Борис Костин

ВЕРНЫЙ СЛУГА АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА

ДВЕ ЖИЗНИ СИМЕОНА ПОЛОЦКОГО

БОЖЕСТВЕННЫЙ ПОСЛАННИК

«…Господи, верою объем в души моей и сердце Тобою реченная, припадаю Твоей благости: помози ми, грешному, сие дело, мною начинаемое… совершити…» Эти слова заимствованы мной из «Молитвы перед началом всякого дела». Я с трепетом осенил себя крестом, помолился в церкви, ибо прекрасно сознавал, что приступаю к написанию книги необычной, таящей в себе недосказанность и целый ряд гипотез, поскольку мой герой оставил по себе множество головоломок. Его многогранному творчеству посвящены бесчисленные труды искусствоведов, философов, историков, церковных деятелей прошлого.

Казалось бы, истина ясна. Симеон Полоцкий, в миру Самуил Гаврилович Петровский-Ситнянович, — явление уникальное, и не только для века семнадцатого, но и для последующих столетий. Ведь не напрасно великий Ломоносов отзывался о книгах Симеона Полоцкого, как о «вратах премудрости».

Я предлагаю читателю войти в них и оценить, сколь прочен и основателен фундамент российского образования и просвещения, заложенный уроженцем древнего Полоцка, который верой и правдой, словом Божиим служил величию государства Российского.

Заранее оговорюсь: в мои намерения, дабы не отягощать магистральное направление, жизнеописание, не входила непосильная задача охватить все созданное Симеоном Полоцким. Однако я не отказался от мысли во всей полноте представить противоречивые оценки, которые давались творчеству и деятельности Симеона Полоцкого современниками и исследователями, характеристику его личных качеств: достоинств и недостатков, а самое главное, хотя бы штрихами обрисовать государственных и церковных деятелей эпохи правления Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, а также исторический фон, на котором проходило житие героя моего повествования.

Борис Костин, писатель,

заслуженный работник культуры России

ГЛАВА I.

«A3 ЕСМ СЫН ЦЕРКВЕ ВЕРНЫЙ»

Солнце едино весь мир озаряет,

Бог превыспрь небо един обладает.

Симеон Полоцкий

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое», — повторял за священником слова молитвы Господней отрок Самуил, несколькими днями до Святой Троицы закончивший в ученичестве вторую седмицу. Именно так позднее, в одном из биографических стихотворений, определит Симеон Полоцкий семилетние вехи, которыми отмечен его путь к признанию и почитанию.

Первой седмицей, по обыкновению, было познание Псалтири и Часослова. Второй — братская школа, которая каким-то чудом уцелела в Полоцке в годы оголтелой травли иезуитами православных христиан. Вопрос, куда направить свои стопы для продолжения обучения, был для Симеона Полоцкого далеко не прост.

Прежде чем отправиться по жизненной стезе вослед герою нашего повествования, возвратимся к истокам, то есть в год 1629-й, который, как и точная дата рождения Симеона Полоцкого, неоднократно оспаривались исследователями[1]. Попытаемся выстроить свою версию и заглянем в святцы. Нет, вовсе не случайно Гавриил (Габриэль) Петровский-Ситнянович назвал сына Самуилом, что означает «испрошенный у Бога», очевидно, наследник был долгожданным, желанным, как и нескончаемы были молитвы родительские и чтение Библии. В ней о рождении пророка Самуила говорится:

Мне Анна мать: …О сем дитяти молилась я, и исполнил мне Господь прошение мое, чего я просила у Него; и я отдаю его Господу на все дни жизни его, служить Господу»[2].

С появлением на свет Божий пророка Самуила[3] все ясно. Тестамент, или духовная, Татьяны Яковлевны, матери Симеона Полоцкого, во втором браке пани Шеремет, хоть и дает представление о ее многочисленной родне и взаимоотношениях с близкими, однако не позволяет установить последовательность, в которой появились на свет Божий ее чада.

Итак, обо всем по порядку. Выйдя замуж за купца и магистратскую особу пана Габриэля Петровского-Ситняновича, Татьяна Яковлевна овдовела в двадцать три года. Гадать на кофейной гуще не станем, обстоятельства смерти отца Симеона Полоцкого неизвестны. После его кончины Татьяна Яковлевна осталась с тремя сыновьями: Самуилом, Сильвестром и Лукашем.

Сосед четы Петровских-Ситняновичей пан Емельян (Амельян) Петрович Шеремет овдовел нежданно-негаданно, оставив от первого брака сына Андрея и двух дочерей — Екатерину и Полонию. Хозяйство вдовы Гаврилы Петровского-Ситняновича нуждалось в крепкой мужской руке, впрочем, как и хозяйство вдовца Емельяна Шеремета — в рачительной женской. На том, видимо, они и сошлись, а вскоре Татьяна Яковлевна и Емельян Шеремет пошли под венец. Брак этот скрепило рождение сына Яна (Иоанна).

В заботах и хлопотах о многочисленном семействе трудно поровну разделить материнскую любовь между детьми своими и обретенными. Завещание Татьяны Яковлевны — свидетельство ее сердечной теплоты как хранительницы семейного очага, которая «денег никому не должна, только Господу Богу душою». И не потому ли так проникновенно и поучительно звучит стихотворение Симеона Полоцкого с примечательным названием — «Родителям равной любовью плати, негодник»:

В Этике своей учит философ[4] тому,

Что ничем равным не могут родителям

Воздать сыновья за то, что порождены

От крови их на сей плачевной земле.

Но я одного сына вижу,

Который обильней вознаграждает:

Так дорого платит он матери за ее труды,

Что большей и сам Бог не умыслит платы.

Христос и Мария.

Вновь обратимся к святцам. Православная Церковь поминает пророка Самуила 20 августа по старому стилю. Пожалуй, именно этот месяц 1629 года можно считать отправной точкой прочтения судьбы Симеона Полоцкого, по которой Слово Божие вело его будто чудесный посох.

…Они жили по соседству: Петровские, Скорины, Тяпинские, Шереметы, Яцкевичи — семьи среднего достатка, но отнюдь не бедные, и по обыкновению начинали трудовой день с молитвы. В те далекие времена человеческий век был краток, болезни и мор были делом обыденным, и недаром пословица гласила: «Проснулся живой — радуйся!» Радовались и молились Господу родители Самуила о том, что ниспослал им житие земное, преисполненное надежд на лучшее, чтобы продолжали сыновья род, во здравии пребывали и разума набирались.

Мы вправе усомниться в том, что расхожий художественный образ соответствует действительно Симеону Полоцкому[5].

Мальчик все взял от природы. Был он крепок статью, смышленый, богобоязненный и дотошный, будто сызмальства твердо решил дойти самостоятельно до понимания истины. Уже в зрелом возрасте он напишет:

Истинна есть трегуба: ума, уст и дела

сия же не врежденна бывает и цела,

аще[6] ум самой вещы уравновешивается право,

уста же уму точнее словят, не лукаво,

дела паки[7] закону аще отвечают,

истинна пред Господом Богом ся вменяют.

На некоторое время, нарушив хронологию повествования, перенесемся в год 1708-й. В начале сентября в Полоцк пожаловал с небольшой свитой царь Петр Алексеевич. Северная война со шведами приближалась к своему апогею, и на карту было поставлено само существование государства Российского. Неприятель наступал с севера, с запада, и древний Полоцк, который по печальной традиции не обходило ни одно нашествие, вполне мог оказаться в зоне боевых действий.

В небольшом одноэтажном доме на берегу Двины состоялась историческая консилия, военный совет, который во многом определил исход кампании[8]. Невдалеке от дома располагался Богоявленский мужской монастырь, в котором действовала братская школа. В ее стенах царь-преобразователь словно окунулся в не столь далекое прошлое, из которого явно доносились голоса незабвенного родителя Алексея Михайловича и монаха Симеона Полоцкого.

Известный собиратель и ценитель древностей, Петр Алексеевич, вынашивая мысль о написании истории государства Российского, не мог равнодушно пройти мимо бесценных фолиантов, хранившихся в библиотеке иезуитской коллегии и в Богоявленском монастыре. Полоцкая летопись, древнейшая из древнейших, несомненно, стала бы весомым подспорьем в осуществлении задумки. И царь, выступивший с полками к Лесной, приказал отправить в Санкт-Петербург бесценные книги. Там они бесследно исчезли. А какой кладезь премудрости открылся бы потомкам, сколько событий в жизни Полоцка высветили бы они!

Имел ли возможность Симеон Полоцкий лицезреть сей уникальный труд хранителей памятливости, как иногда называют летописцев? Вероятно, да. Известно, что любознательность на пустом месте не возникает. А судя по творениям монаха Симеона, он с младых лет обладал особым родом пытливости, которая не отпускала его душу до смертного часа. Книги и окружающий мир, пронизанный духом нетленной Истории, круто замешанной не только на крови, но и на созидании, сотворили личность, в которой возобладало творческое начало. Да иначе и быть не могло!

Бродя по улицам Полоцка, Самуил словно «прошагивал» события минувших лет, в которых правда чередовалась с вымыслом, а «преданья старины глубокой» давали обильную пищу уму.

Вот место, где норовистая и извилистая Полота, давшая название городу[9], сливается с величественной Двиной и откуда берет свое начало первая русская трагедия. Прислушался — и словно из поднебесья зазвучал голос гордячки Рогнеды, полоцкой княжны: «Не желаю за робича!» Робичем тем был не кто иной, как князь новгородский Владимир Святославич, впоследствии великий князь киевский и Креститель Руси.

В Полоцке, стоявшем на известном всему свету пути «из варяг в греки», где шла бойкая торговля русичей с посланцами полуденного Востока и где царило многоязычие, испокон веков быть безграмотным считалось верхом неприличия. Устроитель веры Христовой на берегу Двины князь полоцкий Изяслав, сын Владимира и Рогнеды, сущей бедой считал недостаток церковных книг, способных донести Святое Писание люду полоцкому. Однако прошел век, прежде чем слово Божие проторило дорогу к сердцам и душам полочан.

Чудо преображения сотворила хрупкая девица, в миру полоцкая княжна Предислава[10], в крещении Евфросиния, с именем которой по святости и величию деяний неизменно соседствуют поименования «Полоцкая» и «преподобная».

Вот могуче зазвучали колокола Богоявленского собора, а вослед им раздались певучие голоса колоколов церкви Спаса, детища преподобной Евфросинии. Она пристально, словно изучающе, смотрела на отрока Самуила с одной из фресок церкви, будоража его мысли и взывая к раздумьям.

Так был найден достойный образец жития для подражания, так в душе отрока Самуила зародилась сокровенная мечта, отныне ставшая смыслом всей его жизни.

А зде житие наше чему подобится?

Имяй ума очы, право присмотрится:

Не блистание отъвне нужда созерцати,

Но от основания полезно есть знати.

Первые биографы Симеона Полоцкого, вослед нашему герою, также поделили образовательные периоды, которые сформировали личность философа, просветителя, проповедника, критика, драматурга, на периоды, кратные семи годам. Первоначальный период, по такому воззрению, отрок Самуил завершил в 1643 году. Шел ему в ту пору пятнадцатый год. В те времена юноши взрослели рано, тем более когда не приходилось рассчитывать ни на родительскую опеку, ни на помощь сродственников. «Дошел своею головою…» — частенько употреблял сие высказывание будущий светило российской словесности, который, вкусив вдосталь плодов иезуитской настырности, не единожды задавался мучительным вопросом: куда направить стопы, где продолжить образование и как осуществить свою сокровенную мечту.

…Мерило человеческой жизни и событийной канвы — век. Минует сто лет, и ровесники Самуила Петровского-Ситняновича, к какому бы сословию они ни принадлежали, смогут по душе и призванию выбирать любой жизненный путь. Служение России, поднятой Петром Первым «на дыбы» на многих поприщах, в том числе и на ниве просветительства, считалось делом первостепенным, государственным.

Но тогда, в середине XVII века, Московия, в силу бесконечных распрей, смут, войн и, конечно, с потугами преодолевая последствия татаро-монгольского ига, «юношам, обдумывающим житье», ничего путного предложить не могла.

ГЛАВА II.

КИЕВО-МОГИЛЯНСКИЕ АФИНЫ

Счастлив ты… что живешь между такими людьми, с которыми хлеб мудрости делить можешь…

Симеон Полоцкий. Из письма ректору Киево-Могилянской коллегии В. Ясинскому

С превеликим трудом можно определить время, когда на слуху люда русского появилась поговорка: язык до Киева доведет. Однако она в точности отражала положение дел в российском образовании после «великой разрухи». Отброшенное на долгие лета в историческую Тмутаракань, оно едва теплилось в монастырских стенах, и только путь подвижничества, который избрали единицы, вел к вершинам познания.

Московское государство, решавшее в XVII веке сложнейшие задачи внутреннего обустройства, то есть ликвидации удельных порядков, укрепления самодержавия во всех сферах, не исключая духовную, а во внешних делах вынужденное вести борьбу ценой крайнего напряжения сил и средств, попросту было не способно в одночасье разорвать путы невежества.

Вечной трагедией русской истории называет видный бытописатель России А.Е. Пресняков «несоответствие народных сил со все возрастающими национально-государственными потребностями». Справедливость этого высказывания не вызывает сомнения, и потому в решении отрока Самуила отправиться в Киев ничего предосудительного не было. Однако сама простота выбора была кажущейся.

Очевидно, родичам Самуила стоило большого труда отбиться от настойчивости местных иезуитов, державших в узде непокорных и сурово каравших своеволие. Полоцкий иезуитский коллегиум, находившийся, как говорится, под боком, имел достаточный опыт по «промыванию мозгов» православным отрокам и обращению их в католичество. Вероятно, отрок Самуил воспользовался советом человека, которому судьба юноши, осененного Божественной дланью, была далеко не безразлична. Кто был этот человек — остается строить догадки.

Пока отрок Самуил совершает долгий путь от Полоцка до Киева, заглянем в предысторию учебного заведения, в котором ему предстояло провести целых семь лет. Училище, или коллегию, основателем которой стал Петр Могила, не случайно называли «Киевской ученостью» или «Киево-Могилянскими Афинами».

Петр Могила якобы вел свою родословную от самого Муция Сцеволы[11]. Его отец Симеон был одно время воеводой воложским, а затем поочередно господарем Валахии и Молдавии, вплоть до завоевания последней турками в 1612 году. В ходе кровавой битвы за молдавский престол Симеон Могила с домочадцами чудом избежали расправы и вынуждены были бежать в Польшу, вражда которой с Турцией не прекращалась многие годы и где обосновались влиятельные и богатые родственники.

Воспитанный в православных семейных традициях, Петр Могила сделал выбор, который впоследствии предопределил всю его судьбу. Он получил образование в Львовской братской школе, существовавшей с незапамятных времен и являвшей собой остров, вокруг которого бушевало враждебное католическое и униатское море. Не поддаться слащавым посулам тех и других в такой обстановке было вовсе не просто. До конца своей жизни Петр Могила остался ярым противником перебежчиков в лагерь последователей Брестской унии.

Как бы то ни было, но учеба в Львовской братской школе подошла к концу, и не имевший материальных затруднений юноша отправился в путешествие по Европе, отринув, однако, примитивную роль обычного созерцателя[12].

Доверимся одной из первых биографий Петра Могилы, где говорится о европейских университетах, в которых посещал лекции молдавский дворянин. Познания его были столь обширны, а вера в Бога столь неподдельна, что пути Господни привели его к человеку, которого он обожествлял и считал своим духовником. Человеком тем был не кто иной, как митрополит Киевский Иов (Борецкий). По некоторым свидетельствам, в 1625 году Петр Могила был пострижен в монахи. Будущий владыка в собственноручных записках писал, что «вступил в христианское житие, кое есть совершенство… тяжким полувером и железным лангузом стаскал и умерщвлял свое тело».

Митрополит Киевский Иов (Борецкий), мудрец и философ, слыл человеком весьма осторожным, поскольку карающий меч католицизма неизменно напоминал о том, кто в духовном доме хозяин. Православная церковь на Украине официальной Варшавой никогда не признавалась и под натиском униатов шаг за шагом сдавала позиции. Единственным непоколебимым оплотом Православия оставалась Киево-Печерская лавра. В одной из ее келий и обосновался брат Петр, имя которого в переводе с греческого — «камень» — соответствовало и его облику, и целеустремленности.

«Вода камень точит», — говорится в народе. Монах Петр постигал не только премудрость Божию, но и по крупицам собирал силы и людей, способных противостоять чуждой вере и схоластике. Первой значительной победой Петра Могилы стало признание его монашеской братией в качестве духовного лидера. В 1628 году[13] он был избран киево-печерским архимандритом.

Уникальность положения, в котором пребывала одна из древнейших на Руси православных обителей, заключалась в том, что ее настоятель непосредственно подчинялся патриарху Константинопольскому и мог беспрепятственно осуществлять многие из своих задумок.

Перед уходом в мир иной митрополит Киевский Иов назначил Петра Могилу своим душеприказчиком и завещал сокровищницу — богатую библиотеку, которую он и его предшественники собирали по всей Европе.

На посту верховного пастыря Украины Иова (Борецкого) сменил человек, угодный Польше, приверженец унии митрополит Исайя (Копинский). И вот тут-то, как говорится, нашла коса на камень. Пользуясь своей относительной самостоятельностью, Петр Могила, в противовес Киевской братской школе, которая находилась в митрополичьей юрисдикции, создал при лавре высшее училище «для преподавания свободных наук на греческом, славянском и латинском языках».

В июне 1631 года Петр Могила писал: «Я, милостию Божиею Архимандрит Киевопечерский, видя великую потерю для душ человеческих от неучености духовенства и необучения юношества и желая, при благодати и помощи Божией, по собственной моей воле, предотвратить столь великую потерю, а также приобрести удалившихся от Православия, вознамерился основать школу для того, чтобы юношество наставляемо было во всяком благочестии, в добрых нравах и в свободных науках, и сие не для какой-либо пользы или славы моей, но во славу и честь Живоначальной, Нераздельной Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа, в пользу и утешение правоверного народа».

Что тут сотворилось! Митрополит метал громы и молнии, а ученики братской школы тем временем поняли, что объединение с могилянцами сулит им немалые выгоды, поскольку в названии училища фигурировало слово «высшее», да и патриарший патронаж позволял смело глядеть в будущее. Но, увы, сколько ни бился Петр Могила, чтобы его детище именовалось академией, ничего из этого не вышло. Однако от этого значение учебного заведения в духовной жизни Малой и Белой Руси, а впоследствии и России отнюдь не уменьшилось, наоборот, училище приобрело известность и притягательность, поколебать которую не смогли ни войны, ни всевозможные бедствия.

Из знаковых событий, которые произошли до того момента, когда перед отроком Самуилом распахнулись двери Киево-Могилянских Афин, можно отметить следующие. В 1632 году король Польский Владислав IV даровал Православной церкви Украины равенство с униатской. Выхлопотал сие Петр Могила, который представлял в польском сейме делегацию Киева и, как мы помним, имел влиятельную родню в Варшаве. Последствия такого акта сказались незамедлительно.

Противник киево-печерского архимандрита митрополит Исайя (Копинский) был лишен сана, вослед ему лишились епископских кафедр многие из приверженцев унии, Православной церкви были возвращены Софийский собор и большая часть монастырей, захваченных униатами.

В 1633 году во Львове состоялась церемония возведения в сан митрополита Киевского Петра Могилы. К чести владыки, ни монахов лавры, ни своих питомцев-могилянцев он не покинул. По прошествии многих лет, уже пребывая в Москве, Симеон Полоцкий собрал прекрасную библиотеку, в которой книги его духовного наставника Петра Могилы находились на самом видном месте.

Различны книги нам суть Богом предложены,

да благонравно жити будем наученни.

Первая книга — мир сей, в ней же написася,

что либо от всемощна Господа создася.

То же мы писание в то время читаем,

егда от твари Творца силу познаваем.

И егда, строение всяческих видяще,

величаем строяща, премудрость хваляще.

В 1616 году тогдашний архимандрит лавры Елисей (Плетенецкий) приобрел типографию. В предисловии к первой книге было помещено такое обращение к читателям: «Молите же Бога, в Троице Единого, да поспешите же умыслихом, типарским делом угодите Церквам Православным». Вот оно, заповедное правило, которое твердо усвоил учень Самуил со скамьи Киево-Могилянской коллегии!

Ему несказанно повезло. Более половины срока обучения митрополит и основатель Киевских Афин владыка Петр Могила, невзирая на чрезмерную занятость, неизменно открывал начало учебного года.

«Отчего православные, в духе и во плоти преимущество имеющие, в спорах божественных со латинянами и последователями унии беспомощны? — вопрошал владыку и сам же отвечал: Да оттого они не имеют успеха, что противники печатью ревности горячей отмечены и умением пустословить. И пока слово их иезуитское, схоластическое торжествует, многие беды и лишения люд православный претерпевать будет».

Богословие (теология), риторика, философия — вот столпы, на которые должно опираться образование, и чтобы получить его, учащиеся должны не жалеть ни силы, ни времени.

«Старшим братом» до последних дней жизни[14] величали питомцы Киево-Могилянской коллегии ее основателя и наставника. Петр Могила оставил по себе не только завидное эпистолярное наследие[15], но и завещал свою богатую библиотеку питомцам, пожертвовал в их пользу землю, а также значительную сумму денег. Но самое главное, владыка сумел настоять на индивидуальном подходе к зачислению желающих обучаться в коллегии и закрепил правило, чтобы поступавшие в старшие классы имели рекомендации, устные или письменные. Дидаскалов-выпускников коллегии можно было встретить в братских школах Малой и Белой Руси и России.

Ко времени начала учебы Самуила Ситняновича в коллегии прочно утвердились организационная структура и устав, который закрепил всесословность как господствующий принцип приема студентов и отнюдь не грешил мелочностью и придирчивостью к отрокам.

Во главе коллегии стоял ректор. В 1642 году Петр Могила сделал свой выбор. Место Игнатия Оксеновича-Старушича, «мужа многомудрого и [к сожалению] многоболезненного» владыка предложил занять Иосифу Кононовичу-Горбацкому[16], «добре подвизавшемуся о учении в [различных] школах». Церковные документы свидетельствуют: ректор Киево-Могилянской коллегии был «муж по истине достойный удивления и всякими мудростями и знаниями украшенный». На ректорстве игумен Иосиф пребывал четыре года и передал бразды правления Иннокентию Гизелю, который до конца жизни именовался «благодетелем и покровителем киевских школ».

Об Иннокентии Гизеле[17] святитель Димитрий Ростовский писал: «Много [он] студентов в цветущей младости вразумил и искусных в книжной премудрости показал». То, что в их число входил и Самуил Ситнянович, сомнению не подлежит.

Правой рукой ректора являлся префект. До 1647 года эту должность справлял Сильвестр Косов, который чутко держал руку на пульсе учебного процесса, зорко следил за твердым выполнением программ в младших и старших классах.

По образованности и по знанию своего предмета, риторики, Сильвестру Косову не было равных. И не случайно, что он стал первым на Украине доктором богословия, а затем и ректором Киево-Могилянской коллегии[18].

Родоначальником славянской филологии называли Мелетия Смотрицкого[19], по «Грамматике словенския» которого обучалось не одно поколение молодежи Малой и Белой Руси и России.

В дошедших до нашего времени источниках рядом с именами Епифания Славинецкого, Арсения Сатановского, Варлаама Лащевского неизменно употребляется словосочетание «известные эллинисты».

Утвердительно можно сказать, что на греческом языке Симеон Полоцкий не писал и не оставил после себя каких-либо сочинений, однако сие не означает, что язык Гомера, Пиндара, Платона, Сократа, Аристотеля, Демосфена, Еврииида был ему чужд. Стихи и драматические произведения Симеона Полоцкого изобилуют примерами, заимствованиями из истории Древней Эллады, именами ее героев. Это воочию доказывает, что труды преподавателей-эллинистов не прошли бесследно. Да ведь иначе и не могло быть! Переводы с греческого языка являлись обязательными для студентов. Ко всему, древнегреческая мифологая, которая преподавалась в училище «с нарочитой обширностью и с малейшими подробностями», стояла среди предметов обучения в особом ряду.

Авторитет философского учения Аристотеля оказался настолько устойчивым, что с несущественными изменениями оно кочевало из века в век, покуда не дошло до учебных заведений Польши, не миновав Киево-Могилянскую коллегию. Логике, физике и метафизике предшествовали азы диалектики, которая, однако, грешила элементарной схоластикой. Попытки соединить учение Аристотеля с догматами веры выражались в бесконечных диспутах о способах толкования различных философских и богословских точек зрения. Диспут являл собой арену, на которой оттачивались приемы полемики, умение твердо отстаивать свою позицию и доказательно опровергать возражения. Наукой этой Симеон Полоцкий овладел в совершенстве.

Официальным языком законодательства, управления, судопроизводства, дипломатов и ученых, языком, на котором велись богословские диспуты, являлась в ту пору в Европе латынь. Киево-Могилянскую коллегию недруги и злопыхатели называли «очагом культурной схизмы». Между тем Иван Ужевич изрядно потрудился над учебником «Словенския грамматики», сотворив ее на латинском языке, и тем самым изрядно облегчил могилянцам изучение латыни. На языке Вергилия и Петрарки Самуил Ситнянович говорил свободно, отменно писал богословские трактаты, а в более позднее время — стихи.

А теперь заглянем в учебные классы коллегии. В аудиториях яблоку негде было упасть, количество братчиков, т.е. учеников младших классов, и студентов, учеников старших классов, превышало порой тысячу человек. И никакие потуги педагогов были бы не в состоянии удержать в богобоязненной узде отроков, если бы суперинтенданту, который отвечал за поведение, не помогали магистры, инспекторы и цензоры, которые выбирались из студентов.

Учителей младших классов величали на греческий манер дидаскалами, старших классов — профессорами. Демократичность учебного заведения, претендовавшего на звание академии, выражалась в отсутствии строгого деления на факультеты[20], да и сама программа порой либо дополнялась, либо из нее исчезали второстепенные предметы.

Хотя один из заезжих иностранцев и утверждал, что «выше такого образования вряд ли могло что-нибудь быть в европейских тогдашних училищах», получить ученую степень в коллегии не представлялось возможным, поскольку статуса, равного Краковской или Виленской, она не имела. Более того, в королевстве Польском Киево-Могилянская коллегия находилась на правах пасынка[21]. «Забрало православия», коллегия на протяжении многих лет вынуждена была вести непримиримую борьбу не только за свой статус, но и за свободу вероисповедания.

Время обучения Самуила Ситняновича в Киеве совпало с освободительной войной, которую возглавлял гетман Богдан Хмельницкий. Без сомнения, полочанину запомнилась не только торжественная встреча, которую устроили киевляне победителям[22], но и участие в декламации, подготовленной по такому случаю. Львовянин В. Мясковский, оказавшийся волею случая в Киеве, записал в дневнике: «Весь народ, вышедший из города, вся беднота приветствовала его (Б. Хмельницкого. — Б. К.). Академия приветствовала его речами и восклицаниями, как Моисея». Ничего удивительного в том не было. Гетман Войска Запорожского образование получил в Киевской братской школе и навсегда сохранил привязанность к alma mater. В годину кровавых войн, потрясавших Юго-Западную Россию, он являлся и благодетелем, и покровителем коллегии[23].

«Поистине удивительно, — замечал один из первых бытописателей училища В. Аскоченский, — все вокруг волновалось и кипело, а в стенах богоявленского братства была тишина и спокойствие, да слышался голос педагога…». На самом деле такая идиллия была обманчивой. «Буйные враги веры православной» и «надменные ляхи» вновь ополчились на училище, и только подписанный Б. Хмельницким 7 сентября 1649 года знаменитый Зборовский договор разорвал довлевшие над Малой Русью путы насилия и духовного рабства. Могилянцы наконец-то могли вздохнуть с облегчением.

Польский язык давался Симеону легко. Еще на студенческой скамье он обратился к образу Богородицы, посвятив Ей «Акафист Пресвятой Деве, виршами переложенный в 1648 году мною, Петровским-Ситняновичем». Под заголовком уточнение: «Способ и порядок чтения его обыкновенный». Акафист, как известно, — славословие, или церковная песнь, обращенная к Богу, Деве Марии или святым.

Чувства Симеона неподдельны, искренни, мысль и слова отточены, композиция акафиста выстроена в лучших церковных традициях. Творение Симеона преисполнено гармонии, и даже ссылки на первоисточник[24], Библию, Псалтырь не отягощают текст, а лишь доказывают, что перед нами оригинальный автор, православный христианин, осененный Божественным вдохновением.

Радуйся, Дева, чистоты сокровищница,

Благодаря которой мы восстали от наших беззаконий.

Радуйся, сладкая лилия благоухающая,

Верных жилище благоуханием радующая.

Нам остается только сожалеть, что нотная запись «Акафиста» не сохранилась.

В 1649 году, когда обучение в Киево-Могилянской коллегии уже подходило к завершению, Самуил Ситнянович стал свидетелем посещения ее иерусалимским патриархом Паисием. В честь его святейшества звучали здравицы и декламации, студенты высших классов блистали познаниями в премудрости православной. Услышать из уст патриарха похвалу и получить благословение на путь истинный — это ли не высшая награда?

Завершая повествование о годах учебы Самуила Ситняновича в Киево-Могилянской коллегии, мы поведаем о его безграничной увлеченности театром. Студенты-могилянцы вдохновенно лицедействовали в интермедиях, театральных декламациях, соперничали в сочинении виршей, но все это меркло перед таинством подготовки к спектаклю. Поражает изобретательность доморощенных актеров в изготовлении костюмов и декораций, находчивость в поиске сценического решения драмы или комедии, в музыкальном сопровождении спектаклей. Вот где был простор для фантазии!

На сцене чудодействовала великая сила искусства, на ней происходило подлинное творческое преображение и раскрепощение отроков, для многих из которых театр на всю жизнь остался насущным духовным хлебом.

В 1650 году Самуил Ситнянович в звании дидаскала окончил курс обучения в Киево-Могилянских Афинах, не получив ни диплома, ни официального свидетельства. В то время такие документы в коллегии не выдавались никому.

ГЛАВА III.

В ЛОГОВЕ ИЕЗУИТОВ

Правда так сильна, что даже если небо поменяется местами с землею, а она вовеки не исчезнет.

Симеон Полоцкий

Просуществовав без малого два века, Великое княжество Литовское рухнуло под натиском военной мощи Речи Посполитой, а его духовный разгром довершил польский король Стефан Баторий, который к известному выражению шляхты «Огнем и мечом» присовокупил и проповедь истинной веры. Надо отдать должное энергии последователей Игнатия Лойолы. Шли они в гущу православных не с пустыми руками, а имея в своем арсенале более сотни популярных печатных изданий, в которых красочно расписывались блага греко-католической веры.

Так, например, известный польский иезуит Петр Скарга[25] в своей книге «Об единстве церкви Божией» (1577) утверждал, что «Великий князь киевский Владимир принял христианство, когда патриарх Константинопольский Игнатий[26] был в содружестве с Римом, и, следовательно, все последующие православные иерархи не иначе как отступники и достойны преданию анафеме».

Иезуиты деятельно принялись засевать православное христианское поле чертополохами схоластики, вселяя в души нестойких сомнения и постепенно прибирая к рукам образование в Белой Руси и Литве.

В 1569 году в бывшем стольном граде Великого княжества Литовского высадился первый «десант» иезуитов, который, по благословению Стефана Батория, возглавил уже упоминавшийся Петр Скарга. Его титаническими усилиями атмосфера веротерпимости, существовавшая в Литве и Белой Руси, была окончательно разрушена. Действуя где подкупом, а где и шантажом, Скарга стал переманивать на свою сторону православное духовенство, а затем основал коллегию, где намеревался внедрить в сознание отпрысков схизматиков презрение к отчей вере.

Ровно через десять лет иезуитская коллегия была преобразована в академию. Папа Григорий XIII внял просьбам польского короля Стефана Батория, утвердил ее устав и уравнял в правах с Краковской. Петр Скарга стал первым ректором и без обиняков заявил во всеуслышание: «В русской церкви порядка отродясь не было, и быть не может. Язык славянский — неблагозвучен, и только при знании латинского и греческого языков можно обрести крепость истинной веры и обширные научные знания».

И если в принципах утверждения единоверия на огромном и разноязыком пространстве Речи Посполитой Стефан Баторий и Петр Скарга являлись единомышленниками, то подходы их к вопросу первостепенства Церкви были различны. Король и ректор Виленской академии лелеяли мечту о полном подчинении Православной церкви папе римскому, с тем, чтобы митрополиты Киевский и Московский получали благословение в Вечном городе.

…Рисковым человеком был Самуил Ситнянович, и вот почему. Ему бы, по-хорошему, как это делали многие, остановиться, ведь почетное звание дидаскала сулило безбедную жизнь, а продолжение учебы — вовсе не пироги и пышки. Мы можем лишь догадываться о тех тревожных думах, которые одолевали выпускника Киево-Могилянской коллегии. Продолжить образование он мог либо в Кракове, либо в Вильно. «Больше разумом, чем силой» — красовалась надпись на латыни над дверью, которая вела в академические библиотеки Кракова и Вильно.

Человеческий разум и сердце всегда пребывают в противоречии между собой. Душой и сердцем Самуил Ситнянович сознавал, что переходом в униатство он, возможно, навлекает на себя кары земные и небесные, презрение тех, с кем шел от ступени к ступени к познанию истины. Но разум подсказывал: отступничество от православной веры временное, вынужденное, и продиктовано оно, прежде всего, желанием совершенства — и ничем иным. Однако от прижизненного ярлыка «униата суща римского костела», навешенного ему Евфимием, иеромонахом Чудова монастыря, и отзыва заезжего иностранца Рейтенфельса, как о человеке, «пропитанном латинской ученостью», Симеон Полоцкий не мог откреститься до конца своих земных дней.

Мы обращаемся к одной важной детали жития Симеона Полоцкого, которая, возможно, сказалась на его выборе. Трудно, да и невозможно судить, каким образом оказался его родной брат Иоанн в стольном граде Великого княжества Литовского, но существует подлинное свидетельство самого Симеона о том, что его родственник поступил на службу к царю Алексею Михайловичу «из города Вильно». Родная душа в незнакомом городе с чуждой атмосферой — разве это не подарок судьбы?

Примеров перехода в униатство известных политических и культурных деятелей Малой и Белой Руси множество. Кому-то из них, как, например, Мелетию Смотрицкому, получившему благословение от самого папы, казалось, что экуменизм — действенное средство к поиску богословского примирения и, более того, верный путь к прекращению гонения на православных.

Яко и человеци тожь имут страдати

от анафемы правы бесплодии бывают,

ибо нечто достойно жизни содевают.

Притчей во языцех стали экслибрисы Симеона Полоцкого на некоторых книгах, хранившихся в его библиотеке. Прочтем одну из надписей, сделанную рукой православного монаха Симеона. «Сочинение Иеронима Стридонского»[27], том 5 (1553). Надпись гласит: «Из книг Симеона Петровского-Ситняновича, полоцкого иеромонаха ордена святого Василия Великого. Лета Господня 1670, 26 августа в Москве»[28].

Чем она ценна для нас? Прежде всего тем, что достаточно точно определяет место вступления Самуила Ситняновича в униатский орден базилиан — Полоцк. Немаловажно в экслибрисе упоминание сана — иеромонах, то есть монах-священник. Сразу же возникает сомнение: да появись Самуил хотя бы однажды на людях в монашеской рясе, прислуживая на богослужениях униатов, — ему бы в родном городе несдобровать. Например, витебчане в 1623 году скинули в Двину епископа Полоцкого И. Кунцевича[29]. Ясно как божий день, что посвящение Самуила Ситняновича в монахи ордена Василия Великого свершилось в глубокой тайне, которой суждено было открыться через многие лета, уже после кончины Симеона Полоцкого.

Если внимательно присмотреться, то выяснится: в самом названии монашеского ордена базилиан сокрыто двойное дно. Святитель Василий Великий, чье житие проходило между 329 и 379 годами, естественно, ни к католикам, ни к униатам не мог принадлежать. Архиепископ Каппадокийский, один из отцов христианства, плодовитый богослов и подлинный подвижник в обустройстве церкви и ее обрядов «по византийскому (!) образцу», вложил в свое учение всю душу и разум.

Вероятно, имя святителя, ничем не запятнавшего себя в отступничестве от учения Христа, во многом повлияло на решение Самуила Ситняновича перейти в униатство. Однако без такого шага, предосудительного в прошлом и в глазах грядущих поколений, двери Виленской иезуитской академии были бы для него наглухо закрыты.

Существует и еще одно весомое подтверждение тому, что Самуил Ситнянович основательно готовился к продолжению образования. Польский язык в Киево-Могилянской коллегии не изучался, однако до прибытия в Вильно он самостоятельно выучил язык Речи Посполитой, на котором впоследствии создал немало замечательных поэтических опусов.

Жизнь, царившая в Вильно, во многом отличалась от размеренной и неспешной жизни Киева, где иноземный диктат ощущался не столь болезненно и где богословские споры не заканчивались взаимными оскорблениями и драками. На глазах студента Ситняновича такое творилось!

Иезуиты, пользуясь покровительством властителей Польши и располагая огромными средствами, прибрали к рукам целые кварталы в Вильно, а за пределами города обзавелись обширными земельными владениями. Необузданная экспансия вызывала зависть у их кровных противников — лютеран и православных. Обратимся к работе Ю. Крачковского «Старая Вильна». «Черная гвардия Ватикана не брезговала ничем… Борьба, драки на улицах, вооруженные нападения на дома противников (иезуитов. — Б.К.) совершались почти ежедневно. Более того, зачинщиками инцидентов зачастую выступали либо бурсаки, либо студенты академии, которых науськивали на это наставники».

