — Старик сделал несколько торопливых глотков из голубой пластиковой бутылки. — Просто я скверно себя чувствую… Тяжело разговаривать…

— Вы ведь серьезно больны, верно?

Старик помолчал с минуту, взвешивая вопрос. Потом усмехнулся:

— Вас так и характеризовали.

— Как это, «так»?

— Наблюдательна и непосредственна.

— Вы смеетесь надо мной?

— В отличие от вас я — хороший еврей. И смеюсь только над собой.

— Может, вам лучше вылежать, а?

— Непременно, — кивнул старик. — Еще пару-тройку недель и обязательно вылежу. Мне даже место уже отвели, чтобы никто не потревожил. Так что, еще все впереди…

— Простите меня. Я не…

— Не тратьте зря мое время! — Старик вяло отмахнулся и положил бутылку себе на колени. — Его совсем немного.

— Я согласна.

— Хорошо. А теперь я вам кое-что расскажу…

— Очередное посвящение в рыцари плаща и кинжала, — пробормотала я.

— Никаких посвящений! — клочковатые, словно присыпанные солью, брови старика дрогнули. — Вы сделаете свое дело и отправитесь домой, воспитывать сыновей!

— Спасибо вам.

— Планом операции, увязками и прочим займутся профессионалы. Вам же просто нужно понять МЕХАНИЗМ. И не перепутать в решающий момент его главные детали. Чтобы облегчить эту задачу, я хочу рассказать вам одну математическую сказку…

— Что вы хотите рассказать? — смысл последней фразы показался мне настолько диким, что я на мгновение оторопела. «Господи, неужели они оставили меня наедине с сумасшедшим», — тоскливо подумала я и оглянулась на дверь.

— Не пугайтесь, — старик спокойно читал мои мысли. — Просто у меня такая привычка.

— Рассказывать сказки?

— Не рассказывать лишнего.

— Сказка будет страшной?

— Да нет… — Старик едва заметно повел плечом. — Так, чистая математика.

— Хорошо, — кивнула я. — Я слушаю вас.

— На северо-востоке от нас раскинулось огромное королевство, — тихо произнес старик. — Одно из самых больших в мире. Некий вельможа или сразу несколько вельмож, вероятнее всего — приближенных к королю, решили убить своего сюзерена, а вместо него посадить на трон другого.

— Кого именно?

— Для ЭТОЙ сказки данный вопрос не принципиален. По жизни такие намерения называются заговором. Но вельможа, задумавший убить своего короля, вовсе не ослепленный ненавистью фанатик, а умный и хитрый человек. Убив короля, он хочет не только остаться в живых, но и сделать так, чтобы ни одна душа на свете не узнала о его причастности к этому злодейству. И тогда он решил использовать наемного убийцу…

— Вы хотели сказать, наемного самоубийцу?

— СОЗНАТЕЛЬНОГО самоубийцу, — уточнил старик. — То есть человека, у которого нет выбора.

— Что-то вроде меня, верно?

— Можно сказать и так.

— Кажется, я догадываюсь, о ком вы говорите…

— Это просто сказка, Валя, — старик сделал нетерпеливый жест рукой. — И имена в ней пока не важны. Двигаемся дальше… Этот вельможа-заговорщик — крепкий профессионал. И свое дело знает. Понимая, что у короля надежная охрана, а его сознательный самоубийца может погибнуть, так и не выполнив порученное дело, он готовит резервный вариант — убийцу или убийц из другого королевства. А, может быть, эта вовсе и не резервный вариант, а как раз основной — об этом в сказке ничего не сказано… Тем временем одной женщине удалось узнать, что ее давний друг таинственно исчез вместе со своей супругой. А примерно через месяц одному странствующему рыцарю стали известны подробности о той самой группе людей, которая должна была убить короля…

— Рыцарь узнал имя вельможи?

— Узнал. В самый последний момент. Но от этого путь к нему короче не стал. Таким образом, формулируется задача. Первое: как обезвредить коварного вельможу и помочь королю избежать смерти? Второе: как выполнить условие номер один, не подвергнув при этом смертельному риску давнего друга одной женщины, жену этого человека и ту самую женщину, которой окружение вельможи никогда не простит этого друга, частично посвятившего ее в свою тайну.

— Можно вопрос по ходу сказки?

— Можно…

Откинувшись на спинку кресла старик тяжело дышал. Я видела, каких усилий стоила ему эта милая сказочка.

— А вам, собственно, какое дело до того, убьют короля или нет?

— Лично мне никакого дела до него нет вообще! — мрачно отрезал старик. — Этот король мне совершенно не интересен. Но у меня есть старый друг, которому я многим обязан. Так вот он как раз заинтересован в том, чтобы этот король ненароком даже насморка не подхватил…

Он сказал еще что-то, но я уже не слышала. Последние кусочки этой мозаики впритык встали на свое место. «Всем на хер с пляжа!» — заверещал вдруг в ушах предупреждающий крик моей непотопляемой подруги. «А как?» — мысленно спросила я, заранее зная, что ответа нет. Ни у нее, ни у меня…

— Что же вы мне не сказали, что сказка ваша — не математическая, а политическая?

— А что это, собственно, меняет? — буркнул старик.

— Действительно, ничего… — Я вздохнула и посмотрела на собеседника. На впалых, скверно выбритых щеках, проступили симметричные пунцовые пятна. — Там в конце несколько вопросов. Вы знаете ответы на них?

— Только приблизительно.

— А нужно точно?

— Да уж… — Старик задумчиво кивнул. — Желательно не ошибаться.

— Ну, и где же решение вашей сказки-задачки?

— Подумайте сами, Валя.

— Нужно предупредить короля?

— А зачем его предупреждать? — старик аккуратно протер платком слезящиеся глаза. — Король тут же отрубит вельможе голову. А что с этого будем иметь мы?

— Так вы еще хотите с этого что-то поиметь?

— Но если вы хотите, то почему мне нельзя?

Я промолчала, прижатая в угол его логикой.

— Есть еще варианты? — напомнил о себе старик.

— Может быть, стоит выйти на контакт с вельможей и попробовать его прижать как следует?

— Может быть, — неопределенно протянул старик. — Но, думаю, это мало что даст… Не говоря уже о том, что такой шаг очень опасен…

— Почему вы так думаете?

— Мы его захотим прижать, а он, как назло, окажется таким отчаянным парнем, что не испугается и пошлет нас всех подальше… Старик поерзал в кресле. — И что тогда делать? Короля, возможно, спасем, но с заложниками этот вельможа рассчитается. А потом пустит себе пулю в лоб. С кого будем спрашивать, Валя? И, главное, с кого что-то поимеем?

— Как-то уж очень мрачно все выглядит, — пробормотала я. — Он ведь может и согласиться, верно?

— Верно. Но не точно. Нужно играть наверняка…

— Тогда я не знаю, что предложить.

Старик покачал головой и выдавил из себя подобие улыбки. Я вдруг подумала, что моя тупость доставила ему удовольствие.

— Решение, Валя, достаточно простое: надо подключить к этому делу ВРАГОВ вельможи.

— То есть, друзей короля? — уточнила я.

— Не обязательно! — Старик поджал губы. То ли из-за стариковской склочности, то ли по какой-то другой причине, но он упрямо не давал мне даже шанса выглядеть в его глазах умной. — Можно ведь не быть другом короля, но, при этом, желать смерти вельможи…

— Ну, раз вы так считаете, — вздохнула я, чувствуя, что окончательно потеряла нить беседы…

— У вас есть вопросы, Валя?

— Только один.

— Спрашивайте.

— Какую роль в этих грандиозных планах вы отводите мне?

— Вы будете приятно удивлены… — Впервые за весь разговор мне вдруг показалось, что старик в самом деле улыбнулся.

— Так какую же, Саша?

— Главную…

11

Подмосковье. Можайское шоссе.

База Первого главного управления КГБ СССР.

Февраль 1986 года

Три генерала в штатском — Воронцов, Карпеня и Горюнов — молча сидели вокруг журнального столика в кабинете шефа Первого главного управления. Выражение лиц представителей трех поколений руководителей советской политической разведки было одинаково хмурым и озабоченным. Ситуация складывалась под стать погоде за окнами хорошо протопленного кабинета — затянутой непроницаемой пеленой снега и практически непрогнозируемой. В центре журнального столика стояла запечатанная бутылка армянского коньяка «Ахтамар», ваза с персиками и три дорогих хрустальных фужера, к которым никто из присутствовавших даже не притронулся.

Карпеня, периодически сморкавшийся в синий носовой платок, неодобрительно смотрел на Горюнова, который только что завершил обстоятельный рапорт по последним событиям в Италии.

— Что пишет итальянская пресса о смерти Парини? — первым нарушив молчание, спросил Воронцов.

— Автокатастрофа.

— Называются причины?

— Везде одна и та же версия: водитель сенатора не вписался в поворот. Гнал под 130, не справился с управлением…

— Других версий вообще не было?

— Пока нет, — Горюнов постучал костяшками пальцев по журнальному столику.

— Следствие по аварии возбуждено?

— Так точно, — кивнул Горюнов. — Но это правило, Юлий Александрович. И потом погиб, как-никак, действующий сенатор…

— Действующий бандит, — пробурчал со своего места генерал Карпеня. — И на всю голову садист вдобавок…

— Эдуард Николаевич, ты уверен, что все было сделано чисто?

— Периодически проблемы с рулевой тягой возникают даже у «бентли»… — молодой генерал развел руками, словно извинялся за несовершенство престижного британского автомобиля. — И потом, машина была не новой, Юлий Александрович. Почти пятьсот тысяч километров на спидометре, через пару недель ее собирались менять. Последний техосмотр проходила восемь месяцев назад. В принципе, даже безобидный кусочек придорожного щебня может повредить систему гидравлики. Иногда эта теория получает практическое подтверждение…

— К счастью, — вставил Карпеня.

— Сработали действительно неплохо, — пробурчал Воронцов и посмотрел на Горюнова поверх узких очков для чтения. — Хоть в этом не прокололись, герои…

— Зато с бригадами нам больше водку не пить, — медленно произнес Карпеня и заерзал в своем кресле. — Любовь, как в песне, была хоть и бурной, но недолгой…

— Бог с ней, с водкой! По мне главное, чтобы дерьмо вместе не хлебать, — отрезал Воронцов. — Переживем как-нибудь… — Он перевел взгляд на Карпеню:

— Когда прилетел Скуратов?

— Вчера днем, — ответил Карпеня. — То есть, ровно через шесть часов после того, как всех отозвали…

— Добрались без приключений?

— Так точно.

— Он сейчас на базе?

— На базе, товарищ генерал-полковник, — кивнул Карпеня. — Пригласить?

— Не сейчас. Потом…

Воронцов перевел воспаленный взгляд на Горюнова. Не требовалось особой наблюдательности, чтобы догадаться: начальник ПГУ провел накануне бессонную ночь.

— И все-таки, Эдуард Николаевич, на главный вопрос ты так и не ответил: что с Неделиным? Жив? Мертв?..

— Ищем, Юлий Александрович. Люди работают без сна третьи сутки. Пока ничего конкретного…

— Место посадки вертолета?

— Да обыскали почище археологов, — Горюнов досадливо поморщился. — Ничего не нашли. Несколько подтеков крови на траве… Впрочем, и без них было ясно, что там стреляли. Вопрос, в кого и с каким результатом…

— Но Неделин там был, — задумчиво произнес Воронцов.

— Вне сомнения, был! — Горюнов энергично кивнул головой. — Судя по записи телефонного разговора с итальянским врачом, он ранил Неделина еще в вертолете… Тот, видимо, пытался его разоружить, но неудачно. Насколько тяжелым было ранение, нам неизвестно — это все, что врач сообщил по телефону. Потом связь с вертолетом прервалась. Еще мы знаем, что заложники не пострадали… Если восстановить приблизительную картину, то произошло следующее: этот самый врач из бригад, захватив заложника-американца вместе с экипажем, вывез Неделина с территории военной базы на вертолете ВВС США. Потом переговоры врача с бригадами засекли с земли…

— Кто именно засек?

— Трудно сказать, товарищ генерал-полковник… — Горюнов на секунду запнулся, после чего продолжал, тщательно подбирая слова. — Это могла быть итальянская служба безопасности, а, возможно, и американцы… Скорее всего, второе. В конце концов, в заложники был взят один из офицеров авиабазы. Короче, кто бы это ни сделал, сработано было оперативно и грамотно: дали угонщику нужные координаты приземления, где врача уже ждала засада. Там, на месте посадки, он отпустил вертолет вместе с заложниками — видимо, был уверен, что никакого подвоха нет. Неделин лежал на траве — на этом месте мы и обнаружили подтеки. Судя по всему, он потерял много крови…

— А, может, там он и сдох? — с надеждой в голосе предположил Карпеня. — Идеальный вариант для всех. Даже для этого говнюка!

— Не исключено, — Горюнов быстро посмотрел на старого генерала. — Хотя лично я думаю, что Неделин жив…

— Почему? — спросил Воронцов и пристально взглянул на молодого генерала. — Почему ты так думаешь?

— Почти трое суток прошло, Юлий Александрович, — медленно произнес Горюнов. — Это много. То есть, если бы был труп, то за трое суток где-нибудь он бы обязательно прорезался. А его пока не обнаружили…

— Ты прав, Неделин жив, — с ненавистью процедил Воронцов, разглядывая бутылку с коньяком, словно какой-то чужеродный предмет, неведомо каким образом оказавшийся на деловом совещании. — И дело здесь вовсе не в том, что наши люди не нашли труп. Раскиньте как следует мозгами, товарищи начальники… Нам было необходимо заполучить Неделина живым. Что касается «Красных бригад», то их интерес в этом деле был даже больше нашего — Неделин по непонятным причине выболтал итальянцам, что ему известно, кем на самом деле является сенатор Джанкарло Парини. Следовательно, им необходимо было знать, что именно успел сообщить этот подонок американцам. Я не думаю, что тот врач-итальянец в вертолете стрелял на поражение. Скорее всего, Неделина ранили… А найти его не могут потому, что нашего героя в Италии уже нет…

— А где он, Юлий Александрович? — Генерал Карпеня с нескрываемым любопытством следил за ходом рассуждений своего начальника. — По оперативным данным, в течение истекших трех суток с авиабазы на Сицилии не взлетал ни один «Геркулес». Аэропорт Палермо, если верить отчету Горюнова, полностью контролируется нашими людьми. Стрекоза оттуда не взлетит без нашего внимания. Стало быть, Неделин все еще в Италии…

— Ой ли, дед! — Воронцов брезгливо поджал губы. — Да его могли перебросить обычным вертолетом или катером куда угодно — в Грецию, Марокко, Алжир!.. — Воронцов презрительно скривил губы. — Тебе, что ли, рассказывать, что резидентуры ЦРУ разбросаны по всему миру. Как, впрочем, и наши… Так что, будем исходить из той версии, что майор Первого главного управления КГБ Сергей Неделин, иуда безродная, жив и, вполне возможно, уже успел рассказать все, что ему было известно.

— А известно ему было немало, — чуть слышно пробормотал Карпеня. — Господи, в какое блядское время мы живем!..

— Но тогда… — медленно подбирая слова начал было Горюнов, но, наткнувшись на покрасневшие от недосыпания глаза Воронцова, сразу же умолк.

— Что тогда? — набычился шеф ПГУ. — Ну, Горюнов, ты же у нас главный аналитик в управлении! Рассуждай вслух, мне интересны твои выводы…

— Тогда, товарищ генерал-полковник, план покушения в Италии известен американцам…

— Да насрать мне на Италию! — голос Юлия Воронцов загремел. — И на твою, Горюнов, деликатность заодно! Чего это ты вздумал гладить меня по шерсти? Шлепнуть этого ублюдка можно где угодно, даже на Шпицбергене! Скажи то, о чем думаешь: американцам стал известен ФАКТ, что КГБ намерен убрать дорогого и любимого всему мира архитектора перестройки Михаила Горбачева! Точнее, даже не сам КГБ, а начальник его Первого главного управления генерал-полковник Воронцов Ю.А.! Ты это хотел сказать, Горюнов?

— Так точно, товарищ генерал-полковник, — тихо ответил молодой генерал.

— Ну и хорошо, — мгновенно остыв, произнес Воронцов. — Тогда давай дальше, генерал-майор. Анализируй вслух. Как, по-твоему, будут развиваться события?

— Тут возможно несколько направлений…

— Нет времени для селекции! — жестко оборвал Воронцов. — Назови наиболее реальный, с твоей точки зрения, вариант развития событий!

— Я думаю, они проинформируют Горбачева. Обязаны проинформировать…

— Чушь свинячья, генерал!

Горюнов выпрямился в кресле, чтобы возразить, но промолчал. Он впервые видел своего неизменно корректного и сдержанного начальника в таком разъяренном, взвинченном состоянии. Карпеня сидел, не шелохнувшись, и только маленькие серые глазки старого генерала, словно маятник часов с отрегулированным ходом, ритмично перебегали с Воронцова на Горюнова. Слева — направо…

— Чего ты замолчал, Горюнов? — спросил Воронцов, не скрывая раздражения.

— После вашего вывода о «чуши свинячьей», жду исчерпывающих аргументов, Юлий Александрович…

На выступающих скулах Горюнова перекатывались желваки, красивые руки молодого генерала мертвой хваткой вцепились в деревянные подлокотники кресла.

— Ты что, обиделся, Эдуард Николаевич? — примирительно спросил шеф ПГУ. — Вот чудак, нашел, понимаешь, время! Ну, не кипятись, генерал-майор, сейчас все объясню… Итак, допустим, что майор Сергей Неделин жив. Сколько времени он в бегах? А, дед? — Воронцов повернулся к Карпене. — Считай с того момента, как парень завернул рейсовый самолет обратно в Италию.

— Аккурат трое с половиной суток, товарищ генерал-полковник, — поддакнул Карпеня.

— Следовательно, американцы в курсе дела уже 84 часа, — Воронцов удовлетворенно кивнул головой. — Таким образом, по твоей теории, Горюнов, мы уже, с учетом разницы во времени, не меньше двух суток должны были сидеть в нашей внутренней тюрьме на Лубянке. Еще живые, но уже основательно битые и выпотрошенные. Верно?

Горюнов угрюмо молчал.

— А теперь поставь себя на их место, Эдуард Николаевич, — продолжал Воронцов. — Допустим, тебе стало известно, что заместитель директора Центрального разведывательного управления США решил по политическим мотивам организовать покушение на президента Рейгана и использует для этой цели узкий круг высокопоставленных чиновников своей службы. Причем делает это в обход директора ЦРУ. Это же внутренний заговор! Что ты станешь делать с такой бесценной информацией? Неужели сразу же выложишь ее на стол президента США? Но зачем, Эдуард Николаевич? С какой, собственно, идеей? В чем пафос такого решения? И, в конце концов, кто тебе этот самый президент Рональд Рейган? Родственник, брат, сват?.. Ну, убьют его, ну, изберут на это место другого высокомерного барина… Или не убьют… Короче, политическая суета сует. Зато посмотри, какой уникальный карась может затрепыхаться на твоем крючке! Не какой-нибудь там мелкий политикан — шеф внешней разведки самого ЦРУ!..

— Ваша параллель, Юлий Александрович, представляется мне не совсем корректной, — негромко, но твердо возразил Горюнов.

— Вот как? — Тонкие брови Воронцова удивленно вскинулись. — Ну, тогда объяснись!

— Я думаю, Горбачев американцев устраивает куда больше, нежели Рейган — нас. И американцы вряд ли пойдут на то, чтобы допустить сегодня его физическое устранение…

— А вот тут ты абсолютно прав, Горюнов. — На губах Воронцова застыла торжествующая ухмылка. — Горбачев их не просто устраивает. Для американцев он — волшебная палочка, по взмаху которой рано или поздно самоуничтожится империя зла, как любит называть нас господин Рейган. И, тем не менее, даже из-за Горбачева американцы не станут упускать такой прекрасный шанс. Кроме того, если Неделин в их руках и уже успел расколоться, все козыри, от двойки до туза — в их, американской колоде. Следовательно, они постараются и плешивую голову генсека сохранить на плечах, и нас в задницу поиметь от души. И это хорошо, что они так думают…

— Значит, вы полагаете, будут с нами играть, товарищ генерал-полковник?

— Только не с нами! — Воронцов покачал головой. — СО МНОЙ они будут играть! Лично со мной! Может быть, через пару дней, а может быть, уже сегодня к вечеру я получу свою «черную метку». Или заманчивое предложение оказать кое-какие услуги в обмен на свою голову, которая, как они, наверное, думают, уже подвешена на их ниточки. Деваться-то мне некуда, верно? Стало быть, стоит им только подергать несколько раз, как…

— Но разве это не так?

Несмотря на то, что вопрос был задан очень тихо, шеф Первого главного управления КГБ СССР вздрогнул, словно под ухом у него прогремел выстрел.

— Нет, не так, генерал-майор Горюнов, — помедлив, отчеканил Воронцов. — Моя голова — это мои проблемы. А что касается прикидок наших американских коллег, то… Они ведь устроены не так, как мы, верно, Эдуард Николаевич. И по-своему трактуют такие понятия, как, скажем, патриотизм или честь офицера разведки… Одним словом, Горюнов, для их профессионального мышления характерен определенный догматизм. В некоторых случаях это плюс, в данной конкретной ситуации — очевидный минус. Разницу между предателем Неделиным, решившим с помощью ЦРУ спасти свою шкуру, и мной, генерал-полковником Воронцовым, наши американские коллеги видят в количестве звезд на погонах и уровне решаемых задач. Вы понимаете, товарищи генералы, к чему я клоню? Заполучив действительно бесценную информацию о готовящемся покушении на лидера советского государства, а также имя непосредственного организатора этого покушения, они ведь даже толком не поинтересуются его МОТИВАМИ. Все по схеме, Горюнов, все по догмам! Группа генералов-кагэбэшников решила убрать генсека-реформатора. Зачем решила? А затем, наверное, что как следует прижал реформатор Горбачев этих людей. Возможно, не нравятся им его политические преобразования. Или инициатору заговора грозит отставка, с чем он, естественно, не согласен — кому охота терять привилегии высокопоставленного чина советской внешней разведки. Все! Точка! Вот они и просчитывают: стоит им только выложить на стол свои козыри, как эти самые генералы-кагэбэшники во главе с шефом Первого главного управления КГБ СССР тут же подожмут хвосты, обделаются от животного страха и, дабы сохранить на плечах свои головы — тут уже не до погон, Эдуард Николаевич! — начнут перегонять в Лэнгли списки своих агентов в Западной Европе, дислокацию оборонных предприятий в Восточной Сибири и другую стратегическую информацию. Видишь, как все просто и, главное, как идеально укладывается в привычную схему: при таком подходе к проблеме, американцы, с одной стороны, предотвращают покушение на Горбачева, а с другой — перетягивают на свою сторону аж самого шефа советской внешней разведки… Так что, ты меня извини, дорогой мой Эдуард Николаевич: никому и ничего твои американцы не сообщат, уж поверь старому оперативному работнику! Знаешь, чем они занимаются сейчас, Горюнов? Они сейчас ко мне дорожку торят. Ну и пусть себе, я не тороплюсь, буду ждать!..

— Значит, мы продолжаем? — как-то неуверенно, НАОЩУПЬ спросил генерал Горюнов.

— Лично я ничего приостанавливать и тем более отменять не собираюсь! — Воронцов резко снял очки, щелкнул костяными дужками и вложил их в нагрудный карман пиджака. — Все остается в силе, товарищи генералы! Время, которое потребуется для проведения намеченной акции, я выиграю при любом раскладе — это уже мои проблемы и вас они не касаются…

— Но это произойдет не в Италии? — хмуро спросил Карпеня.

— Забудь про Италию, дед! — отмахнулся Воронцов. — И вообще, до моего приказа никакой активности там не проявлять. Пусть рассосется немного…

— Легко сказать, забудь, Юлий Александрович! — проворчал Карпеня и оглушительно высморкался. — Почти месяц работы — псу под хвост!..

— Ничего, дед, придумаем что-нибудь другое, — задумчиво произнес Воронцов. — Наш клиент, как известно — натура непоседливая. Не меньше раза в месяц-полтора мотается за бугор. У него вообще семь пятниц на неделе. Надо по-быстрому подыскать какую-нибудь страну…

— Тут проблема, Юлий Александрович… — Горюнов поскреб затылок. — О его апрельской поездке в Италию нам было известно за несколько месяцев. О других мы вряд ли сможем узнать раньше, чем за неделю — максимум десять дней. Слишком мало времени, чтобы все подготовить…

— Согласен, — кивнул Воронцов. — Впрочем, времени у нас осталось даже меньше, чем вы думаете. Не сопи, дед, разве ты не видишь: ситуация изменилась! Короче, если мы не сможем осуществить ЭТО в течение ближайших двух, максимум — трех недель, от плана нужно отказываться прямо сейчас… Что скажете, товарищи?

— А почему так мало, Юлий Александрович? — смуглое лицо Горюнова казалось в этот момент черным.

— А больше нам не дадут, — пробормотал Воронцов. — Они ведь там, в Лэнгли, тоже не пальцем деланные… Да и потом, вчера наш шеф был приглашен в Кремль. К самому архитектору перестройки! Мне об этом ни слова не сказал, хотя мы и виделись накануне. Все это неспроста…

— Думаете, по «Боингу»? — спросил Горюнов.

— Думаю, по ПРИЧИНАМ «Боинга», — сквозь зубы процедил Воронцов.

— Ладно, давайте по срокам, — напомнил Карпеня. — Что делать будем? Что вообще можно успеть за две-три недели?

— По срокам, говоришь?.. — Воронцов сделал паузу, словно прицениваясь к собственной идее. — А тут нам ничего другого уже и не остается… — Шеф ПГУ пристально посмотрел на Карпеню.

— А почему бы и нет? — пожав после небольшой паузы квадратными плечами, хмыкнул старый генерал и даже крякнул от удовольствия. — Определенно в этом что-то есть…

— В Москве? — Горюнов чуть подался вперед.

— В Москве, Эдуард Николаевич, — кивнул Воронцов.

— Смертельный риск…

— Зато тактически сейчас это будет грамотный ход, — спокойно возразил Воронцов. — Американцы-то, молитвами нашего иудушки-Неделина, уверены, что покушение произойдет за пределами Советского Союза. Так, может, попробуем их разочаровать, а? Должен же сработать эффект неожиданности. Заодно, кстати, появляется возможность чуть дольше поводить их за нос. Возможно, это и сработает…

— А вы не упрощаете, товарищ генерал-полковник? — негромко спросил Горюнов.

— Что именно? Ты считаешь, что я недооцениваю козыри американцев?