Во время обучения Симеона Полоцкого в Вильно иезуитская академия[30] располагала двумя факультетами: гражданского права (юридический) и каноническим (богословский). Полочанин выбрал последний. Чудом до нас дошли конспекты[31] Самуила Ситняновича, написанные на латыни, по которым мы можем судить, как происходило становление будущего философа и просветителя и какие мысли почерпнул он у тогдашних светил науки. Назовем их: Почтенного отца Казимира Колловича «Богословские рассуждения», Почтенного отца Залусского «Рассуждения Фомы Аквинского», Почтенного отца Ладислава Рудьзинского «Полемическое богословие».

В проведении пышных празднеств и христианских торжеств ни одна из конфессий Вильно соперничать с иезуитской академией не могла. Это была целая наука, где театральность и мощь голосовых связок студентов имели воздействие на толпу более, нежели увещевания и проповеди. Такие уроки для будущего придворного пиита, как мы увидим далее, даром не прошли.

К одной из самых загадочных страниц в биографии Симеона Полоцкого уводит его фраза, с намеком на то, что он сподобился «странных идиомат… вертограды видите, посетите…» Вероятнее всего, некое путешествие по Европе Самуил Ситнянович совершил в годы учебы в Виленской иезуитской академии, у которой были тесные связи с западным ученым миром и аналогичными учебными заведениями. Самуил Ситнянович, без сомнения, умевший внимать и глубоко вникать в услышанное и увиденное, умел преподнести себя человеком неординарным, мыслящим широко и перспективно. Не исключено, что он слушал лекции и участвовал в диспутах, о которых предпочел умолчать.

Не собственный ли опыт заграничного путешествия отображают строки одного из стихотворений Симеона Полоцкого?

Добро есть…

Чуждые страны с умом посещати,

Но то удобно таковым творити,

Иже начата славно в дому жити.

ГЛАВА IV.

У ИСТОКОВ ПРИЗНАНИЯ

Милость истинна в тебе ствердзастася

Ы правда з миром облобызастася.

Вера, Надежда, Любы в огне здися,

Шчедрые ту мудрость, простость вкренися.

Симеон Полоцкий

Рождество Христово и наступление 1655 года царь Алексей Михайлович встречал в Вязьме, где намеревался пережить моровое поветрие, не миновавшее и Москву. На некоторое время этот русский город стал штабом, где планировались военные кампании 1655 и 1656 годов.

«Пойдем против польского короля», — уведомляет Алексей Михайлович князя Черкасского, а «избранному голове нашему» боярину Матвееву сообщает: «Посланник приходил от шведского Карла[32], короля, хотя душный человек, мы великий государь, в десять лет видим такого глупца посланника. А прислан нароком такой глупец для проведования… будем ли [мы] в любви с королями?»

Вот ведь в какой клубок сплетались политические страсти, которые со своими сподвижниками намеревался распутать российский монарх. И одна из нитей этого клубка в конечном итоге привела царя в Полоцк.

…«Досаден» был Полоцк и полякам, и шведам, поскольку стоял на Двине, у устья впадения которой в Балтийское море располагалась крепость Рига. Ни миновать город, ни обойти. Итоги кампании 1655 года против Польши были впечатляющи. Россия вновь обрела Смоленск, а затем русские воеводы последовательно овладели Свислочью, Кайданами, Велижем, Минском, Ковно, Гродно, Пинском…[33] «Даровал Бог великому государю нашему взять у его королевского величества[34] всю Белую Русь и стольный город Вильну, и государь наш учинился на всей Белой России, и на Великом княжестве Литовском, и на Волыни, и на Подолии великим государем», гласит один из документов.

Когда писались эти строки, в столице Швеции решался злободневный вопрос: с кем начать войну — с Польшей или с Россией? Король Карл X Густав, согласно поговорке «с паршивой овцы хоть шерсти клок», принял решение сразиться с обескровленной Речью Посполитой. С Алексеем Михайловичем король вступил в бесплодную переписку и получил отповедь: мол, вот Бог, а вот порог (т.е. завоевания русского оружия), за который король шведский не должен переступать, если желает остаться в мире с Москвою.

«Гладко было на бумаге…», если бы Януш Радзивилл[35], признав после падения Вильны верховенство России, не переметнулся к шведам, а те, используя благоприятную обстановку, вторглись в Великое княжество Литовское, и треть русских завоеваний[36] оказалась под пятой скандинавских конкистадоров. Ко всему прочему, в руки доверенных лиц царя Алексея Михайловича попали копии документов с сепаратных соглашений Швеции и Польши о совместных действиях против России.

«Многие неправды», чинимые шведами в отношении государства Российского, подвигли Алексея Михайловича вновь прибегнуть к силе оружия. Не суть, как называют ту войну, Русско-шведской или Ливонской, но, забегая вперед, скажем, что ход ее сложился неудачно. И вовсе не потому, что Алексей Михайлович почивал на лаврах и относился к неприятелю пренебрежительно. Русское войско изрядно устало от бесконечных баталий и было разбросано на огромном пространстве.

5 июля 1656 года царь в сопровождении большой свиты въехал в Полоцк. Горожане встречали его возле Борисоглебского монастыря. Игнатий Иевлиевич произносил приветствие вдохновенно и с явным волнением:

«Мы же у нас ныне, видяще пресветлое лице твоего царского величества во граде сем, прежде ни от ково же никогда же зде зримое, что речем?.. Яко зелень желает на источники водные, сице Россия от многа времени желает тебе солнца праведного, свет истинной веры возсиявающе… Мы же рабы твои зело радуемся о силе, тебе свыше данной, молим Бога в Троице Святой единого… глаголяще: Господи, спаси Царя… и даруй ему до конца победу на враги и супостаты».

Иезуиты, униаты и прочая католическая братия, словно крысы, запрятались в свои щели, а вот люд православный полоцкий высыпал на Соборную площадь. Еще бы! В кои-то веки самодержца российского вот так запросто еще придется видывать.

Затих многоголосый колокольный перезвон. И хор, состоящий из монахов и братчиков, грянул здравицу: «Многая лета».

Торжественная встреча льстила самолюбию Алексея Михайловича, но полной неожиданностью для него стало похвальное слово. Глаголил его дородный монах. У царя невольно появились на глазах слезы.

Царю всех веков и творче всего света,

Нашему царю пошли многие лета!

Первые строфы подхватили отроки:

Витаем тя православный царю праведное солнце,

Здавна бо ввек прогнули тебе души наши и сердце.

Витаем же царю от Востока к нам пришедшего,

Белорусский народ же от нужды свободившего.

Мы оставляем за пределами нашего повествования, когда и при каких обстоятельствах впервые появилось словосочетание «Белая Русь», однако и пройти мимо многообразия исторических мерок было бы несправедливо.

В 1910 году в Вильно вышла книга В.Ю. Ластовского «Кароткая гiсторыя Беларусi, которая началась, как полагал автор, «ад першых часоў да уцёку Полацкiх князеў у Лiтву (1129 год)»[37]. К моменту прибытия царя Алексея Михайловича, т.е. более чем через пять веков с обозначенного действа, в глазах автора русско-белорусское кровное братство выглядело так: «Тем временем ближайшее знакомство (русского царя и его окружения. — Б. К.) показало всю разницу родных, однако несхожих от веков культур, белорусской и московской. При этом стало ясно, что белорусы и москвичи разнятся во всем, даже в самой вере православной. Для Москвы белорусы не были русским народом, а только “Литвой”… и что сотворила белорусская культурная работа, что было своим для белорусов, москвичи считали литовским или польским, “латинствующим” — не русским».

В действительности в Полоцке, который находился в приграничье и не единожды становился яблоком раздора между Польшей и Россией, существовало довольно-таки пестрое смешение культур и верований. Простой человек, оказавшийся в тенетах такого бытия, пребывал в растерянности и стоял перед непростым выбором, к кому примкнуть: к униатам, доминиканцам, базилианам или православным.

Твердыни православия в Полоцке — Спасоевфросиниевский женский монастырь, Бельчицкий мужской монастырь, Богоявленский мужской монастырь — подвергались необузданному натиску со всех сторон, и потому появление в братской школе дидаскала Симеона создало небывалый прецедент. В схоластических спорах с иноверцами пальма первенства неизменно доставалась наставнику братчиков, а уж когда звучали его вирши и декламации, слушатели испытывали неизменный восторг.

Десять дней длилось пребывание царя Алексея Михайловича в Полоцке. Набожный и Тишайший царь любил задушевную беседу, рассказы богомольцев, да и сам был не лишен поэтического дара. Но тут его поджидал сюрприз. Театрализованное действо, сценарий и стихи к которому написал монах Симеон, называлось «Метры на пришествие во град отчистый Полоцк пресветлого благочестивого и христолюбивого государя царя и великого князя Алексия Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцы из иных царств, и князств, и государств обладателя от отроков, знайдуючихся во училище при церкве святых Богоявлених монастыря брацкого полоцкого мовеные при привитаню пресветлого его царского величества. А наготованные през господинов отцов и братию тое-иж святой обители в лето от создания мира 7164, а от воплощения Божьего слова 1656 месяца июля, 5 дня». В этом году в титуле российского монарха появились поименования «государя Полоцкого и Мстиславского».

Итак, о самом представлении, которое по своей композиции, эмоциональности и вдохновению исполнителей оказало на царя самое благостное впечатление. Для Симеона это был серьезный экзамен, и отроки, коих число было двенадцать, не подвели своего учителя и расточали похвалы российскому самодержцу в рифмах, разбередивших его душу.

Первый отрок глаголил:

Веселися, о царю пресветлый з востока,

Россом светячий светом от бозкаго ока.

Второй отрок подхватывал:

Светися днесь, светися, церкви восточная,

Кгды ж дана ей отрада с небес медоточная.

Симеон разделил похвалу на три части. Первая, можно сказать, была ударная, завораживающая, со здравицами на земное долголетие монарха и пожеланиями крепости российского трона. Во второй части отроки поведали Алексею Михайловичу о значимости его деяний:

Ты ны от нужды вражия избавил,

Россию Белу во свете поставил,

Прежде напастей бурею стемнену и оскорблену.

Тобою иго тяжкое зложено,

Трудное бремя от нас отвержено.

«Собра овчата, волком похищенных», — заключали юные братчики исторический экскурс, поскольку «иже от Владимира вел свое царствие Алексей Михайлович», и называли российского монарха вторым Константином, прося благословение на оружие русское.

С тоей победы, иже ти от Бога подастся многа.

Завершалась похвала бойкими строфами, которые чредой подхватывали братчики, доведя патетику действия до апогея.

В «Метрах…» удивительным образом сочетались и восточная изысканность, и витиеватость слога, и библейская премудрость, и человеческие чаяния.

Примы наш хлеб покоры, царю, тя град просит.

О чем помышлял Алексей Михайлович, когда вслушивался в мальчишеские и монашеские голоса, с трепетом и волнением глаголившие славословия? Возможно, ему виделась Москва, многоликая, шумная, где даже на богомолье ругаются по матушке. Возможно, перед ним мелькали напыщенные лица бояр тугодумных и тяжких на подъем. Да и государственные мужи были хороши! Порой самую разумную мысль в откровенном словоблудии готовы были утопить. «Вот бы такого златоуста да в Москве заиметь!» — размышлял Алексей Михайлович.

…В 1657 году царь и патриарх Никон намеревались посетить Иверский монастырь, что на Новгородской земле. Основатель его, патриарх Никон, в то время крепко связанный узами дружбы с государем, сделал для себя вывод из рассказов Алексея Михайловича о пребывании в Полоцке и повелел: «…Убрать (нарядно. — Б.К.) двенадцать монахов… орацию говорить краткую и богословную, и похвальную. Подготовить такоже двенадцать младенцев для орации…»

Сомнений не должно возникать — предыстория таких пышных встреч началась в полоцком Богоявленском монастыре и братской школе.

ГЛАВА V.

ДИДАСКАЛ СИМЕОН

Хотяй с Богом беседу присную держати,

да молится и книги да тщится читати,

Ибо, когда молимся, и глагол наш есть к Богу,

егда чтем. Господь творит к нам беседу многу.

Симеон Полоцкий

В июле 1655 года война между Речью Посполитой и Московским государством, о невиданном размахе которой говорилось, миновав границы Ливонии, подкатилась под стены Вильно. 28 августа город был взят штурмом русскими войсками, которыми командовал князь Я.К. Черкасский и наказной гетман казачий И. Золотаренко. Как писалось в тогдашних дипломатических бумагах, «Великое княжество Литовское под царскою рукою утвердилось», а относительно положения виленского люда сообщалось, что «государь хочет… держать [его] в своей большой милости и вольностей… нарушить ничем не велит».

Заверения заверениями, но удержать стрельцов и казацкую вольницу от грабежей и насилия удавалось далеко не всегда. Когда в Вильно прибыл Алексей Михайлович с князем Шаховским, назначенным городским воеводой, то, судя по воспоминаниям современников, «Вильна так сильно была разорена войной, что столица Литвы была сравнена почти с землею, и не без труда в самой Вильне можно было найти Вильну». Без сомнения, то было явное преувеличение.

Иезуитская академия замерла в томительном ожидании. Занятия на некоторое время прекратились, и у Самуила Ситняновича появился прекрасный повод для того, чтобы прервать учебу. Предположительно, он размышлял так. Ему уже двадцать шесть лет от роду. И не столь большая беда, коли он останется без диплома: задачи, которые он ставил перед собой, поступая в академию, были решены. К тому же его не оставляли предчувствия о грядущем повороте в судьбе, ведь его родной город Полоцк по воле военного лихолетья оказался в самом центре событий. И, как мы убедились, Самуил Ситнянович оказался провидцем. Распрощавшись с Вильно, он отправился в Полоцк в твердой решимости сбросить с себя чуждые вериги, покаяться, принять святое причастие и совершить монашеский постриг. Мысли о житии мирском, повседневных заботах о хлебе насущном, женитьбе были отброшены навсегда.

Человек, иже мудрость от Бога приняше,

О ней же во юности труды полагаше.

Аще восхочет жену в супружество взята,

Нужду имать мудрости тщету восприяти.

Ибо не будет мощно с книгами сидети,

Удалит от них жена, удалят и дети.

В дни Великого поста 1656 года, на 27-м году от рождения, Самуил был пострижен в монахи в Полоцком Богоявленском монастыре[38] и «егда отрекохся мира, и в ризы черны облекохся» с именем Симеон. Однако само по себе монашество, затворничество, молитвы, укрощение плоти, воздержание в пище, совместные труды с братией — являлись лишь фундаментом, на котором строилось неуемное желание стать «трудником слова Божьего». В идеале монашество видится Симеону Полоцкому таким:

Монаху подобает в келий сидети,

Во посту молиться, нищету терпети,

Искушения врагов силно побеждати

И похоти плотския трудами умерщвляти, —

Аще хочет в небеси мзду вечную взяти,

Неоскудным богатством преобиловати…

В братской монастырской школе во все времена ощущалась острая нехватка в учителях. Об этом прочитаем в послании патриарха Никона, который повелевал: «Отроков, в Полоцком епископстве пребывающих, учить и направлять, избирая на сие учителей благих, достойных и богобоязненных». Не подлежит сомнению, что монах Симеон отвечал этим требованиям.

…Любой здравомыслящий человек, памятуя о том, что не только на хлебе едином зиждется бытие земное, непременно придет к сознанию необходимости союза с людьми, близкими по помыслам и духу.

Первые православные братства появились в землях Украины и Белоруссии во второй половине XVI века в противовес насильно насаждавшимся католичеству и униатству[39]. Трудно, да и невозможно определить структуру братств, однако в их архаике, в ритуалах, в самих названиях[40] был сокрыт незримый протест, который в конечном итоге привел к идее духовного единения православных христиан, необходимости просвещения и образования народов славянских.

Так на слуху мирян появилось словосочетание «братская школа». Устроители братских школ, не мудрствуя лукаво, пошли проторенным путем, благо у тех же иезуитов было чему поучиться. Trivium и quadrium — основы обучения. Тривиум — это грамматика, риторика, диалектика. Квадриум — арифметика, геометрия, музыка (пение), астрономия.

Если внимательно присмотреться к программе преподавания в братских школах, то напрашивается ее сравнение с «семью свободными художествами», которые должны были вывести отроков на путь дальнейшего совершенствования. Прочтем об этом у Симеона Полоцкого[41]:

Хочешь знать, что заключает в себе грамматика:

Врата к мудрости перед тобой открывает.

Подобно страусу, прилепляющему к яйцам взоры,

Вперяй их в книгу с непритворной охотой.

Приятное красноречие в риторике обретаем,

Если, читая, мы слушаем учителей.

Слушая, часто и речи произносим,

Или к речам способности не имеем?

Диалектика достойного Платона

Матерью всех наук справедливо наречена.

Смысл, мудрость она находит,

Разум просвещает, узлы развязывает.

Арифметика ту мудрость заключает в себе,

Что быстро что угодно сосчитает тебе[42].

Геометрия измеряет, что необходимо, —

Величину, высоту до самого неба.

Астрология бег небес отмечает,

По звездам будущее легко определяет.

Из разных голосов приятную мелодию

Учит музыка создавать, а также — симфонию.

Такая традиция уходила своими корнями в VI век. Основоположник ее, средневековый эрудит Флавий Кассиодор, определил ее как подготовительную к изучению высших предметов — философии и богословия. Это, как говорится, желаемое. В действительности же Полоцкая братская школа, «от латинян сильно притесненная», в начале учительствования монаха Симеона переживала далеко не лучшее время, и все усилия дидаскала сводились к тому, чтобы дать отрокам хотя бы элементарные знания.

В рукописях Симеона Полоцкого сохранился вопросник, составленный им для «малых учней». «Что есть псалтырь?» — вопрошал наставник. Ответ: «Разум». «Что — гусли?» — «Мысли». «Что — струны?» — «Персты». «Что — орган?» — «Гортань». «Что — трубный глас?» — «Пение к Богу» и т.д.

Вот стержень Симеоновой педагогики! Развить у отроков воображение, просветлить их души необходимостью познания слова Божьего, отбросить леность праздную и избавиться от неуверенности в собственных силах. Способ воспитания таких качеств — публичные выступления, орации и декламации виршей, автором которых, как правило, выступал сам Симеон. Отроки старались на славу, и вскоре ни одно из церковных или общественных торжеств не обходилось без декламаций, которые глаголили братчики.

Мы обращаемся к теме, которая воочию убеждает, что в своем поэтическом творчестве Симеон Полоцкий не замыкался только на белорусской мове. Скорее всего, его литературная речь — это целый ряд заимствований, слов, форм, оборотов из церковнославянского, польского и латинского языков.

Писах в начале по языку тому,

Иже свойственный бя моему дому.

Таже увидев много пользу быти

Славенскому ся чистому учити…

Уже упоминалось, что небезызвестная «Грамматика» Мелетия Смотрицкого стала сущим путеводителем в познании русского языка для братчиков, студентов учебных заведений Малороссии и Белоруссии. Учебник во многом помог Симеону освободиться не только от приземленности и провинциализма наречия, бытовавшего на родине, но и от засилья языковых варваризмов, сплошь и рядом употребляемых в Малой Руси. Научился сам — научи других, «малых» братчиков: этому педагогическому правилу Симеон Полоцкий будет следовать неизменно.

…Год 1656-й оказался знаковым не только в судьбе Симеона, но и в его творчестве. Прибытие русского царя в Полоцк позволило дидаскалу Богоявленского монастыря проявить во всем блеске свои ораторские, поэтические и философские способности. Он отчетливо стал сознавать, что ему тесны стены монастыря, а в родном городе, хоть и горячо любимом, он не в состоянии был реализовать ни приобретенные знания, ни свои задумки.

Он мог встретиться с Алексеем Михайловичем в поверженном Вильно — Всевышний отложил эту встречу. Но в том, что Провидение сопутствовало ей, сомнений не имеется. Как мы помним, 15 июля царь во главе войска выступил против шведов и на пути к Риге разгромил гарнизоны неприятеля в Динабурге и Кукейносе, заложив в первом церковь Св. Бориса и Глеба, а последний переименовав в Царевичев Дмитриев город. Неудачная осада Риги продолжалась до начала октября. Царь, огорченный таким непредвиденным ходом событий, вернулся в Полоцк, исходный пункт похода, где намеревался дожидаться результатов переговоров с поляками.

Конечно, монаху Симеону был неведом ход этих переговоров, но слухами, как говорится, земля полнится, и неким образом стало известно, что польская шляхта сватает «на корону польскую московского государя и его царское величество». А возможно, об этом обмолвился и сам Алексей Михайлович. Так появилось «Приветствие…».

Веселися, царю, што Бог с тобою,

Будеш владети морем и всею Двиною.

<...>

Але на прох венец прими лауровы,

А затым небесный будет ти готовый.

В редкий день многомесячного пребывания в Полоцке царь не заглядывал в келью монаха Симеона, где велись душеполезные беседы, в которых прозвучали «Стихи на счастливое возвращение его милости царя из-под Риги».

Побывал Алексей Михайлович и на одной из декламаций, устроенной в его честь учениками братской школы. Отроки и на сей раз не оплошали.

Придете, вся верный, восплещем руками,

Се Бог Господь показа милость си над нами,

Возврати царя здрава и чесна повсюду,

Стерта врагом их выя горделиву люду.

<...>

Венц Бог в России, якобы на небе

Маестат вечный зготовал для себе.

Россия завше з Богом пребывает,

Бо на престолах Бога в церквах мает.

Твердо можно сказать, что Симеон был в курсе событий Ливонской войны, об этом говорит и его стихотворение «Приветствие на взятие Дерпта[43]». Тонкий психолог, монах Симеон остро чувствовал, что неудачный военный поход терзает ум и душу российского самодержца, для которого взятие Дерпта являлось слабым утешением. Но Симеон выстроил декламацию и стихотворение таким образом, чтобы избавить Алексея Михайловича от пораженческого настроения. И следует признать, что это ему удалось. Царь-полководец, представленный в виршах Симеона, вовсе не неудачник, а боец, готовый к новым ратным подвигам. И не только к ним. Симеон зрел в российском самодержце подлинного освободителя, истинного радетеля православия и поборника справедливости и добра.

Симеон напишет еще целый ряд панегирических стихотворений в честь Алексея Михайловича, в которых библейские сюжеты соседствовали с заимствованиями из древнегреческой и древнеримской истории. Не резало слух и смешение персонажей из различных эпох и сказаний — напротив, царь дивился обширности познаний монаха Симеона, и, возможно, уже тогда у него зародилась мысль пригласить того в Москву.

Известно, сколь трепетно и нежно Алексей Михайлович относился к своей родне, особенно к сестрам, которым почти регулярно посылал весточки с театра военных действий. Но царица Мария Ильинична, вне всяких сомнений, — его самая прочная сердечная привязанность. Алексей Михайлович бесконечно обожал супругу, которая одарила его многими детушками, и неизменно посылал ей гостинцы и подарки. Кто из придворных первым озвучил Марии Ильиничне стихотворение, посвященное ей Симеоном, покрыто тайной. Да и была ли в том надобность? Дело-то сугубо интимное, личное! Вероятно, первым чтецом-декламатором был все-таки сам Алексей Михайлович.

Две Бог светиле велие на небе,

Две созда в Руси, — с государем тебе,

Царице наша, бы мир просвешчати,

Як луна з слонцем светло исправляти.

<...>

Свет диадимы тебе украшает,

Россиа тебе лепотою знает.

Разве кому-нибудь из окружения российского самодержца такое было дано! Образный стих пиита Симеона из Полоцка действовал, словно бальзам на душу венценосных супругов, и, без сомнения, стихи проторили дорогу не только к их сердцам, но и в саму Первопрестольную. Не остался без внимания и наследник престола царевич Алексей Алексеевич, в котором «надежду все мы полагаем». Симеон умел угождать, и его поэтический дар задолго до прибытия в Москву подготовил благодатную почву.

Алексей Михайлович был наделен от природы завидной наблюдательностью и «встретил в Полоцке формы жизни более утонченные и развитые, чем в Москве».

В беседах до первых петухов, в которых частенько принимал участие настоятель Богоявленского монастыря Игнатий Иевлиевич, выяснилось удручающее положение монастыря и братской школы. Назвать Алексея Михайловича прижимистым не поворачивается язык. От назойливых просьб прихлебателей он либо отмахивался, либо отделывался небольшими подачками. Но на дело святое, христианское царь жертвовал со всей широтой души.

Почти сразу же по возвращении в Москву после длительного похода Алексей Михайлович распорядился: чудотворную икону Богородицы, которая находилась в Богоявленском соборе, доставить в Первопрестольную. По сему случаю Симеон сочинил вирши «Априль 27. Взенто образ Насвентшэй Богородзицы з Полоцка до Москвы». В поэтических строфах — и боль расставания с иконой, и опасения за драгоценную реликвию, намоленную веками. «Воскую град сей ы его гражданы оставляешь в сиротве, без обраны?» — вопрошает монах Симеон. Но царь был предусмотрителен, и драгоценный для града Полоцка святой образ Богородицы был благополучно доставлен в Москву.

«Собрание грамот относительно Полоцка» свидетельствует, что с этого времени в особенности начинают изливаться многочисленные милости его царского величества на жителей Полоцка и, преимущественно, на братию Богоявленского монастыря.

Прочтем одно из многих писем игумена Игнатия (Иевлиевича).

«…В Полоцком уезде над рекой Улою, небольшая отчина никому не отдана… а теми сельцами двоими, да тремя деревеньками ныне владеют Твои государевы окольничий и воевода князь Дмитрий Алексеевич Долгоруков, с товарищи. Смилосердствуйся Государь Царь… пожалуй нас нищих своих богомольцев… вели Государь теми сельцами да деревеньками нам владеть… со всякими угодьями». Резолюция Алексея Михайловича от 15 июля 1656 года гласила: «Повелеваю пожаловать те села и деревеньки и отдать в Полоцкий Богоявленский монастырь в отчину».

31 марта 1659 года древний Полоцк, изрядно истосковавшийся по своей реликвии, торжественно встречал икону Богородицы Полоцкой. Изумлению полочан, вышедших навстречу посланцам Москвы, не было предела, когда светлый образ предстал перед их очами. Мартовское солнце заиграло на драгоценных каменьях, которыми была усыпана икона. Небесный лик Богоматери излучал благолепие и безмерную радость. Монах Симеон, не сдерживая чувств, молвил слово, за которым восемь отроков произнесли хвалу.

На следующий день в Софийском соборе состоялась торжественная литургия, и те же самые отрочата продекламировали вирши дидаскала Симеона, которые были пронизаны молитвенным обращением к Богоматери и неземной радостью о возвращении «в жилище свое».

Воста Соломон с престола своего,

Егда приеде к нему мати его.

Одесную си изволил ей дати

Престол достоин, да почтится мати.

Наш же Соломон царь благочестивый,

Богородицу чтите зело тщивый,

Я ко всех матерь, егда образ ея

Узре во граде державы своея…

Торжества прошли, рассеялся аромат ладана, которым, казалось, был окутан весь Полоцк, и жизнь братчиков возвратилась в свое прежнее русло. Нежданно-негаданно после Рождества Христова 1660 года в Богоявленский монастырь нагрянул посланец из Москвы с царским указом, смысл которого был краток: «Не мешкая, архимандриту с братией отправиться в дорогу». Царская воля ни в кои веки обжалованию не подлежала.

Мы, однако, не обнаружим в повелении российского самодержца имени монаха Симеона. Скорее всего, гонец, пожаловавший из Москвы, передал на словах личную просьбу Алексея Михайловича, памятливого на людей неординарных.

В своих записках Игнатий Иевлиевич вспоминал об отъезде из Полоцка: «Выехал… с братией и сослужебниками на девяти подводах». Дидаскал Симеон вез с собой двенадцать отроков, которым предстояло выступить с декламациями перед царем и московской знатью.

ГЛАВА VI.

СТОЛИЧНЫЕ СМОТРИНЫ

Оставив аз отечество, сродных удалихся,

Вашей царской милости волею вручися.

Симеон Полоцкий

Как водится на Руси, полочане, помолясь, тронулись в путь. От Полоцка до Москвы верст шестьсот с гаком. Да еще и в январский мороз, а порой и в слякоть. Только вот на непогоду и холода братчики внимания не обращали. С первыми звуками наддужных колокольчиков каждый из них оказался в небывалом водовороте чувств. Ведь ехали не на Масленую неделю в Витебск или Лепель, отстоявших в нескольких часах езды от Полоцка, а надолго в Москву, где, сказывали, сорок сороков церквей и где на троне восседает самодержец российский, сердечной доброте которого монастырь был несказанно обязан.

Дорога на Москву была далеко не безопасной. На ней попеременке хозяйничали волки, чье завывание вводило в страх отроков, и разбойники, которых не смущали ни боярские шапки, ни монашеские рясы.

С молитвою «Боже, сохрани и обереги!» Игнатий Иевлиевич, монах Симеон с братчиками благополучно добрались до Первопрестольной.

Какой же Москва предстала перед их взорами?

Государев город, или Город-государь земли Русской, величали Москву в описываемое время. Изрядно настрадавшаяся от вражеских набегов, которые не оставляли порой камня на камне, испепеленная огненными стихиями, которые со зловредным постоянством бушевали на улицах и площадях, вдосталь испившая горечь потерь от моровых поветрий, Москва, словно легендарная птица феникс, восставала из руин и открещивалась от напастей.

Вот они, знаменитые семь холмов, на которых раскинулся столичный град. Им Москва была обязана образным сравнением с Римом. Вот Иван Великий, величественная колокольня и одновременно наблюдательная вышка, вот маковки восьмого чуда света — собора Василия Блаженного. Взгляд скользит по мощным крепостным стенам Кремля. В них бойницы с торчащими жерлами пушек, укрытия — деревянный навес.

Сам Кремль подобен острову. Он — город в городе, в который вели пять ворот. За ними смешение архитектурных стилей, а попросту — исконно русский самострой. Рядом с великолепным царским дворцом, Грановитой палатой, патриаршей резиденцией, соборами, приказами — деревянные боярские дворы с живностью и непролазной грязью, приходские и домовые церкви, монастыри.

Даже по прошествии многих лет Симеон Полоцкий, уже прочно обосновавшийся в Москве, с трудом ориентировался в этом хитросплетении улиц и переулков.

Москва — это огромный людской муравейник. Ударили звучным боем часы на Спасской башне — и город ожил, пришел в движение с неимоверным ритмом очередного дня. Вот гулко прошествовал по бревенчатым мостовым отряд дворцовой стражи. Захлопали ставни в Гостином дворе, где иноземцы-купцы наперебой предлагали товары со всего света. Китай-город — московский торговый и богомольный центр. Двадцать церквей мирно соседствовали друг с другом, а на улицах и площадях шел бойкий торг.

Москву в те времена называли средоточием народной жизни. К этому следует прибавить — и интеллектуальной. Но об этом еще предстоит сказать.

…В феврале 1660 года царь Алексей Михайлович, изрядно утомленный нескончаемой распрей с патриархом Никоном, решился расставить все точки над «i». Собор, созванный по инициативе государя[44], должен был избрать нового патриарха Московского и всея Руси, а самого Никона признать порушителем чести, лишить не только патриаршего сана, но и возможности священнослужения, поскольку Никон оставил патриарший престол «своею волею».

На тот знаменитый собор, который положил начало низложению всесильного пастыря, царь пригласил и многих настоятелей монастырей, близких и дальних. Царскую цидулу и подорожные деньги получил и архимандрит Полоцкого Богоявленского монастыря Игнатий (Иевлиевич), в острой проницательности ума и широких познаниях которого Алексей Михайлович убедился лично.

О взаимоотношениях российского монарха и патриарха Никона исписаны тысячи страниц, изломано немало перьев. Отгремело эхо жарких споров, в которых пришлось принимать участие и Симеону Полоцкому. И потому поведаем вкратце предысторию разлада между людьми, близкими по духу, по многим мыслям, но не схожими ни в темпераменте, ни в выборе конечной цели.

Когда в Москве восторжествовало самодержавие и укрепилась великокняжеская власть, кафедра русского митрополита, назначаемого Константинопольским патриархом, была перенесена в Москву и русского митрополита стали величать Московским. Избирался верховный пастырь на соборе иерархов Православной церкви, независимо от патриарха Константинопольского. К сожалению, за многими владыками закрепилось нелестное прозвище «потаковники», то есть раболепные слуги правителя Руси.

Духовная и светская власть с учреждением патриаршества[45], как показали печальные события Смутного времени, в обоюдное согласие о первостепенстве так и не могли прийти. Один из проклятых русских вопросов об отношении церкви и государства патриархом Никоном был решен однозначно. «Великим государем» величал себя на письме патриарх Московский и всея Руси Никон. Но Великим государем с перечислением всех титулов назывался и царь Алексей Михайлович, твердо убежденный, что не царь — для патриарха, а патриарх — для царя и Отечества. Инициатива созыва собора исходила, как правило, от царя, который избирал по собственному хотению и церковнослужителей. Случаев, когда на соборе кто-либо присутствовал без особого приглашения, попросту не могло быть. Вот почему монах Симеон на диспуте и процедуре отрешения Никона от патриаршества отсутствовал и обо всем, что происходило в патриарших палатах, узнавал от архимандрита Богоявленского монастыря Игнатия (Иевлиевича). Однако мы не обнаружим ни в творениях Симеона Полоцкого, ни в его заметках сожаления по сему. В хоромах Алексея Михайловича в Кремле и дворцах столичной знати он и его воспитанники являлись главными действующими лицами. 19 января 1660 года полоцкая братия была представлена Алексею Михайловичу. Вновь, как и в Полоцке, звучали приветствия, глаголил которые Симеон, а затем отроки стали декламировать его вирши.

Небом Россию нарещи дерзаю,

Ибо планиты в оней обретаю.

Ты солнце; луна Мария царица,

Алексей светла царевич денница.

Его же зари пресветло блистают,

Его бо щастем врази упадают…

Утро денница отыче сияти,

О дне будущем благовествовати.

Во мале даст Бог день пресветлый будет,

Если денницы светлости прибудет.

Во многих победах на все страны света,

Точию дай Бог многа ему лета.

Лесть, панегиричность — несомненно. Но отроки глаголили метры своего учителя бойко, вдохновенно. Такого действа в прежние времена в кремлевских палатах не бывало. В ту пору аплодисменты еще не вошли в моду. Одобрительные похлопывания и рукопожатия московской знати были столь несдержанны и сильны, что у Симеона еще долго побаливали плечи и руки. Успех пиита из Полоцка у женской половины был полный. Симеон не обошел вниманием ни дочерей, ни сестер Алексея Михайловича.

Зело Россия в светила богата,

Як звездами небо, сице в ней палата

Царска сияет, царевен лепотами

Звездам подобных всими добротами.

За первым представлением последовало другое, третье… Сомнительно, чтобы Симеон запасся стихами загодя, написав их еще в Полоцке. Его острый ум с невиданной быстротой реагировал на события, и стихи «по случаю» он сочинил непосредственно в Москве. Так перед Алексеем Михайловичем Симеон выступил с «Диалогом кратким», в котором в вопросах и ответах лесть била фонтаном, превознося до небес правителя России и его близких родственников. Названия стихотворений: «Приветство о новорожденной царевне Марии» и «Диалог краткий о государе царевиче и великом князе Алексее Алексеевиче» говорят сами за себя. Восторг и восхищение переполняли царственную родню. Так было положено начало признания поэтического дарования монаха Симеона из Полоцка в Первопрестольной.

В среде доморощенных московских пиитов отношение к Симеону Полочанину и Игнатию Иевлиевичу было менее восторженным. Справщик Печатного двора Савватий, который пробовал свои силы в сочинительстве, называл «киевских старцев» «заезжими нехаями», поскольку многие их вирши начинались с восклицания «Нехай!» («Пусть!»).

Между тем приближалось время, назначенное для собора, на котором должна была решиться судьба патриарха Никона. Но некогда всесильный иерарх наотрез отказался от присутствия на соборе и после своего добровольного отречения отгородился от церковного мира глухой стеной Воскресенского монастыря. Алексей Михайлович, поначалу настроенный решительно, все же не позволил архиереям «рубануть сплеча» и прислушался к мнению Епифания Славинецкого, который сумел убедить государя, что по каноническим правилам без следствия и суда над добровольно отрекшимся патриархом не обойтись. Степень его вины перед Православной церковью была не выяснена. Так на деле оказалось, что вопрос, поднятый собором, остался повисшим в воздухе.

Обретя в лице Алексея Михайловича царственного покровителя, заронив в души порфирородной родни искру почитания дара Божиего, Симеон был необычайно польщен вниманием человека, известного во всем православном мире. Человеком тем был Паисий Лигарид, митрополит Газский, который приложил немало усилий, чтобы уладить взаимоотношения царя и патриарха. Нам еще не раз предстоит встретиться с ним.

Прилив душевных и творческих сил во время пребывания монаха Симеона в Москве был столь значительным, а успех столь окрыляющим, что из-под его бойкого пера одно за другим появлялись произведения, которые озвучивал на публике либо он сам, либо его ученики. Вот далеко не все, что сотворил Симеон в Москве: «Приветство благородному и благоверному государю царевичу и великому князю Алексею Алексеевичу в день юже во святых отца нашего Алексия митрополита Киевского и всея России чудотворца», «Приветствие благочестивейшему, тишайшему, самодержавнейшему Великому Государю Царю и великому князю Алексею всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу в день тезоименитого защитника его Алексея Божиего человека» и приветствие Алексею Михайловичу «…в день Воскресения Христова».

Казалось бы, заветная мечта обосноваться навсегда в Москве готова была осуществиться. Но нет! 20 сентября последовал царский указ, по которому полоцкой братии предписывалось возвратиться домой. Кое-кто из братчиков на свой страх и риск ослушался и остался в Москве. Архимандрит Игнатий (Иевлиевич) и монах Симеон с поредевшей делегацией Полоцка отправились в обратный путь.

Мы же зададимся вопросом: по какой причине Симеон, обласканный российским монархом и его родней, вызвавший немалый интерес у напыщенной московской знати, а в познаниях превзошедший многих из тех, кто окормлял столичную паству, не пришелся ко двору? Ведь не мог же Алексей Михайлович, питавший явное уважение к монаху Симеону, вот так запросто отмахнуться от него? Увы, мы не найдем ответа на этот вопрос ни в документах того времени, ни в бумагах дидаскала Симеона. Можно лишь предположить, что он рассуждал так: «На все воля Божия» и глубоко затаил обиду, которую не высказывал никому и никогда. И потому по возвращении в Полоцк он с головой ушел в учительство и творчество.

Педагогом Симеон был, как говорится, от Бога, и свое учительство строил по образу и подобию православных святых, имена которых он часто произносил в классах Полоцкой братской школы. Это Павел Фивейский[46], христианский монах, прославившийся своим невиданным аскетизмом; Антоний Печерский[47], подвижник православия; Иоанн Кущник; Алексей — Божий человек и другие.

«Сие заповедаю вам, — говорил Христос ученикам, — да любите друг друга… По тому и узнают вас, что вы ученики Мои, если будете иметь любовь между собою» (см. Ин. 15,12; Ин. 13—35). Эта заповедь в Полоцкой братской школе была стержнем, на котором зиждилось и образование, и воспитание. Эта любовь, утверждал дидаскал Симеон, предполагала соединение с верою — добродетели, с добродетелью — благоразумия, с благоразумием — воздержания, с воздержанием — терпения, с терпением — благочестия, с благочестием — братолюбия. В этой животворной цепочке педагог Симеон Полоцкий искал и находил к каждому ученику особый подход. Он не разделяет отроков на богатых и бедных, для него непредвзятость к успехам или неудачам — основа для взаимопонимания, он всецело доверяет дежурным, которых выбирает из старших, хорошо успевающих отроков, которые и на помощь отстающим готовы были прийти, и пожурить за неприлежание или шалости.

Учитель-аскет, педагог строгих взглядов на земное бытие, православный христианин, подвижник в трудах праведных на ниве словесности — подлинный пример для подражания тем, кто с гордостью говорил: «Я — ученик монаха Симеона». С Полоцкой братской школы ведет свое начало кропотливая работа с родителями учеников. Симеон стремится убедить многих, что иночество — подлинная отдушина в мире, преисполненном неустройства и низменных страстей, и что есть высший смысл бытия — служение Господу.

«Родитилие, — вещает дидаскал Симеон, — не щадите жезла, аще хощете о чадах веселитися ваших: жезл бо есть злобы искоренитель и насадитель добродетелей… Чад аще не биешь, не сподобишься радости: бий первое словом, также жезлом, и отженеши жестокосердие его и яко плевелы отбиеши злоправие».

Скажут: недостаточно педагогично. Возможно. Однако действенно. Но вот прибегал ли на практике сам монах Симеон к битию, которое должно определять сознание? Таковых свидетельств не имеется.

Пройдут годы, и педагогический талант Симеона Полоцкого вновь проявится во всем блеске — в Заиконоспасской школе, основателем и устроителем которой он станет в Москве. Мы же заглянем в келью монаха Симеона и поведаем о его творениях, которые принадлежат к белорусскому периоду. Но прежде всего скажем, что на ниве словесности монах Симеон был не одинок.

Вспомним, что наряду с дидаскалом Симеоном при встрече в Полоцке царя Алексея Михайловича, а затем и в Москве архимандрит Богоявленского монастыря Игнатий (Иевлиевич) произнес «несколько прекрасных, приличных по сему высокому торжеству речей».

Иеромонах Филофей «Утчитцкий», Василий Янович, Савва Капустин, вдохновленные творчеством старшего собрата Симеона, изливали свою душу и в виршах, и в декламациях. Так сама по себе в Полоцком Богоявленском монастыре сложилась небольшая, но действенная группа людей, наделенных даром Божиим и тягой к сочинительству.

В иезуитской коллегии явно забеспокоились. И было от чего. Притягательная сила кружка, где царили музы, где властвовали разум и слово, день ото дня становилась все весомее. Влияние монахов и братчиков вскоре перешагнуло монастырские стены, а сама обитель по праву стала считаться культурным центром не только земли Полоцкой, но и всей Белой Руси. И в этом — немалая заслуга дидаскала Симеона.

Вижу добродетельных слушателей, что в круг собрались.

На какие же образы здесь посмотреть бы они хотели?

<...>

Прошу только, слушатель, ухо с сердцем своим согласи,

чтоб склонились доброжелательно.

И слушатели, и читатели действительно благосклонно относились к сочинениям Симеона. Творчество его поражает многоплановостью, сердечностью, любовью к граду на Двине, к родному краю и между тем ясно дает понять: перед нами человек, отмеченный печатью учености. Аудитория Симеона Полоцкого огромна. Он пишет стихи и прозу на белорусской мове, на польском и латинском языках, активно переводит творения иноземных авторов, делая их доступными для чтения юных отроков. Симеон учит:

Три закона миру даны — законами

Природы, завета и любви названы.

Более двух тысяч первых лет держался обычай

От природы добро и зло распознавать.

Ее образ видишь в сердце, слова же такие:

Твори добрые дела, оставь иные![48]

Перечислить все сотворенное Симеоном Полоцким, во времена жития его в Богоявленском монастыре, стоит большого труда. И все же нельзя оставить без внимания вирши, в которых монах Симеон воспевает женщину, к притягательному образу которой он будет обращаться не единожды.

Ты паки мати, о Ефросиние,

Жителей града всих удобрение,

Яже потщася икону святую

Внести из далны в страну Полотскую.

Из Царяграда, камо из Ефесе

Царь благоверный всечестно принесе.

Благодаря этим виршам становится ясно — не легенда, а подлинный образ Божией Матери Ефесской, или Корсунскои, сотворенный, по преданию, самим евангелистом Лукой, вдохновил монаха Симеона на написание этих строк[49].

Подлинным откровением для биографов Симеона Полоцкого являются стихотворения «Витание боголюбивого епископа Каллиста Полоцкого и Витебского…» и «Виншоване именин пресвяшченному его милости господину отцу Афиногену Крыжановскому…».

Нет, вовсе не затерялся среди православного мира Белой Руси скромный монах Полоцкого Богоявленского монастыря Симеон. И вовсе не стоит сетовать на поэтические огрехи, на выспренность поздравлений. В них кроется главное — все персоны, перечисленные в приветствии, либо «киевским гуслям лепо прычастны», либо их жизненные пути неким образом пересекались.

…Восемь лет прошло с той поры, когда за горизонтом сокрылась панорама Москвы, города, с которым Симеона связывали и светлые воспоминания, и неугасаемая надежда. Восемь лет изо дня в день молитва, пост, учение отроков, сочинительство, в котором нет-нет да и проскользнут безрадостные мысли. Доверял их монах Симеон только бумаге и никогда не высказывал на людях.

Видете мене, как я муж отраден,

Возростом велик и умом изряден?

<...>

Ума излишком, аж негде девати, —

Купи, кто хочет, а я рад продати.

<...>

Свое полаты за печью имею,

А про богатство хвалиться не смею…

Печальная картина, а тем более обстановка, в которой не были востребованы ни талант, ни образованность дидаскала Симеона. Все чаще и чаще его посещают думы о том, что предпринять и каким образом вырваться в Москву…

В 1661 году государю Алексею Михайловичу вновь пришлось облачиться в доспехи. Хрупкое перемирие с Польшей рухнуло. На сей раз чаша весов в военных действиях не единожды колебалась то в одну, то в другую сторону. И вновь Полоцк оказался втянутым в эту многолетнюю бойню.

Поляки, как водится, прибрав к рукам град на Двине, стали выявлять тех, кто тянулся к России и был некогда осыпан милостями московского государя. Настоятель Богоявленского монастыря Игнатий (Иевлиевич), без сомнения, входил в это число. Прочтем его послание к Павлу, митрополиту Сарскому и Подонскому: «Аще бо где яко в Полотском граде искупует время наше благочестие, жительствующее посреде врагов униатов и римлян окрест обошедших, не имея ньше, разорения ради конечного всех людей православных, ни откуду… помощи». Расправа, словно дамоклов меч, постоянно висела над братчиками. В «Плачевной молитве к Пресвятой Богородице от бывших в напасти» Симеон без остатка излил горечь:

Се туга и скорбь толико стужает,

Даже в надежде дух изнемогает…

«Молитва во скорби сущего и клевету терпящего» лишь подтверждает реальные опасения монаха Симеона за свою жизнь. «Но сердце мое в Тебе Боже уповает», — завершает он свои вирши.

Однако сложа руки Симеон не сидел, памятуя о поговорке: на Бога надейся, а сам не плошай. Вспомним, что основатель Киевских Афин Петр Могила ввел правило рекомендации. Симеон Полоцкий это правило усвоил прочно. Каким образом его послания о поддержке дошли до адресатов: митрополита Газского Паисия Лигарида, который проживал в Москве, и епископа Новгородского Лазаря (Барановича), который некоторое время учительствовал в Киеве, остается только строить предположения.

16 августа 1664 года епископ Лазарь (Баранович) пишет Паисию Лигариду и прилагает к письму книгу иезуита Боймы «Об исхождении Святого Духа и о первенстве папы» с просьбой написать отзыв. В письме, между прочим, имелись и такие строчки: «Прошу сообщить книгу достопочтенному отцу Симеону Ситняновичу Петровскому, знаменитому брату моему, известному ученостью своею: пусть испытает на ней силу ума своего и окажет услугу святой церкви, пользуясь помощью твоей святыни».

Итак, время прибытия Симеона Полоцкого в Москву установлено — это год 1664-й.

ГЛАВА VII.

НИКОНОВО ДЕЛО

Ликуй, радуйся, церкви россыйска, бо тобе

Ангел от Бога даный, чует в каждой добе.

Не спит Никон святейшы, леч отверсты очы

На вси страны мает як во дне, так в ночы,

Бы волк хытры не шкодил…

Симеон Полоцкий

Ученые мужи, изрядно поднаторевшие в литературных изысканиях, окрестили годы, которые воочию доказали неистребимую тягу человека к творчеству, «досимеоновой эпохой». Духовенство и миряне, царевы слуги и монахи пробовали свои силы в сочинительстве виршей, и, надо сказать, небезуспешно. На свет Божий явился особый род поэтических подношений «на случай»: к тезоименитству, рождению любезных чад, утешительных, на уход из земной жизни и даже челобитных.

Порой в стихах страдала рифма, они грешили витиеватостью и архаизмами, но шли от сердца и были преисполнены желания доказать величие слова русского. Образованные люди того времени, «служивые по отечеству», не имевшие ни всемогущего родства, ни связей, отвоевывали умом и терпением какую-либо из бюрократических ступенек в приказах и, сами того не ведая, породили термин «приказная поэтическая школа».

Через толщу веков до нас дошли творения типографского справщика Савватия, называвшего себя чернецом, однако «всегда зрише государскую зрелость» и изрядно преуспевшего в «любомудрых словесах» и сочинительстве акростихов. Бок о бок с ним возделывал поэтическую почву Михаил Злобин, житейская поэзия которого была рассчитана на покровительство власть предержащих. «Челом бил» рифмованными слезливыми прошениями Петр Самсонов, плодовитости которого можно было подивиться, а в его некоторых стихах мы находим робкие нотки философских размышлений. Михаил Рогов слыл в Москве не только собирателем книг и любителем чтения, но и автором неравносложных виршей, которые вошли в «Кириллову книгу». В этом же ряду мы находим имя Стефана Горчака, который основательно упражнялся в сочинении эпистолий. Под его признанием мог подписаться любой из записных поэтов приказной школы:

Бог свидетель, не забытая ради писанеец к тебе не посылаем,

Но излишнего ради недовольства упражняться укосневаем.

Не затерялись в «досимеоновой эпохе» и поэтическом мире столичные аристократы С.И. Шаховской, М.Ю. Татищев и А.С. Романчуков. Весьма примечательно, что, глаголя свои вирши в царевых палатах и дворцах московской знати, они водили знакомство и с кружком приказных сочинителей. В «духовном» или «любовном» союзе, как иногда называли себя доморощенные пииты, царила уважительная атмосфера и совершенно отсутствовала боязнь быть осмеянным или непонятым.

Ограничиваться книжной справой и царевыми приказами, то есть чертой Москвы, не станем. В Новоиерусалимском монастыре, который расположен на Истре и был основан патриархом Никоном в 1656 году, поэтическая лира обосновалась прочно и надолго. Сквозь толщу веков до нас дошли творения: любимца Никона — Германа, дьякона Иоанникия, инока Василия, иеродьякона Герасима Парфенова. Слагаемые ими гимны, оды, похвалы позже обрели обобщающее название «иерусалимская гимнография».

По-разному сложились судьбы поэтов «приказной школы» и монастыря Новый Иерусалим. Первые оказались в опале, поскольку на дух не переносили властолюбие Никона. Вторые были обласканы всесильным патриархом и могли беспрепятственно сочинять и исполнять на публике свои стихи.

Мы вкратце обрисовали поприще, на котором явили свои дарования первые российские интеллектуалы, и выскажем вполне обоснованное предположение: Симеон Полоцкий был знаком и с самим творчеством предшественников, и с некоторыми из них.

…В Москве совершенно неожиданно Симеон попал в водоворот страстей, которые кипели вокруг дела патриарха Никона, и волею обстоятельств приложил руку к низвержению человека, которого воспевал в хвалебных виршах.

…Царь Алексей Михайлович Тишайший мог вполне претендовать на другое прозвище — «Дружелюбный». Презирая дружбу по расчету, он без сожаления расставался с подхалимами и бездарями. Бесконечные войны и политические баталии сплотили вокруг него отважных военачальников, не жалевших живота своего на поле брани, здравомыслящих дипломатов, которым он доверял. Каждый из них почитал за великую честь называться «любимцем и братом» российского государя.

Патриарх Никон был удостоен особой почести. Алексей Михайлович величал его святейшество «собинным другом». Перед этой дружбой, скрепленной духом веры православной, меркло все. Мы оставляем за рамками нашего повествования то, каким образом безродный монах взошел на патриарший престол, однако осветим некоторые из черт Никона, которые привели его в конечном итоге к падению. Никон был непоколебим в борьбе с раскольниками, а царь крепко держал его сторону, хотя в лагере противников церковных преобразований находился его добрый приятель протопоп Аввакум и его духовные дочери — боярыня Морозова и княгиня Урусова.

В том, что русское православие нуждалось в церковном единообразии, в единогласии, в единомыслии, — сомнений быть не могло. Но творилась реформа под тяжким прессом «никоновы ученицы» и под вездесущим оком патриарха[50]. Так было положено начало расколу, который изрядно прошелся по умам, сердцам и душам русских людей. Публичная клятва царя и бояр «восхвалите и прославити Бога, яко избра в начальство… сию премудрую двоицу: великого государя Алексея Михайловича и великого государя святейшего Никона патриарха…» и вовсе развязала руки верховному пастырю.

Вседозволенность все же имела определенный предел. Заблуждался-таки Никон. Ни один из российских государей ни в кои веки верховной властью над православным людом делиться не собирался. И то, что патриарх Никон некоторое время в титуле писался вровень с подлинным хозяином земли Русской, было явлением временным. Ход «следствия» по делу Никона целиком и полностью подтвердил это. Началось оно с приснопамятного собора 1660 года, который, как известно, закончился ничем. В описываемый период Никон из человека небывалой энергии, всей душой преданного заботам о пользе для церкви и государства, человека настойчивого, с прямым и ясным взглядом на мир, неожиданно для многих превратился в позера, раздражительного до крайности. К тому же мятежный патриарх, дав волю своим чувствам, забросал Алексея Михайловича и духовных сановников посланиями, в которых вовсе не собирался отрекаться от заветной цели — главенства церковной власти.

«Многогрешный и ваш смиренный Никон», а именно так обращался на письме к царю патриарх, проявил еще раз свой непредсказуемый характер. Но напрасно ждал верховный пастырь в Успенском соборе царя. Алексей Михайлович для объяснений не явился, сцена, подобная той, которая происходила при избрании Никона на Патриарший престол, не повторилась. Пропасть разверзлась.

Прочтем запись, сделанную Симеоном Полоцким: «Лета 1664, декабря 18-го, в день воскресный перед Рождеством Христовым патриарх Московский Никон, который оставил престол свой, приехал ночью в Москву, взошел на престол и, как его не приняли, то, взяв посох святого Петра митрополита, уехал. Тогда был я позван в присутствие его царского величества для перевода латыни славнейшего отца Паисия, митрополита Газского. Посылан к патриарху за посохом: отдал его».

Брожение умов и напряжение в церковной жизни бесконечно продолжаться не могло. И вот тут-то на сцену выступил митрополит Газский Паисий Лигарид. Известный исследователь русской литературы Л.Н. Майков дает ему такую характеристику: «…Этот хитрый и льстивый грек, питомец коллегии, основанной папой Григорием XIII для образования греков в латинство, не раз в течение своей жизни колебался между православием и католичеством, смотря по тому, что было для него выгоднее в данную минуту». Скрепя сердце, царь поручил ему деликатную миссию «вынести сор» из российской церковной избы, но с наименьшими отголосками. Помогал Паисию решить эту сложную задачу монах Симеон из Полоцка: грек русским языком не владел.

Самым образованным, самым представительным из греческих духовных лиц, являвшихся когда-либо в Москву[51], называли современники Паисия Лигарида. Вытребовал его в Первопрестольную не кто иной, как сам патриарх Никон. «Слышали мы о любомудрии твоем, — писал верховный пастырь России Лигариду, — и что желаешь видеть нас, великого государя: и мы тебя, как чадо наше по духу возлюбленное, с любовью принять хотим».

И действительно владыко был обласкан и царем Алексеем Михайловичем, и патриархом Никоном, но, сам того не подозревая, оказался меж двух огней. Напрасно убеждал он своего духовного покровителя смирить гордыню, ибо: «Какую пользу принесло твое гневливое отшествие во время крамол и браней?»

Когда увещевания результата не возымели, Паисий Лигарид твердо принял сторону Алексея Михайловича, и оба поначалу договорились до того, что «его (Никона. — Б. К.) надобно как еретика проклинать».

Перед монахом Симеоном проходил ежедневно круг ранее незнакомых ему людей, он переводил для Паисия Лигарида десятки писем, из которых становилось ясно: патриаршеству Никона пришел печальный и бесславный конец. Целых пять лет Русская православная церковь не слышала гласа верховного пастыря! Такого на Руси не бывало никогда.

«Первостепенный деятель эпохи», как окрестят Симеона Полоцкого его последователи, обладал завидными качествами — осмотрительностью и осторожностью, которые в первые месяцы пребывания в Москве во многом способствовали укреплению его положения среди властей предержащих. О благосклонности царя свидетельствует именной указ, по которому местом жительства Симеона Полоцкого в Москве была определена «обитель Всемилостивейшего Спаса, что за Иконным рядом»[52]. Щедротами Алексея Михайловича монах Симеон был уравнен в содержании с дворцовыми слугами и не испытывал нужды ни в бумаге, ни в письменных принадлежностях. «Толмачество латини Паисия Лигарида», по сути, сделало Симеона Полоцкого правой рукой митрополита Газского. Вместе с владыкой Симеон отправился в Воскресенский монастырь, где обитал патриарх Никон. Грехов за верховным пастырем к тому времени накопилось изрядно, а донос Романа Боборыкина о том, что Никон возвел хулу на царя с семейством, раскрутил маховик процесса, который вошел в историю как «дело патриарха Никона».

«Главный общественный интерес» к нему не ослабевал шестой год, а сам съезд «богоносных отцов церкви» получил название Большой Московский собор. Проходил он в то время, когда призрак очередной, теперь уже духовной смуты беспрепятственно бродил по Москве, порождая словесные перепалки, предвестников вселенской склоки и кровопускания.

В такой обстановке Алексей Михайлович предпринял попытку нанести противникам всероссийского благоденствия решительный удар. На соборе предполагалось: осудить «дьяволом насеянный раскол», выбить почву из-под ног его вождей и поставить окончательную точку в судьбе неуправляемого патриарха. Мы еще вернемся к теме раскола и роли Симеона Полоцкого в борьбе с ревнителями старой веры. Пока же заметим, что Алексей Михайлович внял совету Епи-фания Славинецкого и направил четырем патриархам: Александрийскому, Антиохийскому, Иерусалимскому и Константинопольскому — приглашение к участию в соборе, «яко да исправят и рассудят, яже между нашем [русские] церкве случившиеся раздоры, соблазны и мятежи».

Серб Юрий Крижанович, современник Симеона Полоцкого, назвал Большой Московский собор «полувселенским» и объяснил это так: «[Тем] и зову, вещы бо есть от помистного: понеже на нем быша два постранна (патриарха. — Б. К.) и третий домашний патриарх. На том же собору быша и ныне на Москве живут величественные отцы Епифаний и Симеон и они белорусски андреевского монастыря отцы». Относительно Симеона Полоцкого в этом высказывании закралась неточность: герой нашего повествования обитал в монастыре Всемилостивейшего Спаса.

2 ноября 1667 года в Москву прибыли только первые два патриарха — Паисий и Макарий. Константинопольский и Иерусалимский патриархи, сославшись на опасности, подстерегавшие в долгом пути, и неустройство в собственных церквах, дали на приглашение вежливый отказ, однако подписи о своем согласии об отречении Никона от патриаршества поставили.

У Паисия Лигарида мы находим описание этой встречи. «За сорок верст от Москвы, в селе Рогожем, встречал патриархов Владимирского Рождественского монастыря Филарет, а царь, добрый наш гостепитатель, выслал им разные гостинцы, достойные царского величия, приложив к ним, как розу, дружелюбное письмо. Но самые торжественные встречи ожидали патриархов в Москве. От городской стены начался торжественный крестный ход, во главе которого несли царское знамя с золотым двуглавым орлом». Еще несколько дней прошли в разных торжествах, и венцом всех речей, по утверждению очевидца, «без сомнения служили речи Паисия Лигарида и Симеона Полоцкого».

5 ноября царь Алексей Михайлович имел продолжительную беседу с патриархами наедине, и, как гласят документы, «авторитет будущих судей Никона был признан и утвержден».

Еще ранее, в самом начале открытия собора в феврале 1666 года, на котором председательствовал митрополит Новгородский Питирим, раскольникам дали понять: церемониться с ними не станут. Во-первых, собравшиеся после долгих споров выработали и окончательно утвердили правила богослужения и трактовки особо уязвимых мест в богословии. Во-вторых, был вынесен на всеобщее обсуждение кодекс чести священнослужителя, религиозно-нравственные принципы, на которых основывалось земное житие и служение Господу. Все эти и другие положения вошли в «Наставление иереям», которое через небольшое время было отпечатано в Москве.

На глазах монаха Симеона Полоцкого творилось невиданное доселе зрелище. В центр представительной аудитории[53] один за другим выходили последователи ереси и просили прощения у собратьев по Русской апостольской церкви. Первым произнес покаянные слова епископ Вятский Александр, за ним говорил архимандрит Спасского Муромского монастыря Антоний, игумены Феоктист, Сергий, монахи Ефрем Потемкин, Сергий, Серапион и другие. Искренни были их раскаяния или нет, показало время.

По делу патриарха Никона было проведено четыре заседания. Симеон трудился в йоте лица своего, озвучивая переводы речей, высказываний, резких реплик. Первое заседание открылось 1 декабря 1666 года. Проходили собрания в трапезной царских палат. «Именоваться патриархом быть недостоин», — таков был вердикт, вынесенный на заседании 5 декабря. Через неделю, 12 декабря, Никон предстал в своей домовой церкви «при властях, боярах и думных людях, и вина ему была чтена, и клобук патриарший и мантия со источники была снята, и ссылка была сказана на Бело озеро в Ферапонтову пустыню».

Затем был оглашен окончательный текст низложения, составленного Симеоном и одобренного царем и патриархами[54]. Сам Алексей Михайлович на столь печальной церемонии не присутствовал.

Оглашал приговор Никону патриарх Александрийский Паисий: «Благословен Бог… Изволися Духу Святому и нам: по данной нам власти вязать и решать, мы согласно приговору святейших патриархов, братии и сослужителей наших постановляем, что Никон на будущее время не есть и не именуется Московским патриархом, а иноком и старцем Никоном, за проступки всюду разнесшиеся и за прегрешения, им совершенныя против Божественных канонов».

Тайком от народа 13 декабря 1666 года сани в сопровождении небольшой охраны увозили монаха Никона в Ферапонтов Кирилл о-Белозерский монастырь. Скончался человек, противоречивая судьба и деяния которого наложили отпечаток на многие века и всю церковную жизнь, по дороге в Воскресенский Новоиерусалимский монастырь 17 августа 1681 года[55]. Незадолго до кончины Никона царь Федор Алексеевич уступил просьбам своего воспитателя Симеона Полоцкого и тетки Татьяны Михайловны об улучшении участи опального патриарха.

Мы вкратце описали события, в которых монах Симеон оказался в центре церковной политики. И действительно, Большой Московский собор позволил ему как нельзя лучше проявить свои дарования: знание языков, бойкий слог на письме, умение полемиста. Слово «фаворит» в ту пору не употреблялось, однако доверительное и благосклонное отношение Алексея Михайловича и ученость Симеона возвели его в число царских любимцев.

Признание российского духовенства Симеон заслужил умением чутко держать руку на пульсе драматических событий, находить выход в порой безнадежных схоластических спорах, иногда услужить заведомым недоброжелателям и завистникам. Чего греха таить, и те и другие будут присутствовать в житии Симеона не только до конца его земных дней, но и после кончины.

Не обошли стороной творчество Симеона Полоцкого известные в России историк А.Н. Пыпин[56] и литератор И.Я. Порфирьев[57], которые пытались принизить его поэтический дар. Исследователи времени правления царя Алексея Михайловича называли игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса «прирожденным конформистом», а его богословские труды объясняли «необходимостью внешне и внутренне скрыть свое униатство и базилианство».

Вероятно, со времени Большого Московского собора с именем монаха Симеона окончательно закрепилось отчинное прозвище «Полоцкий». Съезд российского церковного клира выявил множество язв в духовном бытии и мирской жизни России. Но только один из тех, кто присутствовал на нем, решился обобщить виденное и слышанное и излить свои мысли на бумаге. Сотворил сие Симеон Полоцкий, назвавший свой труд-преподношение «Жезл правления» (деяния Большого Московского собора)[58].

«Памятником полемической деятельности» называл это сочинение Симеона Полоцкого В.Ф. Певницкий, присовокупив любопытный факт. Существовало мнение, будто бы автором «Жезла правления» является патриарх Иоасаф, поскольку книга издана от имени его и священного русского собора. Более того, патриаршее предисловие к «Жезлу» было обращено Алексею Михайловичу, ревностному хранителю православной веры, а «в начатце трудоприятия… Помощник и Покровитель послал ему помощь от Сиона…». Как видим, ни слова о подлинном творце. Не исключено, что и сам Симеон Полоцкий, прекрасно сознававший, что труд малоизвестного монаха, да к тому же выходца «из латинян», пользы не принесет и потому предложивший патриарху, авторитет которого в борьбе с раскольниками был непререкаем, выступить в качестве автора. На самом деле Симеон Полоцкий тщательно отбирал материалы собора, избрав символом архиерейский жезл, который и изображен на титуле книги.

Работоспособность Симеона Полоцкого вызывает невольное восхищение. За два месяца (!) он завершил титанический труд, который наряду с «Наставлением иереям» вошел в сокровищницу российского богословия.

31 января 1667 года многоголосый хор провозгласил: «Аксиос!»[59] избранному патриарху Московскому Иоасафу II, который до интронизации был архимандритом Троицесергиева монастыря. Симеон Полоцкий не преминул по такому случаю преподнести главе Русской православной церкви «Виншоване новообраному Патриарше»:

Весело церков росыйска ликует,

Егда тя, бодра пастыра, целует,

Иже воспрыем жезл от Бога даны,

Вся желаешы спасти Русски страны.

<...>

Яко Россия победы спевати

Будет ы песни радостно слагати

Храбрству твоему, восхваляя Бога,

Иже да даст ти многа лета, многа.

Рассказ о Большом Московском соборе был бы неполным, если не упомянуть о том, что Симеону Полоцкому пришлось «со своей памяти», то есть по прошествии некоторого времени, взяться за описание «низложения с престола бывшего патриарха Никона». Самых значительных деяний собора насчитывается шестнадцать. Симеон Полоцкий не уподобляется обыкновенному хроникеру, а преподносит собственную точку зрения на события, сводя их в тематические блоки для удобства цельного и связного представления.

Примечательно, что в одном из решений собора было положено начало важной традиции: священники должны были учить детей своих, «приготовляя на места свои, чтобы не допускать на священство сельских невежд, из которых иные ниже скоты пасти умеют, кольты паче людей».

Когда «Деяния…» увидели свет, то любой, взявший их в руки, мог прочесть извинительную фразу: «Если окажется в труде сем какой-либо недостаток, то надлежит его исправить и потребное приложить». Почти через два века русские богословы и исследователи раскола успешно выполнили эту работу.

ГЛАВА VIII.

ЗЕЛО БЫЛО СТЯЗАНИЯ МНОГО

…Мы не смеем сопоставлять или сравнивать себя с теми, которые сами себя выставляют: они измеряют себя самими собою и сравнивают себя с собою неразумно.

Апостол Павел (2 Кор. 10,12)

Антиохийский патриарх Макарий, завершив пребывание в Москве, отправился в свою вотчину, сделав остановку в Макарьевском Желтоводском монастыре, из которого отписал патриарху Иоасафу: «В здешней стране много раскольников и противников не только между невеждами, но и между священниками: вели их смирять и крепким наказанием наказывать».

В наблюдательности верховному пастырю, окормлявшему окраину турецких владений, Антиохию, нельзя отказать. Напомним, что Московский собор в ходе заседаний рассмотрел дела «вождей старой веры», а ослушникам из церковного клира пригрозил вечным проклятием, совместно «с Иудою предателем и с распявшими Христа жидами… и со прочими… еретиками».

К числу сочинений, «особенно полезных для просвещения христиан светом евангельской мысли и для обличения неправых мнений старообрядческих», был причислен «Жезл правления» Симеона Полоцкого. С кем же предстояло ему скрестить копья в острой полемической схватке? В предисловии говорится: «Ныне сатанинным действом вооружились… вторые филистимляне… во-первых: исходит Никита, бывший поп соборныя церкви Сузделя града… Равный борец и подобный Никите хулитель — Лазарь поп со своим богомерзким полчищем…»

«Как Давид против великана Голиафа», по образному сравнению современника, выходил Симеон Полоцкий со «своим мысленным жезлом», не оставив камня на камне от воззрений первоучителей раскола. А между тем доля истины в защите древнего отеческого благочестия имелась. Никоновы справщики книг были далеко не безгрешны, допускали ошибки, вызывавшие разночтения. Об этом прочитаем откровение поэта приказной школы Савватия:

И велено нам исправляти

и в мир преподавати,

и на нас та вся вина и исправа лежит…

<...>

А иныя многая статьи неудобь разумныя,

а по своему разуму зделати их, — и мы паки будем безумныя.

<...>

Тяжко бо есть застарелый обычеи переменити.

Трехперстное осенение крестом и другие церковные обычаи вошли в духовную жизнь через несколько веков после того, как от Византийской империи не осталось и следа, а Россия продолжала блюсти верование, исходящее от Крещения Руси. Об этом писалось в челобитной, которую направили царю Никита Пустосвят и Лазарь. Они без обиняков утверждали, что Русская церковь в результате Никоновых новин «потеряла православие, а церковные книги преисполнены всяких злых ересей».

Не слишком грамотному провинциальному русскому духовенству любой маломальский отход от прочно установившихся традиций казался всемирным потопом. Но вступать в открытый спор с реформаторами Русской православной церкви и самим царем отваживались далеко не все. Первым это сделал протопоп Аввакум в 1654 году, то есть за десять лет до того, как Симеон Полоцкий обосновался в Москве.

«Паки реку московское житие, — начал свое повествование Аввакум после возвращения из дальневосточной ссылки. — А се посулили мне Симеонова сесть на Печатном дворе книги править…» Но молчаливо корпеть над страницами церковных фолиантов Аввакум не намеревался и, как он писал в «Житии», не единожды ходил к боярину Федору Михайловичу Ртищеву и митрополиту Крутицкому Павлу «браница со отступниками и много шумел с еретиками о вере и законе».

В это же самое время Симеон Полоцкий был частым гостем и в доме знатного российского вельможи и владыки Павла, где бывал и Аввакум. Называя своего оппонента «старцем»[60], протопоп говорил: «Острота, острота телесного ума! да лихо упрямство; а се не умеет науки». Аввакуму были ненавистны приверженцы философии, риторики и красноречия. Без сомнения, Симеон Полоцкий входил в их число.

Перу протопопа Аввакума принадлежат десятки книг, посланий, которые ходили по России, порождая противление церковным нововведениям. В такой обстановке Алексей Михайлович решился предпринять последнюю попытку к полюбовному разрешению нескончаемой распри.

Выполняя поручение царя, к непокорному протопопу отправились Симеон Полоцкий и боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Дважды, 23 и 25 августа 1666 года, сходились противники в словесных перепалках. При всей горячности споров Симеон Полоцкий отдавал Аввакуму справедливость, отделяя природный ум и настойчивость от глубоких заблуждений. Являлись они таковыми или нет — предмет многолетней полемики. Прослеживая житие Симеона Полоцкого, мы не вправе не упомянуть о ключевых воззрениях первоучителя раскола на культуру.

В описываемые времена понятие «культура» робко пробивало ростки сквозь толщу невежества усилиями одиночек и подвижников, представителей либо правящей элиты, либо церковнослужителей. Православной церкви волею обстоятельств было суждено вместе с окормлением паствы учиться самой и нести просвещение в народ. Аввакум на дух не переносил элитарности культуры и тем более деления «братьев по духу» на наставников и учеников. Священник и мирянин равны перед Богом, и потому всякая церковная иерархия, по мысли Аввакума, абсурдна. Учительский труд и писательство для протопопа стоят ниже нравственного устроения души. «Верному человеку подобает молчанием печатлети уста и выше писанных не мудрствовати», — противоречит Аввакум сам себе, ибо он сам был учитель и плодовитый писатель.

Итак, конец августа 1666 года. Слово Аввакуму:

«И я в то время плюнул, глаголя: сердит я если на дьявола, воющего в вас, понеже с дьяволом исповедующие едину веру и глаголеши, яко Христос царствует несовершенно, равно со дьяволом и еллины исповедуеши во своей вере…»

Аввакум ни разу не упоминает в «Житии» имени Симеона Полоцкого, метая громы и молнии по адресу «последышей Никона», походя, раздавая им ядовитые характеристики. «С этим философом, зело было стязания много: разошлись, яко пьяны; не мог и поесть после крику». Кричал больше, конечно, Аввакум, человек упрямый и непоколебимый в своей правоте. Становилось ясным как божий день, что одними увещеваниями одолеть раскольников не удастся. И вовсе не случайно, что Большой Московский собор приравнял старую веру к «воровству», а самих ее приверженцев объявил государственными преступниками.

Мы не станем пересказывать содержания «Жезла правления», однако сосредоточим внимание на отдельных статьях, действенность которых на многие лета предопределил труд Симеона Полоцкого.

Итак, вступление. Архиерей, по мнению автора, избранный на высокое служение Господом и наделенный Всевышним жезлом, обязан употреблять сей священный предмет и как «жезл доброты», и как «жезл (вервие) наказания». Первый — для паствы, которая покорно следует учению святой Православной церкви, другой — для отщепенцев. Единственным учителем и светильником в делах веры называет Симеон Полоцкий архиерея, который держит бразды правления в такой уязвимой области, как духовное здоровье народа. «Примите сей жезл, отгоняйте им псов, лающих на вас и на церковь, утверждайтеся им и утверждайте колеблющихся», — завершает Симеон Полоцкий вступление.

Исследователь раскола Д.П. Ягодкин разделил обличения Никиты и Лазаря, с которыми выступил Симеон Полоцкий на страницах «Жезла», на три рода: «Обличения догматические, обрядовые и нравственно практические. Первого рода обличения главным образом касаются православного учения о существе Божием, о лице Иисуса Христа, о лице Богоматери, святых, наконец — учения о времени пресуществления Евхаристии. Второго рода обличения затрагивают разные предметы частного и общественного богослужения, например крестное знамение, пятипросфорие, пение аллилуйи… Третьего рода обличения охватывают собою предметы, касающиеся пастырской обязанности и нравственной жизни вообще…»

Как видим, ни глава «Наказания: в наказание непокорных овец», ни глава «Казнения…» в этот ряд не попали. А между тем Симеон Полоцкий, отбросив деликатность, вступил в борьбу со своими противниками, не выбирая особенно выражений и не испытывая боязни уронить свое достоинство. «О, невеждо!» — обрушивается Симеон Полоцкий на Лазаря, «мертвого душею». Достается от автора и другому расколоучителю: «Лживый Никита, как сатана, достоин низвержения из церковного небесе и придания вечному огню».

В завершение трактата Симеон Полоцкий обращается с молитвой ко Господу: «…Отче святый, отпусти им, не ведают бо, что творят: обрати языки их, орудия хуления, на орудия хваления: даждь им возненавидете лесть и возлюбите правду: отжени от них злато советника дьявола, пристави же доброго и бодрого вождя ангела Твоего: да уклонятся от зла и сотворят благо».

Уже после кончины Симеона Полоцкого богословы стали подробно исследовать его труд «Жезл правления» и обнаружили множество недостатков и погрешностей. Напомним, что Симеон Полоцкий первым в России взялся за полемическое перо. «Жезл правления» — первый опыт литературного противоборства, благодаря которому ревнители православия получили возможность смело и обстоятельно выступить против раскола, явления неординарного и, как оказалось, живучего[61]. Никто из тогдашних церковных деятелей попросту не смог сотворить подобного, а тем более в столь короткий срок.