— В общем, да, — кивнул Горюнов. — Они ведь профессионалы не хуже нас с вами, и к аналитической работе тоже приучены…

— Возможно, ты и прав, Горюнов… — шеф ПГУ неожиданно потянулся к бутылке, отвинтил пробку и аккуратно разлил коньяк по пузатым рюмкам. — Но в любом случае, сейчас нет смысла заниматься прогнозами. Выждем немного, посмотрим, каким будет их первый ход. И уже потом начнем думать о контрмерах…

Воронцов приподнял рюмку на уровень плеча, какое-то время пристально разглядывал коньяк, словно на самом дне фужера лежал ответ на мучившие его вопросы, и посмотрел на помощников:

— Ну что? За успех нашего дела, товарищи генералы!..

Все молча выпили.

Медленно поставив фужер на стол, генерал Карпеня промокнул усы несвежим носовым платком, потом перевел взгляд на Воронцова, полностью расслабившегося на мягком диване с пустой рюмкой, и одобрительно кивнул. В уголках его маленьких серых глаз искрилась хитрая усмешка.

— Ты чему там себе под нос улыбаешься, дед? — спросил Воронцов, взял из вазы крупный персик и, поднеся его совсем близко к лицу, с наслаждением вдохнул тонкий аромат. — Небось, коньяк понравился?

— Коньяк как раз говно, Юлий Александрович, — ухмыльнулся Карпеня и медленно, по-стариковски кряхтя, встал. — А вот идея твоя мне действительно понравилась…

— Идея сама по себе еще ничего не решает, дед, — отмахнулся Воронцов и надкусил персик. — Нужен новый оперативный план…

* * *

Двухмоторный частный самолет с единственным пассажиром на борту приземлился в ереванском аэропорту Звартноц в два часа дня по местному времени. Неприметной серой стрекозой обогнув выстроившиеся нос к носу пассажирские «ИЛы» и «Ту», самолет остановился перед расположенным в стороне пакгаузом и заглушил двигатель. Когда побледневший и немного осунувшийся после ранения Самвел Автандилян в дорогом кашемировом пальто черного цвета и с непокрытой головой ступил на откидной трап, он сразу же увидел трех мужчин, встречавших гостя из Франции. С двумя из них — чиновником из отдела культуры местного МИДа и директором музея Истории Армении — Автандилян неоднократно встречался в ходе своих предыдущих визитов в Ереван. Третьего — невысокого, коренастого мужчину лет пятидесяти в черном кожаном пальто и такой же кепке, сдвинутой на узкий лоб, — он видел впервые. Чуть поодаль от встречавших, притулившись к пакгаузу, стояла черная «чайка» для почетных гостей…

Небо над Звартноцем было пасмурно-хмурым, с гор тянуло холодным, пронизывающим воздухом. Зима в Ереване выдалась бесснежной, что было редкостью для этих мест, однако колючие порывы ветра пронизывали до самых костей. Автандилян поежился, поднял воротник пальто и стал медленно спускать по трапу. За ним следовал молоденький стюард, в руках которого был коричневый дорожный саквояж богатого пассажира.

— Добро пожаловать на родину, уважаемый Самвел-джан! — радушно улыбаясь, по-армянски произнес мидовец и крепко обнялся с гостем. Ту же процедуру повторил и директор музея. Когда очередь дошла до мужчины в кожаном пальто, тот протянул Автандиляну руку и, обнажив в широкой улыбке золотые коронки, со сдержанным достоинством произнес:

— Для меня большая честь приветствовать вас на родной земле, варпет!

Автандилян сдержанно кивнул и вопрошающе посмотрел на мидовца.

— Хочу представить вам Сурика Тер-Ионесянца, истинного патриота единой Армении, лидера карабахского сопротивления…

Автандилян вздрогнул и уже внимательно посмотрел на Тер-Ионесянца. Тот выдержал испытывающий взгляд, по-прежнему доброжелательно улыбаясь.

— Я думаю, господа, нам лучше сесть в машину, — предложил директор музея. — Продолжим нашу встречу за обедом. Остывшая долма — это еще хуже, чем несвежий лаваш…

Через сорок минут четверо мужчин рассаживались за роскошно сервированный стол в гостевом доме ЦК Компартии Армении. Самвел Автандилян, который и раньше останавливался только в этом добротном двухэтажном особняке за высоким забором в десяти километрах от Еревана, чувствовал себя, тем не менее, неуютно. Гость из Парижа, конечно же, понимал, что появление в аэропорту золотозубого мужчины в кожаном пальто не случайно, что оно напрямую связано со всей этой жуткой историей, и теперь не без внутренней тревоги ждал, как будут разворачиваться дальнейшие события…

А разворачивались они довольно быстро. Как только с обедом было покончено, и молчаливый официант в строгом черном костюме подал на подносе кофе с коньяком, мидовец и директор музея, не сговариваясь, встали, прихватив свои чашки.

— Если не возражаете, Самвел-джан, нам с Робертом, — мидовец кивнул на директора музея, — нужно кое о чем потолковать. Оставляем вас наедине с уважаемым Суриком…

Когда дверь гостиной плотно затворилась за мужчинами, Автандилян выразительно посмотрел на золотозубого.

— Прежде всего, хочу сказать вам огромное спасибо, Самвел-джан, — без всякого пафоса, как-то буднично, произнес Тер-Ионесянц. — Вы даже не представляете себе, как кстати, как вовремя то, что вы делаете для своего народа…

— О какой благодарности может идти речь? — дипломатично ответил Автандилян, пытавшийся прощупать, КТО именно этот человек, насколько связан он с событиями, приведшими Автандиляна к этой авантюрной, навязанной очень опасными людьми сделке. — Ведь мы — один народ, и должны помогать друг другу…

— Святые слова говорите, уважаемый, — кивнул Тер-Ионесянц и неожиданно перекрестился. — Истинно святые! — Потом сделал маленький, ВОРОВАТЫЙ глоток из старинной фарфоровой чашки и остро, исподлобья посмотрел на гостя. — Могу я узнать, варпет, когда прибудет груз?

— Я прилетел специально для того, чтобы его встретить, — Автандилян интуитивно оттягивал конкретный разговор, стремясь выиграть время и выяснить, что же все-таки стоит за его собеседником, какой властью и полномочиями он облечен. — А что, потребность в грузе действительно так актуальна?

— Все зависит от вас, Самвел-джан.

— Простите, не понял?

— Будет груз — будет о чем говорить.

— То есть, как это «будет о чем говорить»? — Автандилян резко отодвинул чашку и нахмурился. — А сейчас, выходит, говорить не о чем? Вы хоть представляете себе МАСШТАБЫ поставки? Того, что прибудет в ваше распоряжение, Сурик-джан, вполне достаточно, чтобы очень даже неплохо вооружить стрелковый полк…

— А нам нужно ХОРОШО вооружить дивизию, — спокойно возразил золотозубый и многозначительно выставил указательный палец. — И, возможно, не одну, уважаемый Самвел-джан!

— Вот даже как! — Автандилян вытащил из кожаного футляра дорогую кубинскую сигару и, не торопясь, раскурил ее. — Честно говоря, я довольно смутно представляю себе масштабы задуманного вами предприятия…

— Можете не сомневаться, уважаемый Самвел-джан: это оружие предназначено не для стендов исторического музея. Мы намерены использовать его максимально! Вы даже представить себе не можете, Самвел-джан как велико желание наших людей сбросить с себя это проклятое, ненавистное турецкое иго…

— Азербайджанское, — механически поправил Автандилян, выпуская струю едкого дыма.

— Это одно и то же, — отмахнулся золотозубый. — Все они турки и всех их нужно давить! Давить безжалостно!..

— Меня беспокоит надежность транспортировки груза. Все-таки, путь от Сухуми до ваших краев неблизкий. В дороге всякое может случиться…

— А вот это уже наши проблемы, уважаемый Самвел-джан! — черные глаза Тер-Ионесянца недобро блеснули.

— Не только ваши… — Автандилян покачал головой и осторожно затянулся сигарой. — Это и мои, личные проблемы. Прошу меня извинить, если то, что я сейчас скажу, покажется не слишком патриотичным. Но… Речь, уважаемый, идет об оружии. Это — серьезный бизнес, в который вложены немалые деньги. Возможно, вам неизвестно, Сурик-джан, что по условиям сделки, деньги на мой счет поступят только после того, как груз достигнет адресата. То есть, непосредственно Нагорного Карабаха. Стало быть, я должен находиться здесь до самого конца. И только потом заняться подготовкой следующей партии…

— Боюсь, вы нас недооцениваете, уважаемый Самвел-джан… — Золотозубый усмехнулся в густые черные усы. — Со всей ответственностью говорю: можете не беспокоиться — ни один патрон не пропадет! Это оружие для нас — куда большая ценность, чем для вас — деньги…

— Вы в этом так уверены? — очень сдержанно, стараясь не обидеть собеседника, Автандилян улыбнулся и аккуратно стряхнул пепел.

— Могу я узнать, о какой сумме идет речь? — спокойно поинтересовался золотозубый.

— Зачем это вам, Сурик-джан?

— Поверьте, я спрашиваю не просто так.

Помедлив несколько секунд, Автандилян уточнил:

— Вы имеете в виду первую партию?

— Да, варпет, именно так.

— Ну что ж… — Автандилян пожал плечами. — В конце концов, вы — основной получатель груза. Цена первой партии оружия — 180 миллионов долларов.

Тер-Ионесянц даже глазом не моргнул. Казалось, что астрономическая цифра не произвела на него ровным счетом никакого впечатления.

— И сколько таких партий планируется еще?

— Всего — не меньше четырех, — помедлив, ответил Автандилян. — Включая первую, естественно.

— Так вот, уважаемый Самвел-джан, вас не должен беспокоить вопрос оплаты…

— Надеюсь, вы не будете на меня в обиде, если я признаюсь, что именно этот вопрос, тем не менее, меня очень даже беспокоит? — Автандилян виновато развел руками. — Такой уж характер у бизнесменов. Не мне вам говорить, что нынешний Советский Союз — очень ненадежный и весьма опасный для торговли оружием рынок. Степень риска здесь необычайно высока. Малейшая неудача, сбой в транспортировке, и я потеряю даже больше, чем могу себе позволить…

— Если хотите, уважаемый Самвел-джан, могу предложить вам такой вариант: вся сумма сделки будет перечислена на ваш счет сразу же после того, как судно с грузом пришвартуется в порту Сухуми. То есть, с того момента, когда оружие попадает на территорию Советского Союза…

— Вы знаете моих партнеров? — брови Автандиляна удивленно изогнулись. — Вы можете убедить их пересмотреть условия контракта?

— Нет, с вашими уважаемыми партнерами я не знаком, — Тер-Ионесянц покачал головой. — Но и моем распоряжении, вернее, в распоряжении нашей организации, находятся определенные средства. Да и потом, речь ведь идет всего лишь о предварительной оплате. Как только партнеры переведут деньги на ваш счет, Самвел-джан, вы тут же вернете мне этот долг. Будем рассматривать его, как аванс. В отношениях между настоящими друзьями и соотечественниками — это совершенно нормально. Таким образом, вы будете полностью избавлены от риска — я беру его целиком на себя. Что скажите на это предложение, уважаемый Самвел-джан?

Автандилян мобилизовал весь свой богатый опыт в ведении деловых переговоров, чтобы собеседник не догадался, до какой степени он поражен. Аккуратно положив дымящуюся сигару на край чеканной пепельницы ручной работы, он медленно произнес:

— Это хорошее предложение, Сурик-джан. Очень хорошее…

— И? — чуть подался вперед золотозубый.

— Видите ли…

— Я не понимаю: вы отказываетесь? — черные глаза Тер-Ионесянца буквально впились в лицо гостя. — Вас все еще что-то не устраивает?..

— Я этого не говорил…

— Тогда в чем дело?

— Скажите, я могу рассчитывать на вашу откровенность, Сурик-джан? — вкрадчиво спросил Автандилян.

— Вы делаете для своего народа великое дело! — не без торжественности в голосе произнес Тер-Ионесянц. — Поэтому для меня вы, Самвел-джан — ближе родного брата. Можете рассчитывать не только на откровенность, но и на мою жизнь! Поверьте, это слова мужчины, привыкшего отвечать за каждое свое слово!

— Хорошо, — кивнул Автандилян. — Тогда объясните, чем я заслужил столь щедрое предложение? Вы избавляете меня от риска в многомиллионной сделке…

— Вы не доверяете мне?

— Боже упаси, Сурик-джан, как вы могли подумать такое?!

— Тогда почему спрашиваете? — Тер-Ионесянц недоуменно пожал покатыми плечами. — Я предлагаю вам фиксированную оплату за каждую партию оружия…

— Думаю, уважаемый Сурик-джан, вам известно, что я не беден, — спокойно ответил Автандилян. — И деньги как таковые для меня давно уже не являются самоцелью. Вот почему, когда к моим ногам бросают кошелек, набитый долларами, я не тороплюсь поднять его и быстро, пока не увидели посторонние, засунуть его в свой карман. В такой ситуации для меня принципиально важно другое: почему этот кошелек оказался именно под моими ногами? И сколько мне предстоит потом заплатить за эту нежданную удачу? Меньше, чем было в кошельке, или больше?

— Что ж, наверное, вы правы, — кивнул Тер-Ионесянц и, вытащив из кармана потертого коричневого пиджака дешевенькую «Приму», закурил. — Не знаю, Самвел-джан, о чем вы подумали, но на самом деле объяснение предельно простое: я хочу УСКОРИТЬ поступление оружия в наши края. Максимально ускорить, понимаете, Самвел-джан? И потом, моего собственного риска в предложении практически нет. Дорога для груза безопасна — нами все уже подготовлено. Деньги, которые я буду платить вам в качестве аванса, все равно вернутся на мой счет. Зато вы не будете дожидаться, пока груз достигнет Степанакерта, не будете терять драгоценного времени, а тут же отправитесь обратно, за следующей партией оружия… Вот, собственно, и все мои резоны.

— Значит, если я соглашусь на ваше предложение, вы заплатите мне сейчас 180 миллионов долларов? — Как ни стремился Автандилян сохранять серьезное выражение лица, на губах его мелькнула тень улыбки.

— Почему сейчас? — черные глаза карабахского лидера тревожно блеснули. — Разве груз уже в Сухуми?

— Груз… прибудет в порт назначения через… — Автандилян взглянул на золотой «Луи Патек» с массивным браслетом. — Через три с половиной часа…

— Сколько времени займет у вас обратная дорога в Париж?

— А разве я уже улетаю? — улыбнулся Автандилян.

— Вполне возможно, Самвел-джан.

— Примерно, четыре с половиной часа.

— Отлично! — Небритое лицо золотозубого просияло. — Сейчас вы передадите мне все документы на груз. Потом своей рукой напишите номер счета, на который надо перевести всю сумму. Если груз в назначенное время действительно прибудет в Сухуми, вы, по возвращении в Париж, можете прямо из аэропорта ехать в свой банк. К тому моменту деньги будут на вашем счету. Все 180 миллионов. Ну, что, по рукам?

— По рукам, — кивнул Автандилян.

— Тогда не будем терять времени, Самвел-джан: я сейчас же выезжаю в Сухуми, а вы — в аэропорт.

— С вами весьма приятно работать, Сурик-джан, — пробормотал Автандилян и встал.

Поднялся и золотозубый.

— Последний вопрос… Заранее извиняюсь, если он покажется вам э-э-э… нескромным… — Самвел Автандилян тщательно притушил сигару. — Зачем вам столько оружия?

— Вы спрашиваете, зачем?.. — Тер-Ионесянц направился к вешалке и стал натягивать кожаное пальто. Потом повернулся к гостю. — Очень скоро в Карабахе начнется война. Не бунт, уважаемый, не мятеж, а самая настоящая война. С линией фронта, окопами, тактическими операциями… Понимаете, Самвел-джан? Армения должна выбить турков, она обязана освободить свою землю и помочь карабахским братьям! И в этой войне мы не имеем права проиграть. Мы обязаны ее выиграть, ибо второго такого шанса у нас, возможно, уже никогда не будет. А как это сделать без оружия?…

— Так, может, уже сейчас позаботиться, чтобы — естественно, в перспективе — сюда можно было бы перебросить и боевую технику? — Глаза Автандиляна блеснули. — Самоходные орудия, боевые машины пехоты, возможно, даже танки?..

— Нет смысла, Самвел-джан!.. — Золотозубый вздохнул и натянул на лоб кожаную кепку. — Технику можно купить, во-первых, дешевле и, во-вторых, намного быстрее.

— У кого?

— У русских…

— Вы в этом так уверены?

— Конечно, уверен, иначе зачем бы я стал говорить об этом!

— Но почему? — Удивление на тонком лице Автандиляна выглядело неподдельным, искренним. — Разве Советский Союз уже разделился на суверенные государства? Разве перестали существовать Политбюро, армия, КГБ, военная разведка? Кто даст вам делать то, что вы хотите, уважаемый Сурик-джан? Кто осмелится в обход центральной власти продать вам военную технику? Я сам живу на родине революций, мне кажется, я понимаю природу бунтов и заговоров, однако то, что вы сейчас утверждаете выглядит, — уж простите меня за откровенность, Сурик-джан, — просто безумием каким-то!..

— Это долгая история… — Тер-Ионесянц хмыкнул в густые усы и внимательно посмотрел на гостя. — Как-нибудь мы поговорим на эту тему и мне кажется, что я смогу убедить вас в своей правоте. А пока… Москве, центральной власти сейчас не до нас, Самвел-джан. Не до Армении и уж, тем более, не до маленького и незначительного Нагорного Карабаха! Неужели вы не видите, что Советский Союз медленно разваливается? Именно это и составляет наш исторический шанс, понимаете? Армения в любом случае станет суверенным государством. Но мы должны уйти не с пустыми руками — древняя земля Арцаха не может остаться под пятой турков. И не останется! Пока есть патриоты Великой Армении. Такие, к примеру, как вы, дорогой Самвел-джан! Возвращайтесь спокойно в Париж и готовьте новые партии оружия. Это единственное, что сейчас необходимо вашему народу! И не беспокойтесь о деньгах — слава Богу, армянская диаспора никогда не отрывалась от своих исторических корней. Свою независимость мы завоюем своими же руками. В добрый путь, Самвел-джан!..

12

Каир.

Международный аэропорт Халилья.

Февраль 1986 года.

События последних нескольких дней развивалась именно в том направлении, которое, собственно, и предсказывал Моти Проспер. Вернувшись в Каир и получив от своего босса разрешение провести уикэнд в Лондоне, Серостанов ровно на полчаса заехал на свою квартиру, толком даже не глядя, побросал какие-то вещи в дорожную сумку и заказал такси. На серию из двух долгих, настойчивых телефонных звонков, пронзительно возвещавших о себе в течение этого получаса, Николай не откликнулся, предоставив это автоответчику. Скорее всего, звонил кто-то из его приятелей и, наверное, Николаю следовало ответить. Но он этого не сделал. Даже самому себе Серостанов не хотел признаваться, что вот уже третьи сутки испытывает давно уже забытое, жалящее чувство непроходящего страха.

Страха перед абсолютной неизвестностью…

В такси, по дороге в аэропорт, Николай несколько раз проверился, и хотя ни одна из нескольких десятков следовавших за ними машин не вызывала подозрений — привычный каирский автобардак с нетерпеливыми гудками, визгом тормозов и отчаянными проклятьями — тревожное ощущение беспокойства продолжало свербить душу…

Без осложнений пройдя таможенный контроль и оказавшись в свободной зоне, Николай с облегчением вздохнул и посмотрел на часы — до посадки оставалось чуть меньше сорока минут. Купив в киоске свежий номер «Таймс», Серостанов уселся в углу бара, заказал немолодому официанту с роскошными, как у маршала Буденного, усами светлое пиво и, развернув газету, углубился в статью о кризисе в британской угольной промышленности. Из великого множества проблем, свалившихся на него за последние несколько дней, бедственное положение шахтеров Манчестера волновало Серостанова в самую последнюю очередь. Тем не менее, он заставил себя прочитать статью до последнего абзаца. Это была своеобразная и неоднократная проверенная форма аутотренинга — необходимо было во что бы то ни стало успокоиться.

— Послушай, чувак, ты не против, если я приземлю здесь свою задницу?..

Николай медленно положил газету на столик и поднял глаза. Перед ним стоял длинноволосый юнец в пестрой ситцевой «гавайке» и до неприличия драных джинсах. За плечом у парня висел грязный рюкзак, на шее — губная гармошка, а к губе прилипла дешевая сигарета без фильтра. Выговор молодого бродяги не оставлял никаких сомнений относительно места его появления на свет божий — лондонский Ист-Сайд.

Серостанов брезгливо поморщился, коротко кивнул и вновь уткнулся в «Таймс».

— Послушай, дядя, может угостишь пивком? — развязная манера разговора парня усугублялась врожденным дефектом речи — он все время пришепетывал. — А то я легонько поиздержался среди этих черножопых обормотов с белыми тряпками на голове…

Николай опустил газету и вздохнул:

— А может, тебе ремни от рюкзака погладить? Так я мигом…

— Не лезь в бутылку, папаша! — обезоруживающе улыбнулся длинноволосый. — Ты не похож на человека, который пьет на последние. Стало быть, монета у тебя есть, не отнекивайся! Так как насчет пива? Угостишь? Или прочитаешь воскресную проповедь о неблагодарных детях?

— Что, совсем на мели?

— Да нет, какая-та мелочь осталась. Но…

— Решил сберечь? — улыбнулся Николай. Он вдруг почувствовал, что молокосос перестал его раздражать. — Копишь на «бентли»?

— На автобус.

— Зачем тебе целый автобус?

— Не пешком же мне из Хитроу домой добираться!

— Значит, в Лондон?

— Ага!

— А в Каире что делал?

— Осваивал Африку.

— Как Ливингстон?

— Кто такой? — встрепенулся длинноволосый. — Почему не знаю?

— За «Лидс» играет. В полузащите.

— Подкалываешь, папаша? — Парень укоризненно покачал головой. — Имеешь меня за придурка?

— Не лезь в бутылку! — Серостанов ухмыльнулся и жестом подозвал официанта.

— Что будешь пить?

— «Хейнекен».

Араб с буденновскими усами молча кивнул и направился к стойке бара.

— А Ливингстон — это тот парень, который Южную Африку осваивал, верно?

— А ты грамотный, оказывается, — хмыкнул Николай.

— А то! — довольно улыбнулся длинноволосый. — Знаешь, кого я сейчас читаю?

— Ну?

— Мериме!

И в ту же секунду Николай почувствовал, как внутри у него что-то словно оборвалось. Длинноволосый не обращал на него внимания и, казалось, с головой ушел в созерцание жестяной банки пива, которую торжественно, словно Кубок наций, поставил перед ним усатый официант.

— Ты имеешь в виду Проспера Мериме? — вполголоса спросил Николай, когда официант отошел.

— А что, есть другой? — улыбнулся длинноволосый, вдруг сразу же перестав пришепетывать. — Я лично знаю только Проспера.

— Что-то случилось?

— Да. — Парень отхлебнул пиво из банки и поморщился. — Господи, если бы только голландцы знали, что делают арабы из их благородного напитка!..

— Так что случилось?

— У нашего общего друга возникло несколько дополнительных вопросов…

— Так быстро? — Серостанов недовольно покачал головой.

— У нас в Ист-Сайде все делается быстро! — улыбнулся парень. — Вам что-нибудь говорит имя Эдуард Горюнов? Генерал-майор Эдуард Горюнов?

— Уже генерал-майор? — пробормотал Серостанов. — Время летит!..

— А вы помните кого?

— Я помню капитана.

— Вы учились с ним вместе, так? В одном специфическом учебном заведении, да?

— Не совсем вместе… — Серостанов отпил из кружки и промокнул губы салфеткой. — Он был на два курса старше.

— Но вы дружили?

— Можно сказать, что так.

— Когда вы его видели в последний раз?

— По-моему, в семьдесят третьем.

— А потом?

— Что, «потом»? — нахмурился Николай и посмотрел на часы. До посадки оставалось десять минут.

— Ну, вы поддерживали с ним связь, обменивались приветами через общих друзей…

Выражение лица длинноволосого по-прежнему оставалось развязным и даже нагловатым. Изменилась лишь манера разговаривать. Парень с губной гармошкой на шее, вдруг начисто позабыв свой кокни, перешел на телеграфный стиль — отрывистый, четкий и конкретный.

— Внеслужебные контакты между работниками наших э-э-э… контор начальством не поощряются.

— Он что-нибудь знает про вас?

— Что-нибудь, наверное, знает.

— Вы думаете, он в курсе того, чем именно вы занимались после семьдесят третьего года? — продолжал допытываться длинноволосый, явно преследуя какую-то цель. Николай никак не мог понять, куда он клонит, и это его потихоньку начало раздражать…

— Может быть, не будем зря тратить время? — предложил Серостанов. — Объясните толком, что именно вы хотите узнать от меня?

— Насчет времени не беспокойтесь, — усмехнулся длинноволосый. — Вы в любом случае успеете на свой рейс. Что же касается остального, то, простите, я действую по инструкции…

Серостанов вдруг понял, что ошибся, решив поначалу, что развязному битнику не больше двадцати трех. На самом деле ему было как минимум тридцать…

— Я слушаю вас.

— Вы можете встретиться с Горюновым?

— Дискретно?

— Абсолютно дискретно.

— Только теоретически.

— Что так?

— Плохо представляю себе, как можно организовать такую встречу.

— Тем не менее, допустим, что вам это удастся…

— Допустим, — не без внутреннего сопротивления кивнул Николай.

— Предположим, вы передадите ему кое-какую конфиденциальную информацию…

— Ну, предположим.

— Как вы думаете, Горюнов отнесется к ней серьезно?

— То есть, поверит ли он мне?

— Да.

— Трудно сказать… — Николай на секунду задумался. — Все это довольно неожиданно… С другой стороны, наши отношения были очень тесными, даже доверительными. Так что, не исключено… Все зависит от того, о какой информации идет речь, понимаете?

— Речь идет о ДОСТОВЕРНОЙ информации.

— Все равно рискованно.

— Почему? — быстро спросил длинноволосый.

— Какую должность занимает сейчас Горюнов?

Длинноволосый испытующе посмотрел на Серостанова:

— Вы — действительно — не знаете?

— Сказал же: когда я видел его в последний раз, он был капитаном в Первом главном управлении КГБ.

— Он продолжает работать там же, — медленно произнес длинноволосый. — Только уже заместителем начальника Управления.

— Ничего другого я от него не ожидал, — пробурчал Николай и отпил пиво.

— Он действительно настолько умен? Или просто удачливый карьерист?

— И то, и другое. Комплект.

— Так почему рискованно? — повторил вопрос битник.

Серостанов пожал плечами:

— Много лет не виделись… Работаем в конкурирующих и практически не связанных между собой службах… Я — нелегал, о существовании которого знает не больше трех-четырех человек. Он, если ваша информация точна, — большая шишка на Лубянке. Что между нами сегодня общего? Кроме того, за эти годы его характер, взгляды, отношение к старым друзьям могли сто раз перемениться… И тут вдруг сваливаюсь я. Невесть откуда взявшийся, спустя почти восемь лет полного молчания, да еще с конфиденциальной информацией, в которую он должен поверить…

— Именно так, — кивнул парень.