Народная мудрость гласит: хороша ложка к обеду. Обедом тем был Большой Московский собор, окончательно решивший судьбы раскольников.

Протопоп Аввакум был сослан в Пустозерск, небольшой городишко в Архангельской глухомани, где и был сожжен с товарищами по вере[62] за непокаяние и написание дерзкого письма, в котором ругал, как мог, царя Алексея Михайловича и патриарха. Лазарю и Епифанию, сподвижникам Аввакума, были вырваны языки. Никита Пустосвят был отлучен от церкви и заточен в темницу Угрешского Николаевского монастыря. 26 августа 1667 года он был доставлен в Москву. О нем ничего не было слышно вплоть до 1682 года, когда раскольники, уже в правление царевны Софьи, вновь подняли головы. 6 июня 1682 года Никита Пустосвят был казнен в Москве на Лобном месте.

Испытания и напасти, которые с постоянством обрушивались на русский народ и Московское государство, внутренние неурядицы и раздрай, царившие в церковной жизни, запечатлены не только в официальных бумагах и переписке деятелей времени правления Алексея Михайловича, но и в сказаниях и песнях. В одной из них, о соловецком раскольническом бунте, пелось:

А войска уж подступили,

Монастырь-ет разорили,

Трудников всех полонили,

В лед живыми погрузили,

Все иконы пороняли,

Все сосуды перемяли,

Стары книги перервали

И в огонь все пометали…

Так по всей России твердой карающей рукой были установлены правила, которые сформулировали Большой Московский собор и творение Симеона Полоцкого «Жезл правления». Алексей Михайлович обнажил «меч материальный», издав несколько указов, по которым воеводам предписывалось разыскивать раскольников и подвергать их «царским сиречь казнениям по градским законам».

Повествуя о полемическом даре Симеона Полоцкого, мы должны упомянуть об одном важном, но малоизвестном событии, участником которого стал игумен Заиконоспасского монастыря.

Летом 1671 года после долгих скитаний по европейским странам и преследования турецких властей в Москве объявился молдавский дворянин Николай Милеску (Спафарий)[63]. Был ли зачислен Спафарий в разряд «возмутителей спокойствия» Османской империи, неизвестно, но то, что сей муж отличался завидной ученостью, сомнению не подлежит. Его имя было известно во всем христианском мире. В Москве Спафарий предложил свои услуги боярину А.С. Матвееву, человеку с передовым складом мышления, возглавлявшему Посольский приказ. Судя по всему, молдаванин-полиглот пришелся ко двору. 14 декабря 1671 года был издан именной царский указ, по которому молдаванин получил место главного переводчика «с греческого и волошского языков».

Но прежде чем Спафарий обрел почетное и хлебное место, ему предстояло испытание на крепость веры. Экзаменовали ученого, неважно владевшего в то время русским языком, «преосвященный Паисий Лигарид, митрополит Газский, иеромонах Епифаний (Славинецкий), иеромонах Симеон».

Беседа православных служителей после нескольких взаимных уважительных приветствий переросла в жаркий диспут, где первую скрипку играл Симеон Полоцкий, задавая вопросы и испытывая Н. Спафария на крепость христианской веры. Не прекращался богословский спор даже во время трапезы и закончился тем, что каждый из спорщиков остался при своем мнении: «Не вся может человек знати…» Судя по записи беседы, именно Симеон Полоцкий довел Н. Спафария каверзными вопросами до изнеможения, ибо под конец ученый заявил: «Довольно ми есть глаголити, глава ми изнемогает».

ГЛАВА IX.

ИГУМЕН МОНАСТЫРЯ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО СПАСА

Дочь боярина Ильи Даниловича Милославского Мария была сосватана государю Алексею Михайловичу по тогдашней традиции — из девиц, собранных со всех концов России. Выбор невесты и заведомо удачное сватовство устроил боярин Борис Иванович Морозов, который воспитывал царевича с пяти лет.

Едва отгремели свадебные торжества, как молодожены Алексей Михайлович и Мария Ильинична оказались на пиршестве по случаю венчания дядьки Бориса Ивановича Морозова и родной сестры Марии, Анны Ильиничны. Это был явный брак по расчету — Милославские и Морозовы составили мощную дворцовую партию, соперничество с которой было безнадежным. В подтверждение сказанного приведем характеристику, данную Б.И. Морозову современником: «Всесильный царский любимец боярин Морозов при всем своем государственном уме и незаурядной образованности был подвержен соблазну неусыпного стяжания… [Его] жадность к золоту была так сильна, как обыкновенно жажда пить».

В браке Алексея Михайловича и новоиспеченной царицы Марии Ильиничны царили любовь, взаимное уважение и согласие, хотя супруга была старше мужа на четыре года. Симеон Полоцкий лицезрел царицу такой:

Столп, иже тягость нашу всю держаше,

и во печалех сердце утвержаше,

столп всего царства, твердь всея державы,

помощь данная нам от царя славы.

<...>

О здравстве нашем, не тако о себе,

бе помощница во всякой потребе.

Помощь в советех и во правлении,

изряднее же в души спасении.

Мы не случайно заглянули в семейную жизнь Романовых, поскольку до конца дней Симеон Полоцкий прочно займет место учителя и воспитателя в царских палатах и в тереме царевен. Мария Ильинична, разлюбезная женушка, с особым постоянством одаривала Алексея Михайловича чадами. Что ни год, то сын или дочка. Первенец Дмитрий прожил всего три года (1648—1651); Евдокии удалось перешагнуть в век восемнадцатый (1650—1712); Марфа (в монашестве Маргарита) закончила свои дни в монастырской келье (1652—1707); царевич Алексей Алексеевич (1654—1670) после кончины брата Дмитрия считался наследником российского престола; Анна прожила четыре года (1655—1659); царевна Софья, будущая правительница России (1657—1704); Екатерина дожила до преклонного возраста (1658—1718); Мария пережила своих многочисленных сестер и братьев (1660—1723); Симеон (1665—1669); царевич Иоанн, которому пришлось делить престол с Петром Алексеевичем, прожил 30 лет (1666—1696); Евдокия, вместе с собой унесла в могилу в 1669 году и жизнь российской царицы Марии Ильиничны. Над мужской и отчасти над женской половиной царева семейства витал несомненный рок, во многом отразившийся в скорбных виршах Симеона Полоцкого. Но прежде чем представить их, обратимся к житию Алексея Михайловича.

Иностранцев, посещавших Россию в те времена, поражало, что наследников престола к правлению государством, по сути, никто не готовил. Лет до пяти мальчишки были окружены мамками да няньками, которые сдавали своих питомцев на руки дядькам. В 1634 году, когда царевичу Алексею исполнилось пять лет, к нему был приставлен дядькой боярин Борис Иванович Морозов, а в помощниках у него ходил боярин Василий Иванович Стрешнев. И того и другого современники считали «приверженцами иноземных обычаев», ведь даже стольники царевича Алексея были одеты в голштинское платье.

Мальчик от природы оказался на редкость смышленым и памятливым. Часослов[64] и Апостол[65] знал, как говорится, от корки до корки, а пристрастившись к чтению, не расставался с книгами до конца жизни. Алексей обладал тонким слухом и отменно пел молитвы и псалмы. На письмах, посланиях, указах Алексея Михайловича лежит печать учености, приобретенной самостоятельно.

Духовная близость на пустом месте не рождается. Правитель России Алексей Михайлович и дидаскал из Полоцка Симеон являлись и ровесниками, ревнителями просвещения, и мыслили одинаково: веками России в невежестве пребывать непристойно. В.Ф. Певницкий, один из первых биографов Симеона Полоцкого, писал: «В Москве Полоцкий является царского наследника Федора Алексеевича воспитателем и собеседником других членов семейства Алексея Михайловича. В его руках была такая сила, какою могли располагать самые приближенные придворные… В скучные палаты, терем его влияние вносило в жизнь разнообразие и скромное, возможно тогда, развлечение. Не удивительно, что к нему привязались наши цари и царевны».

В начале 1665 года Мария Ильинична одарила царя младенцем, который был назван Симеоном. Случаен ли был такой выбор имени? И разве могла смолчать лира Симеона Полоцкого в честь рождения тезки? Стихотворное преподношение «О подарованном сыне государе царевиче и великом князе Симеоне Алексеевиче…» стало подлинным украшением радостного события. Стих вошел в небольшую книжицу, изданную по такому торжественному случаю. В ней, кроме названного стихотворения, были помещены вирши «Беседа со планеты» и «Апостроф к Преподобной». Свою пространную речь Симеон Полоцкий заключил так: «Приношение [книжицы] не презри, а мою худость милостивым изволи соблюдати благоутробием».

С той поры Симеона Полоцкого стали величать придворным стихотворцем. И ничего предосудительного в том не было. Семнадцатый век едва перевалил за половину. С появлением в царских палатах учителя, наделенного стихотворным даром, зародилась традиция, которая издревле существовала у европейских и азиатских правителей и которой в России суждена была долгая жизнь, невзирая на смену исторических вех.

«Честь государева двора» во время правления Алексея Михайловича регламентировалась целой главой из Уложения. Вот что сообщает И.Е. Забелин, описывая домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях: «По обычаям старого времени, нельзя было подъезжать близко не только к царскому крыльцу, но и вообще ко дворцу… Все… приказные и вообще служилые и неслужилые младших чинов входили в Кремль пешком… Притом простой и малочиновный русский человек, еще издали, завидя царское жилище, благовейно снимал свою шапку…

…Внутренние отделения дворца, то есть Постельные хоромы царицы и государевых детей, были совершенно недоступны для всех и дворовых и служилых чинов, за исключением только боярынь и других знатных женщин… В эти отделения не осмеливались входить без особого приглашения даже и ближние бояре… Для священников, которые служили в верхних церквях, открывался вход… в известное только время…»

Для Симеона Полоцкого доступ в царские палаты, на половину царицы, в терем царевен и дворец великих князей был открыт всегда.

…Царевич Алексей Алексеевич рос на радость родителям, поражая близких памятливостью и любознательностью. Игрушек в то время даже у царских детей было не много. Десятилетний мальчик, жадно тянувшийся к книгам, называл их «детскими потехами» и, на удивление окружающих, собрал собственную библиотеку. Симеон Полоцкий частенько заставал своего порфирородного ученика, с которым жил душа в душу, за чтением книг.

Песнею сладкой птенцы восклицают,

Егда денницы зары воссияют,

Ибо близ дневи чают иастояти

Вону же ест мошчно алчбу утоляти.

Ты, Алексию Алексиевичу,

Денница наша, руски царевичу,

В тобе надежду вси мы полагаем,

Яко тмы ношчной никогда познаем.

День светлый ныне за отца твоего,

Даст Бог, день будет за тя, сына его.

В онь же доволно будет насышчени

Славою, в странах чуждых украшени.

Сего аз ради, здрава тя видяшче,

Стопы лобзаю, сице ти гласяшче.

Свети, денницо, на многие лета.

Будешы слонцем за прибытем света[66].

А какие познания были у мальчика! В двенадцать лет он свободно писал и говорил на латыни, изучал польский и немецкий языки, делал первые шаги в постижении философии, неплохо смыслил в математике.

Едва царевич в лета юношеские вошел, А.С. Матвеев, горячий поклонник западноевропейского просвещения, стал устраивать супружеский альянс за рубежом. Поиски путей брачного союза привели его в Варшаву. Королева польская, супруга Яна Казимира, пожелала женить Алексея Алексеевича на своей племяннице. Возможно, этот брак имел бы место, невзирая на то, что «вера греческая далека от римской», однако произошло непоправимое.

Небольшая характеристика, которую дал юношецаревичу иноземный визитер, гласит: «Отличаясь душевною и телесною красотою, Алексей Алексеевич был любим не только народом, но и за пределами России».

Симеон Полоцкий даже представить себе не мог, что потеряет своего любимого ученика, которому едва минуло шестнадцать лет. Какие блестящие надежды подавал юноша! Кончина наследника российского престола была внезапной, без каких-либо признаков тяжелой болезни[67].

Мы не должны забывать, что монастырская жизнь — не фунт изюма и насыщена молитвами, постами, обязательным участием в церковных празднествах с крестным ходом, песнопениями и прочим. Однако настоятель монастыря Всемилостивейшего Спаса Симеон Полоцкий не был равнодушен к «телесным благам». Но осуждать игумена посему не станем. Редкий просвещенный человек того времени мог соперничать с игуменом Симеоном в работоспособности, которая требовала больших физических затрат. Ко всему, одной из черт характера Симеона Полоцкого было умение не упускать выгоду.

Алексей Михайлович в отношении просьб игумена Симеона был безотказен, а иногда и сам проявлял инициативу. Так, он распорядился, чтобы в обители в городской стене «ради сохранения вещей и ради безбедства от пожаров» был устроен глубокий погреб. Пять алтын в день — 15 копеек — отпускала казна на ежедневное пропитание игумена Симеона. Деньги по тому времени немалые.

Извинителен по тому времени и раболепный тон прошений Симеона Полоцкого: челобитья государевых мужей — бояр, воевод — к их царскому величеству не менее, если не более изобиловали слезливыми просьбами «о ниспослании пособий по нищете нашей». О чем же просил царя Симеон Полоцкий?

«Мудрый Государь Царь и Великий Князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец! Пожалуй мене богомольца своего, ради неизреченныя твоя ко мне милости и для моея скудости, вели из твоея Государевы казны к тому погребу железные двери настроить, чтобы мне и всему монастырю защитное [было] от пожаров хранилище. Царь Государь, смилуйся пожалуй!

…и то твое государево жалование по твоему Государеву указу и по памяти Большого дворца… на сей год недодают… Вели мне тот корм денежный по прежнему давать. Царь Государь, смилуйся!»

«Богомолец иеромонах Симеон Полоцкий… Во 177 году Божием… во время пожара погорело все по-кровение церкви Всемилостивейшего Спаса[68], и от великих дождей своды портятся; на престол Божий и на жертвенник вода течет, а направить и покрыта нет чим, потому что сия обитель безочинна и весьма скудна, и некоему, кроме твоего Царского милосердия…

…Призри своим Царским благоутробием, вели храм Всемилостивейшего Спаса, для твоего многолетнаго царского здравия и душевного спасения, из твоей… казны покрыта, чтоб ему от дождев осенных и от непогод, в конец неразрушитися…

…Хлад и мраз уже подступают… а мне [дров] взять негде… Смилуйся пожалуй!»

Из переписки явствует, что в услужении Симеона Полоцкого состояли три человека, челядь, на которую он получал съестные припасы. В его распоряжении был скромный выезд, а сено для лошадей доставалось «из лугов коломенских и овес со двора житного». Копилку безбедной жизни пополняли частые подношения к церковным праздникам, тезоименитствам и иным торжествам, на которых, по обыкновению, звучали вирши Симеона Полоцкого.

«Слава во вышних Богу», — восклицают

и на земли мир людем провещают.

Желанный се гость, мир нам приносящий,

в единой славе со Отцем сидящий.

От многих времен о Христе желаем

да в мире мирно век наш пребываем[69].

Покровительство Паисия Лигарида полностью исчерпало себя, самоутверждение Симеона Полоцкого в Москве состоялось, а умение понимать Алексея Михайловича с полуслова сулило возможность осуществить многое из того, в чем поклялся монах Симон перед ликом Евфросинии Полоцкой. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса горячо воспринимал военные и политические успехи Алексея Михайловича, а они были значительными. В 1667 году вся Левобережная Украина и Киев окончательно вошли в состав России; международный авторитет Русского государства в Европе был весьма высок, прорехи во внутреннем неустройстве медленно, но верно сходили на нет.

В 1669 году, а возможно и ранее, в Москву из Вильно по персональному вызову царя, как показывают строки из письма Симеона Полоцкого, «…выехал на твое Великого Государя имя из Литовския земли брат мой единоутробный Иоанн Емельянов сын». Поражает трогательная забота о родственнике и живое участие в его судьбе. Вероятно, Иоанн, осмотревшись, принял твердое решение «во святом иноческом чине житие свое проводить». Прочтем письмо Иоанна, обращенное к Алексею Михайловичу.

«Царю Государю… бьет челом холоп твой иноземец, Ивашко Емельянов, выехал из Вильни на твое Государево имя, и за выезд я холоп твой пожалован твоим Государевым жалованьем… Живу в Спасском монастыре… и всякие твои Государевы дела делаю с Симеоном вместе…»

Мы уже упомянули, что во второй половине XVII века Россия стала одной из сильнейших держав Европы. Нагрузка на государевы приказы неимоверно возросла.

Дьяки и подьячие задыхались в потоке бумаг, знатоков латыни и толмачей не хватало.

…Иезуит Эммануэль Альварес, португалец по происхождению, вовсе не предполагал, что его латинская грамматика переживет его самого и, невзирая на государственные границы, прочно займет место в процессе обучения в большинстве учебных заведений Европы. Россия обратилась к труду Альвареса благодаря Симеону Полоцкому, которому Алексей Михайлович поручил то самое «государево дело», о котором сообщал в своем письме Иоанн. Так царским указом была учреждена еще одна школа, получившая название Заиконоспасской.

Утвердительно можно сказать, что Алексей Михайлович обладал собственным видением развития просвещения в России. Патриаршая школа в Чудовом монастыре и Ртищевская в Андреевском лишь в слабой мере удовлетворяли потребность в образованных людях. В основном это были отроки, обучение которых сводилось к письму и чтению, а уж дальше — как сложатся обстоятельства.

В Заиконоспасскую школу стали подбирать людей взрослых, имевших определенные знания и опыт работы с деловыми бумагами в Тайном приказе, то есть в собственной канцелярии его царского величества. Об этом государственном учреждении стоит сказать особо. «Приказ его великого Государя тайных дел» был создан в 1654 году и в действительности хранил за семью печатями тайны, о которых не дано было знать ни самим доверенным боярам, ни многим приближенным к царю людям.

«Государевым именем» имели право действовать только дьяки приказа Тайных дел, число которых было невелико. Однако в их руках, кроме деловой переписки, были сосредоточены: надзор за всеми гражданскими и военными делами в России, сбор сведений, сопровождение многочисленных дипломатических миссий. О том, что приказ являлся, ко всему, тайной полицией и ведал делами старообрядцев-раскольников и их сыском, а также зорко следил за состоянием умов, знали немногие. Симеон Полоцкий и его брат Иоанн входили в их число, что позволило одному из биографов Симеона Полоцкого утверждать: «Его положение могло внушать страх окружающим». Так это или нет, оставим на совести того, кто пришел к такому заключению.

Своим великовозрастным ученикам Симеон По-лоцкий доходчиво объяснил, что отступать от своего жизненного и педагогического правила — от простого к сложному — он не намерен.

В самом начале своего существования Заиконоспасская школа, которая была учреждена для «обучения по латинян» и «грамматического ученья», находилась в ведении приказа Тайных дел и получала из казны деньги на свое обустройство. Для Симеона Полоцкого открылось необычайно широкое поле деятельности, где он мог самостоятельно, без помех воплощать в жизнь знания и опыт, которые приобрел в Киево-Могилянском училище и Полоцкой братской школе.

Алексей Михайлович уступил инициативе Симеона Полоцкого и в процесс обучения не вмешивался, рассудив так: «Лишь бы дело шло».

Царя не смущало и то обстоятельство, что, в отличие от Чудовской и Андреевской школ, где преобладало изучение греческого языка и преподавались азы знаний, светская направленность обучения Заиконоспасской школы не оставляла сомнений. Симеон Полоцкий, как говорится, был и сеятель, и жнец, то есть служил в церкви, учительствовал, заведовал хлопотным хозяйством, пока не передал свои полномочия старосте, который назначался из школьников. Три года эти обязанности исполнял молодой подьячий Тайного приказа Симеон Медведев. Учитель и ученик жили в одной келье и мечтали, чтобы школа, ютившаяся в тесных монастырских помещениях, имела собственное здание.

15 июля 1665 года по указу царя Заиконоспасская школа получила 100 рублей «на хоромное строение», затем еще 70 рублей. Высочайшее покровительство обеспечивало школе достойное существование. Недостатка в деньгах, отпускаемых на свечи, бумагу, дрова, помощник Симеона Полоцкого по экономической части Симеон Медведев не испытывал.

25 декабря 1667 года, в Рождество Христово, Симеон Полоцкий с церковной кафедры произнес речь, в которой, обращаясь к царю Алексею Михайловичу, сказал: «Положи отныне в сердце твоем, еже училищя, тако греческая, яко славенская и иная назидати, спудеов милостию си и благостью умножати, учиняли благо искусныя изыскати, всех же честьми на трудолюбие поощряти… даст Бог плод стократный и полныя рукояти от сих семен».

С основания Заиконоспасской школы прошло два года, и Симеон Полоцкий мог смело заявить во всеуслышание, что груды его давали превосходные результаты. Ученики старались во многом подражать своему наставнику, в диспутах гневно обрушивались на «неуча и извращенца» христианского учения, в качестве которого выступал игумен Симеон, соперничали в изящной словесности, сочиняя вирши и орации, которые опробовали на публике.

Может показаться, что Симеон упирал на механическую работу в стихосложении. Однако это не совсем верно. Такой подход позволял ученикам ориентироваться в море слов и понятий, находить нужные сочетания, а иногда и скрывать главное за словесной завесой. Мыслить свободно — вот чего добивался Симеон Полоцкий от своих учеников и с надеждой заглядывал в будущее.

Его речь перед российским монархом и вселенскими патриархами — образец дипломатии, свидетельство прозорливости и отчетливо выраженного желания иметь в Москве учебное заведение со статутом академии, которого так и не смог добиться его незабвенный учитель Петр Могила для Киево-Могилянских Афин.

«Святейший патриарх Антиохийский Макарий — родитель мой прелюбимый любезно… благодать во благодать творити обещается», — сообщает Симеон Полоцкий архиепископу Черниговскому Лазарю (Барановичу).

В чем же обещал помочь Симеону Полоцкому его святейшество? В самом начале 1665 года неподалеку от Московского Кремля была сооружена «Божию человеку Иоанну Богослову новая палата, или паче храм каменный во имя его». Прихожане пожертвовали на приобретение церковной утвари немалые деньги, а когда внутреннее убранство храма было завершено, то пригласили на литургию царя. Каково же было удивление Алексея Михайловича, когда после службы «благочестивые ктиторове» подали челобитную, в которой просили об устройстве высшего училища при храме! Но одной только челобитной на имя государя они не ограничились и просили царского духовника Андрея Савинова принять храм под свое покровительство, а также «словенские грамматики училище состроить», собрать учеников и пригласить учителей. И в прошении, и в челобитной чувствуется направляющая рука и помыслы Симеона Полоцкого.

Но Большой Московский собор отодвинул решение вопроса на целый год. Когда он завершился, прихожане церкви Св. Иоанна Богослова вновь напомнили о себе, написав челобитную ко всем трем патриархам, чтобы «при том святом храме греческого и славенского языка по грамматичей хитрости учению, и на се благоугодное дело училище создати и учителя искусныя и богобояз-ливые… держати».

Просьбу богомольцев поддержал «благоговейный муж» Симеон Полоцкий, на имя которого патриархи Антиохийский и Александрийский, Макарий и Паисий, направили грамоты. Не отказал в прошении и патриарх Московский Иоасаф. Это была подлинная победа разума. Было не только получено драгоценное благословение, но и высказано проклятие всем возможным противникам проекта. Важнейшее историческое значение этих документов подтверждает следующий факт: впоследствии грамота послужит основой для учреждения в Москве Славяно-греко-латинской академии.

ГЛАВА X.

РУССКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Не шелком и златом каждый красен буди, но добродетелями: ублажат тя люди.

Симеон Полоцкий

Человек праздный непременно придет в растерянность при первом намеке на душеполезное занятие, порой требующее насилия над собственной персоной, с далеко не ясными видами на будущее. Человек, осененный небесным даром творца, строит свою философию исходя из Божественного происхождения прекрасного, отменно сознавая, что в вечной жизни сей труд зачтется ему как нравственный подвиг. Приготовление к нему непросто и преисполнено отрешения от мирской суеты.

В 20-х годах XVII века в Полоцкой коллегии и Виленской иезуитской академии читал курс поэтики Матвей Казимир Сарбевский, которого современники величали «сарматским Горацием» — по происхождению и значимости поэтического дара. К великой беде Сарбевского, при жизни ему было не суждено увидеть издание своего трактата «О совершенной поэзии».

Однако это не означало, что рукопись была не востребована и покрылась слоем библиотечной пыли. Напротив, сочинение Сарбевского было широко известно в студенческой среде в виде «скриптов», т.е. списков, а самого последователя идей Платона и Аристотеля превозносили едва ли не до небес. Вот что писал автор трактата «О совершенной поэзии»: «Только поэт, подобно Богу, своим словом или повествованием о чем-то как существующем делает так… что это нечто как бы возникает заново… Это нечто он извлекает из состояния потенции и переводит в актуальное состояние». Смысл высказывания более чем ясен — ни писатели, ни ораторы, ни историки в один ряд с поэтами поставлены быть не могут по одной простой причине — приземленности мышления.

Песни, молитвы в рифмах полагаем,

Яже в заветах святых обретаем.

Вот он, краеугольный камень, от которого исходит творчество Симеона Полоцкого. Он не ограничивается в сосредоточии взгляда только на трудах такого авторитетного теоретика поэзии, как Сарбевский, а черпает свои духовные силы в Священном Писании, в итальянском Возрождении, временах Данте, Петрарки, Боккаччо. Ветхий Завет одарил читателей целым всплеском ярких поэтических откровений: псалмами Давида, песнями Моисея, Юдифи… Новый Завет — творение богоравных поэтов Иисуса Христа, Девы Марии, матери Иоанна Крестителя Елизаветы. Так, по крайней мере, было принято считать в эпоху Возрождения.

…В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля словосочетание «пасторальная поэзия» означает «идиллическая, буколистическая, пастушеская», т.е. подкупающая простотой и безыскусностью, однако не лишенная прелести. Зародилась пасторальная поэзия задолго до наступления эры Христовой. Наиболее яркие пастушеские песни, облеченные в форму пасторали, явили свету грек Феокрит и римлянин Вергилий. Их поэтические опыты витиеваты, картины природы божественно красочны, человеческие чувства неподдельны, хотя и наивны.

Симеон Полоцкий творчество Феокрита знал, Вергилия превозносил и не случайно избрал пастораль как способ излить душу, как выход поэтическому вдохновению и проявлениям чувств христианина. Звучание пасторальной лиры мы обнаруживаем в ранних стихах-диалогах и в коллективных орациях, написанных монахом Полоцкого Богоявленского монастыря.

Совет превечный открывая тебе,

Гавриил архангел, в светлых одеждах

Став пред тобою, изрек: здравствуй,

Чистая Дево, радуйся!

Здравствуй, земля непаханая

И никогда никакими семенами не засеянная!

Здравствуй, кунино неопалимая,

Огнем Божьей любви кругом окруженная[70].

Но это была, как говорится, проба пера, на смену которой приходит другой прием — диалог пастырей. В «Беседах пастуских еже ест о воплощении Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, виденнаго ими во вертепе, от пречистыя Девы Марии пеленами повита и во яслех положенна»[71] участвуют двое пастухов. Первый — вероятно, юноша, наделенный природой пылким и чувствительным характером, — вещал:

О небеса, что долго зазорите,

Адамантовых врат не отворите,

Удержуете нам обещанного

Агнца славнаго?

Спустете радость ненасыщенную,

Кропете свыше росу спасенную,

Оживляющу изсохшия души

В греховней суши.

Симеон Полоцкий предстает в своем поэтическом творении в двух ипостасях, которые венчали юность с сединой мудреца. Поклонение пастухов Христу, явившемуся на свет Божий, преисполнено душевной теплоты, пронизано искренностью и надеждой, и потому их беседа захватывает читателя. Вопросы юного собеседника не повисают беспомощно в воздухе и находят вразумительные ответы, в которых — радость сопричастия с великим событием.

Ныне нам радость явися, Христос,

Сын Божий, родися,

мирови спасение…

Симеон Полоцкий, которого один из явно не расположенных к нему современников назвал «всезнайкой», без сомнения, приступая к написанию «Бесед…», был отлично знаком с польскими пасторалями, посвященными рождению Иисуса Христа, и, возможно, испытывал их влияние, однако, вовсе не копировал творения иноземных предшественников. У автора «Бесед…» свое видение чуда рождения Спасителя. Он отбрасывает сцены исполнения песни, преподношения подарков (которыми изобилуют польские пасторали), отягощающие суть диалога, и сосредоточивает свое внимание на главном: «Камо же пойдем пути не ведуще?»[72] Сей вопрос прозвучал из уст Христа, и обращен он вовсе не к апостолу Петру, а ко всему роду людскому:

Возлюблении внемлете

и греховных приемлете

от уз избавление,

Се бо единородного

Бог сына возлюбленнаго

к нам со небес низпослал,

Дабы от узников ада

в любима своя чада

всех нас к себе собрал.

…От современной театральной постановки, если она окончательно сошла со сцены, остаются декорации, костюмы, афиши, фотографии артистов, воспоминания зрителей, бережно хранящих скромные программки того или иного спектакля. От декламаций, ораций, пьес, написанных Симеоном Полоцким, остались рукописные листы, которые, увы, ровным счетом ничего не могут сказать о том, были ли они произнесены, сыграны при жизни автора. «Беседы пастуския» — не исключение. Однако трудно поверить, что христолюбивое творение, пронизанное теплотой души и несложное в исполнении, оказалось невостребованным и не было представлено на публике в Полоцке или в Москве. Симеон Полоцкий был необычайно щепетилен и не изменял своему правилу — все, что им создано, непременно должно дойти до читателей, слушателей, зрителей. Стихотворение с примечательным биографическим названием «Триумф терпения, прекрасными образами представленный» — свидетельство еще об одной черте игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса.

Надежда с жаждой тянут воз как кони

Под терпением, восседающим на великолепном троне.

Молотам пылающее сердце не уступает.

Потому ей Фортуна невольно подчиняется[73].

…Первый линейный корабль, спущенный на воду в царствование Алексея Михайловича, носил гордое имя «Орел»[74]. Произошло это событие 19 мая 1668 года. Огромная по размаху, по количеству образов, эпитетов в адрес великого государя Алексея Михайловича, поэма Симеона Полоцкого имеет схожее название — «Орел Российский»[75]. Никакой случайности в том нет. В поэме, которая, по словам одного из биографов Симеона Полоцкого, является примером идеологической чуткости и пронизана «духом государственного оптимизма», настолько тесно переплелись панегирический, идеалистический, парадный стили, что литературоведы окрестили ее «поэтическим лабиринтом».

Прежде чем войти в него, скажем несколько слов о предыстории появления поэмы. Трудно установить, кто первым из польских шляхтичей задумал приписать под изображением родового герба поэтические строки, в которых восхвалялись заслуги рода перед Господом и государством. Сей пример оказался настолько заразительным, что стихотворная гербомания перешагнула границы самой Польши и благополучно перекочевала в Малую и Белую Русь. Большинство произведений Симеона Полоцкого долгое время пребывали в виде автобиографических записок и рукописных сборников, и потому установить нынче время их создания невозможно. «Фрон истинны, еже есть о ближайшем судии беседование избраннейшими некими образы судебными на меди прехитростне и преизрядне нареза-ными изъяснен» относится именно к таким творениям. Симеон Полоцкий намеренно избирает жанр «беседования», предметом которого становятся некие образы, «на меди прехитростне и преизрядне нарезанные». Не возникает сомнений — Симеон Полоцкий имел перед собой гравюру, а скорее всего, несколько художественных аллегорий, ибо:

Пред Соломоном[76] царем пря двею бывает

Жену о сыне диве; мудрый разсуждает,

<…>

Обетшавшая в злобе старца умыслиста.

Да любы творит с ними Сусанна[77], с жен чиста.

<…>

Злый Каракалла[78], брата умертвив своего,

Дерза, Папиниане[79], помощи твоего

Гласа просити…

<…>

Царь Александр[80] наипаче вславися,

Яко брегл правды, выну в ней глумися…

Создатель поэтических опусов не изменяет традиции, существовавшей как в Европе, так и на Руси. Надписи лаконичны, емки по содержанию и назидательны:

Страсть, дружбу, вражду забыть подобает,

Кто правосудство соблюсти желает.

В XVII веке такого понятия, как законы поэзии, не существовало, однако подспудно, в силу природы стихосложения, они незримо присутствовали в душах и сердцах российских поэтов, которые на ощупь прокладывали путь к совершенству. Н.А. Добролюбов в рецензии на русский перевод (1859) сочинения немецкого просветителя Г. Э. Лессинга «Лаокоон, Или о границах живописи и поэзии» писал: «С чрезвычайной ясностью и силой мысли, с неотразимой логической убедительностью он доказал, что существенный предмет поэзии, в отличие от всех других искусств и особенно живописи, составляет действие… Жизнь в своем течении, а не бездушная форма… существенное содержание поэзии».

Жанровый диапазон творчества Симеона Полоцкого настолько велик и многообразен, что, вероятно, он многое передумал, прежде чем приступить к написанию поэмы «Орел Российский». Он прекрасно сознавал, что изображение герба России не гравюра, не красочный лубок, а символ государственности, самоутверждения великого триединства, выстраданного русским народом. Звучало оно так: «За Веру, Царя и Отечество». Вот где пригодился опыт, приобретенный в невинном, казалось бы, занятии — написании виршей под искусными творениями мастеров-гравировальщиков.

Со сборником «Рифмологион» произошла метаморфоза. 1 сентября 1667 года царевич Алексей Алексеевич был объявлен наследником российского престола. Симеон Полоцкий преподнес поэму «Орел Российский» царственным особам — здравствующему и правящему государю и цесаревичу, — намереваясь впоследствии включить свое сочинение в «Рифмологион». Но намерение, по неизвестной причине, так и осталось неосуществленным, и поэма до 1915 года существовала в рукописи и списках. «Подносной экземпляр выглядел так — переплет, оклеенный шелковой материей малинового цвета, писанный хорошим полууставом, со многими раскрашенными рисунками».

По установившейся традиции, Симеон Полоцкий открывает свое сочинение предисловием — речью «до пресветлого царского величества при вручении книги Орла Российского».

«Аз велегласно восклицаю, тако Господь сотвори нам день сей и веселием исполни, егда дарова очесем видите нашим истиннага наследника и дедича православного российского царствия… Таже радуйся и вы священнейшия главы светлейший православии Патриарси преосвященный Архиереи и весь всесвященный соборе…

…Напоследок да радуется весь народ православный российски, все купно малии и велиции, старцы со юношами, в купе богат и убог».

В хронологическом порядке торжества объявления царевича Алексея наследником престола выстроились следующим образом. По случаю «всемерно радостного события» 7 сентября в Грановитой палате был устроен обед, на котором учитель старец Симеон «сидел в особом столе», поблизости от Алексея Михайловича. Когда обед подходил к завершению, царь дал молвить слово игумену монастыря Всемилостивейшего Спаса и учителю цесаревича. Не мудрствуя лукаво, Симеон Полоцкий огласил многое из того, что вошло в предисловие к поэме «Орел Российский», не позабыв отметить любовь и прилежание к учению сына государя.

16 сентября царь пожаловал Симеона Полоцкого необычным подарком, приказав выдать «10 аршин атласу зеленого по двадцати по шести алтын по четыре деньги аршин; да ему ж велено дать испод соболей в 60 рублев, и ему дан сорок соболей в 60 рублев…»

Современному читателю стоит большого труда вникнуть в приемы силлабической поэзии, и поэтому позволю себе обратиться к собственному толкованию поэмы «Орел Российский».

Надеждо Руси Алексии цару

Сего не презри малейшего дару…

Сие приветство еже в руце твои

Зри аще раб приноси

Горе руце свои…

Это — вступление, а дальше следует похвальное слово «Енкомифион», в котором Алексею Михайловичу воздается должное как полководцу: «Тристаты (военачальники) полский и многая ополчения литовския твоими храбоборцы пресветлый царю… побеждени быти». А далее Симеон Полоцкий желает государю, чтобы угасла «даст Бог Луна Бйсурманская[81] пересветом оусугубленного солнца».

Прозаическое похвальное слово сменяет «краесогласное» приветствие, подводящее читателя к сути сочинения. В «Елогионе» Орел Российский парит «превыше облак водородных».

Глава ти небес самых достизает,

Простертость крилу весь мир окривает.

Ногама скиптоы Царскиа держиши,

в море, на земли властелине стоите.

Сомнений не должно возникать. Мысли Алексея Михайловича об исключительности географического положения России, о ее столице Москве как о Третьем Риме изложены с предельной ясностью.

Вокруг этой фразы ломают и продолжают ломать копья записные спорщики, ставя вопрос ребром: «Какой Рим?» Если языческий, цезарианский, то какое он имеет отношение к богохранимому православному столичному граду? Если Рим периода раннего христианства, когда в Вечном городе звучали проповеди апостолов Петра и Павла и когда император Константин Великий сбросил вериги язычества и явил миру духовный подвиг, то понятно и объяснимо. Однако во фразе, ставшей к XVII веку сакраментальной, заложен более глубокий смысл. В виршах Симеона Полоцкого явно просматривается желание соединить, казалось бы, несоединимое: имперское мышление и созидательность правителя, государственную мощь и подчинение всеобъемлющему Закону, христианские добродетели и подвижничество. В видении же судьбы народной Симеон Полоцкий предельно малословен, и это осуждению не подлежит. Перекроить земное российское бытие — удел правителя и мужей государственных. Простой человек должен быть по гроб жизни благодарным царю, «отцу Отечества», слава которого «переходит за столпы Геркулеса, в Америцкие страны». Но не только за это — Алексей Михайлович своим правдолюбием, добротой, милостью к подданным превосходит самого Александра Македонского.