— И, естественно, об этом ничего не должны… знать в моей конторе?

— Естественно.

— Его ведь, кстати, запросто может не быть на месте…

— Он сейчас в Москве, — спокойно возразил битник.

— А если он решит проверить эту информацию?

— Мы ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ в том, чтобы случилось именно это.

— А если при этом он засветит меня?

— Риск, конечно, существует, — согласился битник. — Но наш общий друг считает, что он минимален.

— Очень уж все абстрактно, — вздохнул Николай и откинулся на спинку стула.

— Возможно, вы измените свое мнение, когда ознакомитесь с самой информацией.

— А если я скажу «нет», что тогда? — Николай положил локти на стол и, подперев ладонью щеку, пристально посмотрел на парня. — Вытащите из своего рюкзачка «узи» и расстреляете меня прямо здесь, на месте?

— Наш общий друг очень просил вас ответить «да», — сдержанно улыбнулся длинноволосый. — Очень! Потому что это нужно не только ему, но и вам…

— Мне?

— Так он велел передать.

— Послушайте, молодой человек, вы вообще…

— Ивините, — битник прервал Николая и кивнул на часы, вмонтированные в стену бара. — До посадки на ваш рейс осталось две минуты. И опаздывать вам ни в коем случае нельзя. Я охотно выслушал бы ваши соображения, но это, простите, не мое дело. Я задал вам все вопросы, которые мне было приказано задать. Теперь вам нужно в туалет…

— Что? — окрысился Николай. — Куда мне нужно?.

— В туалет… — лицо битника выражало олимпийское спокойствие. — Под вашей газетой лежит конверт. В нем — все необходимые инструкции, касающиеся вашего предстоящего контакта с Горюновым. Вам надо ознакомиться с ними здесь, в аэропорту. Так что, миновать туалет вам в любом случае не удастся. Кроме того, там есть сливные бачки. Используйте, пожалуйста, один из них по прямому назначению…

— Хорошо, — покорно кивнул Серостанов. — Именно это я и сделаю…

— Надеюсь, не до, а после того, как ознакомитесь с инструкцией, — примиряюще улыбнулся длинноволосый и встал. — Спасибо, папаша, за пиво! Всегда приятно встретить богатенького землячка!

— Откуда вы узнали о моей дружбе с Горюновым? — спросил Николай, скрестив руки на груди.

— Я же вам сказал, КОГО я сейчас читаю… — Длиноволосый небрежно перекинул рюкзак через плечо и неожиданно провел губами по гармошке. Хриплое, расстроенное глиссандо неприятно резануло слух. — Мужик он, конечно, старомодный, но умный — не голова, а просто-таки читальный зал Британской библиотеки! Все знает, представляешь?!.. Ну, прощай папаша! Будешь в Ист-Сайде — спроси Харви Леннокса, меня там каждая собака знает…

С минуту Николай продолжал сидеть за столиком, наблюдая за тем, как постепенно сливается узкоплечая спина длинноволосого парня с фигурами бесчисленных пассажиров, хаотично перемещающихся по гигантскому залу…

— Внимание! Объявляется посадка на рейс 412 Каир-Дубай. Просим пассажиров этого рейса пройти к стойке восемнадцать для посадки в самолет…

Уже выслушав сообщение, Николай сообразил, что говорили по-английски — настолько чудовищным был акцент местной дикторши. Он тяжело вздохнул, положил на стол пять долларов и незаметно просунул ладонь под распластанный на столе «Таймс». Николай так и не заметил, когда именно и каким образом длинноволосый умудрился оставить конверт с инструкциями…

Через десять минут он вышел из туалета, поправил на плече ремень дорожной сумки и неторопливым, уверенным шагом респектабельного пассажира зашагал к восемнадцатой стойке, где уже заканчивалась посадка. «Слишком много событий для каких-то трех дней, — думал Николай, автоматически протягивая билет и направляясь по телескопическому трапу к „боингу“. — Может быть, им показалось, что это слишком легкое наказание за шпионаж — засадить меня в тюрьму на восемь лет и избавить от всех проблем как минимум на этот срок? И тогда они решили угробить меня более изощренным, иезуитским способом? Кто этих евреев вообще разберет! Может быть, они задумали какую-то грандиозную пропагандистскую пакость. Например, решили с моей помощью отыграться на КГБ? Или я действительно показался Просперу такой выдающейся личностью, что он принял меня за героя научно-фантастического романа, наделенного способностями телепата, невидимки и демона-искусителя?.. Ладно, хрен с ним, может быть, как-то и выкручусь. В любом случае, один плюс в этом кошмаре, безусловно, присутствует: если я все-таки долечу до Москвы, и шлепнут меня уже там, родители будут точно знать место на кладбище. Хоть какое-то утешение…»

Закинув сумку в багажный ящик и сев на свое место в бизнес-классе у прохода, Серостанов закрыл глаза и усилием воли заставил себя хоть какое-то время вообще ни о чем не думать. И тут же ощутил на плече чью-то тяжелую ладонь.

«Все, приехали!..» — подумал Николай, не oткрывая глаз. Он чувствовал себя настолько вымотанным, что был готов безропотно, не сопротивляясь, принять любой финал.

— Господин Салливан! Простите…

— Что? — он с трудом размежил веки и увидел склонившегося стюарда в черном кителе с золотыми буквами. — Что вам нужно?

— Что вы предпочитаете на обед: индейку или ростбиф?

— Две таблетки аспирина! — рявкнул Николай, чувствуя, как по спине медленно стекает струйка холодного пота. — С минеральной водой! И поскорее, черт бы вас подрал!..

* * *

— А ну, подъем, бля!..

Мишин открыл глаза. Гигантская круглая ряха Гены Кузина располагалась по левую сторону и нависала, как дисковая пила, которая вот-вот вопьется в обреченное на разделку бревно. Острые, редко расставленные зубы сержанта только усиливали это мерзкое сходство.

Мишин с трудом вытащил из-под головы руку и взглянул на часы. Стрелки показывали четыре утра.

— Что ж тебе не спится, крейсер «Аврора»? — выдохнул Витяня, даже не думая подчиняться приказу. — Поллюции замучили, Кузин?

— Че?

— До подъема ведь целый час между прочим. Что б тебе, остолоп, не поспать еще немного, а?..

— Сказано же, бля, подъем! — голос сержанта гудел от едва сдерживаемого напряжения, как трансформаторная будка. — Построение в одежде через десять минут! Живее, бля! А насчет поллюций, бля, я с тобой еще разберусь, потрох…

Перед крыльцом домика прерывисто фырчал мотором армейский «уазик» без окон и номерных знаков. Задние двери были настежь распахнуты. Два бугая в теплых армейских бушлатах и серых ушанках, положив руки на короткоствольные десантные «Калашниковы», сделанным безразличием наблюдали за Витяней, появившемся на пороге в легком тренировочном костюме…

Все вокруг было покрыто ослепительным саваном снега и напоминало заброшенное кладбище, над которым оглушительно каркали огромные вороны, похожие на черные трупные пятна. Мишин непроизвольно поежился от порыва морозного ветра и перевел вопросительный взгляд на бугаев в бушлатах.

— Ну, залезай, бля, чего уставился! — прогудел за его спиной Гена Кузин и легонько подтолкнул Витяню в спину. — Забыл, как родной «уазик» выглядит? Или, может, ждешь, что за тобой, бля, «мерседес» с индивидуальным обогревом жопы пришлют?! Щас, бля!..

Мишин безразлично сплюнул себе под ноги и направился к машине. Бугаи подхватили его под руки и легко, как пушинку, забросили в кузов «уазика». Потом забрались сами, захлопнули дверцы и приказали Мишину сесть спиной к узенькому окошку, отделявшему кузов от водительской кабины. Витяня молча выполнил приказ. Оба конвоира демонстративно направили «Калашниковы» на пленника и почти синхронно сняли автоматы с предохранителей.

— Смотри, земеля, — омерзительно затягивая гласные, произнес один из бугаев. — Мы тебя не знаем и знать не хотим. Но имеем приказ: ежели только дернешься — получишь по торцу сразу из двух магазинов. То есть, будешь как тот дуршлаг на кухне. Понял, земеля?

Мишин пожал плечами, вздохнул и закрыл глаза…

Ехали они почти два часа. С закрытыми глазами Мишин пытался было сообразить, в какую сторону движется «уазик», но потом, поняв все бесполезность этой затем мысленно махнул рукой и задремал. Он сидел, вытянув ноги, на промасленном полу, однако машина обогревалась, так что, холода Мишин не чувствовал. Ему казалось, что он провалился в глубокий черный колодец, из которого его выдернул резкий толчок. Мишин вздрогнул и открыл глаза.

— Вылезай, земеля! — приказал один из конвоиров.

Машина находилась в скупо освещенном помещении. Оглядевшись, Мишин понял, что, скорее всего, это подземный гараж. В подвале было сыро и очень холодно. По привычке подталкивая Мишина в спину, Гена Кузин довел своего подопечного до второго этажа, потом ногой толкнул одну из дощатых дверей и приказал:

— Заходи!

Витяня оказался в небольшой мрачной комнатке метров в двадцать, не больше. Единственным источником света служила узенькое, похожее на бойницу, оконце, плотно забранное толстыми металлическими прутьями. Все убранство помещения составляли обшарпанный стол посередине и несколько металлических стульев, наглухо привинченных к полу. В торце стола, неподвижно, как гранитный мемориал в натуральный рост, стояла, скрестив руки на плоской груди, невысокая женщина лет сорока в мундире капитана внутренних войск. Русая девичья коса была аккуратно уложена в корону. Белое, без признаков косметики, лицо капитана ВВ украшали аккуратный, чуть вздернутый нос, пара невыразительных серых глаз, густые русые брови и совершенно не подходящая к этому пуританскому облику вульгарная черная родинка над пухлой губой.

— Садитесь, — низким голосом приказала женщина. Дождавшись, пока Мишин выполнит приказание, женщина сдержанно кивнула и сообщила металлическим тоном диктора вокзального радиоузла, на память знающего расписание движения поездов:

— Я буду присутствовать при встрече…

— При встрече с кем?

— Будете говорить, когда разрешу! — сухо оборвала капитан. — Ведите себя пристойно и сдержанно. Разглашение любой информации в ходе встречи абсолютно недопустимо. В случае невыполнения условий, встреча будет прервана немедленно…

— Но… — начал было Мишин и неожиданно запнулся, увидев в проеме двери Ингрид. Вернее, вначале появился ее живот — остроконечный, чуть вздернутый — и уже потом Витяня увидел бледное, осунувшееся лицо жены.

Мишин вскочил с места.

— Сидеть! — рявкнула над его ухом капитан с девичьей косой. — Без моего разрешения никаких самостоятельных действий! Иначе свидание будет немедленно прекращено!..

Увидев в комнате Мишина, Ингрид непроизвольно сделала шаг навстречу мужу, но, настигнутая окриком надзирательницы, сжалась в комок и замерла.

— Это моя жена, капитан, — стараясь не броситься на женщину в мундире, сквозь зубы процедил Витяня. — Законная супруга, понимаете?!..

— Мне это известно, — равнодушно кивнула женщина.

— Тогда объясните толком порядки в вашем зверинце — что можно делать и чего нельзя?

— А без оскорблений можно? — густые брови капитана нахмурились.

— Постараюсь, — вздохнул Витяня и посмотрел на Ингрид. — Моя жена может сесть рядом со мной?

Капитан, помедлив секунду, кивнула.

— Виктор! — Ингрид бросилась к Мишину и уткнулась головой в его плечо. Не в силах что-то сказать, Витяня гладил ее волосы и беззвучно шевелил губами.

— Почему ты молчишь? — спросила Ингрид по-датски и приподняла голову. — Они тебе что-то сдела…

— Разговаривать только по-английски, — вновь напомнила о себе капитан внутренних войск. На ее белом лице, словно намертво приклеенное, застыло выражение брезгливости, словно под ее наблюдением находились не люди, а две принюхивающиеся друг к другу омерзительные крысы, выползшие наружу невесть из какой ямы.

— А как насчет русского? — Мишин повернул голову к женщине в мундире. Лицо его побагровело от ненависти.

— В каком смысле?

— Ну, на русском разговаривать можно?

— Да, по инструкции можно.

— Тогда пошла ты, кошелка драная, знаешь, куда? К е…

— Это твое последнее хамство, дебил! — пронзительно взвизгнула женщина, угрожающе выставив указательный палец с обкусанным, ненаманикюренным ногтем. — Попробуешь еще раз, — и я сразу же прикажу увести твою ненаглядную! И больше ее никогда не увидишь! Понял, кретин?! И учти: больше предупреждать не буду!

— Что она говорит? — по-английски спросила Ингрид.

— Господи, какое счастье, что ты не русская! — пробормотал Витяня и взял жену за руку. — Как и значительная часть русской народной лексики, это непереводимо. Лучше скажи мне, как ты?

— Все в порядке милый… — Ингрид прижалась к плечу мужа и прерывисто вздохнула. — Все в полном порядке…

— Да уж, — буркнул Витяня и с ненавистью покосился на надзирательницу с девичьей косой. — В полном порядке…

— Знаешь, я все равно верю, что в итоге все образуется, — тихо сказал Ингрид. — Что они хотят от тебя, милый?

— На этот вопрос отвечать нельзя! — вмешалась надзирательница.

— Извините… — Ингрид едва заметно вздрогнула и подняла голову, пытаясь заглянуть в глаза мужа. — Ты хорошо выглядишь, дорогой. Посвежел и цвет лица просто замечательный…

— Это все дым Отечества, — с ненавистью поддакнул Мишин и нежно погладил жену по плечу. — Когда вдыхаешь его без противогаза, молодеешь на глазах. Видишь ли, меня готовят к олимпийскому рекорду. Это…

— Немедленно прекратить! — встряла надсмотрщица.

— С тобой нормально обращаются, дорогая?

— Да, не беспокойся… — Ингрид быстро закивала. — Я получаю все необходимое. Питание хорошее, врач постоянно возле меня. Кстати, очень добрый и участливый человек…

— Ты вернешься домой, Ингрид, я обещаю тебе!

— Мы оба вернемся, Виктор!

— Вспомнила, что Ганс-Христиан Андерсен — твой соотечественник? — улыбнулся Мишин.

— Запомни, милый, без тебя мне никто не нужен! — Ингрид решительно мотнула головой. — Никто и никогда!

— Ты не подумала о нем, — Витяня осторожно прикоснулся к огромному животу.

— О ней, — мягко поправила Ингрид и вымученно улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Женщины чувствуют такие вещи.

— Прости меня, дорогая…

— За что я должна тебя прощать, Виктор? В чем ты виновен передо мной?

— Во всем. Я же предупреждал…

— Перестань немедленно! — Ингрид схватила руку Витяни и прижала ее к своей щеке. — Я ни о чем, слышишь, ни о чем не жалею! Я люблю тебя, дорогой мой! Люблю больше жизни, больше Бога! И теперь даже не представляю, как я вообще могла жить столько лет без этого чувства! Я каждый день, каждое утро благодарю судьбу за то, что она привела меня к тебе!..

— Все наоборот, — улыбнулся Мишин и вздохнул. — Меня к тебе.

— Какая разница?

— Действительно, никакой.

— Скажи мне что-нибудь…

— Во всем виноват только я… — Мишин притянул к себе голову Ингрид и глубоко вдохнул родной аромат волос. — Я знал, что будет так. И должен был что-то сделать. И вот, видишь, не сумел…

— Перестань себя винить!

— Если бы я только мог, Ингрид…

— Время свидания окончено! — бесстрастно сообщила надзирательница. — Больше ни слова!..

Они даже не успели попрощаться — в комнату решительно ворвалась коренастая деваха в кителе лейтенанта внутренних войск и увела Ингрид. Затем, смерив Витяню напоследок уничтожающим взглядом, из комнаты вышла капитан с родинкой…

Когда Мишина привезли обратно, «уазик» остановился не у его домика, а напротив трехэтажного строения, в котором размещалось начальство. Следуя строго позади, Кузин довел Витяню до третьего этажа и кивнул на обитую коричневыми дерматином дверь:

— У тебя, бля, сегодня, прямо день свиданий!..

— Завидуешь, урод? — Мишин безразлично пожал плечами.

— Ох, бля, отведу я на тебе душу, земляк! — прогудел Кузин, припечатывая двухпудовый кулак в раскрытую ладонь, похожую на маленькую копию экскаваторного ковша. — Пусть только команду дадут! Уж я бы, бля, постарался от души…

— Не расстраивайся, шкаф, — пробурчал Витяня и толкнул дверь. — Будет хлеб, будет и песня…

В комнате, где несколько недель назад с ним разговаривал генерал Карпеня, сидел Юлий Воронцов и, скептически усмехаясь, смотрел на Мишина.

— Какие люди! — хмыкнул Витяня и, не дожидаясь разрешения, сел на стул.

— Ну, Виктор, как ты нашел супругу? — снимая очки и небрежно засовывая их в нагрудный карман пиджака, спросил начальник ПГУ.

— Издеваться изволите, Юлий Александрович?

— Я так понимаю, это мне вместо спасибо?

— Ну, что вы! — Мишин рывком откинул со лба прядь соломенных волос. — Для моего персонального спасиба время еще не пришло…

— Никак угрожаешь? — ухмыльнулся Воронцов.

— Нет, — совершенно серьезно возразил Мишин и внимательно посмотрел на своего бывшего большого начальника. — Просто тешу себя иллюзиями. Чтобы окончательно не свихнуться мозгами…

— Помнится, в прошлый раз ты говорил о каких-то гарантиях, — подчеркнуто безразличным тоном процедил Воронцов. — Верно?

— Было такое дело.

— Ну и как? Сформулировать можешь?

— А какой смысл? — Витяня покорно сложил руки на коленях. — Мы же не верим друг другу, Юлий Александрович. Стало быть, никогда не договоримся. Патовая ситуация.

— И что будет?

— Ей-Богу, не знаю.

— И, все-таки, Виктор?

— Чего вы хотите от меня?

— Допустим, я отпущу твою жену?

— Вы это серьезно? — Мишин резко подался вперед.

— Я давал основания считать себя шутником?

— Ответьте на мой вопрос, Юлий Александрович!

— Нет, это ты скажи мне: что я буду иметь, если отпущу твою жену на все четыре стороны?

— Что будете иметь? — Мишин недоуменно пожал плечами. — Все!

— Все — это абстракция, — хмуро отрезал Воронцов. — А мне нужна совершенно конкретная вещь.

— Если это зависит от меня, вы ее получите…

— Надеюсь, ты не сомневаешься в серьезности наших намерений?

— Юлий Александрович, не тратьте зря время — мы же с вами одной крови!

— Я думал о нашем первом разговоре. Так вот, предлагаю тебе сделку, Мишин, — сухо произнес Воронцов. — Мужскую сделку — жизнь в обмен на жизнь. Сыграешь по НАШИМ правилам?

— О чьих жизнях идет речь, Юлий Александрович? Уточните, пожалуйста…

— Ценой своей головы ты убираешь жизнь одного человека. Но зато даришь ее сразу двум людям — своей жене и своему будущему ребенку, которые окажутся у себя дома, на свободе. Что скажешь?

— Хорошая сделка, — деловито кивнул Витяня.

— Я же говорил.

— А гарантии? Какие гарантии, Юлий Александрович, что именно так все и будет?

— Гарантии?.. — Воронцов встал, взял с полки бутылку коньяка, налил себе с треть фужера и, не предлагая Мишину, залпом выпил. — Гарантии стопроцентные! Ты меня знаешь, Виктор. Я умею многое: и ненавидеть, и достать хоть из-под земли, и слово офицера сдержать.

— Короче, вы предлагаете мне подписать собственный смертный приговор в обмен на свободу жены?

— Именно так.

— Я принимаю!

— Тогда, по рукам? — Воронцов протянул Витяне холеную ладонь.

— Не так быстро, Юлий Александрович! — Мишин усмехнулся. Его руки по-прежнему лежали на коленях. — Я готов сыграть по вашим правилам только после того, как вы меня убедите, что Ингрид действительно находится у себя дома, в Копенгагене. Причем подтверждения от ваших пэтэушников мне не нужны…

— Ты же профессионал, Виктор! — Воронцов недовольно передернул плечами. — И понимаешь, что до завершения операции отпустить ее я не могу.

— А это уже ваши проблемы, Юлий Александрович!

— Еще ничего толком не решено, а ты уже задираешь хвост? — набычился Воронцов. — А не боишься, что вообще передумаю?

— Судя по всему… — Мишин смотрел куда-то поверх головы Воронцова и, казалось, размышлял вслух. — Судя по всему, задуманное вами могу осуществить только я. Для других кандидатур у вас, — так мне кажется, Юлий Александрович — нет времени. Слишком уж вы торопитесь… — Витяня быстро перевел испытующий взгляд на Воронцова и удовлетворенно хмыкнул. — А ведь я угадал, товарищ генерал-полковник! Угадал, по вашим глазам вижу!.. Так что, не торгуйтесь и принимайте мои условия! За встречу с женой — спасибо. Кстати, именно эта встреча убедила меня в том, что ПОКА вы ведете честную игру. Так продолжайте в том же духе, товарищ генерал-полковник! Тем более, что Ингрид совершенно ничего неизвестно о наших играх, ведь так? Чем вы вообще рискуете, Юлий Александрович? Боитесь, что моя жена расскажет датской контрразведке, где именно находится ее ненаглядный супруг? А то там дураки набитые и сами не понимают, кому именно мог понадобиться беглый офицер КГБ! Датчан ведь совершенно не колышет, зачем вы вернули меня на родину — поставить к стенке или представить к награде…

— Не делай из меня идиота, Мишин, — пробурчал Воронцов и вновь потянулся к бутылке. — Умельцев складывать дважды два хватает везде. В том числе, и в твоей зажравшейся Дании. Не говоря уже о ее многочисленных друзьях как в Европе, так и за океаном..

— О чем вы толкуете, Юлий Александрович, не пойму? — Витяня искренне всплеснул руками. — Ведь даже я не знаю, кого именно вы задумали убрать. Могу только предполагать… Куда уж моей буржуазной и далекой от всего этого дерьма супруге! Вы-то должны понять, что в течение всех этих лет я не рассказывал Ингрид на ночь истории про нашу славную и героическую контору!

— А, кстати, почему?

— С детства страшилки ненавижу…

— Есть многое на свете, друг Горацио! — печально вздохнул Воронцов, разглядывая на свет пузатую бутылку коньяка. Потом со стуком поставил ее на стол и окинул Мишина недобрым взглядом. — Короче: твои условия неприемлемы, Виктор…

— Значит, не договорились, — вздохнул Мишин и всей пятерней почесал затылок. — Тогда разрешите откланяться, гражданин генерал-полковник? А то меня там сержант Кузин заждался…

— Блефуешь? — Воронцов укоризненно покачал породистой головой.

— Нет, Юлий Александрович, даже не думаю! — спокойно ответил Мишин. — Я очень люблю свою жену и своего будущего ребенка. Ради них я готов сделать все. Вы же лишаете меня этой мотивации, а я вам не верю! В упор не верю, Юлий Александрович! Ну и рассудите: какая мне разница, когда именно вы убьете Ингрид — до моей смерти или после нее?..

В комнате наступило молчание. Воронцов, уставившийся на Витяню тяжелым, чуть мутноватым взглядом, словно испытывал его на прочность. Мишин молчал, вдруг с радостью ощутив, что впервые за все эти тяжкие, полные неопределенности недели инициатива перешла на его сторону.

— Ну, хорошо, — выдохнул наконец Воронцов. — Будь по-твоему, Виктор.

— Как я узнаю, что она свободна? — быстро спросил Мишин.

— Лично понаблюдаешь за тем, как твоя жена будет садиться в Шереметьево на рейсовый самолет SAS до Копенгагена.

— Который на самом деле полетит в Караганду, — пробормотал Мишин.

— Что тебе еще надо?

— Видеозапись?

— Какая именно?

— Видеозапись того, как Ингрид входит в здание центрального подразделения криминальной полиции в Копенгагене. Причем вплоть до того момента, пока за ней не закроется дверь…

— Не будь же идиотом, Мишин! — потеряв терпение, рявкнул шеф Первого Главного управления КГБ СССР. — Ты что, и вправду не понимаешь, что из-за твоей жены вся наша резидентура в Дании в любом случае ляжет на грунт как минимум на полгода! На хрена нам, спрашивается, дополнительные приключения на задницу?! Сказал ведь русским языком — я выпущу твою жену!..

— И, все-таки, сделайте для меня это одолжение с видеозаписью, — примирительно попросил Витяня. — В конце концов, особых усилий оно не потребует. А мне будет спокойно…

— Это все?

— Вы принимаете мои условия?

— Принимаю.

— Тогда все, товарищ генерал-полковник! — по уставному гаркнул Мишин.

— Ишь как раздухарился! — покачал головой Воронцов. — Словно не на смерть идешь, а на отдых в Цхалтубо собираешься…

— Знаете, я сейчас больше думаю о другом.

— О чем же, если не секрет?

— А что, собственно, изменилось, Юлий Александрович, с той нашей первой встречи, когда вы даже выслушать меня толком не захотели?

— Ты же сам ответил — время поджимает.

— И все?

— В моей ситуации — это больше, чем все, — мрачно отрезал Воронцов. — И хватит об этом!

— Ладно, — кивнул Мишин и деловито придвинул стул к Воронцову. — Тогда давайте поговорим о деталях моей смерти. Все-таки, интересно…

— Ты и в самом деле монстр, Виктор! — вздохнул генерал.

— Только не надо меня оскорблять, Юлий Александрович! — глаза Мишина недобро, по-волчьи блеснули. — Монстром я не родился, между прочим. Монстром меня сделали вы…

— Ну, ладно, только без пафоса! — Воронцов резко отодвинул от себя бутылку. — К делу, Мишин. С момента, когда ты получишь обговоренные подтверждения о том, что твоя супруга свободна, и до момента самой акции пройдет не больше пяти дней. Устраивает?

— Страхуетесь, Юлий Александрович?

— А ты как думаешь?

— То есть, не позднее чем через пять дней после ее освобождения, мне нужно будет что-то сделать…

— Не что-то, а НЕЧТО! — поправил Воронцов.

— Меня это устраивает! — Мишин равнодушно пожал плечами. — Какая, собственно, разница — пять дней или десять?

— На выполнение задания тебе отводится максимум десять секунд.

— А чего спешка такая!

— Уж не обессудь!

— Оружие?

— «Ремингтон» с оптическим прицелом.

— Прямо как в Кеннеди, — криво усмехнулся Витяня.

— Да ему до Кеннеди, как мне до… — Чуть слышно пробормотал Воронцов и осекся.

— Что вы сказали, Юлий Александрович?

— Ничего! — разозлившись на несдержанность, отрезал Воронцов. — Так вот, винтовка будет заранее тобой пристреляна. Приступаешь с завтрашнего дня. Именно это оружие, полностью готовое к бою, ты найдешь на месте акции. С момента, когда ты возьмешь «Ремингтон» в руки, Виктор, твоя голова будет находиться под прицелом трех снайперов. Так что, без фокусов, друг мой, никаких шансов выбраться живым из этого капкана у тебя нет. Даже теоретических. В твоем «Ремингтоне» будет пять патронов со смещенным центром…

— Нарушаете Женевскую конвенцию, Юлий Александрович! — Мишин неодобрительно поджал губы. — Нехорошо…

— Нарушаю, — устало кивнул Воронцов. — И не только ее…

— А хватит пяти патронов?

— Это тебе не биатлон, дополнительных не будет! — отрезал Воронцов. — Все пять в автоматическом режиме должны быть выпущены в одну цель. Расстояние до цели — примерно 45 метров, угол обстрела — 30 градусов…

— Помещение открытое?

— Закрытое. Короче, задание для мальчика-любителя в ярмарочном тире. Как только мы убедимся, что цель поражена, ты будешь расстрелян сразу с трех стволов. То же самое случится, если, по каким-то только тебе понятным причинам, ты вдруг решишь промахнуться. Хочу надеяться, что этого не случится. Иначе ты с того света будешь наблюдать, как не промахнутся люди, расстреливающие твою жену и ребенка. Мне ведь при таком варианте терять будет нечего, сам понимаешь, Виктор… Кстати, выстрелы, предназначенные тебе, будут нацелены строго в голову…

— Существенная деталь, — пробормотал Мишин.

— Не скажи! — Воронцов развел руками. — Мучаться, Виктор, не будешь, гарантирую…

— Гуманно.

— Или! — хмыкнул Воронцов.

— Я так понимаю, что моя бездыханная и продырявленная в нескольких местах голова будет самым убедительным доказательством версии об убийце-одиночке?

— Ты правильно понимаешь, Виктор, — охотно кивнул Воронцов и улыбнулся. — Только не версии, а свершившегося на глазах у нескольких сотен людей факта.

— А кто, собственно, клиент, Юлий Александрович? — в зеленых глазах Мишина играли какие-то странные огоньки. — Столько шума, столько предосторожностей…

— Узнаешь, когда придет момент, — Воронцов сделал неопределенный жест рукой. — И будешь доволен.

— Думаете, успею это ощутить?

— Десять секунд гарантирую.

— Десять секунд для чего?

— Для того, чтобы понять, благодаря кому именно ты останешься в истории…

— А вы, Юлий Александрович, — тихо спросил Мишин и исподлобья посмотрел на Воронцова. — Благодаря кому попадете в историю вы сами? Неужто, благодаря мне?

— А я, друг мой, не тороплюсь, — улыбка Воронцова было подчеркнуто кроткой и обезоруживающей. — Прежде чем попасть в историю, ее необходимо как минимум сотворить, сделать…

13

Бухарест.

Магазин готовой одежды.

Февраль 1986 года

В половине восьмого вечера «боинг» авиакомпании «Еджипшн эйр» оторвался от взлетной полосы каирского международного аэропорта и взял курс на Дубай. Там, поздней ночью, Серостанов пересел на самолет до Бухареста, который приземлился в восемь утра по местному времени.

…До места явки Николай Серостанов добирался в три приема: из аэропорта на такси, потом уже в центре Бухареста пересел на трамвай, а оставшиеся несколько сот метров шел пешком, с трудом изображая туриста и лениво вертя головой по сторонам. Поскольку рассматривать в провинциальной и казавшейся очень грязной — даже после Каира — румынской столице было нечего. Убогие витрины магазинов, озабоченные выражения лиц скверно одетых прохожих, слякотные мостовые и бесчисленные портреты подозрительно моложавого Николае Чаушеску, на которых всесильному румынскому «кондуторе» можно была дать максимум тридцать пять лет. «И Ленин такой молодой…» — совершенно некстати подумал Серостанов и резко повернулся.

Хвоста не было. Или Николаю казалось, что не было…

И вот теперь, не торопясь, Серостанов шел на явочную квартиру советской военной разведки, чтобы выполнить последнюю часть старых инструкций. О новых он пока старался не думать…

Хрустальное «блям» закрепленного над дверью магазина готовой одежды колокольчика возвестило о появлении очередного посетителя и заставило Николая невольно вздрогнуть. Чистое звучание резко диссонировало с окружающим его убожеством. «Что-то вроде пения херувимов в аду», — подумал Николай и скептически оглядел два стыдливо оголенных манекена в углу, металлические вешалки с одеждой на колесиках в центре небольшого помещения и невысокого человечка средних лет с яйцеобразной лысой головой за прилавком.

— Чем могу служить?

— Вы говорите по-английски?

— Да, мой господин, — часто закивал коротышка, от чего сразу же стал похож на китайского болванчика. — Говорю.

— Я бы хотел купить у вас рюкзак.

— Мы не торгуем рюкзаками, — ответил продавец, сразу же перестав кивать.

— Почему не торгуете?

— Потому что рюкзак — это не одежда.

— Тогда в чем я унесу одежду, которую намерен у вас купить?

— Пройдите, пожалуйста, сюда, господин… — Лысый продавец показал Серостанову на дверь за своей спиной.

В комнате за прилавком, служившей по всей видимости и кабинетом хозяина, и подсобкой, были в полном беспорядке свалены коробки и обмотанные прозрачным полиэтиленом тюки. В углу притулился колченогий письменный стол и массивная тумбочка с советским телевизором «Рекорд». Маленький экран был стыдливо прикрыт потемневшей от пыли узорчатой салфеткой. Две стены складского помещения сверху донизу занимали полки с товаром. Пахло пылью, нафталином и крысиным пометом. Николай неодобрительно покачал головой и, испытывая чувство брезгливости, осторожно присел на краешек табурета.

Через минуту в подсобку вошел продавец. От былой предупредительности лысого коротышки не осталось и следа. Он молча обошел Серостанова, по-хозяйски уселся за письменный стол и пристально посмотрел на гостя:

— Как долетели?

— Нормально.

— Вас ждали вчера.

— Я не агент турбюро, — огрызнулся Серостанов. — Стыковка авиарейсов — не моя основная профессия!..

— Хотите есть?

— Спасибо, потерплю.

Коротышка кивнул, после чего яйцеобразная голова исчезла. Серостанов не сразу сообразил, что мужчина просто колдует над одним из ящиков письменного стола. Голова появилась спустя минуту. Выставив перед собой старую жестяную коробку из-под печенья, коротышка порылся в ней, а затем положил на стол небольшой серый пакет:

— Здесь ваши документы, деньги, билет на самолет…

На лице хозяина застыл молчаливый вопрос.

Серостанов кивнул, извлек из внутреннего кармана пиджака свои документы и протянул их лысому. Через мгновение документы исчезли в столе продавца.

— Посадка на ваш самолет заканчивается через час пятьдесят минут, — бесцветным голосом, по-русски, сообщил хозяин магазина. — Не опоздайте…

— Для меня есть еще что-нибудь?

— Все в пакете…

Поймав такси, Николай уселся на заднем сидении и вскрыл пакет, в котором обнаружил авиабилет на рейс София-Бухарест-Москва-София, паспорт гражданина Болгарии на имя Лечко Петарова, письмо на официальном бланке министерства тяжелого машиностроения СССР, из которого следовало, что товарищ Лечко Петаров, ответственный работник министерства тяжелого машиностроения Болгарии, приглашается на консультативное совещание СЭВ в Москву, три тысячи левов, восемьсот долларов, плоский ключ и записка. Развернув сложенный вчетверо лист из блокнота, Николай прочел:

«Москва, гостиница „Космос“, двенадцатый этаж, комната 1223. Сегодня в 22.00 по местному времени в ресторане на втором этаже. Третий столик от входа у окна. Полный отчет и посылку оставьте в нижнем ящике мини-бара».

Подписи не было…

* * *

Молоденький сержант погранслужбы в фуражке с зеленым околышем, под которой полной луной простиралась щербатая, густо усеянная угрями, физиономия, окинул иностранца заученно-испытующим взглядом, потом опустил круглые голубые глаза на паспорт, резким тычком приложил печать и неожиданно улыбнулся:

— Добро пожаловать в Москву, товарищ Петаров!..

Улыбающаяся таможня — это было что-то новенькое, очевидно, последнее веяние перестройки и гласности, о которых у Серостанова было весьма смутное, расплывчатое представление. «С другой стороны, — подумал Николай, забирая дружелюбно протянутый паспорт и направляясь в багажный зал Шереметьево, — болгарский слон всегда был лучшим другом советского слона…»

Закончив составление подробного отчета руководству, Николай посмотрел на часы — шесть. До встречи оставалось еще много времени. Он аккуратно уложил восемь исписанных страниц и фотокассету в мини-бар, потом принял душ, одел чистую белую сорочку, повязал ее скромным темно-серым галстуком, причесался и, закрыв дверь номера на ключ, направился к лифту. Почти три часа, укрываясь от колючего морозного ветра поднятым воротником дубленки, Серостанов переходил из одного павильона ВДНХ в другой. Свидание с родиной вызывало в нем противоречивые ощущения. В глаза бросались новые приметы времени — люди были одеты значительно лучше, хотя выбор товаров на прилавках был по-прежнему скудным. Понимая, что за ним внимательно наблюдают, Николай не делал никаких попыток провериться или, того хуже, ускользнуть от слежки. Он просто бродил по заснеженным аллеям выставки, переходил из павильона в павильон, словно приглашая своих бдительных товарищей по оружию как следует рассмотреть его со всех сторон, не прибегая к дополнительным профессиональным уловкам.

Ровно в десять часов он сидел за указанным столом в ресторане «Космос» на втором этаже и с интересом наблюдал за шевелением машин и людей на подъезде к гостинице.

В ресторане было немноголюдно, площадка для оркестра пустовала — будний день…

— Простите, у вас не занято?..

Серостанов повернулся. Перед ним стоял средних лет мужчина в невыразительном сером костюме с коротко остриженной «под ежик» седой головой и абсолютно ничего не выражавшими голубыми глазами — невысокий, поджарый, без единого грамма лишнего веса. Николаю хватило двух секунд, чтобы понять: никогда раньше этого человека он не встречал.

— Да, пожалуйста…

Незнакомец сел напротив, спиной к выходу, и бесцеремонно, ВЛАСТНО уставился на Николая. Понимая, что этот человек оказался за его столом не случайно, Серостанов не отвел взгляд и с таким же интересом принялся изучать суровое и абсолютно неподвижное лицо незнакомца.

Состязание в молчанку длилось недолго — мужчина вдруг неопределенно хмыкнул и спросил:

— Ну, что, водку пить будем?

— По поводу или просто так?

— По поводу.

— Можно спросить, по какому именно?

— В связи с вашим возвращением на родину, Николай Игоревич…

Серостанов недоуменно пожал плечами и натянуто улыбнулся:

— Возвращение на родину мне еще только предстоит. Вы, видимо, обознались. Я, видите ли, болгарин. Такая вот незадача…

— Ну да, конечно, — кивнул незнакомец. Потом огляделся и вполголоса произнес. — Я хочу сообщить вам приятную новость от ваших друзей из Обнинска.

— Я не был там с семидесятого года, — не отрывая взгляд от незнакомца, спокойно отозвался на пароль Серостанов.

— С семьдесят первого, — уточнил седой и впервые изобразил на лице нечто, весьма отдаленно напоминающее улыбку. — Так что, можете говорить по-русски без болгарского акцента, товарищ подполковник. Тем более, что он у вас не очень убедительный…

— Моя вина, — Николай развел руками. — Никогда раньше не был болгарином. Я как бы по другой части…

— Я в курсе, по какой вы части, — коротко и властно обронил мужчина.

— Как мне к вам обращаться?..

С первых же секунд встречи Николай понял, что имеет дело с одним из высших руководителей ГРУ — очевидно, представителем той самой новой волны начальников советской военной разведки, которая пришла к власти вместе с горбачевской перестройкой. И теперь терпеливо ждал, когда незнакомец сделает первый шаг. Серостанов вдруг поймал себя на мысли, что волнуется…

— Мое имя — Виктор Витальевич Евсеев… — негромко произнес мужчина. — Воинское звание — генерал армии. Должность — начальник Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии…

— Господи, какая честь! — пробормотал Николай и тут же осекся — рискованная фраза слетела с языка раньше, чем он успел ее обдумать.

— Действительно честь, — невозмутимо ответил Евсеев. — Но вы ее заслуживаете,

— Спасибо.

— В дороге не было никаких проблем?

— Никак нет, товарищ…

— Пока — только Виктор Витальевич, — властно оборвал Евсеев. — Договорились?

— Так точно.

— Я ознакомился с вашим отчетом, подполковник… — шеф ГРУ говорил короткими, обрывистыми фразами, словно диктовал текст неопытной стенографистке. — Впечатляет. Весьма впечатляет. Вместе с тем, там много неясностей. Правда, в моем распоряжении было всего полтора часа. Возможно, этого времени недостаточно. В вашем отчете много информации и конкретных фактов, нуждающейся в более тщательном анализе…

— Почему в таком случае вы не перенесли встречу, Виктор Витальевич?

— К сожалению, очень мало времени, подполковник…

— Я должен уезжать?

— Возможно, да… — Евсеев испытующе посмотрел на Николая. — Конечно, если вы чувствуете себя готовым.

— Вы сказали, «возможно»…

— А вы-то сами куда так торопитесь, подполковник? — суровое лицо Евсеева по-прежнему ничего не выражало — ни подозрительности, ни дружелюбия.

— Но вы же сами сказали, что времени мало.

— Мне докладывали, что вы устали, издерганы…

— Два года в полной консервации, — негромко возразил Николай. — Сами понимаете, Виктор Витальевич, это не курорт.

— А вас к курортным условиям и не готовили, товарищ подполковник, — по-армейски жестко обрубил Евсеев.

— Ни о каких поблажках по службе я не просил и не прошу! — с трудом сдерживаясь, ответил Николай. — Но даже атомные подводные лодки уходят в автономное плавание на конкретный, определенный командованием срок. И точно знают, когда именно вернутся на базу. Я же был предоставлен исключительно самому себе, Виктор Витальевич! Без связи, без каких-либо контактов с Центром, в полной неопределенности. И вместо того, чтобы полноценно работать, я был вынужден заниматься хиромантией и гадать, когда же именно обо мне вспомнят! Если вспомнят вообще…

— Мне это известно… — В интонации Евсеева прорезалось нечто напоминающее сдержанное одобрение. — Считаю, что даже в этой нештатной ситуации ваши действия были правильными…

Обезоруженный столь неожиданной уступкой, Николай замолчал.

— Почему поехали в Эйлат? — быстро спросил Евсеев. — Что за непонятная инициатива?

— Задание шефа каирского бюро… — Николай недоуменно пожал плечами. — В отчете об этом сказано.

— Вы его получили сразу или уже потом, в Израиле?

— Сразу, как только была одобрена командировка.

— В Эйлате было жарко?

— В каком смысле, Виктор Витальевич?

— В климатическом.

— Точно не помню, — Николай задумался на несколько секунд. — Где-то около плюс двадцати, может, чуть больше. Нормальная температура для этого времени года…

— Вы видели человека, который положил вам в карман фотокассету?

— Нет, не видел.

— Не страшно было тащить ее через несколько стран?

— Еще страшнее — держать ТАКОЕ при себе, — спокойно возразил Серостанов и вдруг представил себе невыспавшееся, помятое лицо Моти Проспера с неизменной сигаретой в зубах. «Мистика какая-то! — подумал Николай. — Евсеев в точности повторяет его вопросы!..»

— Откуда вы знаете, подполковник, что именно было изображено на фотопленке? — Сухое, невыразительное лицо начальника ГРУ приблизилось к нему на несколько сантиметров. — Откуда вы можете это знать?

— Я не знаю, Виктор Витальевич, я ПРЕДСТАВЛЯЮ, что на ней изображено.

— Представляете? — Евсеев вдруг поморщился, будто неожиданно почувствовал сильную зубную боль. — Как это, «представляете»? Хочу вам напомнить, подполковник, речь идет о весьма серьезных вещах!

— Виктор Витальевич! — Серостанов изобразил на лице искреннее изумление. — Я полжизни работаю на Ближнем Востоке. И имею некоторое представление о том, что такое Израиль. Вы ведь не стали бы рисковать мною, будь эта кассета какой-нибудь безделицей, верно? Информация, которую я доставил в Центр, меня абсолютно не касается. Однако представить себе, что именно она содержит, я могу вполне…

— Н-да, — неопределенно протянул Евсеев и откинулся на спинку стула. — Я так и думал…

— Могу я задать вопрос?

— Задавайте.

— Меня оставляют в Центре?

— Нет, — начальник ГРУ резко мотнул стриженной головой, словно отгоняя подальше эту возможность. — Завтра утром вы получите новые инструкции, после чего тотчас же вернетесь обратно в Каир.

— Тоже завтра?

— Да, днем. Вам надлежит вернуться на место службы, не вызывая ни малейших подозрений. То есть, к вечеру воскресенья…

— Могу я повидаться с родителями?

— Ни в коем случае! — взгляд Евсеева был холоден, как лед. — В этом нет никакой необходимости! Приказ о присвоении вам очередного воинского звания уже подписан. Вы также представлены к ордену Красной Звезды за безупречное выполнение важного правительственного задания. Представление будет подписано в ближайшую неделю… Что же касается ваших родителей, подполковник, то они регулярно получают корреспонденцию от вашего имени, а также соответствующее денежное содержание, которого им вполне хватает. Самочувствие ваших родителей вполне удовлетворительно. Так что, беспокоиться вам не о чем, подполковник. Хочу также довести до вашего сведения, что руководство ГРУ довольно вашей работой. Тот факт, что в течение двух лет вашими услугами практически не пользовались, никак не означает недоверие лично к вам, подполковник. Могу лишь сказать, что внутри главного разведывательного управления структуры происходили значительные структурные перемены, кое-какие моменты были заново пересмотрены… Сейчас этот процесс полностью завершился. Отныне ваши полномочия по месту несения службы будут значительно расширены, под ваше начало передаются кое-какие дополнительные контакты… Впрочем, обо всем подробно вы узнаете завтра, в ходе инструктажа, который проведет мой заместитель…

Евсеев неожиданно встал и протянул Серостанову руку.

— Виктор Витальевич, я должен безвылазно находиться в гостинице?

— У вас есть какие-то неотложные дела? — насупив брови, спросил начальник ГРУ.

— Да нет, ничего определенного… — Николай неопределенно развел руками. — Только… Я ведь не был в Москве много лет, Виктор Витальевич. Стал уже забывать, как она выглядит. Хотелось просто погулять…

— Ночь на дворе, — Евсеев кивнул в окно, где разрозненными, редкими огнями очерчивались контуры ВДНХ. — Да и морозно. Хороший хозяин в такую погоду собаку не выпустит…

— Тем лучше, — сдержанно улыбнулся Серостанов. — Меньше толкотни…

— Вы — гражданин братской Болгарии, — совершенно серьезно произнес генерал армии Виктор Евсеев. — Так что, можете идти туда, куда захотите, подполковник. Главное, чтобы завтра в одиннадцать вы были в номере. Успеха вам! И, надеюсь, до скорой встречи…

* * *

В половине третьего ночи тишину квартиры генерал-майора КГБ Эдуарда Горюнова прорезала трель телефона. На четвертый сигнал трубку сняли и заспанный, недовольный голос хрипло откликнулся:

— Алло?

— Эдик?

— Ну?

— Не узнаешь?

Последовала короткая пауза.

— Ты?

— Я.

— Ты где?

— Как обычно. Нужно поговорить…

— Еду…

Круглосуточно работавшее кафе на втором этаже центрального аэровокзала на Ленинградском проспекте, было их местом. В Высшей школе КГБ или «вышке», как называли это учебное заведение курсанты, несмотря на его суровую специфику, обучались, все-таки, мужчины, которым — правда, в разной степени — не было чуждо ничто человеческое. Именно здесь, в одну из суббот семьдесят второго года, Николай познакомился с миловидной девушкой, работавшей официанткой в ресторане аэровокзала. Естественно, он назвался вымышленным именем, сказал, что учится в технологическом институте, а вообще-то родом из Николаева и живет в общежитии. Девушку звали Таней. После того, как знакомство переросло в более тесные отношения — у разведенной и бездетной Тани была кооперативная двухкомнатная квартира на Автозаводской, где Николай и проводил свободное от занятий в «вышке» время, — он как-то спросил Таню, есть ли у нее симпатичная подруга. Получив утвердительный ответ, Николай явился на очередное свидание вместе с Эдуардом — самым близким своим другом по «вышке», который, правда, уже завершал обучение…

Это была их маленькая, хотя и отнюдь не безопасная тайна — по суровым правилам «вышки», каждый курсант был обязан информировать руководство о любых своих контактах. Нарушение этого правила грозило немедленным отчислением и самыми неприятными последствиями. Оба были еще очень молоды и, скорее всего, просто не отдавали себе отчет в том, насколько сильно и безрассудно рисковали, держа в тайне от начальников грозного и всезнающего учебного заведения свои амурные делишки…

Расположившись за высоким мраморным столиком спиной к выходу, Серостанов лениво прихлебывал из граненого стакана безвкусный кофе с молоком.

— До самой последней минуты я был уверен, что это какой-то розыгрыш. Неужели это действительно ты?..

Николай медленно, как бы нехотя, обернулся. Перед ним стоял Эдик Горюнов в модной дубленке с небрежно поднятым узким воротником. Тонированные стекла, вставленные в модную металлическую оправу, загадочно поблескивали и скрывали выражение глаз.

— Ты на машине? — Николай спокойно отвернулся и угрюмо уставился в граненый стакан.

— Да.

— Номер?

— 14–18.

— Через двадцать пять минут. За «Соколом». Сиди в машине и жди…

В машине Николай произнес единственную фразу: «Куда-нибудь, где можно спокойно поговорить…» В оставшиеся двадцать минут, в течение которых Горюнов пересекал у Химок кольцевую дорогу и несся по Ленинградскому шоссе на скорости 100 километров в час, ни один не проронил ни слова. В салоне «жигулей» воцарилась тяжелая атмосфера напряженности и взаимного недоверия…

Убедившись в обзорном зеркальце, что позади нет ни одного огня, Горюнов резко свернул с шоссе на какую-то проселочную дорогу, попетлял минут пять и изящно проскользнув в небольшой створ, образованный двумя раскидистым соснами, приглушил мотор и выключил фары.

— Приехали, Коля…

Серостанов молча вылез из машины и огляделся. Горюнов последовал за ним.

— Ну, здравствуй, дружище! — Николай протянул руку.

— Ты меня напугал, — признался Горюнов, одной рукой отвечая на приветствие, а другой сжимая плечо Серостанова. — Прямо, привидение какое-то, ей богу!

— Прости, иначе я не мог…

— Где ты пропадал, Коля?

— Ой, как некрасиво, товарищ генерал-майор! — Серостанов улыбнулся и покачал головой. — Как непрофессионально: задавать подобные вопросы подполковнику ГРУ!..

— Всего лишь подполковник?

— Ну, не всем же быть генералами.

— А как другу вопрос задать можно?

— А мы все еще друзья? — быстро спросил Николай.

— Трудно сказать… — Горюнов поглубже засунул руки в карманы дубленки и поежился. — Может, лучше в машине, а? А то ведь замерзнем на хрен!..

— Ничего, лучше потерпим на открытом воздухе — так спокойнее. Да и для здоровья полезнее…

— Ты все еще за бугром, Коля?

— А меня что, готовили к другому?

— Много лет прошло с тех пор…

— Ну и что? — Серостанов равнодушно пожал плечами. — Ты ведь все равно проверишь, верно, Эдик?

— Считаешь, нужно?

— Нужно, — коротко кивнул Николай. — Обязательно проверь. Потому, как есть разговор к тебе. Очень серьезный разговор. Если бы речь шла не о тебе, этой встречи не было бы. И быть не могло, ты понимаешь?

— Честно говоря, не очень.

— Видишь ли, со своим начальством я встречался сегодня вечером… Впервые, кстати, за последние четыре года.

Горюнов какое-то время молчал.

— И что?

— Мне важно, чтобы у тебя не оставалось никаких сомнений на мой счет.

— У меня есть время?

— Для бесед со мной? — уточнил Николай.

— И для этого тоже..

— Боюсь, этот разговор — первый и последний! Завтра днем убываю на место постоянной службы. Когда еще свидимся — не ведаю. Если вообще свидимся. Так что, проверять будешь уже без меня, Эдик.

— А что так печально, друг?

— Не знаю… — Серостанов потер веки и оглянулся. Вокруг стояла мертвая тишина. — Устал, наверное. Да и ситуация мне не нравится…

— Говори, я слушаю.

— Тебе известно, где я работаю?

— Имеешь ввиду регион?

— Именно.

— Нет, неизвестно. Но это нетрудно узнать…

— Не напрягайся попусту: Ближний Восток. Потом проверишь.

— Ох, не повезло тебе, друг, — улыбнулся Горюнов. — Жарища небось?..

— Об этом — в другой раз, — отмахнулся Серостанов. — Официальная крыша — сотрудник одного западного информационного агентства. Очень серьезного, между прочим…

— Кажется, я догадываюсь, какого именно, — пробормотал Горюнов и внимательно посмотрел на Серостанова. — Надеюсь, работаешь не арабом?

— И даже не израильтянином! — отрезал Серостанов.

— Упреждаешь мой следующий вопрос? — усмехнулся Горюнов.

— Постарайся не спрашивать лишнего! — Николай перешел на сдавленный шепот. — Во-первых, ты не мой начальник, а, во-вторых, у нас мало времени…

— Извини, — пробормотал Горюнов.

— Ничего. Кстати, я уже много лет подданный Ее Величества королевы Великобритании.

— Ишь ты! — ухмыльнулся Горюнов.

— Так вот, у меня есть один контакт. Там, в Каире… — Николай говорил отрывисто, словно ему было неприятно признаваться в этом. — Долгое время я был уверен, что он связан с арабскими спецслужбами. И использовал эти связи. Причем довольно результативно. Это контакт выполнял мои отдельные поручения — на за просто так, как ты понимаешь. Естественно, эта связь была санкционирована Центром… На прошлой неделе мы встретились. По его просьбе. И этот контакт начал с того, что в прямо лоб задал вопрос о тебе…

— Обо мне? — изумление в голосе Горюнова было неподдельным.

— Именно, — кивнул Николай. — Сказал он мне буквально следующее: что, КГБ готовит покушение на Горбачева, которое намечено на ближайшее время; что специально для этой цели люди КГБ выкрали в Копенгагене одного беглого офицера советской внешней разведки; что в рамках этой подготовки, хотя и по неустановленной причине, непосредственно в Москве был заминирован самолет, на котором возвращался в Штаты ответственный чиновник американского госдепа и который взорвался где-то над Альпами. Но главное, что ко всему этому непосредственное отношение имеет заместитель начальника Первого главного управления КГБ генерал-майор Эдуард Горюнов, с которым я когда-то учился в Высшей школе КГБ…

Серостанов сделал паузу и внимательно посмотрел на Горюнова. Эдуард молчал. Выражение его лица было ошарашенным.