Поместив на рисунке «Орла Российской державы» в центре солнце, от которого исходят лучи в виде добродетелей, христианского благочестия, человеческих качеств, Симеон Полоцкий в самой поэме дает обширное толкование государственного символа России, отправляя читателя в путешествие в глубь всемирной истории. Но прежде прочтем строфы, обращенные к солнцу.

К светлости славы, во все концы моря,

Где восходит утро и где гаснет зоря,

Ты же Слонце прославленно ново

Буди во путь сей радостны готово.

И только после столь вдохновенного вступления в действо вступают музы. Урания вещает, что русская вера и добродетель — освещена лучезарным светилом. Клио — напоминает врагам о мощи державы Российской. Евтерпа — что «есть солнце небу, что скипетродержатель, царствию и всем странам свой обладатель». Калиопа — сравнивает гербы королевства Польского и Великого княжества Литовского, и, явно не в их пользу, с российским двуглавым орлом, взоры которого устремлены в Европу и Азию, однако без желания покорять их народы. Эрато разделяет мнения знатнейших муз:

Мощно невежды страхом спасати

Иже не хощут та солнца знати.

Мельпомена дает отповедь проповедникам агрессивности русичей:

Мир в надежде ибо в себе,

Мир имеет тако в небе.

Талия и Терпсихора выражают надежду, что младой Орел, царевич Алексей, будет достойным преемником отца, а его деяния воссияют в лучах собственной славы:

Лети щастлив Орле инше преславный,

Царское чадо, дедич Богом данный,

Пари до небес, всеми добротами,

Сияй Российским странам щедротами.

Полигимния утверждает, что скипетр в деснице Орла Российского знаменует благодать, меч — оружие отмщения злу:

Ты Византио оузришь в России.

Орла расторгша главу лютой змии.

Завершается поэма вдохновенной здравицей:

Ликуй Россио Сарматскы племя,

Радуйся Москва Афетово семя.

Пари веселой Орле быстрооки,

Разбивай крилма веер прешироки.

…

Летай во солнци православна света.

Отца и Сына пой Многа Лета.

Что намеревался сказать Симеон Полоцкий в поэме? Время течет неумолимо, и правители, как и все люди, смертны, вечной остается лишь Россия, с ее безмерным простором, несметным кладезем земных богатств, народом, жаждущим лучшей жизни и потому уповающим на доброго государя. Ему видится идеал правителя, который в действительности бы соответствовал прозвищу «отца Отечества». Вот почему в лучах, исходящих от солнца, мы находим слова «праволюбие», «любомудрие», «молитвы», «учение» (духовный труд) и «любовь» (к ближним и народу). Россия, надеется Симеон Полоцкий, станет государством благоденствия всех сословий, с прочным внутренним устройством и прочностью границ. Сочинитель «Орла Российского» предлагает читателю возлюбить Россию, с небом венчанную, с красотами непревзойденными, с крепостью веры православной.

Никто до Симеона Полоцкого не смог так ярко и так обоснованно соединить далекое историческое прошлое с божественным промыслом и провести корабль созидательной поэтической мысли между Сциллой и Харибдой, не уподобившись сладкоустым восточным мудрецам.

Похвалы Алексею Михайловичу и отроку Алексею, словно бисер, рассыпанные по поэме, не должны смущать читателя. Симеон Полоцкий далек от сознания того, что обустройство России закончено, что наитруднейшие политические задачи осуществлены и последователям Тишайшего царя должно только следовать в русле его начинаний. Это не так, утверждает создатель поэмы.

Плыви в Россию по Морской пучине

Арион[82] славный хоть на Дельфине.

Россия не имела выхода ни к одному морю, и Симеон Полоцкий выразил сокровенное желание Алексея Михайловича: расширить границы и «ногою твердою стать» на Балтике, на Понте Эвксинском. Произошло такое во времена правления его сына — императора российского Петра Великого, рождение которого Симеон Полоцкий сумел предсказать. Но это уже другая история, о которой еще пойдет речь.

Само понятие «история» как предмет изучения и как наука вошло в обиход в эпоху Петра Первого. Робкие попытки проникновения в российское общество исторических знаний проявились в XV веке, когда «Хронограф» — русская компилятивная энциклопедия, по воле автора-составителя, сербского книжника, оставшегося, к сожалению, неизвестным, — по сути, оказался окном в мир Всеобщей Истории. Книга неоднократно пополнялась новыми статьями, разброс которых был необычайно велик. В «Хронографе» нашлось место для библейских сюжетов, истории Рима, походов Александра Македонского, и впервые был совершен экскурс в древнюю славянскую историю, рядом с которой соседствовали книги царств: Валтасарово, Дариево и т.п., жития святых, российских и иноземных. Во втором издании «Хронографа» (1617) преобладает западноевропейская история, а наша отечественная, летописная, была доведена до царствования Михаила Федоровича Романова.

Адам Олеарий, как известно, достойно отплатил за гостеприимство и доброту российского самодержца и поведал миру о своем путешествии в Московию, присовокупив к дорожным впечатлениям сведения по истории России. Но с той поры, когда голштинский дипломат пересек границу страны, прошло полвека, и только переводная литература в некоторой степени заполняла пустоту в познании истории. «Орел Российский» Симеона Полоцкого не менее успешно послужил этой просветительской задаче.

Книги по истории возлюби читати,

О них бо мощно что бе в мире знати

И по примеру живот свой привити,

Дабы спасенно и преславно жити.

Неоспоримо, что история не входила в семь свободных художеств. Однако Симеон Полоцкий стихами «краесогласными» утверждает ее величие, доказывает неразрывность исторического процесса, делает фактуру удобовоспринимаемой. При этом пиит и историк не теряет чувства меры, не тонет в словесах, а дает ясно понять — священнослужитель, не знающий всеобщей и библейской истории, ущербен и беспомощен в гомилетике, искусстве проповеди, где властвуют Божие слово, сила убеждения и примера.

История существует там, где есть время, и событийная нить, словно раскручиваясь с веретена, ткала замысловатый узор человеческих взаимоотношений, вела в будущее, где были твердо обозначены могущество и процветание России. Несомненно, что знатоку римской истории Симеону Полоцкому было хорошо знакомо высказывание Цицерона о том, что «человек, не пытающийся познать, что было до него, до конца жизни пребудет во младенчестве». И он вовсе не случайно взялся за перевод труда «Speculum Historiale»[83], написанного Винцентом де Бове, доминиканским монахом из французского городка Бове, Титанический труд, к сожалению, оборвался на переводе нескольких глав, но это вовсе не означает, что Симеон Полоцкий отказался от популяризации церковной, древней и гражданской истории и мифологии. В частых исторических ссылках в виршах, поэмах, проповедях и панегирических посланиях сокрыто желание показать мозаичную картину времен безвозвратно минувших, раскрыть, сколь изменчивы и порой непредсказуемы исторические процессы, в которых одним творцам уготованы слава и нетленная память, другим — бесславие и забвение, и сколь хрупко само мироздание, созданное Господом.

Ими же ко вечности текут человецы,

Даждь Боже ко блаженной.

Тии же суть вецы.

Первый есть от Адама, иже в конец взяше.

Егда поток за грехи во вселенней бяше.

Точнее, пожалуй, не скажешь. А завершается стихотворение «Семь таинств» такими словами:

…от Христа Бога леты протекает,

Кто весть день судный конец сего века знает.

Греческий историк Дионисий Галикарнасский[84], пожалуй, первым обосновал правила, которым непременно должен следовать ученый муж, взявшийся как за бытописание, так и за освещение череды событий, уходящих в глубь веков, Приведем некоторые из них: «Первое — чтоб историк выбрал бы повесть красную и сладкую, чтобы сердце чтущих веселил… Второе — чтобы знал, откуду начинати историю и до которых мест писати… Третье — чтобы знал, что подобает во истории молчанию предати и что пристойно объявити…»

Симеон Полоцкий не совершал исторических открытий, вовсе не собирался подавить читателя своей ученостью, прекрасно сознавая, что многое из того, о чём он вещал в виршах и поэмах, известно из упоминавшегося «Хронографа» и «Пчелы» — древнерусского сборника изречений, заимствованных из Святого Писания, и философских рассуждений о мудрости, правде, дружбе, благодати, а также трудов Отцов Церкви, мирно соседствовавших с сочинениями греческих писателей, язычников[85].

Но одно дело — познавательный исторический труд, к которому не каждый мог подступиться, а иное — силлабическая поэзия, упрощавшая восприятие даже самого сложного материала. Любое произведение Симеона Полоцкого с заимствованными сюжетами из римской, греческой, библейской истории было доступно для понимания любознательным отрокам. А ведь именно этого и добивался Симеон. Однако в его проповедях мы не обнаружим ни примеров, ни высказываний знаменитых римлян и греков. Единственный случай, когда Симеон Полоцкий обращается к западноевропейской истории, — рассказ, в котором говорится о Фенелле, жене скотийского (шотландского) царя Кемефа II, в «Вертограде многоцветном». Ориентир для произведений и душевных откровений Симеона Полоцкого — Священная история.

Святитель Димитрий Ростовский[86], не понаслышке знакомый с творчеством Симеона Полоцкого, гораздо смелее внедрял в проповеди то, чего старательно избегал игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса, и с церковной кафедры вещал о смерти Клеопатры, о житиях царя Лакедемонского, Павзания, и событиях византийской истории.

А.И. Белецкий задается вопросом, что же взял Симеон у историков, и почти на ста страницах своей книги дает основательный ответ, смысл которого таков: Симеон Полоцкий, используя эпиграммы, «ядовитые» стихотворные характеристики, с издевкой говорит о правителях ущербных, жестоких, тупых и утверждает:

Злому делу казнь Богом сотворится

<…>

И душа премерзкая яко в ад вержется.

Относительно праведных правителей и государственных деятелей: Филиппа Македонского, Юлия Цезаря, Августа, Тита, Траяна, а после Рождества Христова — Константина Великого, Франциска I, Альфонса Арагонского — у Симеона Полоцкого находим:

Кто есть царь, а кто тиран, хощети ли знати:

Аристотеля книги иотшися читати,

Он разнствие обою сие полагает,

Царь подданным прибытков ищет и желает.

Тиран паки прижитий всяко ищет себе,

О гражданстей ни мало печален потребе.

И, наконец, апофеоз назидания:

Тако бы Христа верным должно подражать,

Добродушьем его на себе являти.

Но, пожалуй, самое сокровенное желание Симеон Полоцкий выразил в стихотворении «Делати», где говорится о царе, который безмерно любит чад своих, подданных, подает им пример в бою, в труде и не стыдится делать все своими руками:

…Царем не срамно быти,

Руками дело честно робити.

Разве это не пример того, когда постижение и преподношение истории становится вещим предсказанием появления на российском престоле царя-труженика, царя-преобразователя, носителя императорского титула Отца Отечества?

Самой натуре Симеона Полоцкого чуждо было самовосхваление. Он пребывает во многих творческих и церковных ипостасях, но даже и не пытается причислить себя к сонму историков, здраво полагая, что его вирши и проповеди лишь порог, за которым начинается наука, требующая всецелой отдачи и увлеченности.

…В рецензии[87] на книгу И.А. Татарского о Симеоне Полоцком, авторство которой, вероятно, принадлежит видному русскому историку Н.И. Костомарову, подвергающему резкой критике историческую основу труда, между прочим, говорится: «Дело (написание книги. — Б, К.) конечно похвальное, ибо кому не известно, как легко ученые ошибки превращаются в предрассудки и как трудно эти последние исправляются». При этом ученый делает весьма важное заключение: «На всех угодить трудно, найдется строгий критик, который увидит… невоздержанность автора и его единожды принятый метод».

ГЛАВА XI.

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ АРХИЕРЕЙ

Да не еже аз хощу произвожу в дело,

но Богу волю мою да подлинно зело…

Симеон Полоцкий

Нетрудно догадаться, что в решении вопроса о выборе патриарха Большой Московский собор пошел по пути наименьшего сопротивления. Наученные горьким опытом, служители Русской православной церкви выбрали на место строптивого и гордого Никона «старца скромного, кроткого, но дряхлого и немощного, явно клонившегося ко гробу». Откровенно говоря, и сам патриарх Московский Иоасаф не скрывал своей «глубочайшей старости» и прекрасно сознавал, что в пору духовного неустройства России он — фигура временная, что и показали дальнейшие события.

Но для Симеона Полоцкого было крайне важно, чтобы земные дни верховного пастыря продолжались как можно дольше. Ни один человек из церковного клира не пользовался большим доверием патриарха, нежели игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса. Влияние Симеона Полоцкого на церковную политику было обширным и значительным. И хотя под грамотами стояла подпись Иоасафа II, написаны они все рукой Симеона и содержат мысли, которые он умело внушал его святейшеству. Без сомнения, такое положение дел многим было не по нутру, и, едва став патриархом, Иоаким разразился гневной репликой по поводу беспомощности своего предшественника: «Симеон полочанин, учившийся у езуитов, и державый мудрствования тех, и именем его (Иоасафа. — Б. К.) писаша, еже хотяша».

Но тогда возникает вполне закономерный вопрос: почему Симеон Полоцкий как особа, приближенная к монарху и патриарху, ни на шаг не продвинулся по церковной иерархической лестнице, оставаясь скромным игуменом монастыря с небольшим количеством насельников? Поступали ли ему предложения от правителя России и патриарха Иоасафа оставить учительство в Заиконоспасской школе и занять епископскую кафедру, сулившую многие выгоды? Вероятно, такие предложения имели место. От Алексея Михайловича, однако, с оговорками — государь не желал терять ни задушевного собеседника, ни воспитателя, который полюбился детям. От патриарха Московского — не исключено. Ведь правой рукой его святейшества являлся начальник Печатного двора, назначаемый только из архиереев. Симеон Полоцкий для такого благого дела — сущая находка.

Порассуждаем. Многое из того, о чем помышлял Симеон Полоцкий, ушло с ним в могилу. Однако можно предположить, что он отменно сознавал, что милость самодержца вполне может внезапно смениться на гнев, а безбедное житие — на бесчестие, то есть опалу. Перед его глазами были десятки примеров вхождения во власть, близость к которой обернулась крушением человеческих судеб.

В 1887 году в Киеве, в типографии Г.Т. Корчакновицкого, вышла брошюра, освещавшая жизнь и деятельность Симеона Полоцкого, как отклик на труд И. Татарского, с похожим названием. Кто стоял за инициалами «Г. Я.», поставленными под последними строками книжицы, остается загадкой. «Что Симеон был честолюбив и что честолюбие было одним из главных мотивов его деятельности… мы совершенно согласны», — утверждает анонимный автор и тут же обрушивается на И. Татарского, который «вовсе не считает честолюбие Симеона пороком, а своего рода достоинством». Поэтому-то и монашество, мол, Симеон принял только из честолюбивых побуждений, руководствуясь иезуитским правилом: цель оправдывает средства…

Возникают закономерные вопросы. Неужели на исповеди перед монашеским постригом Самуил Петровский-Ситнянович был неискренен? Неужели братия Богоявленского монастыря, а затем московский православный клир не разглядели в иеромонахе Симеоне душу с двойным дном? Неужели низменные качества двуликого Януса, якобы прочно поселившиеся в Симеоне, позволяли ему создавать непревзойденные творения, проникнутые духом Господним? И наконец, мог ли высокопросвещенный, но безвестный и безродный монах ставить перед собой нереальную цель восхождения к вершине признания, если бы не его величество случай? Иное дело, что Симеон Полоцкий воспользовался, и умело, житейской мудростью, не предосудительной во все времена. Не только творчество, но и сама жизнь Симеона Полоцкого зависела от расположения одного читателя — Алексея Михайловича. А инстинкт самосохранения присущ человеку от рождения.

Слово «идеология»[88] в «Словаре живого великорусского языка» В.И. Даля отсутствует, и немудрено. Занесено оно было в российский лексикон из Франции в середине XIX века, но это вовсе не означает, что мы не вправе употреблять его относительно века XVII, о котором идет речь. Алексей Михайлович выстраивал собственную систему взглядов, давая Симеону Полоцкому различные поручения, в то же время испытывая его на верность государственноцерковной идеологии. В свою очередь, своими трудами, виршами, орациями игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса воочию доказал, что, находясь на «идеологической службе» у царя и патриарха, он хлеб даром не ест.

Можно только позавидовать Симеону Полоцкому как тонкому психологу. Он умел улавливать смену настроений в Алексее Михайловиче, пролить бальзам на душу в минуты горести, укрепить разум в поисках оптимальною решения и никогда, ни при каких обстоятельствах, не проявлял собственной инициативы, исподволь прощупывая мнение монарха в вопросах, в которых имелся и его интерес. Сводился же он к одному: воспитанию достойной поросли и служению народному просвещению.

Намеревался ли встать Симеон Полоцкий во главе образовательного учреждения, идею которого, как мы помним, озвучили «благочестивые прихожане церкви Иоанна Богослова»? Ответ утвердительный: несомненно. Пользуясь безграничным доверием московских патриархов, Симеону Полоцкому удалось заполучить грамоты, оказавшиеся бесценными для осуществления заветной мечты.

«Вера без дел мертва» (см. Иак. 2,17) — неоспоримое высказывание апостола Иакова — Симеон Полоцкий неизменно употреблял, получив благословение на то или иное начинание. Создание же Славяно-греко-латинской академии он ставил на первое место и потому столь тщательно готовил почву в российском церковном мире.

Еще на Большом Московском соборе он с успехом завязал тесные отношения с митрополитом Сербским[89] Феодосием, который по повелению Алексея Михайловича продолжительное время пребывал в Москве. Но без дела владыка не сидел и отправлял богослужения в Архангельском соборе Кремля до 1667 года, когда в России была открыта новая Белгородская кафедра. Первым митрополитом обширного Русского края стал Феодосии, присовокупив к своему митрополичьему титулу поименование Белоградскии и Обоянский. Но расстояние отнюдь не мешало единомышленникам сохранить дружеские отношения и вести переписку. Сохранился черновик письма Симеона Полоцкого к владыке Феодосию. Датировано оно 22 ноября 1668 года. «Преосвященный господине отче митрополито Белоградскии… пастырю словесного стада Христова преободрейший, а мне отче и благодетелю премилостивейшии! Радости мое сердце исполниса, егда и велием разстоянием от преосвященства твоего удален, незабвен бых у милости твоея, занеже посетил мя еси отеческим твоим писанием, пастырское на мя благословение… А еже повел ме твое святительство написать, охотно сотворил и посылаю. Точно не вем, аще лучих угодити потребе. На вящшая работания готовя мя, обещая быти, пастырской милости непременной вручаюся и благословения желаю».

Нетрудно догадаться, что речь идет о работе вовсе не литературной, не о сочинительстве виршей, а о труде, который занимал Симеона Полоцкого всего без остатка.

С будущим, восьмым по счету, патриархом Московским и всея Руси Питиримом (а до его избрания в июне 1672 года — митрополитом Новгородским и Великолуцким) Симеон Полоцкий сошелся на почве неприятия безрассудного поступка Никона. Фактически в отсутствие своенравного верховного пастыря все церковное управление было сосредоточено в руках Питирима, который надеялся занять Патриарший престол. С первой попытки взойти на него не удалось, да и само патриаршество Питирима длилось недолго, менее года[90]. Но в дипломатичности Симеону Полоцкому нельзя отказать. Еще в Богоявленском монастыре монах Симеон, стараясь привлечь внимание наместника Патриаршего престола, одарил владыку стихотворным преподношением.

Симеон Полоцкий, судя по всему, мог запросто бывать у его святейшества и излагать его мысли на бумаге. Примечателен факт написания Симеоном Полоцким духовной Питирима в ту пору, когда тот еще находился на митрополичьей кафедре. В патриарших палатах Питирима велись жаркие «разглагольствования», однако по краткости патриаршего правления Питирима трудно установить состав участников богословских споров. И все же отголоски одного из них до нас дошли. В догматическом споре о времени пресуществления Святых Даров скрестили копья Симеон Полоцкий и Епифаний Славинецкий. Можно предположить, что Симеон отстаивал воззрения, изложенные в «Венце веры», Епифании — изложенные в трактовке Отцов Церкви[91]. Чем закончилось упомянутое «разглагольствование», история умалчивает. Но когда Епифании Славинецкий ушел из жизни[92], Симеон Полоцкий сочинил проникновенную эпитафию, предварив ее такими строками: «Преподобному отцу Епифанию Славинецкому богослову и многих язык мужу иску сну».

Стани, путниче, зде и умилися,

где Епифании телом положися.

<…>

Душу бо вручил царствующу в небе,

идеже и ты строй жилище тебе.

<…>

Зде Епифании, муж исполн мудрости,

иеромонах, спрята своя кости,

почтенней жизни свято преставися,

ты, читателю, о нем помолися.

<…>

Грядый человече, возри зде и стани,

идеже положен отец Епифании.

Иерей в монасех, краткий, мудрый, честный,

рцы, да водворит и Господь в рай небесный.

<…>

В многих языцех, мнози его труди,

за что вечная намять ему буди.

Сколь сложно ни складывались взаимоотношения Симеона Полоцкого с Епифанием Славинецким, однако ученый не обошел своего главного оппонента и завещал ему крупную сумму денег.

К услугам Симеона Полоцкого в написании духовной обращался и архиепископ Рязанский Иларион. Пути их сошлись на приснопамятном Большом Московском соборе, который положил начало близости, в которой, пожалуй, было более противоречий, нежели общего. Начнем с общего. Илларион высоко ценил Симеона Полоцкого как обличителя раскола, как знатока теологии и талантливого поэта. Приведем высказывание И. Татарского о владыке Иларионе: «Этот архиепископ был одним из образованнейших русских иерархов своего времени и в этом отношении питал известное нравственное расположение к Симеону… Правда, в направлении своего образования, не разделял односторонней латинствующей тенденции Симеона».

Как бы то ни было, но черной кошке неприязни, которую пытались подпустить недруги иеромонаху Симеону и владыке Илариону, не суждено было пробежать между ними, о чем свидетельствует и переписка, преисполненная взаимного уважения. Уже упоминавшийся нами безвестный «Г. Я.», ничтоже сумняшеся, замечал: «Со многими… людьми, особенно знатными, Симеон старался поддерживать близкие отношения, но эти отношения были не столько искренние и сердечные, сколько дипломатические, внешние, по расчету».

Оставим сие на совести написавшего эти строки, который, выполняя некий «социальный заказ», низвел Симеона Полоцкого до мелочного, скрытного, безмерно льстивого, двоедушного, бесчестного типа, чуть ли не презирающего православие и на протяжении всей жизни носившего маску, за которой было надежно упрятано униатство. Потому-то и в дружбе Симеона Полоцкого с иерархами Православной церкви анонимный автор усматривает беспредельную фальшь. Так ли это? Обратимся к исследованию безусловного авторитета в русском языкознании Л.Н. Майкова, посвященному Симеону Полоцкому: «…В обществе московском Симеон, по-видимому, не имел тесных связей и, может быть, чаще встречал холодность, чем благосклонность. Из светских лиц ему благоволили Б.М. Хитрово да Ф.М. Ртищев… Из других архиереев, кроме Паисия Лигарида… Симеон был близок особенно к митрополиту Сарскому и Подонскому Павлу, который своим образованием и, между прочим, знанием греческого языка, сам значительно выделялся из среды тогдашнего московского духовенства».

Разве это не почва для сближения?! И Симеон Полоцкий, и митрополит Павел одинаково взирали на учение раскольников, как на атрибут застарелого невежества. Утвердительно можно сказать, что идею написания «Жезла» первым высказал митрополит Павел, и не без его влияния Большой Московский собор поручил Симеону Полоцкому дать письменную отповедь расколоучителям. Как мы знаем, игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса Симеон справился с задачей блестяще и в короткий срок. Митрополит Павел как начальник Печатного двора дал книге-обличению путевку в жизнь. Дружба и покровительство — понятия разные и в то же время сходные. Симеону Полоцкому в 1666 году исполнилось 37 лет, владыка Павел был на добрый десяток лет старше. О нем следует сказать особо.

В 1664 году архимандрит Чудова монастыря, оплота богословской науки времени правления царя Алексея Михайловича, был хиротонисан в сан митрополита Сарского, Подонского и Козельского. В пору добровольного сложения патриархом Никоном своих обязанностей он трижды (!) избирался Местоблюстителем Патриаршего престола, но так и не взошел на него. Причина — отказ подписать статьи, выработанные собором, в которых шла речь о подчиненности патриарха царю. Более того, несогласие с государем обернулось для митрополита Павла лишением и местоблюстительства, и права богослужения. Однако царь не решился лишить возможности митрополита Павла управлять ученым обществом переводчиков, которое размещалось на его Крутицком подворье и где, как мы помним, Епифаний Славинецкий деятельно трудился над исправлением славянского текста Библии[93].

Н.А. Соловьев утверждал: «В свое время Павел пользовался известностью как проповедник и оратор. Можно, впрочем, думать, что автором речей Павла следует считать не его самого, а близкого его друга Симеона Полоцкого. Так, по крайней мере, свидетельствуют отметки Симеона на хранящихся в Московской синодальной библиотеке подлинниках этих речей. Тогда надо сказать и о русских переводах речей восточных патриархов, которые Павел произносил вослед патриархам».

Если это пример угодничества в ответ на высокое покровительство, тогда и слово «дружба», то есть «взаимная приязнь одного человека к другому», в отношениях между иеромонахом Симеоном и митрополитом Павлом неуместно. Между тем перед нами образец духовного единения иерарха и игумена, истинно человеческих взаимоотношений, где главное — готовность прийти на помощь в трудную минуту. И. Татарский считает, что дружба между двумя выдающимися церковными и литературными деятелями возникла «на почве взаимных одолжений».

Считать или нет одним из таковых одолжений духовную митрополита Павла, написанную Симеоном Полоцким в 1673 году, за два года до кончины владыки, — право любого человека. Ценность этого документа, впрочем, как и других подобных, вышедших из-под пера Симеона Полоцкого, вовсе не в том, что они написаны прекрасным слогом и были предназначены для оглашения перед клиром, а в умении хранить тайну. Уходя в мир иной, иерархи Русской православной церкви воочию доказывали свое полное бескорыстие, завещая духовные ценности, кладезь премудрости, собственные библиотеки монастырям и подворьям, предметы и утварь — храмам, деньга — бедствующим и учащимся.

Симеон Полоцкий, получив отпечатанные экземпляры «Жезла правления», вполне мог опередить любого из закоперщиков идеи создания книги, однако предпочел, чтобы его труд вручили Алексею Михайловичу патриарх Иоасаф и митрополит Павел. Случилось это событие 10 мая 1667 года.

«Непрерывные частые сношения», а проще — деловые встречи и беседы с митрополитом Павлом, давали Симеону Полоцкому обильную пищу для ума и размышлений. Так появляются наброски трудов «Обед душевный» и «Вечеря душевная». Основа сочинений — проповедь. Но она не самоцель, не упражнение в красноречии. Проповедь — желание словом Божиим достучаться до сердец прихожан, попытка сделать человека лучше, внушить, что не следует опускать руки перед бедами, вселить надежду и уверенность, невзирая на невзгоды и напасти, и приготовить душу к жизни вечной.

Симеон Полоцкий, загруженный по горло преподаванием в Заиконоспасской школе, занятый обучением царских детей, многими поручениями Алексея Михайловича, не имел столь обширной аудитории, которой располагал митрополит Сарский и Подонский. Он предполагал, что глаголить проповеди будет владыко Павел. Уход его преосвященства из жизни разрушил эти планы. Над гробом своего старшего друга Симеон Полоцкий произнес блистательную речь: «Книжным сущим он был отец, дом его пристанище, трапеза его пропитание, не только же телесное, но и духовное». В «Епитафионе» митрополиту Павлу были посвящены такие строки:

Павел митрополит зде преосвященный

многотрудным телом в гробе положенный:

пастырь и учитель, страннолюбец велий

душею да вселится во стране веселий.

<…>

Павлу митрополиту Сарску и Подонску

даждь, Христе, со аггелы песнь пети Сионску,

в сем гробе многотрудны мощи положившу,

Богу, церкви и царству весь век свой изживший.

В бумагах Симеона Полоцкого множество прозаических и стихотворных преподношений без указания точного адресата: «Ко игумену», «К архимандриту», «Ко архиерею» и т.п. Они, как и мелкие литературные работы, которых не чурался Симеон Полоцкий и которые с необыкновенной легкостью выходили из-под пера игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса, нечто иное как свидетельство желания завоевать авторитет в российской церковной среде. Симеон Полоцкий пишет церковные поучения для духовника царя Андрея Савиновича, для архимандрита Богоявленского монастыря Амвросия, для архиепископа Коломенского Иосифа. Если бы они хоть на толику шли вразрез с воззрениями иереев и иерархов Русской православной церкви, то непременно вызвали бы гневную отповедь. Но нет! Мы не обнаружим в бумагах Симеона Полоцкого никаких следов жесткой критики, не хранят церковные документы и отголосков неприятия поучений, которыми он вооружал своих адресатов.

«Из всех русских иерархов тогдашнего времени, — отмечал И. Татарский, — особенной близостью отличались сношения Симеона с Лаврентием, митрополитом Казанским и Свияжским». Автор приведенной выдержки называет владыку «главнейшим покровителем и благодетелем Симеона Полоцкого» и при этом делает акцент на «известную предприимчивость Симеона». Прочтем одно из посланий Симеона Полоцкого к митрополиту Лаврентию, который после продолжительного пребывания в Москве возвратился в свою епархию.

«За многое время расстояния между нами далечайшего не удалися память отеческих твоих благотворении от благодарного сердца моего, яже на адамантовой скрижали написах в моей памяти, да присно умным моим предлагая очесем, ко всякому благодарения возбуждаюся образу… Желаю твоему святительству здравия, долгоденствия и всяких от всещедрого Бога благодатей». «Готов по твоему пастырскому повелению работати», — гласит одна из фраз, заимствованных из письма Симеона Полоцкого, отправленного в Казань в мае 1669 года. Не точить пустопорожние словеса, а именно работать на благо Православной церкви, на духовное окормление паствы. «Взаимные одолжения», которые оказывали друг другу митрополит Лаврентий и Симеон Полоцкий, не исключали посредничество. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса снабжал иерарха своими книгами, которые тот распространял среди священников епархии. В лице Симеона Полоцкого владыка имел в Москве надежного исполнителя всевозможных просьб.

Не следует забывать, что Симеон Полоцкий был на виду не только у высших церковных сановников, но и находился в служении государю и его приближенных.

Мы уже упоминали имена Богдана Матвеевича Хитрово и Федора Михайловича Ртищева, которые благоволили Симеону Полоцкому. Б.М. Хитрово, ближний боярин дворецкий, ведал приказом Большого дворца и некогда участвовал в победоносном походе на поляков, пребывая в свите царя, а затем в качестве товарища Большого полка князя Я.К. Черкасского. На приемах иностранных послов Богдан Матвеевич, дока по дипломатической части, занимал первое место слева от царя, а отправляясь на богомолье с Алексеем Михайловичем, сиживал с ним в одной карете.

Отзывы современников о Б.М. Хитрово таковы: «Он был богат, благочестив и щедр и усердно чтил память своих умерших родственников». К этому следует прибавить его желание увидеть своего сына в ряду образованных российских мужей. Очевидно, что, по великой дружбе боярина с царем, уговорить Симеона Полоцкого изыскать время для обучения отпрыска не составляло труда.

В виршах «На именины боярина Богдана Матвеевича Хитрово» Симеон Полоцкий был более чем откровенен:

Радости полный днесь день совершаем,

когда свята светло прославляем.

Которого Бог дал тебя в патроны[94],

мой благодетель, он твоя защита.

<…>

Он ти заступник, ты питомец ему,

даждь убо хвалу аггелу твоему.

<…>

От вся души всех ти благ желаю,

а себя к стопам твоим повергаю.

<…>

Аз бо вседушно хощу ти служити

и в числе верных твоих вменен быти.

«Милостивый муж» Ф.М. Ртищев происходил из семьи «благочестивой и набожной». В биографическом очерке[95] о нем сказано, что «он воплотил в себе идеал высшей нравственности русского мирянина XVII века». Он, как и Б.М. Хитрово, сопровождал Алексея Михайловича в Литовском походе и тогда-то познакомился с монахом Симеоном.

…Поблизости от Москвы, почти у самых Воробьевых гор, на берегу Москвы-реки стояла небольшая церковь во имя Андрея Стратилата. Урочище это называлось «Пленницы» и отличалось потаенной красотой и тишиной. С разрешения Алексея Михайловича и по благословению патриарха Ф.М. Ртищев на свои средства выстроил по соседству с Андреевской церковью храм во имя Преображения Господня и мужской монастырь, в котором расположилось училище. В 1648 году в нем поселилось 30 иноков, собранных из малороссийских монастырей. Вослед монахам из Киева в Москву прибыли ученые иноки Арсений (Сатановский) и Епифаний (Славинецкий). В 1650 году к ним присоединился Дамаскин Птицкий.

Царь Алексей Михайлович и царица Мария Ильинична настолько ценили «Большого Федора», что избрали его дядькой для воспитания царевича Алексея, которому исполнилось 10 лет. «В учителя (в помощь Ртищеву. — Б. К.) был выписан белорусский ученый иеромонах Симеон Петровский Ситнянович, известный под именем Симеона Полоцкого». Ртищев умело воспитывал наследника престола, а Симеон Полоцкий вложил в обучение царевича всю душу. Оба прекрасно сознавали степень ответственности, которая лежит на них перед будущим России.

Век цесаревича Алексея, увы, оказался краток. Но те шесть лет, которые совместно провели Ртищев и Симеон Полоцкий в палатах царственного юноши, воочию доказали — к правлению государством необходимо готовить сызмальства. Кончина Алексея настолько потрясла Ртищева, что он навсегда отошел от какой-либо государственной деятельности и скрашивал свое отшельничество в беседах с учеными мужами, в числе которых непременно был Симеон Полоцкий, и заботах о своем детище. Ушел Ф.М. Ртищев из жизни 21 июня 1673 года. Между тем опыт, приобретенный «милостивым мужем» и дидаскалом Симеоном, даром не пропал, и спустя некоторое время Симеон Полоцкий вновь обосновался в чертогах царского наследника, царевича Федора Алексеевича.

ГЛАВА XII.

МИР ЕСТЬ КНИГА

Мир сей украшенный — книга есть велика,

еже словом написана всяческих владыка.

Симеон Полоцкий

В воспоминаниях заезжих визитеров о Московии времен правления царя Алексея Михайловича, посланников и доморощенных бытописателей, насыщенных изображением быта и нравов тогдашней столицы России, прослеживается любопытное наблюдение — причудливое переплетение исконно российских традиций и обычаев с иноземными.

Тот, кому доводилось участвовать в пышных и торжественных дворцовых церемониях, поражался великолепию и роскоши одеяний государя, домочадцев и свиты. Сами же выходы монарха и церковные торжества представляли собой оригинальную переработку библейских притч. Не исключено, что свою лепту в такие действа внес и Симеон Полоцкий. Внутреннее убранство царских палат представало перед гостями «в несказанном сиянии и блистании» и вполне могло соперничать с убранством дворца императоров Византии.

В Постельных хоромах, куда простому смертному вход был закрыт, царила иная атмосфера, а их обитатели не считали великим грехом носить «польское» платье, слушать звучание органа и взирать на картины с вольными сюжетами. В тереме царевен все было благопристойно: иконы, тканые половики, скромная утварь. Однако и в этой келейной обстановке нашлось место для творений Симеона Полоцкого. Поздравления, стихотворные преподношения, переписанные каллиграфическим почерком и в красочных рамках, повсюду висели на стенах и не раз перечитывались, вызывая чувственные вздохи. Мирская жизнь дочерям Алексея Михайловича казалась несбыточной.

«Навычный многими философскими науками», Алексей Михайлович частенько представал перед иноземцами в окружении писателей и поэтов, художников и ученых-богословов. Так зарождалась особая дворцовая культура, где наряду с церемониями, расписанными «от сих до сих», прочно поселился изысканный вкус.

Неизменное «постижение книжной премудрости», которое сопровождало Алексея Михайловича на протяжении всей жизни, Симеон Полоцкий умело и ненавязчиво поддерживал в своем царском собеседнике.

Октавиан[96] царь римский, кроток зело бяше

и с простолюдинами беседы творяше.

О том и советницы яша увещати,

дабы ся не изволил толико смиряти.

Рече: «Таков аз хощу царь ко малым быти,

какова аз хотел бым царя к себе зрети,

аще был бым из чина родом умаленных,

славою и богатством в мире не почтенных!»

Отношение Симеона к власти однозначно, он предосудительно относился к тиранам, подобным Ироду, Навуходоносору, Нерону, и облекает слова Святого Писания в поэтические строфы:

Всякая власть от Бога,

Он бо благи дает властелины.

А злыя за грех попущает.

Не остается без внимания Симеона Полоцкого и такая сторона вопроса, как подобает относиться простому люду к власть имущим.

Весма убо должно есть власти почитати

и в благих велениих им не пререкати.

Противник бо сый власти Богу ся противит,

за что Господь отмститель, иже благих живит.

Когда Симеон Полоцкий закончил свой земной путь, его ученик Сильвестр Медведев отметил в «Епитафионе» поразительную работоспособность учителя: «К тому присно прилежал Симеон чтению и писанию. На всякий же день имел залог писати в полдест по полутетради, а писание его бе зело мелко и уписисто. И пребывал в Москве 16 лет, написа своею рукою разных книг по исчислению прологов с десять, или вящше…»

Медведев упоминает лишь о книгах и книжицах Симеона Полоцкого, авторство которых неоспоримо. Однако труды Симеона Полоцкого как переводчика — свидетельство не только обширности познаний в латинском и польском языках, но и избирательности, желания приобщить к чтению великосветскую Москву, а следом за ней и Россию. Симеон Полоцкий перевел на церковнославянский язык или сделал художественную обработку таких сочинений, как «Сказания о Магомете» Викентия Белловаценса, «Тестамент, или Завет Василия, царя Греческого, к сыну его Лву Философу», сказания «О иконе Божия Матери Владимирская», «Вертоград душевный», «Поучения Григория Двоеслова», «Книга Петра Альфонса… писавшего противу иудеом», «История о Варламе и Иоасафе» и других.