— Контакт сказал мне также, — продолжил Серостанов, — что ситуация находится под полным контролем некоторых спецслужб — правда, не уточнив при этом, каких именно, — и что им необходима личная встреча их представителя с тобой, Эдик для конкретного предложения. Мне также было передано, что тебе будет гарантирована не только полная безопасность, но и серьезное продвижение по службе. В том случае, естественно, если ты согласишься на встречу и выслушаешь, что они хотят тебе сказать. Это все, Эдик…

Горюнов молча стоял, засунув руки в карманы дубленки, и, медленно покачивался, словно кряжистое дерево под порывами ветра.

Серостанов терпеливо ждал.

— Н-да, Коля, — негромко произнес наконец Горюнов. — Ты передал мне информацию спецслужбы, а не частного лица, добытую частными методами. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Думаю, что понимаю.

— И попасть именно к тебе СЛУЧАЙНО она не могла.

— Очевидно, так оно и есть, — кивнул Серостанов.

— Тогда почему же она попала именно к тебе, друг мой? Откуда твоему таинственному контакту известно о нашей дружбе в период совместной учебы? Не говоря уже о том, почему твой контакт обращается по делам КГБ к «кроту» советской военной разведки?

— У меня есть только один ответ, — Николай виновато улыбнулся и развел руками. — Возможно, тебе он покажется абсолютно идиотским…

— Ну, говори.

— Я не знаю!

— На кого ты работаешь еще, Коля? — неожиданно жестко спросил Горюнов. — Говори как есть, я постараюсь тебя понять…

— Ты спрашиваешь, на кого я работаю? — Серостанов широко раскинул руки, словно решил обнять старого друга. — Еще на две спецслужбы, плюс к тому консультирую третью. Причем так успешно, что сегодня Евсеев сообщил мне при личной встрече о присвоении очередного звания и представлении к ордену Красной звезды…

— Это еще ни о чем не говорит, — отмахнулся Горюнов.

— Говорит, тупица! — вдруг взорвался Серостанов. — Еще как говорит! Ибо расскажи я сегодня вечером эту увлекательную историю своему шефу, я бы тут же догнал в звании тебя, счастливчик, а к Красной Звезде получил бы впридачу Звезду Героя Советского Союза.

— Почему же ты этого не сделал? — тихо спросил Горюнов.

— Послушай, Эдик! — Серостанов резко выпрямился. — По-моему, ты чего-то не понял. Я ведь разговариваю сейчас только с тобой, верно? И только тебе сказал то, что сказал. За мной нет хвоста и я без прослушки — можешь проверить. Если эта информация туфта, — забудем о ней и поговорим о подружках нашей с тобой молодости. И об этой встрече тоже забудь — так будет спокойнее и тебе, и мне. Но если это правда, Эдик… Тогда ты не до нашей следующей встречи — до послезавтра можешь не дожить! Просекаешь, приятель? Меня ваши лубянские интриги никак не касаются — я в другой конторе и у меня другие проблемы. Но мы были друзьями, хорошими друзьями, и ты — один из немногих порядочных людей, сохранившихся в моей памяти о прошлой жизни. То, что я сейчас делаю — кстати, с риском угробить не только свою карьеру, но и голову, — я делаю во имя нашей дружбы. Дальше — твои проблемы и твой выбор. У меня все, дружище. И давай выбираться из этой глуши, а то и впрямь замерзнем…

— Звучит очень даже искренне, — кивнул Горюнов. — Если только именно такой сценарий не является твоим конкретным заданием…

— Ты мне не веришь?

— А почему я должен тебе верить? — неожиданно вскипел Горюнов. — Может быть, тебя специально для этой встречи и отозвали на родину, а? Получил от своего руководства инструкции и теперь разыгрываешь тут доверительную встречу двух старых приятелей, чтобы завтра, получив от меня подтверждение, твои начальники стали дырявить мундиры для новых орденов?

— Господи, а Евсеев-то здесь при чем? — искренне изумился Николай. — Да знай он хоть крупицу из этой информации, Лубянка была бы уже оцеплена Таманской дивизией!

— Ну, да, конечно… — не обращая внимания на монолог Серостанова и уставившись на носки собственных ботинок, пробормотал Горюнов. — Евсеев тут действительно не при чем! И, главное, как все удачно совпало! Просто взяло и сложилось, как в примитивном пасьянсе для домохозяек. Ты встречаешься с неким контактом, потом сразу же прилетаешь в Москву, — впервые, кстати, за много лет. Причем прилетаешь всего на сутки, но, тем не менее, успеваешь встретиться со мной глубокой ночью, чтобы наутро убраться восвояси…

Эдуард поднял голову и неожиданно улыбнулся.

— Чему ты радуешься? — сухо поинтересовался Серостанов.

— Озарению, друг мой! — с неестественной живостью откликнулся Горюнов. — Профессиональному озарению! А ведь тебя используют, Коля! Причем я даже не хочу размышлять над тем, вслепую или в светлую — сейчас это уже не имеет принципиального значения…

— Значит, все это — правда? — очень тихо, почти шепотом, спросил Серостанов.

— Что, «это»? — механически переспросил Горюнов. Его мысли, казалось, унеслись далеко от глухого места встречи двух старых друзей.

— Я говорю о покушении на Горбачева. Это правда?

— Правда, неправда! — Горюнов прищелкнул языком. — Представляешь, Коля, сколько миллионов долларов тебе отвалили бы в твоем информационном агентстве за такую информацию, а?

— Что ты будешь теперь делать?

— Я? Ты спрашиваешь, что я буду делать? — Горюнов невидящим взглядом окинул Николая. — Еще не знаю. Все довольно неожиданно, и, главное, очень много вопросов без ответов. Откуда ты вообще свалился на мою голову, Серостанов?

— Из Каира… — Николай положил руку на его плечо. — Послушай, Эдик, а, может, это совсем не так плохо, что свалился именно я?

— Ты в этом действительно уверен?

— Знаешь, я не хочу лезть в твои дела, но если эта информация хотя бы на треть соответствует действительности, то ты — в дерьме по уши, Горюнов! Скорее всего, ты скажешь, что это не мое собачье дело, и, тем не менее, я хотел бы знать: почему бы тебе не принять это предложение?

— Потому, что это вербовка, Коля, — спокойно произнес Горюнов. — Классическая вербовка высокопоставленного офицера совсем не хилой спецслужбы. Одной рукой мне действительно помогут вылезти из дерьма, но другой — в него же и затолкают. Да так основательно, что я не выберусь оттуда до конца жизни… — Он резко стряхнул руку Серостанова. — Судя по всему, с тобой это уже произошло, верно? И, очевидно, не так давно?..

Николай молчал, не отводя взгляд.

— Ну же, Коля! — в голосе Горюнова звучала болезненная, неестественная бодрость. — Смелее! Уж меня-то бояться тебе не стоит, друг мой! И что вообще происходит в безлюдной ночной глуши на тридцать пятом километре шоссе Москва-Ленинград? Встреча двух старых друзей, которые почему-то не могут просто так, ни от кого не прячась, распить на радостях бутылку? Или, все-таки, разговор двух предателей, двух заурядных изменников родины — одного реального и другого — перспективного? Ну, Коля, ответь с трех попыток!..

— Я своей родине не изменял! — голос Серостанова звучал глухо. — У тебя нет ровным счетом никаких оснований так говорить! И тебя к измене я тоже не призываю!..

— Да ты что, Коля, в самом деле обиделся? — удивление Горюнова казалось совершенно искренним, не наигранным. — Да брось ты, в самом деле, старый дружище! Я действительно верю: все, что ты сделал — сделано из самых лучших, приятельских побуждений. В то же время, друг Коля, не тебе объяснять, что рано или поздно любой человек нашей с тобой профессии оказывается в подобной ситуации. Вопрос лишь в том, когда именно это случится и как на это реагировать?..

— Что ты собираешься делать?

— А что мне делать? — наигранное возбуждение вдруг разом покинуло Горюнова. Взгляд его стал угрюмым и настороженным. — Выбор, скажу откровенно, скудный: либо стенка, к которой, кстати, меня поставят заодно с тобой, дружище, либо — измена присяге, предательство.

— Ну, да, конечно, — пробормотал Серостанов и косо сплюнул в сторону. — Участие в подготовке покушения на жизнь главы собственного государства изменой родине и предательством не считается. Все это так, ерунда, невинные тактические занятия на местности…

— А ты хоть знаешь, почему я сделал этот выбор? — набычился Горюнов. — Ты хоть потрудился задать себе такой вопрос?..

— Не знаю и знать не хочу! — отрезал Николай. — Вот уж что меня действительно, не касается!

— Ты рассуждаешь так, словно речь идет не о судьбе твоей страны!..

— Я слишком долго прожил за бугром и слишком глубоко влез в другую оболочку, чтобы задумываться сегодня над тем, что действительно хорошо или плохо для страны, во имя которой я все это делаю. Если честно, Эдик, я вообще утратил способность что-либо ощущать или чувствовать. Тебе, возможно, трудно это понять, но я уже много лет являюсь стандартным и запрограммированным на все случаи жизни биороботом, выполняющим чужую волю в чужой стране и под чужим именем…

— Мы сознательно сделали свой выбор, — негромко, но твердо произнес Горюнов. — И нас никто не заставлял…

— Когда-нибудь, если мы сумеем уцелеть, я объясню тебе, Эдик, в чем ты заблуждаешься… — Серостанов глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали половину пятого утра. — Нам пора возвращаться в Москву…

— Где и с кем я должен встретиться? — в голосе Горюнова вдруг вообще исчезли интонации — в них не было ни горечи, ни любопытства, ни страха. Просто звук…

— Тебе позвонят домой, — отрывисто произнес Серостанов. — Если трубку возьмешь ты, то попросят принять заказ на вызов такси. Ты скажешь, что ошиблись номером. Ко времени вызова нужно будет прибавить ровно семнадцать часов. Встреча с их человеком на нашем с тобой месте. Это все…

— Пароль?

— Без всяких паролей.

— Как я его узнаю?

— Ты с ним знаком.

— Лично?

— Заочно.

— Даже так?

— А что тебя удивляет?

— Собственная популярность.

— У меня к тебе просьба.

— Да? — Горюнов с неожиданным интересом посмотрел на Николая и ладонями стал оттирать замерзшие уши. — Неужели ты хочешь обняться на прощанье?

— Я по-прежнему считаю тебя своим другом… — Николай говорил очень тихо, словно боясь, что кто-то в этой глуши может их услышать. — Несмотря ни на что. Повторяю: я бы не сделал этого, если бы речь шла о каком-то другом человеке… Так вот, по возвращении я должен дать слово, что тому, кто встретится с тобой на нашем месте, абсолютно ничего не угрожает. Абсолютно ничего, понимаешь? В противном случае пострадаем не только мы с тобой — без головы останется человек, который, собственно, ни в чем ни перед кем не провинился…

— Господи, сколько лирики! — вздохнул Горюнов. — Ты что, действительно веришь в существование ТАКИХ людей? И вообще, такое впечатление, будто речь идет о школьном преподавателе родного языка и литературы, а не о таком же, как мы, профессионале…

— Это не совсем так… — Николай покачал головой. — И вообще, многое тебе еще предстоит понять…

— Николай, ты ведь знаешь, о ком идет речь, да?

— Это неважно, Эдик. Мне просто нужно твое слово. И этого будет достаточно. Если ты не уверен, скажи мне сейчас. А то, знаешь, с годами мне перестала казаться симпатичной одна наша народная пословица…

— Какая именно?

— Лес рубят — щепки летят.

— Ну, хорошо! — Горюнов кивнул и медленно, скрепя снегом, направился к «жигулям». Потянув на себя дверцу, он посмотрел поверх кузова машины на Серостанова, который по-прежнему стоял на месте. — Я даю тебе слово, что этому человеку нечего бояться. Но это все! Остальное зависит от того, что именно я услышу, и на каких условиях мне предстоит предать своих товарищей и отказаться от задуманного… Короче, в этом никаких гарантий я давать не стану, понял?

— Меня это устраивает, — коротко кивнул Николай и направился к машине. — Ты вправе распоряжаться собственной головой. Особенно сейчас, когда она может слететь с плеч в любую минуту…

14

Израиль. Вилла в районе Кейсарии.

Февраль 1986 года.

Огромная двухэтажная вилла, сложенная из тесаного пористого камня, с голубым бассейном в форме скрюченной инфузории и белыми, похожими на операционные столы, шезлонгами, напоминала голливудский павильон, в котором вот-вот начнутся съемки фильма о жизни миллионеров, которым обрыдла мирская суета. Ни одна деталь вокруг даже отдаленно не напоминала об индивидуальности хозяев этого роскошного строения. Быстро завершив осмотр величественного и бескрайнего как пустыня Калахари холла с классическим набором мягкой мебели, а также десятка комнат и санузлов, где буквально все — от идеально заправленных постелей до бритвенных станков и пластиковых бутылок с шампунями — выглядело девственно нетронутым, я поняла, что дом, в который привезли меня с Паулиной, был НИЧЬИМ. То есть, не принадлежащим какой-то конкретной семейной паре или человеку. В таких домах люди не живут — они лишь ПЕРЕЖИДАЮТ здесь какие-то жизненные передряги, чтобы затем уехать отсюда.

И никогда не возвращаться…

Как когда-то давным-давно, в Майами, мы с Паулиной развалились в креслах-шезлонгах на балконе второго этажа и молчали минут десять, что уже само по себе было фактом тревожным. Каждая из нас делала вид, что всецело поглощена созерцанием идеально ровных рядов высоченных и стройных, как балерины, пальм, окаймлявших со всех четырех сторон мое очередное убежище на пути в никуда. Гордые часовые низких широт выросли именно в этом месте и в ТАКОМ порядке, естественно, не по воле природы — их посадил человек, хорошо разбиравшийся в законах фортификации. А потому ряды пальм выглядели так плотно и НЕПРОНИЦАЕМО, наглухо закрывая обзор как извне, так и изнутри, что никаких сомнений по поводу изначальной функции благородных растений — декоративно оформленные ряды колючей проволоки — не вызывали.

— Как вы думаете, Паулина, а ток между пальмами пропущен?

— Вряд ли… — несмотря на наброшенную ангоровую кофту, Паулина все время ежилась. Солнце, правда, светило вовсю, тем не менее, было довольно прохладно. — Насколько мне известно, Валечка, дерево не проводит электричество… Ты о чем-то беспокоишься?

— Считаете, не о чем?

— Не заводись! — Паулина с таким неподдельным любопытством созерцала ряды пальм, словно видела перед собой шеренги мужчин, каждого из которых надо во что бы то ни стало соблазнить.

— Вы хоть знаете, о чем со мной говорили и что вообще меня ждет?

— Естественно, знаю… — Паулина повернула в мою сторону как всегда идеально уложенную голову. — Мы же с израильтянами — партнеры в этом деле. А почему ты спрашиваешь, Валечка?

— Значит, дальше я поеду одна?

— Господи, что за девичьи метаморфозы?!.. — не отвечая на вопрос, Паулина пожала плечами. — Это же входило в твои планы с самого начала! Джон Уэйн в гордом одиночестве выезжает на тропу войны против племени белокурых индейцев с «Калашниковыми» вместо томагавков! Всего несколько недель назад ты и слышать ни о ком не хотела и вообще собиралась все сделать одна!..

— Неправда, я рассчитывала на помощь.

— А разве ты ее не получила?

— Ага, — кивнула я, испытывая уже знакомое желание окунуть идеально уложенную голову Паулины в тазик с соляной кислотой, чтобы вместе с макияжем с него навсегда сползло это мерзкое выражение самодостаточности. — Вместо защиты мне, бабе, собираются вручить заминированный конструктор типа «Сделай сам и попробуй не взлететь на воздух». Ну, не сволочи?!..

— А вот и наш храбрый и носатый рыцарь Ланселот! — Паулина выразительно повела подбородком в сторону аллеи, на которой появился Дов. С балкона второго этажа седая голова израильтянина напоминала движущийся одуванчик. — Кстати, милочка, один из авторов твоего конструктора…

— Утро перестает быть томным, — пробурчала я, чувствуя как сразу отяжелели мои ноги.

— Точно, — поддакнула Паулина. — Повстречать с утра еврея — значит испортить себе весь день.

— Вы действительно антисемитка, Паулина? — я почти реально ощущала рядом тазик с соляной кислотой.

— Я американка, милочка.

— Вы меня уже почти убедили, что это — одно и тоже.

— Господи, до чего вы все похожи! — улыбнулась Паулина. — Стоит вам только сделать один шаг по этим мерзким пескам, как в вас сразу пробуждается национальное самосознание! Это уже что-то из области биохимии…

— А почему, собственно, вас это злит?

— Наоборот, меня это радует, милочка, — возразила Паулина. — Евреи — соль земли. Жизнь без них была бы чрезвычайно пресной. С другой стороны, когда пища постоянно пересолена, это, согласись, раздражает…

— О чем спорим, уважаемые дамы? — с шумом отодвинув раздвижные стеклянные двери балкона, Дов стоял в проеме как проводник на пороге спального вагона.

— Теперь уже ни о чем, — улыбнулась Паулина, кивком приглашая израильтянина присесть. — Коль скоро вы явились сюда не обуглившись, эти пальмы действительно не проводят ток…

— Совсем не обязательно, — хмыкнул Дов, усаживаясь в кресло напротив. — Просто я знаю одно волшебное слово…

— Неужели, «пожалуйста»? — вяло съехидничала я.

— Почти угадали, мисс Спарк, — совершенно серьезно произнес израильтянин. — При входе я сказал «шалом», то есть, «мир». И, как видите, электрическая цепь разомкнулась. Она смыкается только при слове «война»…

— Может быть, от темы войны и мира перейдем к делу? — Паулина поежилась в своей ангоровой кофте. — Здесь становится прохладно, да и времени у нас не так много…

— Уже перехожу, — спокойно ответил Дов. Ни один мускул на его волевом, изрезанном морщинами лице, даже не дрогнул. Хотя я видела, что демонстративная бестактность Паулина была неприятна израильтянину. — Послезавтра утром, Вэл, вы вылетаете в Москву…

— Эту новость мне уже сообщили… — Я прикоснулась пальцем к кончику носа и даже ужаснулась от того, насколько он был холодным. — Мне было не очень удобно вступать в дискуссию с вашим боссом, Дов… Да он, собственно, и не дал мне такой возможности… Тем не менее, позвольте поинтересоваться: а почему, все-таки, именно я?

— Три соображения, Вэл, — сразу же откликнулся израильтянин, явно ждавший этого вопроса. — Во-первых, в такого рода заданиях у женщины очевидное преимущество перед мужчиной — ей проще реализовать намеченное, она вызывает меньше подозрений…

— А что, в Моссаде нет подходящих женщин?

— Дайте мне, пожалуйста, закончить, Вэл!..

Я ощутила на себе укоризненный взгляд Паулины и молча пожала плечами.

— Во-вторых, — продолжал Дов, — мы не можем быть уверенными до конца относительно срока вашего пребывания в Союзе. Возможно, несколько дней, но не исключено, что несколько недель… Стало быть, в расчет берется ваше прекрасное знание советской среды — язык, ментальность, круг знакомых, друзей и прочее. Ну, и в-третьих, что самое главное… — Дов вытянул указательный палец, словно призывая к повышенному вниманию. — Человек, с которым вам необходимо встретиться и установить тесный контакт, знает о вас буквально все. Скажу больше: он в числе весьма узкого, ПОСВЯЩЕННОГО круга лиц в руководстве КГБ, в котором, собственно, и родился приказ о вашей физической ликвидации…

— И тут как раз появляюсь я, собственной персоной! — меня даже передернуло от этого проявления типично мужского эгоизма. — Явка с повинной, ясное дело, значительно облегчит мою участь. И вместо пыток с последующим колесованием, меня просто пристрелят. Так сказать, приведут приговор в исполнение…

— О каком приговоре вы говорите? — Израильтянин досадливо отмахнулся. — Вы же умная женщина, Вэл, что вы такое несете?! Операция просчитана до мелочей, процент риска мизерный и чисто теоретический…

— Тем не менее, он существует, — я упрямо гнула свою линию, осознавая в то же время, что ничего изменить уже нельзя. Скорее всего, я подсознательно хотела услышать все до единого опровержения своим паническим страхам перед предстоящей поездкой.

— Но не больше, чем риск попасть под машину, пересекая улицу!

— С моим-то счастьем! — я выразительно посмотрела на Паулину. Моя наставница не реагировала. Ее мраморное лицо абсолютно ничего не выражало.

— Поймите, Вэл: если вам удастся установить контакт с этим человеком, мы получим в руки ключ от решения всех проблем — и ваших, и наших! Пакет предложений, который мы делаем с вашей помощью этому человеку, сродни мафиозному…

— Я вас не понимаю, Дов!

— Короче, речь идет о предложениях, от которых он не сможет отказаться… — Дов улыбнулся. — Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

— С трудом! — Я сжала кулаки с такой силой, что почувствовала, как ногти впиваются в ладони. — Если все так просто, о каком риске вы говорите?

— Я хочу, чтобы вы знали все, Вэл… — Израильтянин пододвинул свое кресло-шезлонг поближе, словно подчеркивая доверительность именно этой части разговора. — Единственный риск заключается в том, что в этом человеке может проснуться инстинкт самоубийцы. И тогда он потащит в могилу и вас… Но это вряд ли случится. Личность вашего контрагента изучена досконально. Поймите, вас выводят на него не просто так, а потому, что он представляется нам наиболее подходящим субъектом для этой операции. Он не фанатик, не одержим эфемерными идеями, не склонен к психопатизму… По своему психологическому складу этот человек уравновешен, имеет аналитический склад ума… Одним словом, он должен сделать корректные выводы, и это в итоге даст нам желаемый результат.

— Мое появление будет для него неожиданностью?

— В определенной степени. Но мы рассчитываем, что речь идет о неожиданности со знаком «плюс».

— Как я попаду в Москву?

— Рейсовым самолетом «Аэрофлота» Белград-Афины-Москва. Подданная Ее Величества королевы Великобритании госпожа Гортензия Лоуренс продолжает путешествовать по миру, соря на каждом шагу средствами мужа…

— Вы, кстати, не забыли, что паспорт у меня поддельный?

— Паспорт у вас превосходный, — улыбнулся Дов.

— А каким еще он должен быть аж за десять тысяч баксов? — огрызнулась я.

— Нам бы хотелось познакомиться с его изготовителем, — небрежно обронил израильтянин. — Поверьте, ему ничего не грозит, интерес сугубо профессиональный…

— Это не ко мне! — я посмотрела на Паулину. — Обратитесь к вашим союзникам, Дов. Думаю, если как следует пошерстить их сейфы, там можно обнаружить и мои кровные десять тысяч долларов..

Паулина сделала каменное выражение лица.

— Ладно, об этом позднее, — понимающе кивнул израильтянин.

— Я могу надеяться на вашу помощь там, в Москве?

— Да, конечно… — Дов знал ответы на все мои вопросы. — Правда, я бы не торопился называть ЭТО помощью — речь идет всего лишь о контакте. На случай, если возникнут непредвиденные обстоятельства или экстренные, не терпящие отлагательств, вопросы, имеющие непосредственное отношение к операции. Точнее, к изменениям в плане… Это только связь, Вэл, постарайтесь понять. Речь идет о человеке, услугами которого мы пользуемся исключительно редко. Можно сказать, практически не пользуемся, если вам понятно определение «стратегический резерв». Так что, не переоценивайте, пожалуйста, эту помощь, хорошо? И не злоупотребляйте ею. У вашего контакта в Москве нет волшебной палочки, взмахом которой он может в течении секунды перенести вас из опасного места в безопасное…

— Короче, речь идет об одиночном десанте в выгребную яму, — уточнила я. — А вся помощь заключается в том, что я могу связаться с вашим «стратегическим резервом», чтобы сообщить ему, как глубоко я в этом дерьме увязла… Я все правильно поняла, Дов?

— В целом, да, — кивнул израильтянин и виновато развел руками. — К сожалению, Вэл, наши возможности не безграничны. Тем более, в Москве. Так что, давайте считать, что помощи вам ждать не от кого. Вы действуете в одиночку и полагаетесь только на собственные силы и четко разработанный план операции, от которого нельзя отступать. Ради собственной же безопасности. Помните: только четко следуя инструкции, вы вернетесь домой, к своей семье, не в цинковом гробу. А теперь поговорим конкретно.

— Господи, так это было только введение?..

* * *

Гениальный замысел моих соотечественников по материнской линии заключался в том, что паспортный контроль в Шереметьево я должна была пройти по документам и с внешностью таинственном образом появившейся на свет Божий англичанки Гортензии Лоуренс. В случае удачного завершения моего похода на Москву (во что не верила не только я, но, как мне казалось, сами начальники Дова), по этим же документам я должна была вылететь из Союза. Раздумывая в самолете над столь простеньким и таким незамысловатым решением самой сложной для любой спецслужбы задачей — проникновение агента на территорию вражеского государства — мою душу занудливо точил червь сомнений. Возможно, свою негативную роль сыграло отношение Паулины к Богом избранному народу, но я никак не могла отделаться от мысли, что израильтяне, предложив мне воспользоваться старым паспортом, попросту решили сэкономить на мне несколько тысяч долларов. Подозрение было настолько ужасным, что поначалу я даже устыдилась собственного цинизма. Впрочем, вскоре я напрочь забыла об этих мелочах…

Все до одной из мучительных пяти минут, в течение которых я стояла перед окошком таможенника в Шереметьево в ожидании долгожданного въездного штемпеля на паспорт, меня не покидала единственная мысль: какое счастье, что молоденький советский пограничник в фуражке с зеленым околышем видит в проеме стеклянного окошка исключительно мое старательно нарисованное, ЧУЖОЕ лицо, а не ноги, которые вне поля зрения пограничника дрожали от страха с такой пугающей интенсивностью, словно их подключили к гидромассажеру…

Конечно же, Дов не из праздного любопытства интересовался именем изготовителя моего паспорта — фальшивый британский картон выдержал проверку и в Шереметьево. А, может быть, он, в отличие от верного Бержерака, вовсе и не был фальшивым?..

Прихватив свою сумку с ленты багажного транспортера, ползшую ленивым удавом между пассажирами, я вышла в зал прилета и, стараясь не смотреть по сторонам, направилась к стоянке такси. У меня был четкий, разработанный не мной, план действий, каждый шаг был выверен, каждое действие — продуманно. То был тот самый редкий случай, когда никому — и, в первую очередь, мне самой — не нужны были импровизации. Нельзя сказать, что я была рада этому обстоятельству, однако определенное чувство уверенности оно вселяло. Во всяком случае, уже садясь в такси, я непроизвольно отметила, что ноги перестали дрожать…

В гостинице «Союз» я заполнила формуляр, заскочила на несколько минут в довольно элегантный номер, состоявший из двух небольших комнат, разбросала везде, где только смогла, типичные следы женского присутствия — от косметики до нижнего белья — и, прихватив с собой только сумочку со всем необходимым, спустилась на лифте вниз.

За стойкой регистрации восседали сразу несколько стройный девиц в белых блузках, одинаково черных пиджачках (я сразу же представила себе скептическое выражение лица Паулины, которую этот покрой поверг бы в глубокий шок) и выражением полнейшего наплевательства на весь окружающий мир.

Подойдя к одной из них, я спросила, говорит ли мадам по-английски. Мадам снисходительно кивнула, после чего я — опять-таки, строго по инструкции — затараторила:

— Видите ли, милочка, мне необходимо срочно навестить свою старую приятельницу в британском посольстве. Мы с ней не виделись очень много лет, так что, боюсь, наша встреча может затянуться надолго. Не исключено, что у нее я и переночую. Убедительно прошу вас, милочка, проявить повышенное внимание к моим вещам в номере. Знаете, мне такое рассказывали о России, такое!.. Короче, я надеюсь, вы не забудете о моей просьбе…

Я незаметно подтолкнула девице двадцатидолларовую купюру, как самое проверенное средство от внезапных приступов склероза.

Девица понимающе кивнула, деловито подгребла к себе деньги и одарила меня вымученной улыбкой:

— Развлекайтесь спокойно, мисс Лоуренс…

«Чтоб ты всю жизнь так развлекалась!» — мысленно пожелала я.

Вызванное такси действительно отвезло меня в посольство Великобритании, где я, предъявив у входа свой многократно испытанный паспорт, беспрепятственно вошла внутрь.

— У меня назначена встреча с Джуди Десмонт, — сообщила я какому-то явно мелкому чиновнику посольства с зализанными назад редкими волосами.

Через две минуты меня ввели в просторную комнату, больше похожую на театральную гримуборную, нежели на помещение в здании посольства, и закрыли за мной дверь.

Замок снаружи отчетливо щелкнул.

Я огляделась и, увидев еще одну дверь, ведущую в ванную комнату, удовлетворенно кивнула. Ни Джуди Десмонт, ни кого-либо еще, даже отдаленно напоминавшего представителей рода человеческого, в помещении не было. Я уселась перед огромным, на всю стену, зеркалом, вытащила из сумочки необходимые причиндалы, затем стянула с себя свитер и юбку, и в одном нижнем белье проследовала в ванную…

Спустя сорок минут, уже полностью готовая, я набрала семизначный номер и произнесла в телефонную трубку то, что должна была произнести. Закончив с этой частью задания, я вновь подняла трубку и четырежды ткнула в черные кнопки.

— Слушаю вас! — произнес мужской голос.

— Передайте, пожалуйста, Джуди Десмонт, что у меня больше нет времени ее ждать. Как-нибудь в следующий раз…

— Да, мэм.

Ровно через минуту дверь открыли. Все тот же клерк с зачесанными назад редкими волосами даже бровью не повел, увидев перед собой совершенно не ту женщину, которую полчаса запускал в комнату. Впрочем, ему не было никакого дела ни до Гортензии Лоуренс, ни до Валентины Мальцевой, ни до Вэлэри Спарк. Чиновнику вообще не положено размышлять, почему в комнату заходит брюнетка, а выходит — яркая блондинка. И вообще, чиновнику думать не положено — для этого у него есть начальник…

Покинув фундаментальное здание британского посольства, я кокетливо улыбнулась советскому милиционеру, наградившему меня из стеклянной будки недобрым, пронизывающим взглядом. Ровно через минуту у посольства притормозило такси — последнее проявление заботы со стороны исполнительного посольского клерка. Сев на заднее сидение, я сразу же вспомнила родной русский язык и велела везти себя к ЦУМу.

— Как платить будешь, сестра? — немолодой водитель в коричневой кожаной даже не обернулся в мою сторону.

— Исправно.

— То есть, баксами?

— Откуда у меня баксы? — натурально изумилась я.

— Тогда откуда у тебя барская привычка ездить на такси? Ладно, довезу до ближайшего метро бесплатно…

— Послушай, дяденька… — Я посмотрела в обзорное зеркальце, чтобы увидеть бесстыжие глаза водителя. — Я только что прилетела, понимаешь? Из-за бугра. Может быть, пока меня не было, тут что-то произошло, а? У нас уже отменили рубли?

— Не знаю как у вас, а у нас, в такси, давно отменили! — отрезал водитель и, наконец, повернулся. — Так будешь платить или будем глазки друг другу строить?

— Сколько? — капитулировала я.

— Пятеру.

— Бандит!

— Ты еще бандитов не видела, сестра!..

Через час, сменив два такси и дважды — уже не споря — расплатившись долларами, я стояла у мраморного столика в кафе на втором этаже аэровокзала и с ненавистью рассматривала еду, которую сама же положила на коричневый пластиковый поднос. Есть не хотелось, не есть — означало вызвать подозрения… Я тоскливо искала выход из этой ситуации, когда услышала за спиной:

— А вы изменились, Валентина Васильевна…

Я все знала заранее: знала, кто со мной встретится, знала, о чем пойдет речь, знала даже, что за всем этим может последовать… И, тем не менее, едва услышав за спиной не лишенный некоего шарма баритон, непроизвольно вздрогнула и сжалась в маленький и жалкий комочек. Как любила повторять моя незабвенная подруга, женщине даже самый приятный сюрприз нельзя преподносить сзади. А ведь этот был из разряда неприятных…

Я медленно обернулась.

Когда-то давным-давно, в пору моей журналистской карьеры и увлечения остросюжетной литературой, я была уверена, что в массе своей рыцари плаща и кинжала, равно как и их коллеги по щиту и мечу, обладают невыразительной, сливающейся с окружающей средой, внешностью. Мой собственный, горький опыт свидетельствовал о прямо противоположном — подавляющее большинство шпионов, с которыми меня сталкивала судьба-злодейка, обладали подчеркнутой индивидуальностью. Их лица, манеры, речь врезались в память так глубоко и прочно, что я давно уже не строила для себя никаких иллюзий: в час переселения в мир иной эта мрачная галерея индивидуальностей всенепременно образуют у моего смертного одра своеобразный почетный караул, под ПРОНИКАЮЩИМ взглядом которого моя грешная душа навсегда покинет свою бренную оболочку…

Едва только увидев смуглое, резко очерченное лицо мужчины моих лет, глаза которого прикрывали тонированные стекла в модной металлической оправе, я поняла, что тот самый почетный караул пополнился еще одним типом.

— Признаюсь, для меня это неожиданность… — Мужчина обошел столик и опершись локтями о его мраморную поверхность, уставился на меня.

— Что, «это»? — механически спросила я. На самом деле, если в этот момент меня и интересовало что-то, то вовсе не этот советский генерал в канадской дубленке. Буквально в течение секунды перед глазами мелькнула помятое со сна родное лицо Тима с зубной щеткой в руке…

— Я не ожидал увидеть именно вас, — сдержанно улыбнувшись, ответил Горюнов. — Хотя теперь до меня наконец дошел смысл намеков…

— Вы разочарованы?

— Скорее, удивлен.

— Как это принято говорить в советских политических организациях… — Мобилизовав остатки душевных ресурсов, я выдавила на лица подобие светской улыбки. — Я не ваш уровень, да?

— Как раз, наоборот! — решительно возразил Горюнов. — Вы, Валентина Васильевна, в некотором роде легенда нашей организации. Получить из рук самого председателя КГБ загранпаспорт — это, знаете ли, феномен…

— Паспорт без права на возвращение, — уточнила я.

— Какая разница, — пожал плечами Горюнов. — Главное, что в моей конторе вы все еще считаетесь ЖИВОЙ легендой…

— Весьма сомнительный комплимент.

— Вы хотели сказать, унизительный, — уточнил генерал.

— Вы всегда так проницательны?

— Увы! — Горюнов развел руками. — Иначе не попал бы в такую незавидную ситуацию…

Несмотря на то, что в кафе было просто жарко, я засунула руки в карманы пальто, чтобы унять дрожь. Даже самой себе мне было стыдно признаться, что я боюсь этого мужика в дубленке. Отчаянно боюсь, поскольку по себе хорошо знаю, на что способен человек, которого загнали в угол…

— Где мы можем спокойно поговорить? — мои руки в карманах были мокрыми, словно только что я их вытащила из-под крана с горячей водой.

— А разве мы говорим неспокойно?

— Вы уверены, что за вами не следят?.. — Даже я понимала все наивность этого вопроса, но выбора у меня не было. В голове, подобно чугунному шару, перекатывалась фраза Дова: «Действуйте по инструкции, Вэл, и тогда вернетесь домой, к своей семье не в цинковом гробу!..»

— А вы?

— Никак не пойму, что вы пытаетесь изобразить? — меня вдруг разобрал острый приступ ярости. — Независимость? Высокомерие? Презрение к опасности? Но при чем здесь я? Может быть, вы думаете, что мне доставляет удовольствие эта встреча? Или все эти конспиративные страсти, в которых вместо оргазма получаешь пулю в затылок?.. И прекратите кокетничать, черт бы вас подрал! Я не в кинозале, а вы — генерал КГБ, а не актер, исполняющий роль Рудольфа Абеля в «Мертвом сезоне»! И вообще, соберите свои аналитические мозги в одной точке и поймите, что мне страшно, неужели вы не видите?!..

Пауза после моего монолога длилась не меньше минуты.

— Ну, ладно, давайте не будем ссориться, толком даже не познакомившись, — в голосе Горюнова звучали примирительные интонации. — Лично я ничего не имею против спокойного разговора в спокойной обстановке. Так что, берите меня под руку, пугливая Валентина Васильевна, и в путь!.. — генерал с подчеркнутой галантностью оттопырил локоть правой руки…

В машине Горюнова, которая не торопясь, с соблюдением всех правил дорожного движения, перемещалась по практически неосвещенным улицам в районе Автозаводской, я говорила минут двадцать. Причем мне даже не пришлось напрягать память — информация, факты, уточнения, детали и выводы слетали с языка, как давно перезревшие плоды с яблони, которую трясла банда уличных хулиганов. Я освобождала свою память с труднообъяснимым наслаждением — так, в нетерпеливом ожидании момента, когда подставишь тело под тугие струи горячего душа, сбрасываешь с себя несвежее белье…

— Таким образом, все зависит только от вас…

Последнюю фразу я произнесла, испытывая колоссальное чувство облегчения. Глупая корова, в тот момент я даже подумать не могла, что моя миссия не только не завершилась — она практически еще даже не началась…

Не отрывая взгляд от дороги, Горюнов сосредоточенно вертел баранку и, казалось, глубоко зарылся в собственные мысли. Я тоже молчала, понимая, что дальше говорить должен только он. На что я тогда надеялась? Только на одно — что в конце концов генерал-майор Эдуард Горюнов разверзнет свои чекистские уста и скажет нечто вроде: «Спасибо вам, дорогая Валентина Васильевна! Я все сделаю так, как вы сказали. Так что, можете спокойно возвращаться домой, к своей семье…»

— Н-да, такая простенькая задачка… — выдавил наконец из себя Горюнов.

Это было совсем не то, что я ожидала услышать. Настолько не то, что я переспросила:

— Что, простите?

— Боюсь, что сделать ничего уже нельзя, — он на секунду повернул лицо и я увидела на нем совершенно серьезное выражение, после чего мне показалось, что на глазах что-то рушится.

— То есть как это, нельзя?

— А вот так, Валентина Васильевна!.. — Горюнов плавно притормозил у тротуара.

Я огляделась. Мы стояли с погашенными огнями у подъезда обычной многоэтажной «хрущобы». На улице было безлюдно…

— Вы хотите сказать, что ЭТО нельзя остановить?

— Остановить можно, — Горюнов пожал плечами. — Но не тем путем, который предлагают ваши друзья.

— А если конкретнее?

— Что ж, извольте… — Горюнов вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и выпустил густую струю непривычно резкого дыма. Я непроизвольно поморщилась, а потом, толком даже не понимая, откуда возникло такое странное, давно подзабытое желание, протянула руку:

— Дайте мне тоже…

Всполох фар проехавшей мимо машины на какое-то мгновение высветил салон. В протянутой руке Горюнова была зажата бело-красная пачка «Явы». Аккуратно вытащив сигарету, я задумчиво размяла ее, прикурила от зажигалки Горюнова и не без некоторой опаски затянулась. Голова сразу же пошла кругом. Меня это настолько испугало, что я тут-же глубоко затянулась еще раз и вдруг с удивлением ощутила прилив сил. Дым отечества не был ни сладок, ни приятен, но зато основательно прочищал мозги. То есть, сделал как раз то, в чем они больше всего нуждались…

— Говорите, я вас слушаю…

— Сегодня 22 февраля, — отстраненно, словно надиктовывая собственный текст на магнитофон, произнес Горюнов. — Практически, уже двадцать третье… Акция назначена на двадцать седьмое…

— Что с женой Мишина?

— Завтра она вылетает в Копенгаген.

— Вы ее отпускаете? — это было первое потрясение в разговоре, которое я испытала.

— Таковы были его условия, — пояснил Горюнов. — И Воронцов на них пошел. Вынужден был пойти. Иначе Мишин отказывался…

— Ясно, — кивнула я, все еще до конца не веря, что Ингрид может оказаться на свободе. — Где именно намечена акция?

— В Большом театре.

— Вы уверены, что ОН будет там?

— Абсолютно, — кивнул Горюнов. — Вместе с президентом Финляндии. Оба — с супругами. «Пиковая дама», исполнение государственных гимнов, короче, все по протоколу…

— Когда Мишин должен начать?

— Ровно через десять минут после начала второго акта.

— И никаких шансов хоть на неделю перенести покушение?

— Лично от меня ничего не зависит… Всеми узлами операции занимается непосредственно Карпеня. Воронцов доверяет ему полностью и совершенно справедливо полагает, что чем меньше народу будет посвящено в технические детали, тем вероятней успех намеченного. Так что, Карпеня контролирует весь ход акции — люди, оружие, пароли, ну и, так далее. Любая моя попытка вмешаться тут же меня засветит. Понимаете?

— И ничего нельзя придумать? — Я впервые отступила от буквы инструкции — столь беспомощный вопрос, естественно, не мог прийти в голову авторам этой операции. — Совеем ничего?

— Боюсь, что нет…

И вот тут я ощутила первые симптомы наступающей паники — щеки запылали, а внутри, под сердцем, напомнил о себе неведомо кем вживленный, тревожно тикающий часовой механизм. Именно в такт этому ужасному тиканью, я лихорадочно искала выход, хоть какой-нибудь, но выход… В тот момент мною двигало и безгранично командовало единственное желание — как можно скорее закончить весь этот кошмар и вернуться домой не в цинковом гробу. Не будь в этой истории Витяни и беременной Ингрид, я, скорее всего, уже бы выскочила из машины, хватала такси и мчалась в Шереметьево, чтобы с первым же рейдом в любую сторону навсегда покинуть этот проклятый, приносящий мне одни несчастья, город.

Ни судьба «архитектора перестройки», ни стратегические замыслы ЦРУ и Моссада, ни даже глобальное будущее бывшей родины меня абсолютно не волновали. Я просто не думала о такой малозначительной ерунде. Если бы тогда, в машине Горюнова, кто-то неведомый шепнул мне на ухо: «Включай мозги на полную катушку, Валентина, ведь ты и представить себе не можешь, что именно от тебя зависит сейчас, в какую сторону качнется маятник Истории», я бы отмахнулась от этого голоса, как от приставучего комара, надсадно зудящего у носа и мешающего заснуть. Какое мне было дело до всех этих материй! Я сражалась только за себя, за свою семью и свое право жить так, как нравится мне, а не СИСТЕМАМ. Эти о себе сами позаботятся — с их-то возможностями!..

— Так что, Валентина Васильевна, в конце они не поженятся… — Пробормотал себе под нос Горюнов и повернул ключ зажигания.

— Что вы сказали? — голос Горюнова рывком выдернул меня из пучины абсолютно бесцельных раздумий. — Простите, я не расслышала…

— Я сказал, что ничего не получится.

— Нет, вы сказали что-то другое… — Я физически ощущала, как замедлил ход тикающий внутри механизм. — Что-то про женитьбу…

— Выражение есть такое… — Горюнов невесело усмехнулся. — Все будет хорошо, а в конце они поженятся. К сожалению, не про наш случай…

— А почему, собственно, не про наш? — ощущение радости от того, что противный механизм перестал тикать, было таким безмерным, что, позабыв об элементарных правилах приличия, я выхватила изо рта генерала дымящуюся сигарету и с наслаждением затянулась. — Очень даже про наш! Еще как про наш!..

Горюнов с нескрываемой тревогой посмотрел на меня.

— С вами все в порядке, Валентина Васильевна?

— Вот сейчас, кажется, да! — я часто закивала. — Да не беспокойтесь вы так, генерал Горюнов. Просто вы подали мне потрясающую идею!..

— Какую именно? — Горбюнов скептически поджал губы.

— А почему с таким недоверием? — я тычком загасила в пепельнице вонючую сигарету. — Это ведь не моя идея, а ваша.

— О чем вы толкуете, не пойму?

— О женитьбе. Слушайте меня внимательно. При каких условиях свадьба физически не может состояться? Ну?..

Горюнов угрюмо молчал.

— При отсутствии одной из сторон, составляющих брак, — подсказала я.

— И что? — темные глаза Горюнова были переполнены недоумением.

— Господи!.. — Я почувствовала, что теряю терпение. — Если все генералы КГБ так же тупы, как вы, Горюнов, ничего удивительного в том, что здесь так просто можно ухлопать президента!.. Кто должен стрелять в Горбачева?

— Мишин.

— Резервный вариант существует?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да, уверен… — Горюнов помедлил с ответом. — Вы же знаете, после известных… осложнений у нас не было времени.

— Значит, если Мишин по какой-то причине выпадет из этой операции, покушения не будет?

— Теоретически, да… — Горюнов выглядел обескураженным.

— А почему только теоретически?

— Потому, что на практике я не представляю себе, ЧТО может произойти с Мишиным…

— Я тоже. Но только пока…

Мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы выстроить в голове примерную схему.

— Скажите, Горюнов, вы уверены, что Ингрид Кристианссен завтра улетает домой? Что это не уловка?

— Да.

— Завтра двадцать третье, — беззвучно бормотала я. — Пусть себе девочка спокойно улетает, ей рожать пора, а не с этими дебилами общаться… А двадцать четвертого… Или нет, лучше даже двадцать пятого… Чтобы острее почувствовали цейтнот… Вот тогда они завертятся… Отступать-то все равно некуда…

— У вас с головой все в порядке? — не без беспокойства в голосе осведомился Горюнов.

— К счастью, все, — кивнула я и вдруг увидела, что, казавшийся еще час назад таким уверенным в себе генерал КГБ, на самом деле дрейфит ничуть не меньше, чем я. — А если вы поймете меня до самого конца и сделаете то, что нужно будет сделать, то и с вашей гордо посаженной головой тоже ничего не случится. Слушайте меня внимательно, генерал-майор Горюнов. Двадцать четвертого, то есть, послезавтра, в десять утра мы с вами обязательно должны встретиться на том же месте, что и сегодня. При любых обстоятельствах, даже если начнется третья мировая война, понимаете? К этой встрече вы должны будете принести только одно бесспорное доказательство — что Ингрид Кристианссен действительно находится в Копенгагене и ей больше ничего не угрожает. Договорились?

Горюнов кивнул.

— Мне нужны сутки, чтобы выяснить кое-какие детали. Надеюсь, что я успею…

— Кажется, я понимаю, что вы задумали… — Горюнов скептически покачал головой. — Только, боюсь, из этого ничего не выйдет. Вы, Валентина Васильевна, по-моему, плохо представляете себе, что такое КГБ. Причем не за кордоном, а у себя дома…

— Господи, — вздохнула я, — как бесконечно много я бы отдала, чтобы вы оказались правы. Высадите меня у ближайшего телефона-автомата…

* * *

«Стратегическим резервом», которому я позвонила и, несмотря на его отчаянное сопротивление и ссылки на позднее время, вызвала на экстренную встречу, оказался совсем уже немолодой мужчина, лет за семьдесят пять, в тарахтящем «запорожце», неуверенно притормозившем у оговоренного по телефону места встречи. С трудом втиснувшись в машину, я, даже не поздоровавшись, пробурчала:

— Вы опоздали на пятнадцать минут, милостивый государь! Я тут чуть с холода не загнулась!..

— Счастье, что я вообще до вас доехал! В это время на таких машинах выезжают только сумасшедшие!..

Мужчина так точно повторил мои интонации, что я невольно прыснула.

— Как к вам обращаться?

— А как хотите! — равнодушно откликнулся старичок, сердце которого мой смех явно не растопил. Из-под дорогой ондатровой ушанки хищно торчал орлиный нос. Полностью разглядеть эту таинственную личность мешала темнота в крохотном салоне «запорожца». — Главное, мадам, обращайтесь скорее и, по возможности, коротко…

— Вы всегда такой любезный?

— Да ну Бог с вами, сегодня я просто джентльмен! — огрызнулся старик и нажал на педаль газа. Машина издала крик умирающей совы и, неуверенно скользя по заснеженной мостовой, кое-как сдвинулась с места.

Вздохнув, я решила не препираться и перешла к делу. Пересказ ситуации вкупе с моими предложениями заняли в общей сложности минут десять, в течение которых старик только сопел. Еще минут пять ушло на то, чтобы водитель «запорожца» переварил все услышанное.

— Однако! — «Стратегический резерв» был настолько изумлен, что притормозил свой драндулет и даже прищелкнул языком, от чего вставные челюсти плотоядно клацнули. — Откуда столько кровожадности в такой кроткой с виду даме?

— Это не кровожадность, а единственно разумные меры, — процедила я. — И вообще, каждый защищает свой участок фронта. Пожалуйста, можете вместе со своими хозяевами проявлять сколько угодно милосердия. Только не за мой счет, договорились?

— Конечно, договорились! — кивнул старик. — Разве с такой обаятельной женщиной, как вы, можно не договориться?

— Короче, передайте немедленно: если к послезавтра, то есть, к моей встрече с Горюновым, это не будет сделано, я выхожу из игры, считаю себе свободной от всех обязательств и немедленно вылетаю домой. Потому что больше здесь будет делать нечего…

— Горюнов согласен? — шмыгнув орлиным носом, поинтересовался «стратегический резерв».

— Да, Горюнов согласен на все, — отрезала я. — Просто он оказался не таким всесильным, как это представляли ваши старые друзья… А теперь везите меня в сторону британского посольства. И, пожалуйста, постарайтесь вначале сделать то, что вам надлежит сделать, и уже потом вытаскивайте свои челюсти и укладывайтесь спать.

— И откуда в еврейских женщинах столько доброты? — пробурчал «стратегический резерв», с трудом выжимая сцепление…

15

Армения.

Ереван.

Гостиница «Молодежная».

Февраль 1986 года.

В половине десятого утра в холл гостиницы вошли два молодых парней и уверенно направились к стойке регистратуры. Один был в меховом полушубке, грубо скроенном из нескольких волчьих шкур и гигантских размеров пыжиковой ушанке, а второй, словно демонстрируя морозоустойчивость, был вовсе без головного убора; легенькое черное полупальто открывало на всеобщее обозрение кривоватые ноги, плотно обтянутые вылинявшими голубыми джинсами.

Если бы слепой случай занес в тот момент в холл ереванской гостиницы «Молодежная» человека, находившегося четыре дня назад в Палермо, возле церкви Сан-Джованни дельи Эремити, он, вполне возможно, узнал бы в двух молодых людях тех самых парней, которые подъехали к выщербленным ступеням церкви на невзрачной «ланче». А, может быть, и не узнал, поскольку если там, в Палермо, этих невысоких молодых парней с черным кудрявыми волосами могли запросто принять за коренных сицилийцев, то здесь, в заснеженном Ереване, они мало чем отличались от стопроцентных армян.

Через плечо у мужчины в шубе висела большак холщовая сумка, а его напарник волочил за лямки по мраморному полу вестибюля объемистый туристский рюкзак.

Подойдя к стойке администратора, за которой величественно восседал пожилой мужчина в строгом черном костюме, один из парней положил на стойку два паспорта с выдавленными на обложке гербом Франции, ослепительно улыбнулся и произнес по-французски с изяществом коренного парижанина:

— Добрый день, мсье!

— И вам того же, господа! — французский администратора был ничуть не хуже. — Чем могу служить?

— Мы только что из аэропорта и у нас должны быть заказаны номера. Проверьте, пожалуйста…

— Секунду, мсье! — Администратор раскрыл толстый гроссбух, пошуршал страницами, после чего несколько раз энергично кивнул. — Все в порядке, номера заказаны. Вы надолго к нам?

— Дня на три-четыре, — беспечно отозвался парень в ушанке.

— Как вам понравился Ереван?

— Потрясающий город! — вступил в беседу второй мужчина. — К сожалению, мы видели его только из машины, по дороге в отель.

— Жаль, что вы приехали в такое неудачное время, — администратор покачал головой и протянул гостям ключ с биркой. — Приехать в Армению и не увидеть Севан, это очень обидно, мсье! Да что там Севан — вы даже Арарат из своих окон не увидите — все затянуто облаками, зима!..

Войдя в просторный номер с двухспальной кроватью, один из французов сразу стал накручивать диск телефона, в то время как его напарник принялся распаковывать холщовую сумку.

— Алло, мне нужен господин Тер-Ионесянц, — по-русски, но с очень явным акцентом произнес мужчина. — Кто спрашивает? Скажите, говорит близкий друг Самвела Автандиляна. По очень срочному делу. Я только что прилетел из Парижа и сразу звоню… Что, простите? Из гостиницы «Молодежная», номер 413. Как вы сказали? Хорошо… Только напомните господину Тер-Ионесянцу, что дело очень срочное, не терпящее отлагательств… Благодарю вас, буду ждать…

Мужчина положил трубку и выразительно посмотрел на своего товарища. Тот продолжал извлекать из холщовой сумки какие-то свертки и аккуратно раскладывать их на застеленной кровати.

Не произнося ни слова, мужчина снял полупальто, небрежно швырнул его в кресло, потом уселся на свою половину кровати, рядом с телефоном, и стал ждать, искоса наблюдая, как его товарищ распаковывает свертки и извлекает из них пластиковые трубочки, крючки и подпорки, внимательным образом разглядывая каждую деталь. Через десять минут телефон разразился продолжительным звонком.