Киево-Могилянская коллегия стала той «перевалочной базой», куда шел поток книг со всей Европы, а затем добровольные коммивояжеры, многие из которых были хорошо известны Симеону Полоцкому, доставляли книги в Москву.

Переводческую школу в Москве возглавлял Епи-фаний Славинецкий, который не единожды пытался привлечь к работе Симеона Полоцкого, но всякий раз получал вежливый отказ. С грекофилами пути игумена Симеона явно разошлись, однако когда речь зашла об участии в заключительном этапе исправления славянского перевода Библии, Симеон Полоцкий без раздумий дал согласие. Слишком велика была цена Божественному слову, толкователей которого и в России, и за ее пределами было в избытке.

Мы не должны забывать, что, несмотря на близость ко двору, отношения Симеона Полоцкого с московским духовенством были далеко не безоблачными, и виной тому сочинительство Симеона, в котором прослеживалось предосудительное по тому времени «пристрастие к латинству». Вот почему в небольших предисловиях к переводным изданиям или собственным трудам Симеон Полоцкий делает весьма существенную оговорку, как бы упреждая появление недоброжелательных отзывов: «Хочу [мой труд] подлагать рассуждению церкви, которой ей же никогда противен хочет быти». Опасения Симеона Полоцкого о том, что его мысли разделяют далеко не все служители церкви, были вовсе не беспочвенными. Весь облик Симеона Полоцкого, «взысканного царской милостью», вызывал в этой среде одновременно и скрытую неприязнь, и острое любопытство. Игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса в первые месяцы пребывания в Москве говорил на русском языке с южным акцентом, не сразу научился писать кириллицей, да и само прозвище «Полоцкий» вначале звучало как «Полочанин», с намеком на иноземное происхождение. Протопоп Аввакум пошел еще дальше, называя Симеона Полоцкого «римлянином», т.е. записным католиком.

Но стоит заглянуть в рукописный сборник «Пандекты… или Собрание различных записей и заметок»[97], который вел на протяжении восьми лет (1648—1656) Симеон Полоцкий, и перед нами предстает человек, увлеченный древнеримской и древнегреческой античностью, его выписки изобилуют высказываниями Сенеки, Катона, Литания, Платона, Аристотеля. Новая страница рукописи — и Симеон Полоцкий уже ведет нас в глубины Ветхого Завета. С особой тщательностью выписаны исторические сведения, имена, факты. Библейские персонажи чередуются с упоминаниями имен героев древности — Цезаря, Александра Македонского, Птолемея. Неожиданным кажется поворот к трудам средневековых христианских мыслителей Запада и Востока: Кирилла Иерусалимского, Иеронима Стридонского, Иоанна Дамаскина, Амвросия Медиоланского, Фомы Аквинского. А вот уже известный нам гонитель православия П. Скарга со своим переводом на польский язык «Анналов» историка Западной церкви Ц. Барония. Симеон Полоцкий не скован веригами схоластики, напротив, «моральная свобода» предоставляет уникальную возможность выбирать то, что ему подсказывает разум, то, к чему влечет душа.

Но свое превосходство в знаниях наставник Заиконоспасской школы проявлял не в надменности и высокомерии, а в творческом соперничестве, в котором его хулители явно проигрывали.

Вот что, например, писал ученый грек Арсений о справщиках Московской типографии: «…Есть [среди них] и такие, в руках который Священная философия не бывала… ни родов, ни времен, ни лиц не разумея…» Такие горе-помощники были и у Епифания Славинецкого, которого не случайно причисляли к византийскому течению русской духовной литературы во второй половине XVII века. Но Еиифаний — «келейный» ученый, покидавший свой мир лишь от случая к случаю. Он самоотверженно трудился над составлением «Лексикона», размышлял над писанием Святых Отцов, давал толкования труднообъяснимых мест Библии, занимался сличением текстов и переводами, но лишь изредка делал это прилюдно, в проповедях.

Иное дело Симеон Полоцкий. Он не простой созерцатель, а оратор, подкупающий красотой слога, он не начетчик, а литератор. И возможно, по глубине мысли труды Симеона Полоцкого уступают творениям Епифания Славинецкого, однако находят своих читателей и почитателей в различных слоях русского общества.

…Профессор Оксфордского университета Генрих Вильгельм Лудольф, голландец по происхождению, считавшийся в конце XVII века непререкаемым авторитетом в лингвистике, вел интенсивный поиск новин за пределами Англии. Туманный Альбион отделяли от России не только Ламанш и многотысячные версты, но и целая эпоха в поступательном движении двух цивилизаций. Каково же было удивление маститого ученого, когда он, решившись засесть за «Русскую грамматику»[98], столь необходимую путешественникам, дипломатам и купцам, искавшим контактов с Московией, обнаружил, что опереться ему, по сути, было не на что. И тут на помощь пришел случай. Каким образом сочинения Симеона Полоцкого «Псалтир царя и пророка Давида…», «Обед душевный», «Вечеря душевная», «Вертоград многоцветный» оказались на столе ученого, который решил открыть богатство русского языка иноземному читателю, остается неразрешимой загадкой.

В предисловии к «Русской грамматике» сказано: «Не так давно некий монах Симеон Полоцкий перевел славянскими стихами псалмы Давида и издал их, как и многие другие еще богословские книги». Тропинка к европейскому признанию была проложена. Профессор Лудольф во всеуслышание заявил: в России появился писатель, чьи сочинения вполне могут встать вровень с западноевропейской литературой.

И все же первенство Г.-В. Лудольфа в открытии Европой Симеона Полоцкого оспоримо, поскольку несколько ранее, в 1680 году, в Падуе вышла в свет книга курляндского вельможи Якова Рейтенфельса «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии». Вот что поведал дипломат и путешественник в главе «О языке и науках»: «При летоисчислении они (русские. — Б. К.) по сию пору… считают года с древнейших времен, с начала мироздания, и начинают год с сентября. [Они] провозгласили Олеария[99], знаменитого составителя «Истории Московской», чародеем, когда он, будучи в Москве, показал так называемую камеру-обскуру…

Между учеными… первое место должен занять Паисий Лигарид, с острова Хиоса. Другой — монах Базилианского ордена по имени Симеон, в высокой степени преисполненный латинской учености…»

То, что Симеон Полоцкий тщательно скрывал свое временное «базилианство», не вызывает сомнений. Однако поражает его необычайная открытость в беседах с Я. Рейтенфельсом, который, явно не симпатизируя России, как стране варварской, довольно правдиво описал исторические события, быт и нравы русского народа, не позабыв упомянуть и российских мужей, которые вызвали у него неподдельный интерес своей неординарностью.

В своем богословском труде «Венец веры» Симеон Полоцкий постарался ясно и доходчиво обобщить «полную догматику… и совокупность всего православно-христианского вероучения». Современников нисколько не отпугивало витиеватое название книга. Звучало оно так: «Венец Веры кафолическия, на основании символа святых апостолов из различных цветов богословских и прочих сплетенный, и душам верны, яко душам жениха небеснаго во украшение и в воню благоухания духовного сооруженный, трудолюбием многогрешнаго иеромонаха Симеона Петровского Ситниановича, в лето от создания мира 7178, а от Рождества еже от плоти Господа нашего Иисуса Христа 1670 месяца июня в 9-й день». В самом названии книги заложен глубокий смысл. Венец — символ достижения Царства Небесного и приготовления души в его вступление, знак победы человека над грехом, исканий и мученичества, награда за земные труды.

К написанию своего творения Симеон Полоцкий подступает основательно, строит свою полемику и доказательства на известных документах, сочинениях светил философии и богословия. Уже после кончины Симеона Полоцкого «Венец веры» был подвергнут жесткой критике, а о самом авторе говорилось, что, дескать, нового он ничего не сказал, никаких собственных открытий в христианскую науку не внес, а заимствований в его трудах столько, что автора впору назвать плагиатором. Это не совсем так, ибо Симеон Полоцкий не только поражал духовным жезлом еретиков-раскольников, но и стремился популярно изложить сложные религиозные понятия, упрощая восприятие земного и небесного. «Природным складом своей головы, — утверждал В. Певницкий, — он был призываем к тому, чтобы быть толмачом готовых идей и понятий и народным глашатаем».

Нравственный критерий «Венца веры» — подвижничество. Пустыня и пустынное житие — вот куда бы хотел обратить взоры всех людей игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса.

Творение состоит из 17 глав и включает 150 страниц рукописного текста[100]. Открывают книгу главы о зарождении христианства, об истинной вере, о ереси, о чинах апостольских. Далее идут пространные рассуждения о самом символе и всемогуществе Божием. Тексты Священного Писания и свидетельства Святых Отцов — основа сочинения Симеона Полоцкого, которое завершает размышление о жизни вечной.

Что извлекал потенциальный читатель «Венца веры» из труда Симеона? Во-первых, автор не отрицал то, что отнюдь не ему принадлежит пальма первенства в освещении сложнейших богословских вопросов. Во-вторых, «Венцом прекрасно сплетенным», он преисполнен желания просветить и исцелить душу народную, призвать ее к действу на благо веры Христовой.

Когда в книге заходит речь о драматических событиях, страданиях и казни Спасителя, когда Симеон Полоцкий переходит к освещению предметов близких и дорогих сердцу христианина: Воскресению, Сошествию с небес и Вознесению Господа нашего Иисуса Христа, он совершенно отбрасывает сухой исторический тон изложения и переходит на доверительную, образную речь собеседника и наставника.

…Во времена правления Алексея Михайловича в русском языке царила архаика, которая вовсе не означала убогости мышления и ограниченности в устной речи и на письме. Государственный язык деловых бумаг, выходивших из многочисленных приказов, постоянно шлифовался и стоял даже ближе к живому русскому языку, нежели церковнославянский. У составителя «Русской грамматики» профессора Г.-В. Лудольфа читаем: «В России стало невозможно ни писать, ни рассуждать по каким-нибудь вопросам науки и образования, не пользуясь славянским языком… разговаривать надо по-русски, а писать по-славянски». О творчестве Симеона Полоцкого ученый сказал: «Он (Симеон. — Б. К.) избежал, насколько мог, употребления трудных славянских слов, чтобы быть понятным для большинства читателей, и, тем не менее, язык у него славянский, и много таких слов и выражений, которые в народной общей речи неизвестны». Слово Симеону Полоцкому.

Тако славенским речам приложихся,

елико дал Бог знати научихся;

Сочинение возмогох познати

и образная в словенском держати.

Писах книжная, яко же ветии

пишут и яко от витий вящше.

Упрекать Симеона Полоцкого в том, что он не сосредоточился целиком и полностью на обновлении национального литературного языка, несправедливо. Таковой цели он перед собой не ставил, к тому же слишком дорожил возможностью изливать в виршах помыслы о бренности жития, о несовершенстве человека, личностные переживания и покаяние за земные слабости. Уже много позднее исследователи «стисов краесогласных» Симеона Полоцкого назовут его поэзию силлабической и причислят к русскому схоластическому барокко. И в поэзии, и в литературных и богословских опусах Симеон Полоцкий по мере сил стремился избавиться, по выражению В.К. Тредиаковского, от «славянщины». Удалось ему это или нет, рассудило время. Однако, когда на горизонте русской изящной словесности взошла пора классицизма, тот же В.К. Тредиаковский, а за ним М.В. Ломоносов, А.Д. Кантемир, М.М. Херасков обратились к русскому барокко, которое незримой хрупкой кладочкой соединило век семнадцатый с веком восемнадцатым.

Такое обращение к барочному восприятию мира принесло немалую выгоду: святоотеческая книжность и живой народный язык слились воедино в могучую реку, называемую великой русской литературой. Первой ступенькой для вступления в нее, впрочем, как и в познание мира, являлся «Букварь» — подлинно детская энциклопедия того времени.

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона слову «букварь» дается такое определение: «азбука, собрание букв, складов и нравоучительных статеек для первоначального детского обучения чтению». В 1618 году уже в самом названии книги был заложен более глубокий смысл: «Букварь языка словенска, писаний чтения учитися хотящим в полезное руковожение». От берестяных грамот, азбуковников древности, был проложен Иваном Федоровым путь к русской «Азбуке» (1578). Эстафету российского первопечатника подхватил Лаврентий Зизаний, немало сделавший для славянского просвещения. Новинка «Азбуки» Л. Зизания (1596) — толковый словарь, «Лексика» и краткие сведения по географии, истории. Предшественник Симеона Полоцкого на педагогическом поприще В.Ф. Бурцов (Протопопов) включил в свой «Букварь» азы арифметики.

Можно с уверенностью сказать, что идея создания собственного «Букваря» была выношена и выстрадана Симеоном Полоцким, а основой ему послужил богатейший опыт наставника, приобретенный в братской школе полоцкого Богоявленского монастыря, в Заиконоспасской школе и царевых палатах Кремля.

Ребенок, по мысли иеромонаха Симеона, — «скрижаль неписанная», то есть маленький человек имеет душу чистую, не запятнанную, не подвергшуюся порокам. В «Вечере душевной» Симеон Полоцкий затрагивает сокровенное желание видеть «юные сердца… не каменные», но добавляет: «к чему приобвыкнет младость, то без труда носит старость».

Каким образом в «Букварях», изданных в 1664, 1667,1669 годах, отсутствует упоминание о чьем-либо авторстве, необъяснимо. И только «Букварь» 1679 года признается творением Симеона Полоцкого. Вполне допустимо, что в 1664 году насельник Богоявленского монастыря и дидаскал Симеон, прибывший в Москву, либо застал работу над «Букварем» в самом разгаре и присоединился к ней, либо привез с собой в Первопрестольную уже готовый вариант, который в конечном итоге довел до оптимального. Ведь все его предшественники, создатели «Букварей», хотя и ставили общую задачу обучения грамоте и азам грамматики, но в силу разнородности исторических условий, несхожести жития в России, Малой и Белой Руси[101], по-разному подходили к вопросам воспитания и образования юных чад.

Сказал ли свое веское слово в вопросе первоначального детского обучения Симеон Полоцкий? Ответ будет утвердительным. В жизненных правилах, выработанных дидаскалом Симеоном, имелась важная черта — никогда не открещиваться от традиционного опыта, выработанного людьми, искренне радевшими за славянское просвещение. Вот почему «Грамматика» Мелетия Смотрицкого в работе над собственным вариантом «Букваря» стала его настольной книгой. Главная мысль, от которой Симеон Полоцкий не отклонялся ни на шаг, — удобочитаемость и простота, а цель — вызвать у детей интерес к чтению.

Не сила капли пробивает,

Но яко часто на того падает,

Тако читаяй часто научится,

Аще не остр умом си родится[102].

Пожелание автора этого четверостишия более чем ясно. Чтением и учением надо заниматься не от случая к случаю, а постоянно. Русская пословица гласит: «Доброе начало — половина дела». Симеон Полоцкий немало передумал, прежде чем нашел форму вступления, которое стало бы лейтмотивом «Букваря». Он решился на довольно оригинальный шаг. В «Книге приветствы» им было собрано множество поэтических опусов, где автор, если можно так выразиться, впадает в ребячество. Небольшие приветствия «От внука к дедушке», «К родителю», «От государя царевича к тетушке» и пр. написаны на церковнославянском языке, однако несложном для детского восприятия. Они органично вписались в «Букварь» и породили многими годами позже всплеск «альбомной» поэзии, которой не брезговали ни гении, ни графоманы.

Не возникает вопроса, на ком был опробован «Букварь языка словенска…». Конечно, на детях Алексея Михайловича. Царь, очевидно, поощрял самостоятельность Симеона Полоцкого и оставил без внимания то, что книги, изданные в 1667 и 1669 годах, не содержат ссылки, по чьему благословению или повелению они изданы.

Напомним: на Патриаршем престоле в течение нескольких лет побывали Иоасаф и Питирим, при которых Симеон Полоцкий пользовался относительной свободой творчества. Вот как ею распорядился учитель порфирородных чад. Старший сын Алексея Михайловича царевич Алексей, царевна Софья грамоте были отменно обучены — и Симеон Полоцкий изымает из словарей грамматику и сокращает азбучную часть, а затем все без исключения молитвы. Возможно, по этой причине игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса имел все основания скрывать свое авторство. «Букварь» Симеона Полоцкого — первый опыт светского учебника для детей.

И все же в «Букваре» 1679 года издания Симеон Полоцкий отказывается от явно выраженной светскости. Он вводит в него молитвы и псалмы и возвращает заимствования из букварей С. Соболя и Л. Зизания, которые изъял в предыдущих изданиях.

Еще В.Ф. Бурцов, развивая традиции И. Федорова, первым включил в свой «Букварь» вирши, в которых витиеватость уступила место доступности их для юных читателей. По его просьбе вирши те сочинил Савватий, справщик Печатного двора, который входил в кружок пиитов «приказной школы». Симеон Полоцкий, посчитав такое обращение достойным детского внимания, специально для своего «Букваря» написал два проникновенных стихотворения. Первое называлось «К юношам учитися хотящим»:

Отроче юный, от детства учися,

Письмена знати и разум потщися.

Не возленися трудов положите,

Имат бо тебе польза многа быти.

<...>

Убо конечно нужда есть читати,

Хотящим здраву совесть соблюдати.

Вторая память книга человеком,

Что бе последним понимает веком.

<...>

Царь наш Федор от царя рожденный,

Множеством царских доброт оукрашенный,

Нуждная юным вели поместити,

Како всем веру достоит хранити.

В «Букваре…» с несколько измененным названием Симеон Полоцкий в первых строках делает упор на то, что книга составлена «повелением благочестивейшего Великого Государя нашего Царя и великого князя Федора Алексеевича, всея Великия, и Малыя, и Белыя России самодержца».

Не возникает сомнений, что «Букварь языка словенска…», который безо всякой натяжки можно назвать вершиной педагогической деятельности Симеона Полоцкого, был адресован, прежде всего, царевичу Петру Алексеевичу. Царь Федор Алексеевич, как подобает крестному отцу, пожелал одарить сводного брата, которому шел седьмой год. Подарок получился отменным, а Симеоново «Увещевание» еще долго было на устах пытливого и смышленого мальчугана.

Вы же, о чада, труд честный любите,

Еже полезно, того ся держите.

Знающе яко аще ся труждати

Тяжко, но легко труды плодов жати.

<…>

Иже вам благих всяческих желаю,

Кончя и благости всяцей увещеваю.

Вдовствующая царица Наталья Кирилловна была в восторге от учебника, изданного красочно, где каждая главка задавала юному читателю особый душевный настрой, ненавязчиво направляла к познанию житейской и духовной премудрости и отнюдь не поощряла леность и праздность.

Розга ум острит, память возбуждает

И волю злую к благу предлагает.

Перелистаем «Букварь», в котором Симеон Полоцкий собрал по крупицам все самое лучшее и ценное из своих предыдущих книг и книжиц, основательно переработав многие произведения, сделав их доступными для детского восприятия. Открывает «Букварь» заглавие: «Начало оучения детям, хотящим разумети писания», за ним следует «Предисловие к юношам, учится хотящим», далее Симеон Полоцкий, как истинный христианин, помещает «Благословение…» — молебен на доброе дело. На семи листах — алфавит и слоги, на двух — выражаясь современным языком, пособие логопеду: «во исправление языка отрочате…».

Молитвы, псалмы, Символ веры — незыблемая основа любого учения. Не мудрствуя лукаво, Симеон Полоцкий помещает в своем «Букваре» очевидно с отрочества полюбившуюся ему «Беседу о православной вере, краткими вопросами и ответы…» Лаврентия Зизания. Тексты Часослова перемежаются с текстами, заимствованными у земляка-белоруса Спиридона Соболя. Нашлось в «Букваре» место для элементарных сведений по арифметике и образчиков стихотворных приветствий родителям и близким от имени чад. Завершает учебник рассуждение святого Геннадия, патриарха Константинопольского, о вере.

После прочтения последней главы сразу же возникает предположение: Симеон Полоцкий мыслил широко, масштабно и вовсе не собирался замыкаться со своим творением в пределах кремлевской стены. «Букварь» должен был стать учебником для всех славянских детей, книгой, питающей разум и взывающей к общим корням и к величию русского слова.

…Двумя годами раньше выхода в свет «Букваря» царица Наталья Кирилловна обратилась к Федору Алексеевичу с просьбой отыскать человека кроткого, смиренного, сведущего в Божественном Писании. Пожелание вдовы Алексея Михайловича взялся исполнить боярин Федор Прокопьевич Соковнин и назвал кандидата в дядьки и учителя — дьяка Челобитного приказа Никиту Моисеевича Зотова, «исполненного всяких добродетелей и искусного в грамоте и письме».

Далее события развивались так. Царь повелел Соковнину привести Зотова во дворец, не сообщая тому о цели вызова. Обратимся к описанию аудиенции.

«Зотов оробел, однако милостивый прием, оказанный царем, ободрил смутившегося дьяка, и испытание его Симеоном Полоцким в чтении и письме сошло благополучно. Вслед за тем Соковнин отвел Зотова к вдовствующей царице… которая, держа за руку маленького Петра, обратилась к Зотову: “Прими его и прилежи к научению божественной мудрости и страху Божиему и благочинному житию и писанию”».

На другой день, 12 марта 1677 года, на половине Натальи Кирилловны состоялось посвящение царевича Петра в ученики. Церемонию вел патриарх Иоаким в присутствии царя, Симеона Полоцкого, Соковнина. Патриарх отслужил молебен, окропил Петра святой водой, благословил. Зотов получил из рук его святейшества увесистый мешочек со ста рублями, царь даровал новоиспеченному наставнику собственный двор в Кремле. Наталья Кирилловна вручила Зотову богатое одеяние.

…В 1694 году, после четырнадцати лет, которые миновали со дня кончины Симеона Полоцкого, его ученик Карион Истомин, посчитав, что время настоятельно требует нового пособия для первоначального обучения грамоте, издал «Лицевой букварь»[103], а через два года вышел в свет «Большой букварь». Сохранив преемственность, шедшую от «Букваря» Симеона Полоцкого, Карион (Истомин), монах (!), по непонятной причине изрядно прошелся по религиозной части учебника и изъял тексты «Благословение отроков», «Беседы о православной вере» и другие.

Свято место пусто не бывает, и Карион Истомин поместил в «Букваре» с добрый десяток собственных виршей, обращенных к юным читателям. Полностью название учебника звучало так: «Букварь языка славен-ска хотящым детям учитися чтения писаний. Начало всех письмен достолепное начертание, к сему и иныя главизны погребные во обучении должности христианския с душеспасительною пользою». Не надо быть провидцем, чтобы угадать, чей пример стоял перед глазами автора.

18 (28) февраля 1690 года у венценосной четы — Петра Алексеевича и Евдокии Федоровны[104] — родился сын, названный в честь незабвенного деда Алексеем. «Большой букварь» в первую очередь предназначался будущему наследнику российского престола. Как видно, дворцовая традиция, заложенная Симеоном Полоцким, в Лету, реку забвения, не канула. Вдовствующая царица Наталья Кирилловна, получив из рук автора подносной экземпляр, вовсе не предполагала, что судьбы ее сына и внука резко разойдутся и ее любимец Алешенька закончит жизнь под адскими пытками в казематах Петербургской крепости.

ГЛАВА XIII.

В УТЕХУ СЕРДЕЦ

Какая есть радость лики составляти,

аки без ума скакати, плясати;

безчинно действо верным непотребно,

душам бо вредно.

Симеон Полоцкий

Возможно ли было в России в середине XVII века лишиться языка или быть прилюдно поротым за незлобивые шутки, за веселый перепляс, за пародии на людей именитых? По указам Алексея Михайловича, оглашенным в 1648 и 1657 годах, скоморошество не только осуждалось, но и преследовалось. Над бродягами, потешниками, музыкантами, дрессировщиками висел не только дамоклов меч царева сыска, но и церковное осуждение.

Эти драконовские меры по искоренению «языческих пережитков в быту населения» покажутся весьма странными, если учесть то, что Алексей Михайлович интерес к зрелищам проявлял всегда и втайне, опасаясь прогневить патриарха, приглашал к себе скоморохов, сказителей, предсказателей будущего.

Во всеобщем хоре отцов Православной церкви, ярой противнице наследства, которое досталось России от языческих времен, глас Симеона Полоцкого звучал весомо, хотя и не всегда оправданно. Вытравить традиции, прочно вошедшие в народное сознание и быт, ни в кои веки не удавалось ни царям, ни кесарям. Россия усваивала и переваривала влияние Запада с величайшей предосторожностью, но так и не смогла до конца очиститься от нравов и обычаев Руси изначальной.

Исследователь «эстетических запретов» в русском барокко академик А.М. Панченко утверждал: «Для Симеона Полоцкого и культурных людей его ориентации институт скоморохов был подобен институту шутов, хотя первым они отказывали даже в снисходительном признании, которым шуты пользовались со стороны светских владык». Перед волхвами, чародеями, кощунниками или скоморохами, носителями безвозвратно ушедшего времени, святые отцы испытывали некий мистический страх и находили в них греховность. Пожалуй, именно последнее понятие послужило основой двустиший, написанных Симеоном Полоцким:

Волхвы к немощным иже призывают,

Врачи небесна оные лишают,

Кто чародея в дом свой призывает,

Обругав Бога, беса почитает.

Светильник да светит, огнем ся снедает, —

Кощунник да тешит, сам ся изнуряет.

…Боярин Артамон Сергеевич Матвеев тонко улавливал настроение своего воспитанника и подогревал в Алексее Михайловиче страсть к комедийным действам. Царь был, как говорится, по уши влюблен в свою супругу Наталью Кирилловну, имевшую нрав веселый и общительный. В усладу молодице Алексей Михайлович готов был пуститься на всё. И хотя театр, в то время несколько презрительно называвшийся «игрищем» или «позорищем», был не в чести у Православной церкви, лицедейство, запретный плод, пришелся по вкусу многим именитым особам. «Библия в лицах?!» — фыркали доморощенные ревнители благочестия и при этом неизменно прибавляли: «Бесовство! Кощунство!» «Любо!» — чувственно вздыхали на женской половине царева двора, побывав на очередном театральном представлении, которое устраивал А.С. Матвеев у себя в хоромах[105].

4 июня 1672 года произошло событие, повлиявшее на всю последующую культурную жизнь России. Согласно царскому указу предлагалось: «…иноземцу Ягану Годфриду учинити камедию, а на камедии действовати из Библии — Книгу Есфирь — и для того действа устроить хоромину вновь». Поначалу театр и труппа[106] располагались в помещении над Аптекарским приказом, а вскоре на сем месте вырос Потешный дворец.

В богобоязненности Тишайшего государя боролись два начала — запретительное и прогрессивное. Торжество последнего неоспоримо. Существует вполне обоснованное предположение, что, уломав патриарха Иоакима и получив благословение на комедийные действа, царь был вынужден пойти на компромисс с его святейшеством и запретил прилюдно появляться в платье иноземного покроя.

Театр захватил самого самодержца без остатка, а затем страстью к комедийным действам воспылала вся царственная родня. Увлечение царя было настолько сильным, что в день первого представления пьесы «Артаксерксово действо» (произошло это событие 17 октября 1672 года) Алексей Михайлович десять часов без перерыва смотрел спектакль, который был поставлен в лучших сценических традициях того времени — с прологом и эпилогом.

Что остается от спектакля, когда он сыгран, окончательно сошел со сцены, а актеры закончили свой земной путь? В веке девятнадцатом, в пору расцвета русского театра, это были афиши, программки с краткими сведениями об авторе и исполнителях, костюмы, в которых они проживали жизни героев, театральный реквизит и декорации. От описываемого времени остались лишь воспоминания очевидцев, расходные книги о выплате жалованья, названия спектаклей и чудом уцелевшие тексты пьес.

«Вирши в великий пяток при выносе плащаницы»[107], школьная пьеса, к названию которой Самуил Петровский-Ситнянович присовокупил место постановки «в монастыре отца ксендза Шембека», представляется нам именно такой. «Великий пяток» — это Великая пятница на Страстной неделе. «Не знаю, есть ли что-либо более достойное, чем деяние при Божьем погребении печальное?» — вопрошает Самуил Петровский-Ситнянович, определяя пьесу как жанр библейской трагедии. Игралась она студентами на польском языке и была преисполнена ярких драматургических коллизий, не оставлявших публику равнодушной. Ко всему прочему — хоровому пению, сопровождавшему каждый диалог, театральным эффектам — Самуил Петровский-Ситнянович ввел в действие две персоны, интерес к которым не ослабевает на протяжении многих веков. Первая из них — Иосиф Аримафейский, иудейский князь, тайно исповедовавший учение Христа, член синедриона (Мф. 27,57—61), и Никодим, начальник всадников в охране Понтия Пилата (Ин. 19, 38—42), уверовавший в Сына Божиего[108]. В эпилоге автор обращается к зрителям:

Я вижу, что ты насмотрелся, любезный слушатель,

На то, какие Душа с Ангелом прошли испытания,

Как по дорогам ходили, горько сокрушаясь,

Жителей за собою на то же увлекая.

Исправь же и ты свое сердце, будь благодарен тому,

Кто вынужден был страдать во избавление твое.

Автограф Самуила Петровского-Ситняновича:

«В честь смерти Господней; составил пьесу некий базилианин в Вильне, на Пасху».

На вопрос, исполнялись ли на публике пьесы Симеона Полоцкого «Комедия о блудном сыне», «О Навуходоносоре царе, о теле злате[109] и о триех отроцех, в пещи не сожженных», «Комедия о Навуходоносоре и Олоферне», существует множество ответов, суть которых сводится к предположению: возможно, да.

В 1795 году в Москве вышла в свет книга «Сколок с комедии из притчи о блудном сыне, преж всего печатанной в 1685 году». На российском императорском престоле в ту пору восседала Екатерина Вторая, снискавшая лавры просветительницы и недурственной сочинительницы. Вот как описывает свое открытие анонимный издатель: «Разбирая библиотеку мою, нашел я сию книжку, под названием “Комедия из притчи о блудном сыне”; и, прочитав оную, почувствовал к ней уважение, не для того, что она была черезчур нравоучительна, но потому, что любезное наше отечество и в прошедшем седьмом-на-десять веке начинало уже познавать, сколь нужны театральные представления к исправлению пороков, между людьми находящихся. И хотя по новости такого дела нет в ней тех красот, умоначертания, приятностей, каковые ныне в подобных ей являются: однако неизвестный (курсив мой. — Б. К.) сочинитель оной довольно доказал опытом такого сочинения на виршах славяноросского языка свою преданность к поправлению юношества. Где же она была представлена, того я по краткости времени найти не мог, а как оная не всякому известна, то спешу удовольствовать любопытство моих соотичей изданием с нее сего сколка, зная, что есть много сынов России, любопытствующих о веках прошедших, к славе предков их относящихся».

Из классической драмы или комедии, как из песни, не выкинешь ни запева, т.е. пролога, ни эпилога. Кому принадлежит авторство вступления к спектаклю «Артаксерксово действо», неизвестно. Однако Алексею Михайловичу необычайно льстило, что младой отрок, глаголивший вступительное слово, превознес до небес его персону: «О великий царю, перед ним же христианство припадает, великий же и княже, иже выю гордаго варвара попирает!.. Ты, самодержец Государь и обладатель всех россов, еликих солнце весть, великих, малых и белых».

А теперь обратимся к прологу пьесы Симеона Полоцкого «Комедия о Навуходоносоре царе…», о которой далее будет сказано:

То комедийно мы хощем явити

И аки самодело представити,

Светлости твоей[110] предшедшим

Князям, боярам, верно ти служащим,

Во утеху сердец, здрави убо зрите,

А нас в милости своей храните.

Мы обращаемся еще к одной загадке, оставленной Симеоном Полоцким. Кто являлся режиссером и исполнял его пьесы? Место постановки определить несложно — село Коломенское.

Дух наставника царских детей присутствовал во многих помещениях дворца[111].

У Я. Готфрида своих забот о государевом театре было невпроворот, и вряд ли он участвовал в постановке комедийных действий Симеона Полоцкого, в котором, возможно, усматривал своего соперника. О том, что боярин А.С. Матвеев и Я. Готфрид делились с Симеоном Полоцким актерами из своих трупп, сведений нет. И потому вывод, как говорится, лежит на ладони: любимец Алексея Михайловича иеромонах Симеон выступал сочинителем, режиссером-постановщиком и управляющим. Актеров же приходилось набирать «из подручного материала».

Алексей Михайлович не чествовал болтунов и скудных умом, и в окружении царя нетрудно было отыскать исполнителей на мужские роли. Гораздо сложнее дело обстояло с актрисами. В том, что перед началом любой постановки Симеон Полоцкий советовался с царем, не подлежит сомнению, как и то, что участие в спектакле своего учителя привело впоследствии царевну Софью к мысли о собственном театре, где она была автором, постановщиком и актрисой.

И все же, почему Симеон Полоцкий обратился именно к притче о блудном сыне, а не какой-либо иной, прозвучавшей из уст Иисуса Христа? Попытаемся выстроить собственную версию. Читателю для сравнения предлагается вариант, изложенный евангелистом Лукой в Новом Завете (Лк. 15,11—32).

11 Еще сказал [Иисус]: у некоторого человека было два сына; 12и сказал младший из них отцу: «отче! дай мне следующую мне часть имения». И отец разделил им имение. 13По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно.

14 Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться;15 и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней;16 и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему.

17Придя же в себя, сказал: «сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; 18встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою^19 и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих». 20Встал и пошел к отцу своему.

И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. 21Сын же сказал ему: «Отче! я согрешил, против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим»22 А отец сказал рабам своим: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; 23и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! 24Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И начали веселиться.

25Старший же сын его был на поле; и, возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование?26 и, призвав одного из слуг, спросил: «что это такое?»27 Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым».

28 Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. <…>31 Он же сказал ему: «сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое, 32а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал, и нашелся».

Смысл притчи прост и понятен, но Симеон Полоцкий, прокладывая тропинку к сердцам и душам зрителей, насыщает ее сочным поэтическим словом и действом, заставляя сопереживать и искренне радоваться благополучному финалу. Герои хотя и не имеют собственных имен (Отец, Сын старший, Сын младший, Купчина, Господин), однако не мертворожденные, ходульные персонажи, а люди с собственным понятием о земном бытии, говорящие на языке, близком к народному. Поучительное содержание пьесы отнюдь не заумно, а многие сцены словно списаны с московской аристократической жизни, в которой дети бояр и князей, восприняв внешнюю сторону западных новин, не прилагают усилий к познанию подлинных достижений Европы в науке и просвещении. Бич Руси — пьянство, похоть и мотовство — показан в пьесе как сущая беда, которую можно преодолеть только покаянием перед Всевышним.

Симеон Полоцкий, вероятно, основываясь на житейском опыте, вводит в комедийное действо свой собственный прием, отличный от канонического, по которому младший сын покидает отчий дом: «в странствии умом себя обогатить». Во времена Алексея Михайловича пустились в путешествия по миру не только любопытствующие, но и отроки, коим по государевым указам предстояло в Европе овладеть ремеслами, художествами, наукой.

В.Ф. Певницкий, автор очерка о Симеоне Полоцком, напечатанном в «Православном обозрении» в 1860 году, делает любопытное заключение о «Комедии о блудном сыне»: «Учитель и воспитатель царственных детей и отроков московских вельмож, наставник Заиконоспасской школы удачно раскрашивает библейский рассказ действом, в котором отменно просматриваются нравы века». Сам же автор, подводя итог своему театральному опусу, в эпилоге обращается к «благородным, благочестивым государям премилостивым»:

Юным се образ старейших слушати,

На малый разум свой не уповати.

Старым, да юных добре наставляют,

Ни что на волю младых не спущают.

Наипаче же образ милости явися,

В нем же Божия милость изобразися.

Да и вы Богу в ней подражаете,

Покаявшимся удобь прощаете.

Возможно, покажется странным, что Симеон Полоцкий в виршах неоднократно обращается к образу библейского царя Навуходоносора, делая его фигуру центральной и в своих пьесах. Чем же заслужил такое внимание автора правитель Вавилона и завоеватель Иудеи? Обратимся к главе третьей Книги пророка Даниила[112], вавилонского узника, который единственный из мудрецов сумел разгадать необычный сон тирана, воздвигнувшего золотого истукана «вышиной шестьдесят локтей, шириною в шесть локтей»[113]. Но оказалось, что…

12 Есть мужи Иудейские у которых ты поставил над делами страны Вавилонской: Седрах, Мисах и Авденаго; эти мужи не повинуются повелению твоему, царь, богам твоим не служат и золотому истукану, которого ты поставил, не поклоняются.

13 Тогда Навуходоносор во гневе и ярости повелел привести Седраха, Мисаха и Авденаго; и приведены были эти мужи к царю.

14Навуходоносор сказал им: с умыслом ли вы, Седрах, Мисах и Авденаго, богам моим не служите и золотому истукану, которого я поставил, не поклоняетесь? 15 Отныне, если вы готовы, как скоро услышите звук трубы, свирели, цитры, цевницы, гуслей, симфонии и всякого рода музыкальных орудий, падите и поклонитесь истукану, которого я сделал; если же не поклонитесь, то в тот же час брошены будете в печь, раскаленную огнем, и тогда какой Бог избавит вас от руки моей?

16 И отвечали Седрах, Мисах и Авденаго, и сказали царю Навуходоносору: нет нужды нам отвечать тебе на это. 17Бог наш, Которому мы служим, силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавит (Дан. 3,12—17).

И действительно произошло чудо — пламя поглотило палачей, оставив жертв, которые во время казни творили молитвы Господу, целыми и невредимыми.

Сюжет о Навуходоносоре и Олоферне, Иудифи, перехитрившей и поразившей мечом врага иудейского народа, преподнеся соотечественникам голову военачальника, достаточно известен. Однако пьесы Симеона Полоцкого, хоть и близки по содержанию к библейским притчам, все же преследуют иную цель. Не вдаваясь в детали, сочинитель преподносит историческое событие в драматической форме, сосредотачивает внимание на человеческих качествах главного героя. Библейский Навуходоносор и правитель Вавилона у Симеона Полоцкого «тьмою невежества помрачен», безрассуден в своих деяниях и поступках, обуян плотскими страстями, жесток и неуступчив. «Не приведи Господь иметь в правителях России такого царя!» — вот что должны уразуметь государевы люди, посмотрев пьесы Симеона Полоцкого, и не пытаться окружить самодержца слащавой лестью, не подогревать низменные порывы и тщеславие.

Конечно, в виде упрека можно приписать Симеону Полоцкому бесконечные, в том числе и в пьесах, восхваления Тишайшего. Но так ли одинок в славословиях был наперсник Алексея Михайловича? С.Ф. Платонов в книге «Лекции по русской истории», вышедшей в Петербурге в 1913 году, приводит отзыв Лизека, секретаря посольства римского кесаря, о российском самодержце: «Царь одарен необыкновенными талантами, имеет прекрасные качества и украшен редкими добродетелями». Граф Карлейль, посланник английского короля Карла II, вторил римлянину: «Двор московского государя так красив и держится в таком порядке, что между всеми монархами Европы едва ли найдется один, который превосходил бы московский».

У Симеона Полоцкого было на то собственное видение: «восхваляя — просвещаю». Просвещать душу, сердце, чтобы оно не очерствело и царское правление не вылилось в череду постыдных деяний, предосудительных в нынешнем и грядущем поколениях. Потому-то и простительны, но отнюдь не унизительны строфы заключительной сцены «Комедии о Навуходоносоре царе», в которой Эпилог[114] обращается к Алексею Михайловичу:

Яко изволил действа послушаши,

Что светлое око его созерцаше

Комидийное сие дело наше.

А далее следовало авторское и актерское покаяние:

Мы же в сей притчи аще согрешихом,

Ей огорчити никого мыслихом;

Обаче молим, изволения просите,

А нас в милости Господней храните.

…Пройдет несколько лет, и русский драматический театр, едва выйдя из пеленок, попадет в полосу глубокого неприятия и почиет в Бозе, как и его зачинатель, царь Алексей Михайлович. Патриарху Иоакиму удалось убедить Федора Алексеевича, что лицедейство есть сущее бесовство, что из шкур актеров и актрис достойно плетки изготовлять, коими по спинам потребно хлестать почитателей комедийных действ. Как ни уговаривал Симеон Полоцкий своего воспитанника не поддаваться нажиму патриарха, юный царь наложил запрет на комедийные действа, прекрасно сознавая, что тягу к театральному творчеству не выжечь даже каленым железом.

Можно сказать, под самым боком у юного царя, в хоромах его сестер, тайно собиралась почтеннейшая публика, декламируя орации Симеона Полоцкого и его ученицы царевны Софьи Алексеевны. Мы знаем, сколь безжалостно обошелся Петр Первый с сочинением своей сводной сестры, которую Н.М. Карамзин назвал «одной из величайших женщин, произведенных Россией», и прибавил, оценивая талант Софьи, что «царевна могла сравняться с лучшими писательницами всех времен».

На импровизированных теремных подмостках были поставлены пьесы Софьи «Обручение святой Екатерины» и «Эсфирь». Нет, вовсе не напрасными были труды Симеона Полоцкого. Слог царевны был изящен и в то же время прост, а сама она была неподражаема и в роли Екатерины, и в роли Эсфири. Девичий ансамбль великих княжон лицедеял настолько искренне и неподдельно, что «зрительский зал» утопал во вздохах и слезах. Знал ли о театральных представлениях, творимых на женской половине Кремля, царь Федор Алексеевич? Наверняка знал, однако не чинил препятствий.

Между тем судьба Софьи сложилась не менее трагично, чем у ее героинь. Провластвовав семь лет при малолетних царях Иоанне и Петре, правительница решилась бунтовать и потерпела неудачу. 21 октября 1689 года царевна Софья была пострижена в монахини и вошла в смиренный мир Новодевичьего монастыря с именем Сусанна.

Рассказ о комедийных действах был бы неполон, если не поведать о той тонкой ниточке, которая, на удивление, не прервалась и сохранила живительную связь с золотым временем правления Алексея Михайловича. Его дочери от брака с Натальей Кирилловной, царевне Наталье Алексеевне, в младенчестве, можно сказать, повезло, и детское восприятие комедийных действ надолго запало в душу и сердце, а спустя несколько лет руки сами потянулись к перу. Церемония похорон Федора Алексеевича Головина, сподвижника венценосного брата (1706), и триумфального шествия по случаю Полтавской виктории (1709) были поставлены по сценарию царевны Натальи Алексеевны Романовой. Она, увы, так и не обрела свое семейное счастье. Не повезло и ее творениям. Из написанных сестрой царя-преобразователя пьес до нашего времени дошла в отрывках пьеса «О святой Евдокии». Остальные поглотила ненасытная невская стихия в одном из наводнений, которые с постоянством обрушивались на юную столицу России — Санкт-Петербург.

ГЛАВА XIV.

ПОРФИРОРОДНЫЕ УЧЕНИКИ

Лишь только на этот свет Бог человека выводит,

Лет до шестнадцати, примет чем он занимается:

Бодрое воспитание тут для разных увидишь,

Найдешь баловство, удовольствия, разные игры.

Симеон Полоцкий

За три века до Рождества Христова Аристотель, философские творения которого прочно вошли в педагогику братских школ Малой и Белой Руси, дал определение добродетели, выделив четыре основных ее свойства: мудрость, справедливость, мужество и уверенность. К «способности поступать наилучшим образом во всем» Аристотель впоследствии добавил еще несколько: кротость, щедрость, честолюбие, дружелюбие, любезность, правдивость.

Сильную половину рода человеческого Аристотель, его последователи и почитатели желали видеть наделенными именно такими качествами, хотя многими из них обладали не только мужчины, но и женщины.

Царица Мария Ильинична принадлежала к их числу, о чем свидетельствовало обращение к супруге Алексея Михайловича, в котором рядом с официальным поименованием «государыня и великая княгиня» непременно соседствовали слова: «благочестивая, благоверная и христолюбивая».

Вирши Симеона Полоцкого, возможно более, чем дотошное описание домашнего быта русской царицы, доносят до нас немаловажные подробности из жизни Марии Ильиничны, которая, как оказывается, вовсе не являлась простой созерцательницей деяний венценосного супруга. На царицу-мать, продолжательницу династии Романовых, молились все родные и близкие, клир православный, люд российский.

И не виной, а сущей бедой для Марии Ильиничны были безвременные кончины ее любимых чад. И не потому ли ее материнское сердце печалилось о здравии Федора Алексеевича?

Симеон Полоцкий обосновался в Москве, когда царевичу Федору шел четвертый год и по сложившейся традиции порфирородный мальчик был отдан на руки мамок и нянек. В пятилетнем возрасте к Федору был приставлен подьячий Посольского приказа Памфил Беляников. Ясно, что без влиятельного советодателя такой выбор не мог состояться, В 1672 году, как свидетельствуют источники, «воспитателем к царевичу определен был знаменитый богослов и ученый того времени Симеон Полоцкий». Царевич Алексей, при котором иеромонах Симеон состоял в подобной должности, ушел из жизни двумя годами ранее. Горечь утраты потрясла Алексея Михайловича, однако не ослепила разум. Можно предположить, что Симеон Полоцкий, не менее родителей переживавший о кончине своего даровитого ученика, после того, как миновали дни скорби и траура, получил приглашение стать воспитателем царевича Федора и царевен Софьи и Марии. Такое решение, как мы убедимся далее, произвело подлинный переворот в теремной жизни дочерей Алексея Михайловича.

К этому периоду деятельности Симеона Полоцкого относится характеристика, данная ему Петром Николаевичем Полевым, историком русской литературы:

«Симеон Полоцкий не только представлял собой ходячую энциклопедию современной образованности, но еще при этом был большой мастер и легко передать, и красиво изложить знания свои и приохотить к науке. Занимаясь воспитанием царевича, он в то же время и беспрестанно успевал говорить проповеди, писал стихи по поводу каждого сколько-нибудь замечательного события… заботился о распространении образованности в России — одним словом, не оставлял без ответа ни один из тех вопросов, разрешения которых настоятельно требовала живая современность».

…Горе обрушилось на Алексея Михайловича с появлением на свет Божий дочери Евдокии, тринадцатого ребенка в царской семье. Следом за новорожденной[115]

3 марта 1669 года преставилась Господу царица Мария Ильинична. Погребение состоялось в Вознесенском девичьем монастыре, а панихиды по почившей в Бозе не прекращались даже тогда, когда Алексей Михайлович второй раз пошел под венец. Государь не изменял своим жизненным правилам и нежной привязанности, которую питал к покойной супруге.

«Френы, или Плачи всех санов и чинов православного российского царства…», написанные Симеоном Полоцким на смерть Марии Ильиничны, настолько горестны и проникновенны, что с подносным экземпляром-книжицей[116] Алексей Михайлович долгое время не расставался ни на минуту.

Жива в полатах, но зело высоко,

идеже земных не достигнет око;

царица в царских полатах на небе,

вечная убо буди памят тебе!

Аще никогда же могут я забыти,

дондеже Волга в море может плыти.

Слезами жалость хощу утоляти,

тебе при жертвах святых вспоминати.

По великому горю царь, вероятно, запамятовал о поощрении Симеона Полоцкого за труды, понесенные им в скорбные дни, и тогда поэт напомнил о себе.

«Царю Государю и Великому Князю Алексею Михайловичи)… бьет челом твой Государев богомолец иеромонах Симеон Полоцкий. В прошлом… во 177 году, егда изволил Господь Бог блаженныя памяти Государыню Царицу и Великую княгиню Марию Ильиничну от временные жизни переселити во вечную, написал я… во похвалу святого ея Государыни жития и во воспоминание вечное добродетелей ея, вечныя памяти достойных книжицу хитростью пиитического учения, и вручил тебе Великому Государю, ради утоления печали сердца твоего, и за тот мой прилежный труд… я ничем не пожалован».

Сие слезливое прошение не осталось без ответа, и царь, по обыкновению, щедро одарил подателя и сочинителя «Френа…».

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5, 4), — говорил Христос в Нагорной проповеди. Почти два года вдовствовал царь Алексей Михайлович, забросив многие потехи и увлечения. Но горе вечно продолжаться не могло, и нашелся в окружении царя человек, который исподволь готовил государя-жизнелюба к бракосочетанию. По церковным меркам такое не возбранялось. Человеком тем был боярин Артамон Сергеевич Матвеев, ведавший Большим посольским приказом и царской аптекой.

В противовес биографам российского монарха, которые ставили в вину Алексею Михайловичу податливость и слабохарактерность, подверженность влиянию окружения, мы вправе заметить, что без доверенных помощников не обходился и не обходится ни один из правителей, какой бы беспредельной властью он не обладал. Тишайший царь позволял собой «руководить» только тогда, когда это влияние соответствовало его потребностям и гармонировало с душевным настроем.

Симеону Полоцкому, любомудру и энциклопедисту, при таком раскладе отводилась роль душеполезного собеседника, обладавшего завидным тактом и с особым рвением выполнявшего различные поручения царя. Однако повлиять каким-либо образом на судьбоносные решения, принимаемые государем, игумен монастыря Всемилостивейшего Спаса не мог, впрочем, и не собирался это делать.

Боярин Артамон Сергеевич Матвеев, человек широких познаний, недюжинного ума и прирожденный аристократ, имел на воспитании юную дворянку Наталью Кирилловну Нарышкину. По суждениям того времени, воспитанница пользовалась небывалой свободой; увлекалась чтением, благо хоромы А.С. Матвеева ломились от фолиантов и иноземных диковин. Как отмечает один из биографов Натальи Кирилловны, «девушка имела представление о культуре и быте европейских стран и не знала обычного в старомосковских порядках женского затворничества».

Мы не станем вдаваться в подробности сватовства, однако заметим — царь влюбился в девушку, обладавшую веселым нравом, в которой жизнелюбие било ключом.

Семейное счастье, нежданно-негаданно обретенное Алексеем Михайловичем, свадебная суета и медовый месяц на какое-то время вычеркнули из обыденной жизни визиты Симеона Полоцкого в царские палаты. Приписать очередное письменное прошение к мелочности и назойливости его автора не поворачивается язык, скорее это был образчик скопидомства, что и подтвердила впоследствии духовная Симеона Полоцкого. Прочтем прошение: «…В 179 году, егда Господь Бог изволил тебе Великого Государя милосердным своим призрети оком, и даровати тебе супружницу Благоверную Государыню Царицу и Великую княгиню Наталью Кирилловну, жаловал ты Великий Государь всяких чинов людей прещедрым, духовных и мирских, твоим царским деянием, а я твой… богомолец ничем не пожалован. Ради всемирной радости от сочетанного супружества во восположение моей скудости [подай], что тебе Господь Бог известит обо мне».

В строках прошения явно просматривается обида, а между тем среди обойденных царской милостью Симеон Полоцкий был не одинок. Алексей Михайлович приблизил к себе и осыпал щедротами родню новоявленной царицы и тем самым дал прекрасный повод к зарождению потаенной ненависти между родами Милославских и Нарышкиных. Ненависти особой, мстительной, кровавой, многие лета сотрясавшей Москву и всю Россию. Добавило масла в огонь неприязни рождение 30 мая 1672 года у супругов Романовых сына, нареченного в честь христианского апостола Петром. Впервые царь доверил написание «Виршей на рождение царевича Петра Алексеевича» не одному Симеону Полоцкому, а предложил ему в помощники (а возможно, и наоборот) Епифания Славинецкого. Вот что сотворил этот поэтический дуэт:

Радость велию сей месяц май явил есть,

А преславный царь Алексей царевича Петра родил есть…

И ты, планета Аррис и Зевес, веселися,

Во наше бо сияние царевич родился.

Четвероугольный аспекут произыде,

Царевич царствовати во вся прииде.

Четвероугольный знамя проявляет,

Яко четырьмя частьми мира обладает.

От Бога сей планете естество дадеся,

Лучше бо прочих планет в действе обретесе.

Кто из творцов этого поэтического опуса оказался провидцем, когда предрек грядущее царствование Петра, трудно сказать. Епифаний в скором времени сошел в могилу, оставив незавершенной работу над своим детищем, авторизованным переводом Библии, а иеромонаху Симеону суждено было еще несколько лет лавировать между непримиримыми противниками, Милославскими и Нарышкиными.

Рождение Петра было отмечено небывалыми торжествами и с блеском. Крещен был царственный младенец в купели Чудова монастыря при крестном отце — сводном брате новорожденного царевиче Федоре — и крестной матери — старшей сестре государя Ирине Михайловне.

Впервые в истории царственной династии Романовых в честь виновника торжеств, младенца Петра, была отчеканена памятная медаль.

1 сентября 1673 года, в день новолетия, царь Алексей Михайлович собрал в Передней палате всех государевых и служивых людей и обратился к ним с речью, суть которой сводилась к следующему: старшинство после кончины царевича Алексея перешло к Федору, который и объявляется наследником российского престола. Ровно через год тринадцатилетний Федор Алексеевич предстал перед честным российским людом и иностранцами. Действо объявления его наследником престола совершалось на Красной площади в присутствии патриарха. Поздравив отца и духовного пастыря с Новым годом, царевич произнес краткую речь.

Было бы наивно предполагать, что тринадцатилетний мальчик сочинил ее сам. Без сомнения, Алексей Михайлович внушил сыну важность момента, а уж Симеон Полоцкий оформил мысли государя в надлежащем виде и отменно подготовил воспитанника. Царевич Федор лицом в грязь не ударил, о чем говорится в письме Алексея Михайловича к иноземцам, ставшим свидетелями этого государственного действа: «Вы видели сами государя царевича пресветлые очи и какого он возраста: так пишите об этом в свои государства нарочно».

…В монастырях Новодевичьем, Звенигородском, Саввино-Сторожевском царь истово молился Богу, а в Измайловском, Преображенском, Соколове, Алексееве, на Воробьевых горах находил отдохновение от трудов государственных и предавался любимому увлечению — охоте. Однако сколь ни была велика страсть царя к «потехе», она все же не шла ни в какое сравнение с созерцанием грандиозной стройки, развернувшейся в селе Коломенском. Захудалое прежде село, вотчина Романовых в считанные годы явилась миру восьмым чудом света.

Дворец, более похожий на огромных размеров жилой дом, доставшийся Алексею Михайловичу в наследство от отца, на лето становился загородной резиденцией, где устраивались застолья после успешной охоты и приемы иностранных послов. Время безжалостно обошлось с деревянными строениями, они ветшали на глазах, и все потуги придать хоромам некое величие ни к чему не приводили. Мысль о полном обновлении, а точнее втором рождении Коломенского, напрашивалась сама собой.

Главным движителем идеи и воплощения ее в жизнь был, конечно, царь. Но вот кто являлся «знаменщиком», то есть человеком, по эскизу и чертежам которого создавался дворцовый ансамбль, осталось неизвестным. Возможно, что существовал даже макет, который жарко обсуждался, прежде чем шедевр русского деревянного зодчества предстал во всей красе и блеске перед царственной родней, боярами, воеводами, духовенством и иноземными посланниками.

Современный бытописатель Коломенского В.Е. Суздалев утверждает, что в наилюбимейшей царской вотчине «воспитывались все шестнадцать детей Алексея Михайловича». Это далеко не так, поскольку в этой фразе явно просматривается желание придать Коломенскому особый статус летней школы, где шло становление порфирородных чад.

В дивном по красоте месте, в излучине Москвы-реки, детская вольница, каковая не допускалась в Кремле, вырывалась на простор, давая пищу головокружительным фантазиям и мечтам. Благочестие и набожность (а детушки Алексея Михайловича неизменно начинали и заканчивали день с молитвой) мирно уживались с детскими шалостями и лицезрением рукотворного «восьмого чуда», воспетого Симеоном Полоцким.

Дом иже миру есть удивление,

Дом зело красный, прехитро созданный…

<...>

Красоту его можно равняти

Соломоновой прекрасной палате.

<...>

Множество жилищ градова равнится,

Вся же прекрасна, кто не удивится,

А инех красот не леть ли вещати,

Ум бо мой худый не может объяти.

Единым словом дом есть совершенный,

Царю великому достойне строенный;

По царской чести и дом зело строенный;

По царской чести и дом зело честный;

Несть лучше его, разве дом небесный!

В одном из документов, дошедших до наших дней, говорится: «Великий государь… призвав Симеона Полотского, мужа премудра в Божественном писании, живущего при великом Государе… повелел…» Не мог же автор этой записки оговориться. Из чего следует, что Коломенское на летнее время становилось обителью иеромонаха Симеона, а его роль учителя и воспитателя распоряжением Алексея Михайловича была расширена. Симеон Полоцкий контролировал учителей, приставленных к порфирородным чадам. В том, что младшие царевичи основательно знали польский язык, несомненная заслуга Симеона Полоцкого. «Чтут [детушки царя] книги и истории Ляцкие во сладость», — резюмировал епископ Лазарь (Баранович), позабыв упомянуть дочерей Алексея Михайловича, пребывавших «в ученических летах». Об одной из них, Софье, «великого ума и самых нежных прорицательств, больше мужска ума исполненной деве», говорится в преподношении Симеона Полоцкого своей ученице:

О благороднейшая дева Софья,

Ищеши премудрости выну небесныя.

По имени твоему жизнь твою ведеши;

Мудрая глаголеши, мудрая даеши.

<...>

Ты церковныя книги обвыкла читати

И в отеческих святцах мудрости искати…

Стихи эти были написаны в 1670 году, тогда же Софье была вручена рукопись книги «Венец веры кафолический». Напомним: третьей дочери Алексея Михайловича в ту пору исполнилось тринадцать лет.

…К концу жизни[117] Алексей Михайлович изрядно потучнел и одряхлел. Он не без посторонней помощи взбирался на коня, а в последний раз свой «поход» в село Преображенское царь «шел в карете». Для более близких выходов в Тележном ряду царю отыскали некую «избушку, обитую кожей».

Неотвратимое приближение смерти, которое Алексей Михайлович почувствовал, когда перенес жесточайшую простуду, царь встречал как веление свыше, с завидным спокойствием истинного христианина. Он исповедался и принял причастие из рук святейшего патриарха Иоакима, благословив на царство сына Федора, которому в ту пору миновал четырнадцатый год, распорядился, чтобы все, задолжавшие казне, были прощены, повелел расплатиться деньгами по частным искам и выпустить из тюрем и острогов узников с «малыми прегрешениями», а также вернуть «к домам своим» ссыльных.

Вечером 29 января 1676 года «на четвертом часу после захода солнца» самодержец российский Алексей Михайлович отошел ко Господу. Тотчас удары большого колокола на Иване Великом известили Россию о печали.

О горестной утрате Симеон Полоцкий написал: «Случилось великосвирепое преизлиха, и неудобь стерпимое на ковчег российского царствия в день субботний, иже в ночь 29 Иануария, нападе треволнение, неожиданная смерть пресветлейшего монарха». В этом неописуемом треволнении Симеоном Полоцким были созданы «Глас последний свято почившего о Господе благочестивейшего, тишайшего пресветлейшего великого Государя Царя и великого князя Алексея Михайловича» и «Плачи…» — вирши, которые он передал из рук в руки наследнику престола Федору Алексеевичу.

ГЛАВА XV.

ПО ЗАКОНУ НЕБА И РАЗУМА

Более двух тысяч первых лет держался обычай

От природы добро и зло распознавать.

Ее образ видишь в сердце, слова же такие:

Твори добрые дела, оставь иные!

Симеон Полоцкий

Друг Одиссея Ментор, который занимался воспитанием и обучением его сына Телемака, во время легендарного путешествия, красочно описанного Гомером, наверное, не предполагал, что его имя прочно войдет во многие языки и будет означать либо подлинное наставничество, либо менторство, надоедливое поучительство. Слово «дидаскал», пришедшее в Россию из Византии и неизменно произносившееся в веке семнадцатом, так и не перешагнуло границы века восемнадцатого.

Волею Провидения Россия получила государя, в духовное и умственное становление которого дидаскал Симеон, можно без преувеличения сказать, вложил самого себя без остатка. Великий грех взяли на себя маститые российские историки С.М. Соловьев, Н.И. Костомаров, Д.И. Иловайский, пытаясь умалить результаты царствования ученика Симеона Полоцкого Федора Алексеевича, приписывая тому чрезмерную физическую немощь, не позволявшую якобы нести бремя государственной власти в полной мере — так, как впоследствии это делал Петр Алексеевич.

Юноша на троне в действительности не являл собой тип властелина, работника на троне, и многое воспринял от отца, как-то: страсть к потехам, набожность, любовь к чтению, которая ублажала сердце и порождала глубокомыслие. Ни одно из реальных дел юного государя: будь то укрепление значимости Думы, которая при Федоре Алексеевиче стала играть роль подлинно совещательного органа; уничтожение местничества, клещом впившегося в Московское государство; судебная реформа, до которой в темницы или на плаху попадали без суда и следствия; обустройство Кремля и Москвы — не творилось «с кондачка», то есть без ума и расчета.

Что же касается младшего брата, Петра, то и здесь существует огромный разброс исторических мерок, вплоть до нелицеприятных. Дескать, крестный отец и сводный брат Федор Алексеевич за заботой о царевиче Петре и вниманием, которое он уделял его обучению (вспомним, для кого предназначался «Букварь» Симеона Полоцкого), умело скрывал лицемерие.

Лицемерник инаго себе вне являет,

а инаков во сердце своем пребывает.

Двоедушен убо есть, разве исправится

в единодушность, тогда Богом возлюбится.

Между тем к когорте лицемеров, которые будто бы окружали царя Федора Алексеевича, который в силу «хилого телосложения» и слабого здоровья правил Россией «лишь номинально», доброхоты от истории причислили всех сестер царя Федора. Девицы порой безотлучно находились у постели любимого брата, стараясь облегчить приступы болезни, которая неизменно наваливалась на него по весне. Но более всех досталось царевне Софье, повзрослевшей, набравшейся ума и прибравшей к рукам заботу о брате. Чего только тут не напридумывали! Мол, уход за страждущим государем лишь повод для того, чтобы вырваться из постылой теремной, келейной жизни и появиться на людях. Мол, не без участия Симеона Полоцкого в руках Софьи Алексеевны оказалась книга, где описывалось житие дочери греческого императора Аркадия Пульхерии, которая взошла на византийский престол в девятнадцатилетнем возрасте с именем Августины. Мол, именно эта книга совершила сущий переворот в душе Софьи и породила неуемное желание властвовать, до поры до времени умело скрывавшееся.

В Русском биографическом словаре, в котором помещена статья о Федоре Алексеевиче, сообщается: «Из распоряжений правительства царя… обращают внимание мероприятия в следующих отраслях народной жизни: экономической, административной и просветительской». Попытаемся преодолеть предвзятость и объективно поведаем, хотя бы кратко, о людях, коим юный царь доверял исполнение своих помыслов в тех самых «отраслях», о которых говорится в уважаемом и авторитетном источнике. Но прежде отметим любопытную деталь: ни в одном сочинении Симеона Полоцкого, ни в его черновых записях мы не обнаружим освещения дворцовых интриг. А они ведь творились на его глазах, да еще какие! Вот она, подлинная наука Тайного приказа. К слову, последний в царствование Федора Алексеевича лишился своего особого статуса и вошел в число государевых приказов на равных правах.

Мы уже упоминали имя боярина Богдана Матвеевича Хитрово, воспетого Симеоном Полоцким по случаю и без оного. Правда, в виршах придворного поэта фамилия воспитателя царевича звучала как «Хитрой». Утвердительно можно сказать, что она соответствовала действительности, ибо никогда боярин не действовал напрямик, а через вдовицу Анну Петровну Хитрово. Анна Петровна, как утверждают одни источники, — «женщина, пользовавшаяся большим влиянием при дворе… умная и злая». В других характеристиках мамка Федора Алексеевича — «суровая постница, благочестивая и богомольная», безусловно преданная своему любимцу. С ней Симеон Полоцкий был накоротке.

«Ввиду малолетства его царского величества, — заявил голландским посланникам боярин А.С. Матвеев, — четверо знатнейших бояр будут управлять наряду с ним». Звезда фаворита Алексея Михайловича, входившего в лагерь Нарышкиных, вскоре закатилась. В четверку, кроме известного нам Б.М. Хитрово, входили И.М. Милославский, Ю.А. Долгорукий, Н.И. Одоевский, могучие спины которых скрыли от непосвященных зарождение уникального союза женщины и мужчины — великой княжны Софьи Алексеевны Романовой и князя Василия Васильевича Голицына — союза, основанного на взаимной любви и общности целей. Глоток духовной свободы, заложенной виршами и учительством Симеона Полоцкого, оказался сладостным и трагичным.

Итак, все сферы государственной деятельности и приказы были поделены. Федор Алексеевич, вопреки утверждению С.М. Соловьева о том, что юный царь являлся «преобразователем… оставаясь в четырех стенах своей комнаты и спальни», основательно принялся осуществлять программу российского просветительства, выработанную в полном согласии с Симеоном Полоцким. Серьезным ударом по общенациональному невежеству должно было стать открытие Славяно-греко-латинской академии. Увы, при жизни Симеону Полоцкому не суждено было увидеть свое детище. Устав, написанный им, стал камнем преткновения в реализации задумки.

Патриарх Иоаким, возглавлявший лагерь «мудро-борцев», без благословения которого было немыслимо создание первого высшего учебного заведения России, изрядно переработал, а то и вовсе переиначил суть многих положений труда Симеона Полоцкого. Ничем не мог помочь своему учителю и Федор Алексеевич, у которого с патриархом сложились натянутые отношения. И это немудрено. Юный государь был европейски образован и слыл заядлым книгочеем, почитателем наук и искусств. В.Н. Татищев, взявшийся за написание «Истории государства Российского», отмечал, что Федор Алексеевич «великое искусство в поэзии имел и весьма изрядные вирши складывал» и к тому же «пению был великий охотник». Заметим, что в переводе с греческого имя Федор означает «наделенный Божиим даром».

Федор Алексеевич, без сомнения, загорелся идеей открыть в Москве Академию и по совету Симеона Полоцкого жертвовал значительные суммы на приобретение книг, разрешил вопрос о выделении земли в Китай-городе, где располагался Заиконоспасский монастырь. На содержание Академии приписывались богатые монастыри: Иоанна Богослова в Переяславле-Рязанском, московские — Андреевский и Даниловский, еще четыре провинциальные обители с угодьями и крестьянскими дворами. От своих владений царь отписал Академии Вышегородскую дворцовую волость и десять пустошей в разных местах. Не возбранялись и частные пожертвования на пропитание и одеяние студентов. В помощники Симеону Полоцкому был определен его лучший ученик Сильвестр Медведев.

«Привилей Московской Академии» после правки патриарха царь утвердил только в начале 1682 года, сохранив многое из того, что некогда постигал в труде Симеона Полоцкого «Вечеря духовная».

Далее события поползли улитой. Ушел из жизни Симеон Полоцкий, вослед ему отдал Господу душу его благодетель и ученик Федор Алексеевич. Наступило время правительницы Софьи Алексеевны при малолетних царях Иоанне Алексеевиче и Петре Алексеевиче. Тогда-то царевна и вспомнила о грамоте, поданной Симеоном Полоцким почившему в Бозе брату.

Инок Карион (Истомин), хоть и многое перенял у иеромонаха Симеона, однако его идейная «закваска» произошла в стенах Чудова монастыря, где обосновалась школа Епифания Славинецкого. Первым о неосуществленном намерении Федора Алексеевича создать Академию напомнил правительнице Софье именно Карион Истомин, который вручил ей собственный вариант жалованной грамоты. Не следует быть провидцем — Софья отклонила проект Истомина и обратила свой взор к труду учителя, в который Сильвестр Медведев внес свои поправки, присовокупив к будущему указу стихотворную эпистолу, превозносившую до небес добродетели царевны. Произошло это событие в январе 1685 года. Надо полагать, что Сильвестр Медведев мнил уже себя ректором Славяно-греко-латинской академии, первого российского университета.

Однако в острейшей борьбе за власть Софья Алексеевна допустила целый ряд просчетов. Патриарх Иоаким прочно занял сторону юных государей и даже в мыслях не мог допустить, что место ректора займет ярый «латинник». «Привилей» на Академию Симеона Полоцкого и Сильвестра Медведева был отложен до лучших времен. И тут в Москву, к вящей радости патриарха, явились «любознательные путешественники» Иоанникий и Софроний Лихуды, греки, получившие высшее образование в Венеции и Падуе. Покровительство патриарха оказалось решающим, и после непродолжительного учительствования в Москве в октябре 1687 года братья Лихуды возглавили учебное заведение, которое так и не стало вровень с университетами Европы. Да и само грекофильство, не менее схоластичное, чем латинство, в стенах Академии просуществовало до начала XVIII века, века реформ Петра Первого, который не жаловал просвещение абстрактное, не приносящее пользу России.

А теперь возвратимся в год 1679-й и заглянем в типографское училище, которое было создано при Большой московской типографии. Тогда к учебе приступили тридцать отроков, которым предстояло осилить не только типографское ремесло, но и греческий и латинский языки, грамматику русского языка.

И хотя история книгопечатания в России насчитывала более ста лет, однако впервые на государственном уровне приступили к печатанию книг основательно и с богопочитанием. Большая типография находилась под особым контролем патриарха, а Иоаким вольностей не терпел, и Симеону Полоцкому зачастую приходилось искать обходные пути, издавая поначалу подносные книжицы, которые спустя некоторое время обретали вид полноценных книг.

Не изменил своим правилам Симеон Полоцкий и в день восшествия на российский престол Федора Алексеевича. Придворный пиит преподнес своему ученику вирши «Гусль доброгласная», в которых выразил свою сокровенную мечту:

Ничто бо таю славу разширяет яко печать,

И Россия славу разширяет не мечом токмо,

Но и скоротечным типом, через книги,

сущим многовечным.

Не поленимся прочесть, как полностью звучало название подносной книжицы, в которой сокрыты надежды на преемственность правления и торжественность момента венчания юного государя на царство Московское: «Гусль доброгласная, восклицающая желания всех санов и чинов российских и благоприветствия нововоцарившемуся благочестивейшему тишайшему (курсив мой. — Б.К.) пресветлейшему великому Государю Царю и великому князю Федору Алексеевичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу. В день веселия сердца его, в опоре венчаяй Господь милостию и щедротами возложи на главу его венец от камене честна всеосвещенными руками Святейшего и Всеблаженнейшего Великого Господина Клира Иоакима, Патриарха Московского и всея России».

В монографии Г.Я. Голенченко «Белорусы в русском книгопечатании» делается важное заключение: «Симеоном отчетливо выявлено понимание международного политического и культурного звучания отечественного книгопечатания».

О времени создания Верхней, то есть дворцовой, типографии имеются разночтения. Русский биографический словарь утверждает: «Симеону Полоцкому удалось еще при Алексее Михайловиче, в конце 1670-х годов, завести особую типографию “на верху”, во дворце, в которой он мог печатать свои книги по своему усмотрению». Заметим: не без позволения государя. Алексей Михайлович закончил свой земной путь в начале 1676 года, так и не успев сделать каких-либо распоряжений по обустройству типографии. Федор Алексеевич этот пробел восполнил, о чем свидетельствует запись в расходной книге Большого печатного дворца, где говорится, что к февралю 1679 года столяр Елизар Савельев со товарищи изготовил четыре новых печатных стана «со всякими становыми снастями». Несколько ранее органных дел мастер Симон Гутовский изготовил «деревянный печатный станок печатать фряские листы» для гравюр. В это же время токарь Алексей Васильев сотворил еще один станок «книжной, деревянной, дубовой…»

Как мы видим, Симеон Полоцкий глядел далеко вперед и кроме печатания книг намеревался печатать гравюры. Затея имела своего покровителя — царя — и своего недоброжелателя — патриарха Иоакима.

Скрепя сердце, верховный пастырь все же дал благословение на доброе дело. А уже после кончины Симеона Полоцкого обвинил того в обмане. Дескать, благословлял он «мастерскую резного дела», а не сами книги Симеона, и никакого отношения к предисловиям, написанным основателем Верхней типографии, он не имеет. «Без досмотрения» патриарха остался и «Букварь языка словенска…», о котором сказано в избытке. Расчет Симеона Полоцкого был оправдан — первая книга, выпущенная в Верхней типографии, била точно в цель. Кроме царевича Петра, которому полюбился «Букварь», он прочно вошел в дома московской и российской знати.

Симеона Полоцкого не стало в 1680 году, но еще десять лет после его кончины на устах патриарха Иоакима звучало его имя: «Толико тот Симеон освоево-лився и дерзне за некиим попущением яко и печатным тиснением некие свои книги издати, оболгав мерность нашу…» Патриарх не мог простить Симеону Полоцкохму «латинство», но и не мог одновременно не восхищаться «Псалтырью рифмотворной», изданной в типографии, которая стала известной в сочетании с «краесогласными виршами». Ведь на Руси по книге Священного Писания «Псалтырь царя и пророка Давида» учились читать, даже гадали, а многие псалмы знали наизусть. Желание «явить Псалтырь переложенную стихами и на нашем языце славенском» руководило Симеоном в работе над Псалтырью. И она зазвучала благолепно и вдохновенно «во украшении пиитическом».

Впервые в истории российский самодержец выступил на поэтическом поприще как заправский литератор. Псалмы 132-й и 145-й в книге Симеона Полоцкого принадлежат перу Федора Алексеевича. Царственная муза, наследственная черта многих Романовых, проявила себя в божественном слоге.

Спору не возникало. Симеон Полоцкий, как и его предшественник Ян Кохановский, твердо был уверен — Псалтырь создана не только для чтения, но и сама просится быть положенной на ноты.

«Сладкопением» назовет свое творение Симеон Полоцкий. И музыка полилась. Псалтырь зазвучала в переложении ее певчим дьяком Василием Поликарповичем Титовым[118], который работал вдохновенно, скоро. Успех творения Титова был не случаен. Народные мотивы, безбрежные просторы Руси, Господнее слово слились в гармоничный неподражаемый лад. И.П. Еремин, автор одной из статей о Симеоне Полоцком, утверждал: «Обширная композиция Титова — она содержит 165 музыкальных номеров на текст псалмов Симеона — интересна тем, что она положила начало русской камерной вокальной музыке».

Выпускник Славяно-греко-латинской академии Василий Кириллович Тредиаковский, профессор латинского и русского красноречия в Академии наук (с 1745), автор небезызвестной «Телемахиды», разобранной на бесчисленное количество цитат, без сомнения, многое перенял у зачинателя высшего российского образования Симеона Полоцкого и сочинил трактат «Способ к сложению российских стихов». Путешествие по морю изящной словесности и теоретизирование занесло его в Синодальную библиотеку, где хранилась «Псалтырь рифмотворная», написанная Симеоном Полоцким. Пользуясь отменной репутацией светила российской филологии, В.К. Тредиаковский камня на камне не оставил от труда своего даровитого предшественника и разродился собственной «Псалтырью»[119], которая при жизни автора так и не увидела свет, и поэтому российский читатель был лишен возможности сравнить оба творения.