— Алло? — мужчина сделал своему приятелю знак прекратить на время свое занятие. — Да, именно так… Ах это вы, господин Тер-Ионесянц! Очень рад вас слышать… Что, простите? Нет, нет, с господином Автандиляном все в полном порядке. Да, он сейчас в Париже и просил вам кое-что передать. Нет, только на словах… Конечно, лучше не по телефону… Хорошо… А когда?.. Да, вполне устраивает. Нет, я не один, со мной друг. Да, мы спустимся вместе. До встречи…

— Когда за нами приедут? — по-французски спросил напарник, сразу же вернувшийся к составлению своих трубочек.

— Через полчаса… Ты успеешь, Бред?

— Думаю, уложусь…

Через двадцать минут на кровати лежало два предмета, похожих на миниатюрные велосипедные насосы с короткими перпендикулярными ручками посередине. С удовлетворением оглядев проделанную работу, Бред вновь полез в холщовую сумку, вытащил оттуда четыре упаковки с патентованным бельгийским аспирином и, аккуратно расстелив на кровати два белых полотенца, стал выковыривать над одним из них белые таблетки.

— Тебе помочь?

— Лучше я сам, Люк, — не поднимая головы, ответил Бред. — Так будет надежнее…

Методично раскрошив одну за другой шестнадцать таблеток аспирина, Бред извлек из каждой крохотную, объемом в спичечную головку, капсулу с прозрачной жидкостью. Отложив их отдельно на второе полотенце, он тщательно подобрал аспириновые крошки и скрылся в ванной комнате. Через секунду оттуда донесся хриплый звук спускаемой воды. Вернувшись в комнату, парень бережно угнездил по восемь капсул в рукоятки собранных предметов.

— Ну, теперь мы готовы, — удовлетворенно произнес Бред и протянул предмет товарищу. Люк деловито осмотрел его и сунул во внутренний карман джинсовой куртки…

В сопровождении трех бородатых и молчаливых мужчин, они долго ехали в серой «волге». За окнами машины бушевала самая настоящая метель, видимость была отвратительной, «волга» прокладывала себе дорогу толчками, то и дело тормозя, однако иностранцев все это, казалось, нисколько не волнует — они лениво обменивались впечатлениями о каком-то фильме, не обращая внимания на насупленных провожатых.

Потом «волга» въехала через глухие металлические ворота в небольшой дворик, где французам знаками предложили выходить. Двухэтажный кирпичный дом с покатой крышей был наполовину занесен снегом. Суровые провожатые, пытаясь проложить гостям дорогу к крыльцу, увязли в снегу по колено. Войдя внутрь, один из бородачей, который сидел за рулем «волги» и, судя по уверенным манерам, был старшим в группе, знаками велел гостям снять обувь и переобуться в легкие тапочки. Двое его товарищей стояли тем временем за спинами иностранцев и, скрестив руки на груди, молча наблюдали за процедурой переобувания.

— Ну, что, теперь можем идти? — по-русски спросил Бред.

— Еще нет, — покачал головой бородатый армянин. — Я должен вас обыскать…

Французы недоуменно переглянулись.

— Зачем нас обыскивать? — недоуменно поинтересовался Люк. — Мы в гости к господину Тер-Ионесянцу не набивались — он сам нас пригласил…

— Сказали надо, значит делай, что тебе сказали! — грубо произнес за спиной французов один из бородачей. — Поднимите руки! Ну, живо!..

Оба бородача, стоявшие у двери и отрезавшие путь к отступлению, почти одновременно вытащили из-за пояса пистолеты и наставили их на иностранцев.

— Не надо беспокоиться, уважаемые гости, — подчеркнуто мягко произнес водитель и улыбнулся. — Вам здесь не сделают ничего плохого — вы в доме у друзей.

— У нас, во Франции, друзей встречают вином, а не пистолетами, — возразил Бред, поднимая руки. То же самое сделал и его напарник.

— Будет тебе и вино, уважаемый, — пробормотал водитель и сделал шаг к Бреду. Последний шаг на пути в Вечность. Дальнейшее произошло в доли секунды: Бред резко опустил руки и неуловимым движением свернул набок голову водителя, а Люк, не оборачиваясь, нанес каблуком левого ботинка страшный удар в пах одного из бородачей, тут же резко сместился вправо, перехватил левой рукой кисть бородача с пистолетом, а ребром правой коротко рубанул по кадыку, скрытому в заросшей шее.

Провожатые, даже звука не издав, повалились на пол. Бред по очереди склонился над телами, пощупал пульс у каждого, после чего выразительно кивнул на одного из бородачей и посмотрел на товарища. Люк едва заметно кивнул и стал собирать пистолеты. А Бред вытащил из-за пазухи предмет, похожий на миниатюрный велосипедный насос, и приставил его на секунду к шее бородача. Тело конвульсивно вздрогнуло и застыло…

Бесшумно передвигаясь с пистолетами в руках, французы осмотрели весь первый этаж и, убедившись, что он безлюден, поднялись по деревянной лестнице на второй. В довольно узкий коридор, устланный потертым ковром, выходило три двери. Заглянув в замочную скважину первой, самой близкой к лестнице, Бред показал напарнику опущенный большой палец. Люк кивнул, приложил ухо к крайней левой двери и на какое-то мгновение застыл, словно гранитное изваяние. Потом повторил жест Люка и сделал шаг к центральной двери. Бред подошел к ней справа и, прикоснувшись к ней кончиками пальцев, легонько толкнул. Дверь была открыта…

В просторной комнате, в кресле у камина, сидел средних лет бородатый мужчина в меховой безрукавке и что-то внимательно читал.

— Здравствуйте, господин Тер-Ионесянц, — по-русски произнес Люк, подошел к креслу, рывком поднял хозяина дома и нанес ему по скуле короткий, резкий удар тыльной стороной ладони. Опрокинув в падении обеденный стол, Тер-Ионесянц отлетел в угол комнаты и, ударившись головой о стену, медленно сполз на пол.

— Это и есть традиционное армянское гостеприимство? — спросил Бред, плотно закрывая за собой дверь.

— Что вам от меня нужно? — прохрипел Тер-Ионесянц. Глаза его налились кровью, он то и дело потирал ушибленный затылок.

— Все, что нам нужно — это две минуты вашего драгоценного внимания, — спокойно ответил Люк, сел в кресло и положил пистолет на колено. — У нас мало времени, уважаемый хозяин. Очень мало. Потому, собственно, мы и не стали уговаривать ваших бородатых псов, а просто отправили их на мыло…

— Вы?.. — Тер-Ионесянц подтянулся на руках и прислонил к стене окровавленную голову. — Что вы сделали с моими людьми?

— Убили, — флегматично ответил Люк. — И вас, если окажетесь таким же тупым, тоже убьем…

Поймав на себе взгляд товарища, Бред подошел к хозяину и короткими, выверенными движениями обыскал его. Потом выпрямился, выразительно мотнул головой и вернулся к своему месту у входной двери.

— Говорите, что вам надо и убирайтесь из моего дома!

— Нам нужны два паспорта граждан СССР с ереванской пропиской и с нашими фотографиями. Только железные паспорта, понимаете, господин Тер-Ионесянц… — Люк отогнул указательный палец. — Затем два билета на ближайший рейс в Москву. А в Москве — кое-какое оружие и спецоборудование. Вот, собственно, и все, что нам нужно…

— При чем здесь Автандилян? — прохрипел хозяин дома.

— Как это, «при чем»? — хмыкнул Люк. — Он нас рекомендовал. А ваши люди, господин Тер-Ионесянц, почему-то решили нас обыскать. Может, приняли нас за представителей братского Азербайджана, а? Не уважаете посланцев вашего партнера?

— Он не партнер, а дешевка! — процедил Тер-Ионесянц.

— Это ваши с ним разборки, — равнодушно пожал плечами Люк. — Нас они не касаются…

— Зачем вам нужно было убивать моих людей?

— Чтоб вы поняли, с кем имеете дело, — отрезал Люк. — Кроме того, я могу по минутам рассказать вам график движения трех составов с оружием, которое сейчас направляется по вашему адресу, уважаемый. А заодно месторасположение тайных складов в Степанакерте и Мартуни, где вы собираетесь спрятать оружие. А также названия судов и номера фактур, по которым вы должны получить остальные три партии. Вам нужны еще какие-нибудь подтверждения наших полномочий, господин Тер-Ионесянц, или достаточно?

— Кто вы такие? — тихо спросил хозяин дома.

— Добрые самаритяне, — беспечно улыбнулся Бред и почесал стволом реквизированного пистолета подбородок. — Но очень нетерпеливые…

Люк медленно встал, подошел к Тер-Ионесянцу, рывком поставил на ноги грузное тело, усадил хозяина на стул и пододвинул к нему телефонный аппарат:

— Звоните, отдавайте распоряжения, короче, делайте все, что надо. И быстро, если хотите жить…

Через сорок минут к дому подъехал «РАФик» и отрывисто прогудел.

— В Москву с вами полетит мой человек, — не глядя на французов, произнес Тер-Ионесянц. — Оружие и все необходимое получите от него. После этого мой человек вернется в Ереван. Я выполнил все, что вы хотели?

— Не совсем… — Люк нацелил указательный палец в лоб хозяину. — Домой мы вернемся так же, как прилетели — через ваш прекрасный город. И до того момента, пока наш самолет не приземлится в Орли, весь ваш вонючий ливер и все тайны вашей сраной организации намотаны у меня вот тут, на этом пальце. Нам нет никакого дела до ваших войн и заговоров. Если вам так нравится жить в крови — живите. Но условия нашей маленькой сделки должны быть выполнены полностью. Пошли, Бред…

* * *

«Стратегический резерв» откликнулся на мой телефонный звонок очень агрессивно, однако, услышав условную фразу, немного смягчился:

— У меня для вас две новости — хорошая и плохая. С какой начать?

— С плохой.

— Ваш план утвержден, поздравляю!

— Надеюсь, хорошая новость еще лучше?

— Ага! — клацнул челюстями «стратегический резерв». — С этим планом вы свернете себе шею. Это не будет потерей для еврейского народа и не станет приобретением для старого еврейского кладбища…

Пока я молчала, пораженная столь неслыханным цинизмом, «стратегический резерв» отрывисто сообщил мне место и время встречи и дал отбой в ухо.

…Когда я вползла в «запорожец», ястребиный нос хозяина этого автоуродства плотоядно дернулся:

— Поберегите голову, мадам, она вам еще пригодится…

Я уже было открыла рот, чтобы высказать наконец этому вырожденцу из колумбария, что я о нем думаю, но внезапно почувствовала чье-то дыхание за спиной. Я резко повернулась и увидела улыбающееся смуглое лицо.

— Люк, — по-русски произнес мужчина, протянул мне через сидение руку и по-французски добавил. — Премного наслышан…

— Мне тоже очень приятно, — пробормотала я и перевела вопросительный взгляд на «стратегический резерв».

— Начальник похоронной команды, прибывший специально по вашему вызову! — по-французски пояснил старый тетерев и добавил на идиш. — Очень ценный молодой человек. Перед тем, как тебя, женщина, завернут в тахрихен, этот парень обмоет твое тело и прочтет над ним кадиш. Если, конечно, сам выживет. Амен!

Я открыла рот, не зная, как реагировать.

— Не берите его в голову, мисс Спарк! — на французском откликнулся с заднего сидения Люк. — Это у него примета такая — перед серьезным делом говорить только о покойниках. Чтобы все остались живы…

— Назначайте встречу с Горюновым, все готово, — процедил «стратегический резерв», притормозил свое убожество на четырех колесах и окинул нас по очереди долгим и совершенно непонятным взглядом. — А теперь вытряхивайтесь оба, мишугине…

* * *

Мы сидели с Люком в очень уютном кафе «Адриатика» на Кропоткинской, в углу полупустого зала, и молчали. Встреча с Горюновым была назначена на девять, и он опаздывал уже на десять минут.

— Да не волнуйтесь вы так, куда он денется!.. — Развалившись на угловом диванчике, Люк, в черном свитере и драной джинсовой куртке, с неподдельным интересом изучал меню и напоминал восточного торговца мандаринами с Тишинского рынка.

— Какой странный старик, — тихо сказала я, чувствуя, что все еще нахожусь под впечатлением сердечных напутствий «стратегического резерва».

— А-а-а… — Люк оторвал кудрявую голову от меню. — Легендарная личность…

— Он что, постоянно находится в Москве?

— Госпожа Спарк, есть только одно место на земле, о котором можно сказать, что человек находится там постоянно… — Люк хмыкнул и вновь углубился в меню…

Горюнов появился в кафе в двадцать пять минут десятого. Оглядевшись, он сразу же направился к нашему столику и сел по другую сторону диванчика, напротив Люка. Я оказалась между двумя довольно интересными мужчинами, однако особой радости по этому поводу не испытывала.

— Прошу простить за опоздание, — буркнул Горюнов и подозрительно уставился на Люка. — Ваш новый приятель, Валентина Васильевна?

— Как раз наоборот — очень старый. Познакомьтесь, пожалуйста…

— Весьма рад знакомству! — хмуро произнес Люк и протянул Горюнову руку. — Меня зовут Грегор…

— Приятель действительно старый, — усмехнулся Горюнов. — Настолько, что успел подзабыть русский язык.

— Не обращайте внимания на эти мелочи, генерал, — отмахнулась я, думая совсем о другом. — Грегор — сын греческих коммунистов и когда-то, еще в пионерском возрасте, мы вместе отдыхали в «Артеке». Представляете?

— Врать научились там же? — сухо поинтересовался Горюнов.

— Ага, — кивнула я. — На заседаниях клуба интернациональной дружбы.

— Кстати, Ингрид Кристианссен сегодня улетела в Копенгаген, — произнес Горюнов и посмотрел на часы. — Думаю, она уже дома…

— Это хорошая новость, генерал, — тихо сказала я. — очень хорошая…

— Я могу вас кое о чем спросить? — Люку явно не терпелось перейти к делу.

— Да, конечно, — кивнул Горюнов. — Я вас слушаю, Грегор.

— Скажите, что может случиться, если у Мишина неожиданно начнется приступ? Скажем, глубокой ночью?

— Совсем неожиданно? — улыбка Горюнова была понимающе невеселой.

— Естественно, — невозмутимо ответил Люк. — Ведь Мишин — здоровый и тренированный мужчина.

— На базе есть медчасть… — Горюнов перевел взгляд на меня. — Всю необходимую помощь он может получить на месте. Разумеется, если действительно будет в ней нуждаться.

— Включая анализы и рентген? — наседал Люк.

— Да, и это тоже.

— А операцию в этой медчасти провести могут?

— Смотря какую операцию…

— Ну, например, прободение язвы. Или что-нибудь еще в этом роде.

— Вы это серьезно?

— Конечно.

— Не знаю. — Горюнов задумался. — Вряд ли…

— Вы в этом уверены?

— Да. Вообще-то, на базе нет больных людей. В штате медчасти только два человека — врач и медсестра. Тогда как для серьезной операции под общим наркозом необходимы еще как минимум два человека. Если не больше. Стало быть, больного должны срочно отправить в наш госпиталь.

— А если наоборот?

— Что вы имеете в виду?

— Зачем вывозить больного за пределы базы, когда можно вызвать врачей, необходимых для проведения операции?

— Это все не так просто, — Горюнов с сомнением покачал головой. — Особый режим секретности, понимаете? Нужно оформлять допуск, а это долгая и канительная процедура. Так что, если случай экстренный, больного отправят в госпиталь. Тут сомнений нет…

— Даже если речь идет об особом больном? — Уточнил Люк. — Я имею в виду захваченных иностранных агентов, перебежчиков и тому подобное.

— Тем более.

— Только что вы сказали о госпитале. Какой именно вы имеете в виду?

— Госпиталь КГБ.

— Где он расположен?

— В самой Москве. В районе Садового кольца.

— Время в пути?

— От базы? — уточнил Горюнов. — Часа полтора. Конечно, если ехать с нормальной скоростью…

— А ночью?

— Примерно столько же. У наших машин есть предписания нарушать правила только в экстренных случаях.

— Чтобы транспортировать больного на базу, должны вызвать спецмашину?

— Не думаю… Опять проблема с режимом секретности и прочим. Скорее всего, больного повезет одна из наших машин.

— Разве на базе есть транспорт, специально предназначенный для перевозки тяжело больных?

— Машин со спецоборудованием нет — это я знаю совершенно точно. Но всегда можно что-нибудь придумать…

— Как, по-вашему, машину будут сопровождать?

— Вы имеете в виду охрану?

— Да.

— Конечно! — Горюнов потер пальцем переносицу. — Тем более, если речь идет о транспортировке Виктора Мишина.

— Кто будет принимать решение о его отправке в госпиталь? Карпеня?

— Генерал Воронцов, — не задумываясь, ответил Горюнов. — Без его приказа Карпеня и пальцем не пошевелит. Даже если ваш приятель будет умирать на его глазах.

— Какой может быть охрана?

— Думаю, усиленная.

— Что это значит? Конкретнее, пожалуйста!

— Скорее всего, два человека вместе с водителем впереди и как минимум трое — вместе с больным, в крытом кузове. Все, естественно, вооружены. Плюс машина сопровождения…

— А там сколько человек?

— Наверняка поедет «газик» с армейскими номерами. А это не меньше шестерых солдат внутренних войск, включая водителя и командира группы.

— Оружие?

— Старшие групп имеют АПС, рядовые — «Калашниковы». Ну и штык-ножи, естественно.

— Боезапас?

— По уставу — три магазина.

— Контакт с базой?

— Обычная радиосвязь.

— Мне все ясно, — кивнул Люк и посмотрел на меня.

— Генерал, теперь самая важная деталь… — Я открыла сумочку, вытащила оттуда завернутые в вырванный из блокнота листок две таблетки и положила их на салфетку перед собой. — Я не знаю как, но вам необходимо завтра, не позднее одиннадцати ночи, передать эти таблетки Мишину. Вы должны объяснить ему, что белая через пять минут после приема вызовет острейший приступ, все симптомы которого укажут на прободение язвы. Коричневую надо принять сразу после того, как он услышит… — в поисках поддержки, я посмотрела на Люка.

— После того, как он услышит первый выстрел, — процедил израильтянин. — Случится это ночью, во время его транспортировки.

— Да, именно так! — Я прерывисто вздохнула. — Боль исчезнет ровно через пять минут…

— Плохо себе представляю, как мне удастся все это передать, — пробурчал Горюнов, засовывая таблетки в нагрудный карман пиджака.

— Я тоже. Но если вы этого не сделаете, все наши усилия пойдут насмарку. У нас, а точнее, у вас, есть только две попытки — либо завтра ночью, либо — послезавтра… — Я старалась говорить тихо и убедительно. Почему-то мне казалось, что Горюнов реагирует на мои объяснения куда спокойнее, чем на жесткие, лаконичные вопросы Люка. — Но будет намного лучше, если вам удастся ввести Мишина в курс дела уже завтра…

— Почему вы решили, что Мишин должен мне поверить?

— Не беспокойтесь, он поверит, — улыбнулась я. — Передайте ему от меня привет и скажите, что на бумажке, в которую обернуты таблетки, моей рукой написан один номер. Он его узнает…

Естественно, я не стала рассказывать Горюнову, что речь идет о номере банковского счета Витяни в Швейцарии…

— У вас ко мне все? — сухо поинтересовался Горюнов.

Я взглянула на Люка. Тот равнодушно пожал плечами.

— Думаю, да, генерал.

— Теперь мне бы хотелось задать один шкурный вопрос… — Горюнов повертел в руках толстый стакан, словно примериваясь, с какой силой его нужно грохнуть о стену, чтобы он разлетелся вдребезги. — Допустим, все что вы задумали, получится…

— Очень надеюсь на это, — пробормотала я.

— А что будет со мной?

— Ничего плохого, генерал… — Я еще раз посмотрела на Люка, однако после того, как завершилась техническая часть его диалога с Горюновым, израильтянин, казалось, начисто утратил интерес к происходящему. — В ночь операции вы будете спать дома, рядом с супругой. А до этого, так сказать, для подстраховки, посидите с ней часов эдак до двух в каком-нибудь людном ресторане. Таким образом, у вас будет стопроцентное алиби…

— А зачем оно мне? — Горюнов низко наклонил голову, словно собирался боднуть меня в плечо. — И, главное, для кого это алиби? Воронцов вычислит меня за час, как вы не понимаете? Ведь детали операции известны только мне, ему и Карпене…

— Вот мы и подошли к самому главному… — Я облегченно вздохнула, поскольку Горюнов сам затронул эту неприятную тему. — Вы, генерал, проявили себя как настоящий друг. А между друзьями не может быть недомолвок. Следовательно… Представим себе на секунду, что и Воронцов, и Карпеня каким-то таинственным образом исчезают…

— В каком смысле? — сдавленным голосом спросил Горюнов.

— В физическом, — прервал, наконец, молчание Люк.

— Вы что, с ума сошли!

— Это вы сошли с ума, если действительно считаете, что после завтрашней ночи сохраните голову на плечах, — спокойно возразил Люк. — Поймите, генерал: мы сами никого сплавлять не намерены. И уже тем более вас… О готовившемся покушении на Горбачева не узнает ни одна живая душа — это не в наших интересах, Горюнов. Однако живые Воронцов и Карпеня вас все равно уроют. Возможно, ваши друзья сумеют достать Горбачева со второй попытки. Или не сумеют… Но нас это уже не касается. Да и вас, Горюнов, тоже — как вы совершенно справедливо заметили, Воронцов просчитает ваше участие в этой операции за час…

— Надеюсь, — сдавленным шепотом произнес Горюнов, — вы не собираетесь их убивать?

— Мы? — Люк несколько раз удивленно моргнул. — У нас, дорогой друг, хватит своих проблем завтра ночью. После которой всем нам придется срочно делать ноги — вокруг будет очень горячо, уж поверьте моему опыту. А вот вы сами, генерал… Я думаю, вы не просто можете — вы обязаны их убрать. А мы, в свою очередь, могли бы оказать вам в подготовке, скажем так, техническую помощь. Но не больше! Ликвидировать своих коллег вам придется в одиночку. В том случае, конечно, если вы на это решитесь…

Горюнов молчал, совершенно раздавленный. На него было просто жалко смотреть.

— Послушайте, Эдуард… — я осторожно положила руку на нервно подрагивающее колено Горюнова. — Поймите, мы не оказываем на вас давления. Не хотите — не делайте. В конце концов, мы просто могли вам не говорить все это. Но ведь если вы этого не сделаете, то они уж точно расправятся с вами. И нас не будет рядом, чтобы хоть как-то помочь вам. Это, надеюсь, вы понимаете?

— Нет, нет, наверное, вы правы, — пробормотал генерал. — Просто все очень уж неожиданно… — Он посмотрел на Люка. — У вас есть какой-то план?

— В общем-то, есть, — невозмутимо кивнул израильтянин, словно отвечал на вопрос, как правильно переходить улицу. — Скажите, где ночует генерал Карпеня?

— В последнее время — только на базе.

— И завтра ночью тоже?

— Думаю, он будет там находиться безвылазно, вплоть до дня операции.

— Если вы сумеете сделать так, что Мишина в госпиталь будет сопровождать и генерал Карпеня, то один грех, так и быть, я с вас сниму…

— Понятно, — кивнул Горюнов и саркастически усмехнулся. — Ваше благородство очень своеобразно… А если он останется на базе?

— Тогда исхитритесь, Горюнов, и сделайте так, чтобы эта штуковина любым способом попала внутрь организма вашего коллеги… — Люк подтолкнул к Горюнову малинового цвета салфетку, на которой, словно капелька воды, белела крохотная ампула. — Она кстати мгновенно растворяется в любой жидкости…

— Надеюсь, вы понимаете, что будет сделано вскрытие. Причем самое тщательное.

— Которое установит, что пожилой генерал КГБ скончался от острой сердечной недостаточности, — хмыкнул Люк. — В его возрасте это такой же естественный диагноз, как геморрой у профессиональных жокеев.

— А Воронцов? — тихо спросил Горюнов.

— Ну, с этим будет проще… — Люк беспечно ухмыльнулся. — Есть у меня одна штуковина. Я ее по случаю купил в антикварном магазине. Намертво пристает к любой железке. И что любопытно, генерал: сразу же после соприкосновения с металлом, в ней начинает происходить очень странная химическая реакция, суть которой я так и не понял. Главное, что ровно через пять минут, без всяких там дистанционных сигналов и прочей технической дребедени, штуковина срабатывает, после чего раздается взрыв, который подбрасывает трехтонный автомобиль на высоту примерно двадцатого этажа. Согласитесь, высота полета просто впечатляет…

— И много у вас таких штуковин? — мрачно спросил Горюнов.

— Поверьте, генерал, вам лучше этого не знать.

— Она с вами?

— Со мной, — кивнул Люк и пододвинул к Горюнову очередную малиновую салфетку, на которой лежал плоский серебристый цилиндр размером с половину хоккейной шайбы. — Только упаси вас Боже положить ее на металл! Даже если это корпус от дамской зажигалки. Лучше всего прикрепить штуковину к любой части автомобиля вашего шефа. Тем более, что он предпочитает не пользоваться услугами водителя. Стало быть, не будет безвинных жертв. Да, и самое главное: штуковинами, которые я вам передал, вы можете воспользоваться только ПОСЛЕ того, как машина с Мишиным выедет за пределы базы.

— Но мне может не хватить времени, — возразил Горюнов.

— Все зависит от вашей оперативности… — Люк пожал плечами. — Наутро Воронцов обязательно соберет вас и Карпеню — ему надо будет во всем разобраться. Так что, постарайтесь приехать на службу пораньше и подготовиться к совещанию. Еще вопросы есть?

— Только один… — Горюнов осторожно положил цилиндр во внутренний карман пиджака и внимательно посмотрел на Люка. — Какими силами вы собираетесь провернуть свой план? Вы что, запланировали высадку в Подмосковье парашютного десанта?

— А вот этого, генерал Горюнов, вы никогда не узнаете! — Черные глаза Люка выражали искреннее сожаление.

— Почему же?

— Ну, мы ведь договорились: в момент операции вы спите рядом с женой, обеспечивая себе стопроцентное алиби. А в советских газетах, даже несмотря на вашу хваленую гласность, об этом никогда и ничего не напишут…

* * *

Хотите знать, как я очутилась в лежачем положении в проеме между сидениями «жигуленка» ГАИ, придавленная сумками и приказом ни при каких обстоятельствах не подавать признаков жизни? Очень просто: хотя «стратегический резерв» и представил Люка начальником похоронной команды, прибывшим в Москву под мое начало, на самом деле я сама перешла в его полное подчинение. Произошло это сразу же после того, как Горюнов покинул кафе «Адриатика», а я собралась в британское посольство, чтобы вернуть внешность Гортензии Лоуренс и вернуться в гостиницу.

— Вы со мной госпожа Спарк, — коротко обронил Люк.

— Надолго?

— До самого конца.

— Как романтично, — пробормотала я.

— Если нам суждено пережить завтрашнюю ночь, то мы уйдем вместе… — Держа меня под локоть, Люк вышел из кафе и коротко свистнул проезжавшему такси. — Точнее, я должен убедиться, что ваш самолет улетел в нужном направлении…

— Куда мы едем?

— К Бреду.

— А это еще кто?

— Похоронная команда не может состоять из одного человека, — Люк улыбнулся и галантно распахнул передо мной дверь такси…

В однокомнатной и явно нежилой квартире обшарпанного пятиэтажного дома в Черемушках, куда меня привез Люк, я провела в полном одиночестве и не смыкая глаз, почти сутки. И только в половине одиннадцатого ночи в квартиру ввалилось двое… милиционеров. В шинелях, начищенных до зеркального блеска сапогах, фуражках с золотыми кокардами и даже в белых крагах. Впрочем, я слишком хорошо знала эту редкостную породу людей — наполовину романтических рыцарей, наполовину — отвратительных пакостников, чтобы удивляться их бесконечным выходкам больше нескольких секунд.

— Уже успели найти работу?

— Мы были настойчивы, — пробурчал Люк, явно не настроенный на светскую беседу. — Мы за вами, госпожа Спарк. Через пять минут спускайтесь. У подъезда машина…

Вот так, глухой, морозной ночью я оказалась в выемке между сидениями патрульного «жигуленка» ГАИ. Счастье еще, что машина, проделав сравнительно недолгий путь, стояла с выключенным мотором. Ибо тряска в столь своеобразной позе по московской Большой кольцевой дороге могла запросто привести к перелому нескольких ребер. Где именно и на каких условиях эта пара гнедых похоронщиков раздобыла милицейский «жигуль», я, естественно не спрашивала — вокруг и без того хватало тумана…

— Можно мне сесть как человеку хоть на несколько минут? — взмолилась я. — Я спины не чувствую!..

— Ни в коем случае! — отрезал Люк.

— Который час?

— Половина третьего, — откликнулся с пассажирского кресла Бред. — Потерпите еще немного, госпожа Спарк.

— Вы думаете, у Горюнова получится?

— Думать вредно, — буркнул Люк. Ожидание делало его очень раздражительным. — Надо просто ждать.

— Вам легко говорить! — огрызнулась я. — Сидите, как белые люди, облокотившись и вытянув ноги. А я как пакет на багажной полке…

— Вы и есть наш багаж, — неожиданно хмыкнул Люк.

— Ах, вы еще и хамите! — взревела я.

— Не обижайтесь, госпожа Спарк, — примирительно пробасил Бред. — Если вы и багаж, то очень ценный. В конце концов, парашют, если им не пользоваться по прямому назначению, тоже весит немало. Тем не менее, его тащат за собой даже на земле…

— Бред какой-то! — прошипела я. — Зачем на земле парашют?

— Не скажите, — вздохнул Люк. — Подзалететь можно в любой момент…

— Это они! — резко выдохнул Бред и тут же клацнул дверной ручкой.

— Даже носа не высовывайте, понятно? — рявкнул Люк в мою сторону и выскочил из машины…

Моего терпения хватило секунд на двадцать. После чего я стала тихонько подтягивать онемевшее тело на сидение. А потом, аккуратно, буквально по сантиметру, приподняла голову на уровень заднего стекла и увидела в десяти метрах от себя фырчащий мотором военный «газик» и коренастую фигуру Люка, о чем-то переговаривающегося с водителем. За «газиком» стояла еще одна машина, к которой не спеша направлялся Бред. Но разглядеть ее я не могла — мешал слепящий свет фар передней машины. Картина была такой мирной и даже безобидной, что я на какое-то мгновение забыла, где и в связи с чем нахожусь. Это было похоже на короткое помутнение рассудка. То ли я действительно перележала на полу в неприличной позе, то ли сказалось нервное перенапряжение последних недель, но мне вдруг мучительно захотелось выйти из машины и размять кости. Разумом я понимала весь кретинизм этого желания, однако подсознание упрямо требовало свободы действий и волеизъявлений… Я опустила голову и потянулась к дверной ручке. И в ту же секунду, словно предупреждение господне, меня ослепила страшная вспышка. Все вокруг стало белым-белым, как фосфоресцирующий киноэкран. Надо мной что-то несколько раз щелкнуло. Я чуть приподнялась и увидела на заднем стекле серьезные изменения — теперь его украшали пять аккуратных дырок, вокруг которых паучьими лапками разбегались тонкие трещины. И только тут до меня дошло, что вокруг стреляют из автоматов…

Поняв наконец, что имел в виду Люк, предупреждая насчет носа, который даже высовывать нельзя, я тут же определила для себя новую смотровую щель: чуть-чуть приоткрыла дверцу «жигуля» и просунула туда голову. Ослепительная вспышка, как и следовало ожидать, была взрывом, после которого на месте задней машины зияла огромная воронка и клубилась непроницаемая снежная пыль. Ощущение было такое, словно здесь только что произошло извержение вулкана. Видимость была нулевой. Во всяком случае, ни «газика», ни Люка, ни Бреда я не увидела — только трассирующие следы пуль, прочерчивающие морозный воздух сразу в нескольких направлениях.

Вспомнив рассказы о фронтовых разведчиках, я решила сменить дислокацию и поползла к противоположной двери «жигуля», чтобы обозреть поле боя с другой стороны. Отсюда не было видно даже трассирующих пуль. Наверное, именно поэтому сторона, обращенная к заснеженным зарослям кустарника, показалась мне совершенно безопасной. Настолько, что я медленно вылезла из машины и впервые за три часа выпрямилась в полный рост. И вот тут меня ослепила вторая вспышка — не такая яркая, как минуту назад, зато куда более ощутимая. Я почувствовала короткую, режущую боль где-то между плечом и шеей и толком даже не поняв, что произошло, потеряла сознание…

Очнулась я от неприятного ощущения. Мне показалось, что я лежу, истекая противным, липким потом, на каком-то знойном пляже, а под головой у меня — булыжник. Я ворочаюсь, ворочаюсь, но устроиться не могу — голова на камне болит, а тело — ломит.

Я открыла глаза и обнаружила, что действительно лежу, но не на пляже, а на заднем сидении «жигуля». Голова моя моталась из стороны в сторону на чьем-то костлявом и жестком как бетонная плита колене. На чьем? Впереди торчали головы Люка и Бреда.

— Витяня… — Я облизнула запекшиеся губы и закрыла глаза. — Мог бы, между прочим, подушку под голову подложить, старый козел!..

— Можно подумать, что ты коза молодая, — пробормотал Мишин и осторожно погладил меня по голове. — А подушку я забыл в «газике»…

— Почему мне так жарко, Мишин?

— Потому, что ты ранена… — Витяня бережно приподнял мою голову и переложил ее на другое колено. — Кто тебя просил высовываться, кретинка?

— Куда мы едем?

— Домой.

— На Масловку?

— Ага, на Масловку! — Мишин засопел. — Которая в штате Калифорния.

— Я хочу остаться здесь… Высадите меня у метро, ладно, ребята?

— Сейчас, — вздохнул Мишин. — Только доллары разменяем и высадим.

— Ты думаешь, я брежу?

— Я думаю, тебе надо помолчать.

— Понимаешь, Витяня, я должна остаться в Москве… — К голове словно приложили кипящий чайник. — Хоть на пару дней.

— Зачем?

— Мне надо на кладбище. К маме…

— В данный момент у тебя только одна возможность сделать это — попасть туда в виде трупа и лечь рядом со своей матерью. Такой вариант тебя устраивает, подруга?

— Помоги мне, Мишин. Я в самом деле хочу остаться!.. Только на пару дней, а потом я вернусь… Ну, пожалуйста, будь другом!..

Я вдруг почувствовала над собой лицо Витяни и открыла глаза. Его длинные светлые волосы касались кончика моего носа…

— Прошу тебя, Валентина, лежи тихо. Нам надо домой, понимаешь, девочка? Мы хорошо повоевали, сделали то, что должны были сделать, а теперь и тебе, и мне, и этим парням пора домой. Дранг нах вестен, фирштейн зи, фрау Малтсефф?..

— Все настолько весело, что ты скалишь зубы?

— Ты просто не возвращалась с того света, подруга, — пробормотал Мишин и движением пальцев убрал мои волосы со лба. — А что касается кладбища… Я тебе обещаю, Валентина, слово даю: при первой же возможности мы обязательно вернемся сюда вместе. Ты приедешь в Москву со своими мальчиками и покажешь им могилу их бабушки.

— Дурак ты, Мишин, — вздохнула я, чувствуя, как слипаются глаза. — Мы никогда уже сюда не вернемся…

— Не знаю… — Витяня глубоко вздохнул и выпрямился. — Сейчас мне кажется, что мы отсюда никогда не уезжали…

Эпилог

Париж. Ресторан «Максим».

25 декабря 1986 года

Мы сидели вчетвером и молчали. В тот памятный рождественский вечер наш столик, скорее всего, был единственный в переполненном и самом престижном ресторане на Елисейских полях, за которым не царило праздничное настроение, не велись подогретые «Доном Периньоном» и общей атмосферой ликования разговоры и не произносились легкомысленные тосты. Мы действительно собрались в «Максиме», чтобы отметить Рождество, хотя каждый из нас прекрасно понимал, что на самом деле праздновать было нечего.

Витяня — как-то неожиданно постаревший и даже поблекший, несмотря на роскошный черный смокинг и белую орхидею в петлице, курил одну сигарету за другой, механически стряхивал пепел на пол и, казалось, был полностью поглощен изучением серебряного ведерка с шампанским, в котором, словно в китайском фонарике, преломленно отражались наши удрученные лица.

Ингрид, превратившаяся после рождения дочери в настоящую красавицу, была совершенно неотразима в открытом черном платье и ни на секунду не выпускала руку Витяни, словно боясь, что он вдруг выскочит из-за стола и навсегда исчезнет из ее жизни.

Юджин, как и Витяня, не переставая дымить сигаретой, чему-то то и дело усмехался, периодически награждал меня ободряющим взглядом и вообще делал вид, что пребывает в отменном расположении духа. Хотя, прекрасно зная своего мужа, я физически ощущала, как ему хреново от всей этой атмосферы вселенского бардака с претензией на утонченный европейский стиль.

Что же касается меня лично, то в тот вечер я испытывала двоякое чувство. С одной стороны, я была бесконечно рада, что, после всего случившегося, мы все-таки собрались вместе — в конце концов, мы встретились с очень дорогими людьми, с которыми было связано нечто неизмеримо большее, чем радости беззаботного бытия — его оборотная, ужасная сторона. Та самая, где буквально за все надо платить самым сокровенным — любимым человеком, детьми, семьей, жизнью в конце концов. С другой, меня не оставляло ужасное ощущение, что каждому из этих людей, включая и меня, все еще грозит смертельная опасность. И то обстоятельство, что я — расслабленная, уже немного отошедшая от бесчисленных кошмаров уходящего года, настолько утратила чувство реальности, что не могу точно определить, откуда именно может исходить эта гипотетическая опасность, превращало рождественское пиршество в «Максиме» в самую настоящую пытку с шампанским, услужливыми официантами и бенгальскими огнями…

В августе неожиданно умер Генри Уолш. Первой об этом мне сообщила по телефону Паулина. Моя железобетонная наставница рыдала в трубку, как внезапно овдовевшая молоденькая девочка с радужными и бескрайними планами на всю долгую предстоящую жизнь. Надо было знать и чувствовать эту непостижимую женщину так, как знала и чувствовала ее я, чтобы понять, насколько дорог был Паулине этот старый, хмурый и совершенно закрытый от внешнего мира шпион, сыгравший в моей личной судьбе одновременно две роли — Воланда и Мастера.

Позже я узнала, что с момента, когда у Уолша обнаружили саркому, и до дня его смерти прошло всего три недели. Не знаю, скольких людей при жизни замучил Генри Уолш, но сам он, как мне представлялось, почти не мучался. Хотя Паулина, проведшая у его койки в военном госпитале под Вашингтоном все три недели агонии, утверждала при встрече со мной, что даже в этом Уолш сумел обвести всех вокруг своего толстого пальца…

А в самом начале сентября, утром, мы обнаружили среди почты продолговатый белый конверт, адресованный Юджину Спарку.

Повертев конверт, Юджин посмотрел на меня. На лице моего мужа застыло совершенно несвойственное ему выражение крайней растерянности.

— Что еще? — спросила я, приседая на всякий случай, на краешек кухонного табурета.

— Думаю, ничего страшного, — чуть слышно произнес Юджин и протянул конверт мне — Это от Генри…

— Какого Генри?

— Генри Уолша.

— Но ведь он…

— Я знаю.

— Юджин, мне страшно…

— Знаешь, мне тоже, — признался он. — Но у тебя больше опыта. Прочти, Вэл, боюсь, я сейчас не смогу…

Я молча кивнула и дрожащими пальцами вскрыла конверт.

Письмо состояло из трех заполненных с двух сторон тетрадных листков и было написано от руки. Писали явно лежа, потому что строчки ползли то вверх, то вкось, беспорядочно налезая друг на друга. Я вдруг представила себе, как ерзает Генри, неуклюже поправляя подушки…

«Юджин, сынок!

Я столько лет профессионально занимался поиском секретной информации, что добыть сведения, касающиеся меня лично, оказалось сущим пустяком. Конечно, этим госпитальным профессорам в тысячедолларовых оправах, во-первых, ни в коем случае нельзя попадать в плен русским или китайцам — они расколются через минуту — а, во-вторых им абсолютно нечего ловить в нашем отделе планирования. Ты только представь себе, Юджин, они не способны назвать даже ориентировочную дату моей смерти! О точной дате я уже даже не говорю. Пришлось задать несколько наводящих вопросов, чтобы самому скорректировать момент наступления времени „X“. Теперь мне намного проще, поскольку я могу спокойно распорядиться отведенным мне Создателем временем и выполнить все, что должен сделать человек, отправляющийся в бессрочную командировку.

Так вот, сынок, последний год моей жизни был тесно связан с твоей семьей. Думаю, ты полностью в курсе дела, хотя и наблюдал за этим матчем со скамейки запасных. Передай Вэл, что я искренне восхищаюсь ею — твоя жена была неподражаема. Я знаю, что эта девочка всегда ненавидела нашу работу и, как мне кажется, сумела и тебе привить эту ненависть. Так вот, передай Вэл, что она смогла сохранить свою семью, сохранить тебя, сынок, именно благодаря этой своей идиосинкразии к нашей работе. Раньше, когда я наблюдал подобное у врагов, то по инерции, особенно не задумываясь, называл подобное фанатизмом. Но сегодня понимаю, как сильно я заблуждался — речь идет о самой обыкновенной любви, оценить которую я так и не успел, даже несмотря на то, что прожил достаточно долгую жизнь.

Признаюсь откровенно, тем более, что перед смертью совсем не хочется лгать (хотя профессиональные навыки привычно требуют не подчиняться столь глупым, романтическим порывам). Так вот, сынок, я не стыжусь своей жизни и своего дела. В конце концов, мне не в чем упрекнуть себя. Тем более, что наша с тобой профессия, Юджин, — бессмертна. И сколько бы ни существовало человечество, оно будет лечить зубы, неизменно пользоваться услугами адвокатов и ежесекундно лезть из кожи вон, чтобы вынюхивать чужие секреты. А то, что мы, стремясь сохранить нечто очень большое и невероятно важное, просто вынуждены при этом что-то постоянно разрушать — так это всего лишь неприятные, но, увы, необходимые правила игры. Их можно принять и подчиниться им, как сделал я. Или полностью отвергнуть, как сделала твоя жена. Поверь, сынок, тут нет правых и неправых, нет безнадежных грешников или возвышенных праведников. Это — всего лишь выбор, право на который имеет любой человек. И только смерть, стоящая у твоего порога, в самый что ни на есть последний момент откроет тебе глаза и скажет, в чем ты был прав, а в чем — заблуждался…

Ровно через две недели после моей смерти ты получишь от моего адвоката чек на 25 тысяч долларов. Конечно, сынок, ты вправе распорядиться ими как захочешь. Но если имя Генри Уолша все еще вызывает в тебе хоть какие-то добрые воспоминания, сделай мне одолжение: мне бы очень хотелось, чтобы ближайшее Рождество ты со своей женой вместе с ее школьным приятелем и его супругой встретили в Париже, в ресторане „Максим“ на Елисейских полях. Ты спросишь, откуда такое странное желание? Объясню. Во-первых, вы вполне заслужили эту маленькую вечеринку за счет умирающего и в целом обеспеченного человека. Во-вторых, меня согревает мысль о том, что двое мужчин моей профессии, два непримиримых врага и представителя враждующих не на жизнь, а насмерть систем, еще совсем недавно стремившихся уничтожить друг друга, сидят за одним праздничным столом, пьют дорогое шампанское и любуются двумя прекрасными женщинами, полностью осознающими, насколько они были близки к тому, чтобы навсегда остаться вдовами. И, наконец, третье: когда-то, много-много лет назад, именно в „Максиме“ у меня была назначена конспиративная встреча с одним агентом. Им оказалась очень красивая женщина, американка, с которой мы уже были знакомы. Я по сей день помню, Юджин, какую сумасшедшую радость испытал тогда, неожиданно увидев ее в „Максиме“. И она, похоже, переживала те же чувства. По инструкции наша встреча не должна была продолжаться больше, чем двадцать-тридцать минут — затем нам надлежало немедленно разъехаться: ей предстояла очень опасная поездка в Восточный Берлин, в самое пекло, мне — в Гватемалу, где в те годы тоже было несладко. Но мы, словно загипнотизированные друг другом, не уходили, пили шампанское и говорили, говорили, говорили… Думаю, оба испытывали тогда совершенно естественное чувство — что эта встреча, скорее всего, последняя, что жизнь никогда уже не столкнет нас, не предоставит такой шанс еще раз… Словом, какое-то синхронное помутнение разума! А потом она положила свою руку на мою и неожиданно сказала: „Давай уедем отсюда вместе! Забудем о своей работе, долге, обязательствах, купим новые паспорта и растворимся, исчезнем!.. На свете так много мест, где нас никто и никогда не найдет. А потом нас забудут, спишут со счетов и перестанут искать… У нас будет семья, я нарожаю тебе красивых детей, мы будем всегда вместе, понимаешь?!..“

Мне тогда было тридцать, ей — двадцать семь, жизнь казалась бесконечной и на какие-то мгновение я вдруг понял, что не просто могу — я ХОЧУ ответить „да“ на ее предложение. „А почему, собственно, я должен отказываться? — спрашивал я себя. — Я чувствую, что не только люблю эту женщину, — я мечтаю быть рядом с ней всю жизнь, ни о чем не думая, не жалея о своем авантюрном, диком решении…“

А потом эта секундная эйфория испарилась, улетучилась, словно ее и не было вовсе. Я был офицером разведки, за моей спиной, как пожизненная тень, стояли война, присяга, товарищи по оружию, достоинство мужчины, который никогда никого не предавал и не прятался от опасности… А как еще я мог рассуждать в тридцать лет, Юджин! Так вот, я почему-то верю, что обязательно увижу вас там, в „Максиме“, вчетвером. И, кто знает, возможно переживу еще раз то потрясающее, неповторимое чувство, когда кажется, что ради любви к женщине ты действительно можешь бросить все, что казалось делом всей жизни…

Будь счастлив, сынок! Передай от меня Элизабет, что она воспитала прекрасного сына, и что у нее есть еще одна цель — сделать такими же своих внуков.

Твой Генри Уолш».

«Если ты сейчас видишь эту картину, Генри, — подумала я про себя, — пожалуйста, помолись за нас из своего мира! Помолись как следует, старый безбожник! Поскольку мне кажется, что наши испытания еще не кончились…»

— Ты помнишь бронзовый бюст Сталина в нашем школьном подвале? — неожиданно спросил Витяня и впервые за весь вечер улыбнулся.

— Что за бюст? — тонкие брови Ингрид причудливо изогнулись.

— Именно возле этого бюста твой муж предпринял попытку поцеловать мою жену, — деловито пояснил Юджин. — Что ты удивляешься? Я полностью в курсе ее сомнительной юности…

— Надеюсь, попытка была удачной? — улыбнулась Ингрид и потянулась к бокалу.

— Целоваться у бюста Сталина? — я сделала страшные глаза.

— К черту вашего вождя! — решительно вмешалась Ингрид. — Я хочу произнести тост.

— Если не женщина, то кто? — философски хмыкнул Витяня и поднял свой фужер. — Мы все — сплошное внимание, дорогая…

— Я хочу выпить за Рождество… — бледные щеки Ингрид вдруг покрылись пунцовыми пятнами. — Я хочу… Я хочу признаться вам, друзья, что еще никогда в жизни не была одновременно так несчастна и так счастлива. Подобные чувства может испытывать только верующая провинциалка…

— Не роняй достоинство Датского королевства перед этими надутыми янки! — улыбнулся Мишин. — А то они сейчас…

— Не перебивай меня, милый, я очень волнуюсь… — Ингрид очень осторожно, словно боясь разбить драгоценный сосуд, положила руку на огромную лапу Витяни и вдруг резко сжала ее. — Так вот, как все верующие провинциалки, я всегда и во всем уповала на Бога, на распростертую над каждым длань Господню. И совершила страшный грех: в тот день, когда я лишилась Виктора и потом сама оказалась… Ну, вы знаете… Так вот, в тот день я его прокляла. Потому, что ни я, ни мой муж не заслуживали той кары, которая обрушилась на нас…

— Насчет тебя не спорю, — пробормотал Витяня. — А вот…

— Милый, или ты замолчишь, или я засуну твою голову в ведерко со льдом, — нежно улыбнувшись, предупредила Ингрид.

— Сделай наоборот, — посоветовала я. — Иначе это трепло никогда не заткнется. Я его знаю…

— Все, пас! — Витяня поднял руки. — Больше я тебя перебивать не буду.

— С трудом верится, но… — Ингрид приложила на секунду хрустальный фужер к щеке. — Потом, когда все закончилось, я долго молилась и просила у Него прощения. Но одних слов было мало — надо было что-то сделать. И я сделала…

Ингрид вопросительно взглянула на мужа. Какое-то мгновение лицо Витяни оставалось неподвижным, а потом он едва заметно кивнул, словно соглашаясь на что-то.

— В моей религии новорожденным принято давать два имени, — Ингрид глубоко и прерывисто вздохнула. — Вы, друзья мои, знаете только первое — Герда. Сегодня, в канун Рождества, я хочу, чтобы вы знали второе имя нашей с Виктором дочери. Мы назвали ее Валентиной. Вот так вот — Герда-Валентина. В твою честь, дорогая… — Не отрываясь, Ингрид смотрела на меня. Ее выразительные темные глаза были полны слез. Я видела, что она прилагает неимоверные усилия, чтобы не разрыдаться. — И я поняла, что совершенно зря прокляла Его имя, Валечка. Потому, что это Он послал тебя нам, Он вложил в твою душу силы, терпение и любовь, Он сохранил тебя, а, значит, всех нас и наших детей. Я пью за тебя, дорогая. Я никогда этого не забуду, никогда!.. Спасибо…

Она залпом опрокинула шампанское, потом перегнулась через стол и как-то неуклюже чмокнула меня в щеку, оставив на ней два влажных следа. То же самое, но уже со своей стороны, сделал Юджин. Витяня, сидевший напротив, какое-то время пристально смотрел на меня, словно впервые увидел. Потом медленно встал, не выпуская бокала с шампанским обошел стол, и взял мою руку.

— Ну, что ты еще придумал, урод? — спросила я, чувствуя, как до боли знакомые предвестники истерики — ком в горле и пощипывание в веках — напоминают о себе, словно делая последнее предупреждение.

Витяня приложил мою руку к своим губам и, не отрываясь, очень тихо, чтобы могла услышать только я, пробормотал:

— Сейчас я по-настоящему жалею, что тогда, в школьном подвале, так и не поцеловал тебя. Я просто испугался Сталина…

Мне понадобилась буквально несколько секунд, чтобы прочувствовать СМЫСЛ услышанного. А потом, не вставая, я притянула его соломенную голову и прошептала на ухо:

— Все ты врешь, Мишин. Просто в тебе говорит ностальгия по чужбине…

Июнь 1997 — июнь 1999 гг.

Тель-Авив — Копенгаген — Рига — Москва — Стокгольм — остров Родос

Послесловие автора

Этот двухтомник дался мне особенно тяжело и даже мучительно. Закончив в декабре 1997 года первую книгу, я никак не мог заставить себя продолжить работу, хотя сроки контракта уже практически истекли. Я придумывал нелепые оправдания, склочничал, цеплялся к пунктам договора с московским издательством «ТЕРРА», вместо того, чтобы заканчивать книгу, написал русскую версию биографического романа Кфира и Каспита «Эхуд Барак — солдат номер 1»… Только теперь я понимаю, что все это было подсознательным стремлением любой ценой оттянуть минуту прощания. Поскольку, еще не начав «Ностальгию по чужбине», я дал себе слово, что эта книга будет последней в серии «КГБ в смокинге». Даже несмотря на любимое выражение моей героини о том, что слово «последняя» уместно лишь на похоронах.

Спустя долгих два года, после которых, наконец, книга была завершена и отправлена в издательство, я испытал чувство колоссального облегчения и радости. Словно ушел, вырвался, наконец, из семьи, в которой, волею обстоятельств вынужден был жить, чувствовать и сопереживать долгие шесть лет. Но потом минуло несколько недель, я с головой окунулся в привычную газетную среду, но как-то раз, вернувшись с работы домой и взглянув на зачехленный компьютер, вдруг остро почувствовал, что осиротел. Я даже представить себе не мог, насколько болезненной и тяжкой станет моя жизнь после того, как из нее навсегда уйдет эта странная Валентина Мальцева, — одновременно земная, и выдуманная с начала до конца, за которую за эти долгие шесть лет я привык думать, переживать, любить и даже плакать…

Есть такое выражение: «Никогда не возвращайся туда, где тебе было хорошо». Кому-то, возможно, оно покажется спорным, но я всегда верил в его житейскую мудрость и старался ему следовать. Мне было действительно хорошо в мире этой женщины, ее друзей, кумиров и врагов. Вот почему я вряд ли смогу вернуться когда-нибудь к своей героине, да и вообще, к теме нашей бывшей, распавшейся на мелкие кусочки родины.

Так уж сложилась, что мне практически постоянно приходится расставаться с близкими, подчас дорогими людьми. Думаю, это не конфликт характеров, а всего лишь пульсация времени и неоднозначность его восприятия. Точнее всех эту идею сформулировал Ремарк, сказавший еще в начале двадцатых, что жизнь слишком длинна для одной любви. От себя добавлю, и для одной дружбы, и для одной ненависти. Так что, к такого рода потерям я привык относится философски. И все же, расставание с моей героиней, наверное, самое тяжкое и самое болезненное из всех, какие выпали на мою долю.

И за это я ей благодарен…

Йосеф Шагал

Примечания

1

Так в книге.

Content

Йосеф Шагал
Ностальгия по чужбине
Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Послесловие автора

Примечания