Весьма примечательны строки, взятые из предисловия к «Псалтыри»: «Преложение Симеона Полоцкого есть не токмо не лирическое, но и какого б было из поэзии вида определить не без трудности… Сие, впрочем, сказано не в укор честному и ученому мужу. Но понеже в его время стихотворение наше не имело еще правил и не было приведено в порядок… оный иеромонах таким перелагал стихом, какой инде, там свойственный от своих… воспринял учителей».

Чем для нас ценно сие откровение? Прежде всего тем, что якобы во времена Симеона Полоцкого не существовало ни правил, ни порядка стихосложения. Такой вывод неоспорим. Иеромонах Симеон не опасался быть растерзанным противниками русского барокко, однако вовсе не подозревал, что поэзия зиждется на атрибутах казармы. Пройдет несколько десятков лет, и неистребимая тяга к самовыражению породит поток графоманской поэзии, в которой царили порядок и правила, но полностью отсутствовало божественное озарение.

Однако возвратимся к делам Верхней типографии. Преодолевая сопротивление патриарха, Симеон Полоцкий добился-таки, чтобы с Печатного двора по указу царя «наверх» были доставлены: «книг печатного дела стан с азбукою, да азбука слов полная никитинская весом три пуда и со всеми снастьями, чем книги печатают». Следом за печатными станками из ведомства патриарха в Верхнюю типографию были переведены наборщик Иван Варфоломеев, разборщик Григорий Леонтьев, печатники Богдан Иванов и Иван Автономов, накладчики красок Михаил Иванов и Денис Федоров. Не исключено, что отбором этих мастеров занимался Симеон Полоцкий.

4 декабря 1679 года Верхняя типография выдала свою первую продукцию — «Букварь языка словенска, сиречь начало учения детям хотящим учитися чтению писаний». Свою радость по поводу выхода в свет первой книги Симеон Полоцкий не скрывал.

Различные книги нам суть Богом преложенны,

да благонравию жити будем наученни.

Первая книга — мир сей, в ней же написася,

что-либо от всемощна Господа создася.

В январе 1680 года Симеон Полоцкий держал в руках уже вторую свою книгу — «Тестамент, или Завет Василия царя греческого к сыну его Льву Философу». В апреле этого же года — «Псалтырь художеством рифмотворным преложенную». Жизнь Симеона Полоцкого оборвалась внезапно, но «Историю о Варлааме пустыножителе и Иоасафе царе Иудейском», красочно оформленную Симоном Ушаковым и Афанасием Тух-менским, ему удалось увидеть близкой к завершению. Увидела книга свет в сентябре 1680 года. В октябре 1681 года Сильвестр Медведев преподнес Федору Алексеевичу труд их общего учителя «Обед душевный», а в январе 1683 года — «Вечерю душевную», снабдив их предисловиями, писанными Симеоном Полоцким.

Намереваясь значительно расширить Верхнюю типографию, Симеон Полоцкий неустанно заботился не только о ее техническом оснащении и привлечении лучших мастеров-книгопечатников, но и об их образовательном росте. Без сожаления игумен Заиконоспасского монастыря передал из своей библиотеки с добрый десяток книг и словарей. Приказ книг печатного дела, а во времена правления Федора Алексеевича был и такой, «безденежно» передал в библиотеку Верхней типографии: 5 часословов в переплете, 55 часословцев в тетрадях, 7 книг жития Николая Чудотворца, 10 вечерен в одном переплете, 10 книг о трехперстном сложении, 10 книг молитв. Печатный двор передал 25 книг Евангелия. От щедрот царя из его личной библиотеки детище Симеона Полоцкого получило книги на латыни — естественные, научные, книги на греческом языке — исторические, поэтические, лексиконы, книги на польском языке. Как мы видим, Верхняя типография быстрыми темпами становилась мощным издательским центром с более светской направленностью, нежели Печатный двор, и, самое главное, с полной независимостью от церковной власти. Создание особого Приказа Верхней типографии — подтверждение тому. Ранее рассылкой книг по монастырям, церквям и братским школам занимался Приказ Большого дворца. Теперь же эта обязанность вменялась Приказу Верхней типографии, и Печатному двору предписывалось часть изданий «безденежно» отправлять «наверх».

Особое расположение Федора Алексеевича к мастеровым печатного дела выражалось в их значительно большем денежном содержании по сравнению с работниками Печатного двора. К моменту закрытия Верхней типографии, которая просуществовала до 17 февраля 1683 года, в ней трудились 24 человека.

Л.А. Черная в статье, посвященной Верхней типографии Симеона Полоцкого, утверждает: «Значение Верхней типографии в культурной жизни Москвы определяется еще одной особенностью: по существу она представляла собой “вольную” типографию со своей программой изданий, предвосхищавшую русское частное книгопечатание XVIII века».

Четыре года просуществовала типография в царских палатах. Много это или мало? До обидного мало. И все же в столь короткий срок русское купечество получило «Считание удобное, которым всякий человек, ку-пующий или продающий, зело удобно изыскати может число всякия вещи», книжицу практическую, крайне необходимую в торговле. Массовый читатель и предприимчивый человек — вот до кого желал достучаться Симеон Полоцкий.

Абсолютизм — прекрасная возможность для всемогущего властелина в реализации самых головокружительных фантазий, не исключая сумасбродные. Однако создание типографии «наверху» было не просто прихотью юного самодержца, не великолепная игрушка, а глубокий расчет и предтеча к победоносному шествию книги, возвеличивающей человека. И в этом отношении сердце учителя и ученика бились в унисон со временем.

ГЛАВА XVI.

«В НАУЧЕНЬЕ РОДУ РОССИЙСКОМУ ЯВИВЫЙ…»

О вечности заботися денно,

Обаче на небе разумом пребудь токмо.

Симеон Полоцкий

Творчество — понятие широкое.

Платон

С чего начинается творец? С божественного вдохновения, с зарождения мысли об особой предназначенности своей, с философии, за которой стоят муки адовы в выборе собственного пути, и собственного, ничем не измеримого чувства торжества открытия. Парадоксально, но за многие века человечество так и не выработало общепринятого определения творчества, и не потому ли и по сей день ломают копья философы, искусствоведы всех мастей, пытаясь провести четкую грань, за которой остаются явно амбициозные поделки, а попросту халтура, относительно нашей темы — литературная стряпня, которой временем уготовано небытие. За шедеврами же остается право на подлинное бессмертие и признание поклонников.

У Симеона Полоцкого, по его собственным словам, «премудрые Платон и Аристотель» вещали о творчестве как о «божественном неистовстве». Платон возводил «творческое неистовство» к музам, а творца — к исполнителю роли богов и вестника, посредника меж двумя мирами, жизни и смерти. Аристотель делает упор на особый склад души творца и утверждает: «Дело в том, что всякий, кто творит, творит ради чего-то, и творчество это не безотносительная цель, но чья-то и относительная» («Никомахова этика»). Вывод более чем ясен: без божественной длани ни в веках, давно минувших, ни в веках грядущих — без одаренности, ниспосланной с небес, рождение творца немыслимо.

Мы уже отмечали, что хронологию виршей, написанных Симеоном Полоцким в домосковский период, составить довольно-таки затруднительно. Белыми пятнами в его поэтическом творчестве остаются периоды обучения в Киево-Могилянской коллегии и Виленской иезуитской академии. И лишь редкие ссылки самого автора, успешно сочинявшего стихи на белорусском и польском языках, делавшего переводы с латыни, дают представление о той напряженной работе ума и поиске формы, доступной как для исполнения, так и для восприятия слушателями. Возможно, что для студентов Киево-Могилянских Афин и для последователей неистового Игнатия Лойолы сюжеты, заимствованные Симеоном Полоцким у великих римлян и греков, мудрецов и поэтов, были хорошо известны, но в литературном творчестве Белой Руси и России он был первопроходцем.

Вирши Симеона Полоцкого, даже по такому банальному поводу, как «случай», по количеству исторических и библейских персонажей вполне сопоставимы с гениальными творениями Петрарки и Данте. Симеон Полоцкий стал воплощением российского Ренессанса, однако вовсе не уходил от жизни в миры иные. Он первым освоил жанр поэтической публицистики, явления небывалого, как моментальный отклик на события знаковые, например, вражда России с извечными противниками — шведами и поляками. Стихи «Отчаяние короля шведского» и «Король шведский офицеров своих ищет» — подтверждение тому.

Симеон Полоцкий ратует за победу России, предрекает ее словами Карла X Густава:

Весь мир уже меня покинул. Помоги же Ты, Боже,

А если и Ты не хочешь, пусть черт мне поможет…

Черт, как известно, все-таки помог шведам, и осада Риги русскими войсками завершилась неудачей. Но как только на политическом горизонте забрезжила надежда на обладание русским государем польской короны, Симеон Полоцкий тотчас же[120] сочиняет приветствие:

Ликуй и веселися, царю православный,

Торжествуй и радуйся, на вси страны славный,

Бо юж тебе Корона Полская витает.

За короля кролевству свойму обирает.

К досаде Симеона Полоцкого и всей России, венчание Алексея Михайловича на Речь Посполитую не состоялось, и немало крови пролилось, прежде чем в многолетней борьбе с Польшей была поставлена жирная точка. Произошло это во время правления дочери Тишайшего, Софьи Алексеевны.

Сарказм и восхищение, событийная реальность и уничтожительные характеристики «героев» — образец поэзии, бытовавшей в Европе, но мало известной в России. Симеон Полоцкий первым в Отечестве открыл незримые запруды словес особого рода — полемической сатиры, в которой впоследствии захлебнулось немало врагов государства Российского.

Повествуя о жизни Симеона Полоцкого, мы не вправе обходить острые углы правления Алексея Михайловича, представляя его царствование бесконфликтным и бескровным. «Полюбовно» покончить с распрей, пусть даже незначительной, на Руси редко кому из правителей удавалось. И тогда они прибегали к проверенному способу — кровопусканию. Так было во время печально известного Соляного бунта (1648) в Москве, не изменил своим правилам хозяин земли Русской и во время Медного бунта (1662) и погрома староверческой обители на Соловецких островах (1676). В особом ряду стоит гражданская война под предводительством Степана Разина (1670—1671) и появление в 1673 году в Запорожье лжецаревича Симеона. Участь народного заступника и авантюриста решали Алексей Михайлович, патриарх и ближние бояре, по приговору которых в Москве на Красной площади те были казнены с небольшим временным промежутком.

Однако напрасны поиски отголосков этих драматических событий в бумагах и виршах Симеона Полоцкого. Великие потрясения, пережитые Россией в течение нескольких лет, как бы остались вне его внимания, а ведь они происходили буквально на глазах придворного поэта. Приписать подобное отсутствию интереса, а тем более неосведомленности Симеона Полоцкого, неприемлемо. Вспомним, сколь яростно и вдохновенно настоятель Заиконоспасского монастыря сражался с раскольничьей крамолой и как твердо отстаивал свои педагогические принципы. Здесь нам видятся откровенные скрытость и осторожность в оценке происходившего, что, впрочем, вполне соответствует монашескому чину и служителю Тайной канцелярии его царского величества.

Попытаемся домыслить. Неожиданно в братоубийственной войне выплыло из небытия имя низвергнутого патриарха Никона, который, по слухам, объявился в войске С.Т. Разина. В Ферапонтов монастырь нагрянули гонцы Алексея Михайловича и учинили строптивцу допрос по пунктам, написанным рукой бывшего «собинного друга». Не исключено, что перед отправкой дознавателей Алексей Михайлович держал совет с Симеоном Полоцким, и, возможно, не без его участия отставной патриарх был переведен подальше от греха в Кирилл о-Белозерский монастырь, место более удаленное и надежное.

Пройдут годы, и в решение судьбы Никона, жизнь которого клонилась к закату, вновь вмешается Симеон Полоцкий, который ходатайствовал об облегчении участи бывшего верховного пастыря России. Случилось такое уже после кончины Алексея Михайловича. Воспитанник игумена Симеона, новоиспеченный царь Федор Алексеевич в просьбе своего учителя не отказал. Вот ведь в какой противоречивый клубок сплелись взаимоотношения монаха Симеона и патриарха Никона, распутать который смогло лишь время.

Итак, политическая благонадежность и личная преданность Симеона Полоцкого государям российским нами установлена. Остается добавить, что ровесник государя Алексея Михайловича величал себя не иначе как «нижайшим рабом пресветлого царского величества». Сам же правитель России предстает в стихах Симеона Полоцкого как «отец всех холопов», а по уходе из жизни — «гражданином небесным».

Примечательно, что образчики подписей Симеона Полоцкого благополучно перекочевали в века восемнадцатый и девятнадцатый, однако сам просветитель видел свое служение не в «идолопоклонстве» правителям России (хотя упреков по этому поводу было предостаточно), а в посильном наставлении их на труды праведные во благо Отечества, на сохранение и преумножение душевных качеств, которыми, без сомнения, обладал Тишайший. Но только ли государь?!

Господь был явно несправедлив к нему. Сыновья царя Алексей и Федор переняли от отца многие качества, а Симеон Полоцкий умело и тактично развил в юношах задатки любомудрия и творческие дарования. Подлинной душевной драмой для наставника стал неожиданный уход из жизни царевича Алексея, а уж о кончине Алексея Михайловича не приходится говорить. Россия в правление Тишайшего без спешки и надрыва превратилась в одно из влиятельных государств Европы, получила долгожданную передышку в бесконечных войнах и без оглядки на прошлое смело могла решать задачи внутреннего обустройства. И потому борьба с невежеством и бескультурьем выступила на первый план.

С чего она начиналась? Одно из энциклопедических определений относит правление Алексея Михайловича ко «времени активизации культурно-религиозной жизни России». Когда церковную жизнь будоражили борьба с расколом и с гордыней патриарха Никона, в Кремле вокруг царского духовника, протопопа Благовещенского собора Стефана Вонифатьева, сложился кружок «боголюбцев», или «духовная братия», которая поставила своей задачей искоренение суеверий, сплошь и рядом бытовавших в России, и «научение православным, паче же детям сущим».

«Аз, буки, веди…» — начальные буквы книги, открывавшие чадам российским безбрежное море знаний.

Значение «Букваря» Симеона Полоцкого переоценить невозможно. Он — хранитель величайшей просветительской традиции, заложенной его предшественниками. Его «Азбука», окончательный вариант которой появился в 1679 году, стала вровень с хлебом насущным для российской детворы.

«Азбука» стала первой книгой, выпущенной Верхней типографией Симеона Полоцкого. С ее создания печатное дело перестало быть только уделом церкви. Не случайно, что чрезмерная самостоятельность Симеона Полоцкого в выборе пути, по которому при Петре Первом пошла Россия, вызывала неприятие патриарха Иоакима, который намеревался установить жесткий контроль над книгопечатанием на территории Великой, Малой и Белой Руси. Но Симеон Полоцкий, предвидя такое, заранее заручился поддержкой государей: Алексею Михайловичу он сумел внушить идею создания частной, то есть царской, печатни. Федор Алексеевич осуществил его план. Но в 1690 году патриарх Иоаким на Большом Московском соборе не оставил от этого плана камня на камне.

Вот что заявил верховный пастырь: «Толико тот Симеон освоеволився и дерзне за некиим (курсив мой. — Б. К.) попущением яко и печатным тиснением некие свои книги издати… Мы же прежде типарского издания тех книг ниже прочитахом, ниже либо видихом, но яже благословление, но ниже изволение наше быть».

Для какой цели Симеон Полоцкий пошел на такое ухищрение, которое в глазах патриарха продолжало вызывать неизменное раздражение даже после кончины своевольного издателя? Почему настоятель Заиконо-спасского монастыря не отправился к Иоакиму на поклон, как это делал при Иоасафе и Питириме? Только ли личная неприязнь стала тому причиной, пробежав черной кошкой между иеромонахом и патриархом Русской православной церкви? Симеон Полоцкий в своих воззрениях опережал время, чувствовал его ритм, стремился вырвать знать и духовенство из тенет зашоренности, обращался к народу с проповедями, открывавшими неизведанные горизонты. И сущей бедой так называемых грекофилов и латинистов было то, что шли они друг на друга с открытым забралом и не желали прислушаться к доводам, преследовавшим к тому же общую цель — служение православию и просвещению.

Внезапная кончина помешала Симеону Полоцкому осуществить целостную программу книгопечатания. Его поэтический сборник «Вертоград многоцветный», проповеди «Обед душевный» и «Вечеря душевная» увидели свет благодаря Сильвестру Медведеву. Опыт справщика[121] помог ему в этом деле. Но явить миру все произведения Симеона Полоцкого Медведеву было не суждено. 27 апреля 1682 года Верхняя типография потеряла своего покровителя, царя Федора Алексеевича, и стала обузой для духовной и светской власти. Патриарх Иоаким, ничтоже сумняшеся, поставил на книгах Симеона Полоцкого клеймо «ересь» и предпринял все возможное, чтобы творения Симеона, как и память о его детище, были преданы забвению.

За считанные годы на российском патриаршем престоле сменилось четыре патриарха. И если Никону в какой-то мере удалось сдвинуть с мертвой точки дело духовного просвещения, то в силу скоротечности пребывания Иоасафа и Питирима верховными пастырями Русской православной церкви дело просвещения шло не медленнее, чем этого бы хотелось, основываясь на частной инициативе. Такими нам видятся труды царского постельничего Федора Михайловича Ртищева, который в «Энциклопедическом словаре» Ф. Павленкова назван «одним из гуманнейших людей своего времени». Епифания Славинецкого, однокашника Симеона Полоцкого по Киево-Могилянской коллегии, без всякой натяжки можно причислить к оным. Ф.М. Ртищев, вызвав Епифания Славинецкого, оказал России великую услугу — проповедь, то есть слово Господне, наконец-то была поставлена во главу угла церковнослужения, а исправление разночтений в Библии и издание церковных книг приобрело первостепенное значение.

Появление Симеона Полоцкого в Первопрестольной произвело небывалый эффект. В окружении царя появился человек, способности которого ярко, сочно и образно выразить мысль вызвали удивление и восхищение. К иеромонаху потянулись бояре и князья, разумом и сердцем понимающие необходимость стоических усилий в преодолении невежества.

Вот оно, безграничное поле для деятельности патриарха… Но вместо поиска объединительной идеи, вместо поиска рационального зерна в каждом из течений грекофилов и латинистов, вместо поиска золотой середины, в которой иноземные заимствования, попав на благодатную российскую почву, дали бы весомые плоды, началась открытая борьба партий, в которой время низвергло и победителей, и побежденных. Первой жертвой этой схоластической борьбы стал Симеон Полоцкий.

Об обстановке, сложившейся в российском церковном мире, Я. Рейтенфельс писал: «До того сильна, исстари, вражда между греческой и латинской церковью, что она, по-видимому, не поддается никакому человеческому врачеванию». Что ж, в наблюдательности заезжему визитеру не откажешь. Тем более что это неприятие дошло и до наших дней. А в то время любое отступление от веры православной, от соблюдения канонов Русской церкви нещадно каралось. Еретикам была уготована либо казнь, либо ссылка. И уж конечно, человек, втайне исповедующий чужую веру, в окружении царя попросту не мог объявиться, даже если бы он обладал иезуитской скрытностью.

«Хотя Симеон был белорус, — вещал уже упомянутый нами анонимный автор, — но он родился и долго жил в Полоцкой земле и по характеру был настоящий поляк. А можно ли верить полякам?»

В характере настоятеля Заиконоспасского монастыря, зачинателя высшего образования в России, ученый инок Чудовского монастыря Евфимий видит лишь одну из доминирующих черт — коварство. Да, утверждает Евфимий, Симеон Полоцкий — энциклопедист, многознайка, но умом самобытно мыслящим не обладает, и более того: тип человека, который «слова ласкательные глаголет и перед тобой зряще хвалит и яко с любовным беседует, отошедши же унижает и оклеветает».

С Аввакумом Симеон Полоцкий не единожды спорил до хрипоты и ругательств. С Епифанием Славинецким богословские споры вел в уважительном к оппоненту тоне и вовсе не случайно написал проникновенный «Епитафион». Однако в открытую полемику с Евфимием не вступал и тем дал основание посчитать себя «человеком малодушным, трусливым, неспособным к противостоянию с инакомыслящими». Сам же Симеон Полоцкий по этому поводу высказывался более чем откровенно:

Если словопрение начинает быти,

Ты же хощети правый победителем быти,

Победи прежде тебе, потщися молчати,

Тако скоры можешь победу прияти,

Евфимий не стал бы публично кидать камни в иеромонаха Симеона, понося его «латинство», если бы из-за спины его не вырисовывалась фигура патриарха Иоакима.

…Род дворян Савеловых, из которого происходил верховный пастырь Русской православной церкви, издревле верой и правдой служил царю и Отечеству. Трудно сказать, что подвигло Иоакима на принятие монашества, но после польской войны, в 1655 году, он сменил одеяние воина на иноческую рясу. Исполнилось ему в ту пору тридцать пять лет, и, судя по всему, он стал ревностным служителем Господу, ибо в 1664 году был избран братией Чудовского монастыря архимандритом. Царь Алексей Михайлович частенько посещал обитель и обратил внимание на ее настоятеля, которого отличала рачительность в ведении хозяйства и отменная ученость. По рекомендации государя Иоаким в 1667 году занял митрополичью кафедру в Новгороде и жесткими организационными мерами привел церковное хозяйство в божеское состояние.

Это не осталось незамеченным в церковном мире, и 26 июля 1674 года Иоаким был возведен на Патриарший престол. «Молением и учением» рекомендовал патриарх искоренять раскол, повелев отбирать повсеместно старообрядческие книги. На писательском поприще Иоаким отметился несколькими книгами, из которых наиболее яркая и злободневная — «Поучение ко всем православным христианам» (1682).

Этот труд — суть противоречий, существовавших между патриархом и иеромонахом Симеоном. Однако при жизни Симеона Полоцкого патриарх с превеликим усилием сдерживал свою неприязнь к придворному поэту, которая вырвалась наружу уже после его кончины.

Подводя итог жизни и деятельности Симеона Полоцкого, мы должны обратить внимание на немаловажные факты. Наложив запрет на многие лета на большинство богословских сочинений настоятеля Заиконоспасского монастыря, патриарх Иоаким, однако, не смог вырвать из контекста исторического бытия ни интерес к личности Симеона Полоцкого, ни его заслуги перед Отечеством, русской словесностью, театром, педагогикой и, конечно, Православной церковью.

…Нравственная природа человека довольно сложна, и порой невозможно воспроизвести все черты характера, дать им реальную оценку. Симеон Полоцкий, следуя в русле воззрений кружка любомудров и Православной церкви в восприятии языческого прошлого Руси, может показаться ретроградом, человеком, оторванным от народной жизни. Так, он утверждал, что такая забава, как качели, «есть обычай богомерзкий», а хороводы — не что иное, как «действо приличное сынам тьмы». Вызывает удивление и почти враждебное отношение Симеона Полоцкого к женщине, тем более что стихотворений, в которых воспеваются добродетели царицы и царевен, не перечесть.

Благородные царя славна дщери

Христос отверзает райские двери:

еже в светлости тамо вечной быти,

во венцех славы бесконечно жити.

И тут же поэт противоречит самому себе:

Пол женский, это тля юноши, и одно зрение

на женщин заражает человека ядом аспида.

В стихотворении «Юноша» Симеон Полоцкий без обиняков утверждает:

Беседа с жены юны умягчает,

яко огнь воска, близ сущь, растопляет.

Вполне естественно, что плотская любовь, ввиду данного обета воздержания, монаху Симеону претила. К тому же само сокровенное чувство, которое «движет солнце и светила», в веке семнадцатом было глубоко запрятано в глубине сердец молодиц на выданье и юношей, занятых поисками семейного счастья и находивших его в святом Таинстве брака. Причислять Симеона Полоцкого к тем, кто проповедовал безбрачие, было бы несправедливо.

В дореволюционных исследованиях не единожды встречаются сведения о Симеоне Полоцком как о человеке, замышлявшем реформу Русской православной церкви. Замахнуться на такое мог только человек, наделенный безмерным тщеславием и стремлением обрести лавры новоявленного российского Мартина Лютера. Но, во-первых, русское православное духовенство в злате не купалось и не было подвержено порокам, которыми грешил католицизм. Во-вторых, православные священнослужители, хотя и не имели таких богословских познаний, как их собратья по католическому клиру, однако в служении Господу опирались на историческую память, на жизненные примеры подвижников православия — святого равноапостольного князя Владимира, святого Антония Печерского, святого Петра, митрополита Московского, и других. В-третьих, реформы патриарха Никона, вызревавшие давно, на самом деле острого неприятия, как это описывают некоторые историки, в среде русского духовенства не вызвали. Процесс приведения к единообразию церковных книг, богослужения, написания икон и песнопений продолжался и при преемниках патриарха Никона.

Симеон Полоцкий, признавая необходимость преобразований, отдавал должное внешней стороне православия, созданию в храмах и церквях атмосферы душевного умиротворения. Библейскую истину «В начале было Слово, и Слово было у Бога» (Ин. 1,1) Симеон Полоцкий истолковывал так: Божественные плоды Священного Писания должны питать разумною пищей людей, вставших на путь служения Господу. Но одними творениями апостолов, «ангельским хлебом» церковных книг священнослужитель ограничиваться не должен.

Широта познаний, поучительное и благополезное чтение книг по истории христианской церкви, письмена ее отцов и, конечно, реальные дела, без которых вера мертва, — вот основа, на которой должен утверждаться авторитет белого и черного духовенства.

«Хвалите Госиода с небес, хвалите Его в вышних. Хвалите Его, все Ангелы Его, хвалите Его, все воинства Его. Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звезды света. Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес» (Пс. 148,1—4). Красота творения есть сущность любого искусства. В храме Божием, утверждает Святое Писание, созерцают глаза, а воспринимает душа. Но вот незадача: во времена Симеона Полоцкого лики Иисуса Христа, Божией Матери, святых на иконах разнились настолько, что в обиходе иконописцев частенько называли обидными прозвищами: «грубописатель» и «богомаз».

«Возможно ли писать лики святых без вдохновения? Как остановить этот поток халтуры? Как из ремесленника сделать мастера?» — вот вопросы, волновавшие Симеона Полоцкого, и в одном из своих стихотворений он дает на эти наболевшие вопросы ясный ответ:

Иконописец каждый благочестивым бягае

Ко Матери Божией любовь соблюдаша.

Пробудить в художнике чувство красоты, величия и обаяния природы, совершить шаг от примитива к совершенству, опираясь на твердость веры православной, — вот лишь некоторые принципы, которые сформулировал Симеон Полоцкий.

Он призывал власть предержащих к уважительному отношению к труду художника, которому «в народе почитаемому быти».

Попытаемся вникнуть в суть рассуждений Симеона Полоцкого.

Возможно ли изменить Россию к лучшему? Возможно ли духовное возрождение народа русского и обновление государства Российского? Возможны ли условия, когда человек, отбросив никчемное понятие: «День прошел — и слава Богу», осознает подлинную значимость земного и небесного жития? Утвердится ли в сознании русского человека восприятие мира как творения Божиего и бесценного дара? Не заглохнут ли на корню, как это не раз бывало на Руси, идеи просвещения народа?

Отметим, что в описываемое время духовенство еще не являлось родовым наследственным сословием и священниками по большей части становились прихожане, осененные Провидением, но имевшие, однако, слабые познания в христианских канонах. Церковь была единственным местом, где по существу государство общалось с народом, где с амвона, наряду с проповедями, оглашались царские указы, распоряжения воевод.

Не утомлять умы слушателей, а растолковывать прописные евангельские истины, заповеди Господни и житие Иисуса Христа, черпать вдохновение в Его деяниях и притчах, поведать о многообразии мира и краткости жития — таковы лишь некоторые воззрения Симеона Полоцкого на то, что должна заключать в себе проповедь. Конечно, вровень с познаниями настоятеля Заиконоспасского монастыря могли встать лишь немногие, но Симеон Полоцкий вовсе не стремился подавлять своим авторитетом приходских священников. В своих книгах «Вечеря душевная» и «Обед душевный»

Симеон Полоцкий предстает как блестящий оратор, который словом живым, легким, свободным доходчиво объясняет суть даже самых сложных понятий и явлений. Церковная кафедра позволяла ему развернуться во всей широте своего таланта. До Симеона Полоцкого такого златоуста Россия еще не знавала.

21 декабря 1667 года, в день памяти святого Петра, митрополита Московского, Симеон Полоцкий в присутствии царя и восточных патриархов произнес блестящую речь. Читаешь ее, и кажется, будто из поднебесной звучит голос человека, разорвавшего вериги, в которых цепенела русская мысль:

«Настало время яко возмощи нам крепко стати противу кознем дьявольским и вся враги наши победиши. Молитвы святого Петра возвышают род христианский; его молитвы поспешествуют желаниям сердца Твоего».

А далее Симеон Полоцкий обращается к патриархам, предпринявшим дальнее и вовсе не безопасное путешествие на Большой Московский собор:

«Вы, яко добрые пастыри, приняша извещение о явившейся во стаде Христовом проказе… придоша разсудили проказу и исцелили. Придоша, да на праздной земли насадить доброплодное древо от него же быть алчным слова Божия нескудно напитанными быти».

Свою духовную миссию Симеон Полоцкий выполнил сполна, впрочем, как и оставил по себе память, заведя в Заиконоспасском монастыре свой собственный синодик, поминальную книжицу, которую пополнял ежегодно именами всех русских святых, страстотерпцев, благоверных и инчих.

Мы уже отмечали обширную переписку, которую вел Симеон Полоцкий с архиереями и иерархами Русской православной церкви, как единомышленниками, так и не разделяющими его взгляды, которые одаривали его бесценной информацией со всех уголков России. Собранная по крупицам воедино, она давала понять: в сознании русского человека происходили серьезные изменения, и, конечно, в первую очередь они наметились в кругах людей государственных, которые не отреклись от правил жития, предписанных Домостроем, но которым были не чужды мирские утехи и тяга к познанию.

Церковь предосудительно относилась к светским книгам, а Симеон Полоцкий отстаивал свое мнение о том, что отцам христианской церкви Григорию Богослову и Василию Великому были не чужды ни афинская мудрость, ни мирские учения. В «Вечере душевной» Симеон Полоцкий осуждал лишь только ту мудрость (читай: философию и науку), «которая есть вражда на Бога и закону Божиему не покоряется». Своими уникальными переводами иностранных книг для душеполезного чтения Симеон Полоцкий проложил путь, по которому в Россию устремился поток литературы добротного содержания. Что же касается фривольных сочинений и иезуитских поделок, то для них границы государств ни в какие времена не существовали.

По совершенно необъяснимой причине Иоанн Златоуст пренебрежительно относился к философам, называя их «трапенежными псами». Современник Симеона Полоцкого протопоп Аввакум вообще презирал литературное умствование, называя его «грехом и пагубой». «Не ищите риторики и философии, ни красноречия, — писал он в “Житии”, — но здравым истинным глаголом последуще, поживите. Понеже ритор и философ не может быть христианином… яко риторство и философство — внешняя блядь, свойственна огню негасимому…»

Как таковая наука об основных принципах познания и бытия, стремившаяся объяснить явления и их естественные причины, т.е. философия, в XVII веке в России не существовала в силу двух обстоятельств: отсутствия государственного благоденствования и образованности народа. Даже робкие задатки философской мысли с трудом пробивались сквозь толщу неприятия, которая определялась пугающим словом «ересь». Вот почему негативное отношение к богословским творениям Симеона Полоцкого, в которых затрагивались немаловажные для православия вопросы, вовсе не обуславливалось личными противоречиями. Нетерпимость зиждилась на явной разности образовательных начал, философии, разделявшей враждебные стороны.

А между тем Симеон Полоцкий лишь приоткрыл ларец премудрости, которая являлась предметом жарких баталий на Западе, но совершенно незнакомой в России. Можно утвердительно сказать, что Симеон Полоцкий в своих философских поэтических откровениях необычайно осторожен, словно предчувствуя, что находится между молотом и наковальней. И удар был нанесен, правда, уже после кончины писателя и проповедника.

Расположив в сборнике «Вертоград многоцветный»[122] стихотворения, четверостишия, эпиграммы, элегии, сатиры, басни, новеллы в алфавитном порядке, Симеон Полоцкий явно облегчил труд читателя. Мысль автора спрессована между двух понятий — «жизнь» и «смерть».

Коль сладко человеком, еже в мире жити

и коликую цену жизни возложити.

Аз не имам искусства: космицы то знают,

иже временну вечной жизни прелагают,

зде хотящи весело и богато жити,

а о вечной не мыслят, аки бы не быти.

Духовную философию Симеона Полоцкого отличает многообразие, поэт не скупится на исторические примеры и сюжеты, заимствованные из Библии, — либо достойные для подражания, либо предосудительные. Назидательность «Вертограда» несомненна, как и сокровенное желание автора направить человека по истинному, непорочному пути, раскрыть ему глаза на краткость земного бытия, внушить необходимость покаяния перед Господом за «грехи ума и плоти».

Господня земля и вся полность ея,

вся ради славы создавша своея.

Ничтоже наше может ся назвати,

что бо с собою в гроб кто может взяти.

Уже было сказано, что новых философских законов Симеон Полоцкий не открыл, однако и упрощенно к уже существовавшим не подходил. Он стремился подвести читателя к познанию такой сложнейшей категории, как единство и борьба противоположностей: человека и природы, веры и знания, благоумия и лености душевной, добра и зла, надежды и безверия и т.д., и т.п.

Что испытывал человек, в руки которого попадали поэтические и риторические сочинения Симеона Полоцкого? Не убоимся сказать: прежде всего удивление. В сознании совершались подлинный переворот, восхищение словесной вязью.

В.Ф. Певницкий утверждал: «Конструкция слов Симеона Полоцкого проста и прозрачна. Читаешь слово и ясно видишь с первого раза весь ход мыслей, в нем раскрытых».

Сам же творец вряд ли предполагал, что исследователи назовут его самого «фигурой, которая будто в фокусе отображает переходный период в русской истории от Средневековья к Новому времени». И сразу же возникает вопрос: по какой причине русское схоластическое барокко, несомненным первооткрывателем которого является Симеон Полоцкий, в котором существовало множество ручейков, так и не слилось в единую реку? Однозначного ответа мы не найдем, однако выстроим собственную гипотезу.

Симеон Полоцкий творил в то время, когда пиитика, риторика, философия приходили в Россию из Польши, явно клонившейся к упадку. Орел же государства Российского, в отличие от слабеющей польской выборной монархии, постепенно расправлял могучие крылья, являя свету собственный вариант барокко. Однако стиль, содержащий в себе вычурность и причудливость, сплошь и рядом преобладавший в европейской культуре, перекочевав на невозделанную почву российской словесности, дал неожиданный результат.

Русское поэтическое барокко прочно стало на службу самодержавия и церкви. Такими ревностными служителями престолу и Отечеству видятся нам придворный вития Симеон Полоцкий и его ученики Сильвестр Медведев, Карион Истомин[123].

Заглянем в одну из келий Заиконоспасского монастыря во время существования в мужской обители школы, в которой обучались подьячие Тайного и Посольского приказов. Симеону Медведеву исполнились двадцать четыре года, когда он засел за латинскую азбуку. Симеон Полоцкий обратил внимание на молодого человека, который не только на лету схватывал мудреную словесную науку, но и обладал житейской практичностью. О таком помощнике настоятель Заиконоспасского монастыря подумывал давно. Груз хозяйственных забот лег на плечи подьячего Симеона, который и к наукам был прилежен, и старостой оказался рачительным. Ко всему, проживая в одной келье с учителем, Симеон многое переосмыслил и взял от него. Не без совета и нравоучений Симеона Полоцкого Симеон Медведев решил совершить монашеский постриг, что и произошло в 1672 году в Путивльском Молчанском монастыре. В иноческую жизнь Медведев вошел с именем Сильвестр. Приблизительно в это же время подобный шаг предпринял его земляк и свойственник Иван Истомин, в монашестве Карион[124].

Когда у благочестивых монахов проявился божественный дар сочинительства, не суть важно. Перед их очами был достойный пример наставника, творца зарождавшейся культуры русского барокко, человека, до мозга костей преданного идеалам просвещения. В разные времена подходы к нему на Руси были различными. Авторитет поэта Сильвестра Медведева при дворах царя Федора Алексеевича и правительницы Софьи был непререкаем. Увы, с ее падением закатилась не только поэтическая звезда любимого ученика иеромонаха Симеона Полоцкого, но и скатилась на плахе с плеч любомудрая голова[125], из уст которой лились похвалы венценосным благодетелям и хулы в адрес попиравшего церковь царя Петра Алексеевича. Такое ученик Симеона Полоцкого и будущий царь-преобразователь терпеть не стал, повелев казнить поэта и уничтожить многое из того, что тот насочинял.

По-иному сложилась судьба Кариона Истомина, дожившего до глубокой старости[126]. По букварю, изданному им, учился Алешенькацаревич, любимое дитятко последней русской царицы Евдокии и ее супруга Петра, коему тесны были рамки православного благочестия. Потому-то ученику Симеона Полоцкого так и не удалось перешагнуть порог, за которым осталась целая эпоха.

Петру Первому на духовном поприще необходим был человек, умевший не только расточать словеса, но и деятельно принимать участие в его преобразованиях. И такой человек нашелся. Феофан Прокопович (в миру — Елеазар)[127] так же, как и Симеон Полоцкий, получил образование в Киево-Могилянской академии. Именно так коллегия стала называться в среде духовенства, хотя ее статус еще долго оспаривался официальными властями. Однако это обстоятельство отнюдь не помешало Феофану Прокоповичу завоевать доверие будущего «отца Отечества», императора Петра Великого, и войти в число «птенцов гнезда Петрова».

Симеон Полоцкий часто любил повторять выражение Викентия Белловаценса: «Libros legit et in unum multa regedit». И вовсе не случайно его называют литературным тружеником, который создал собственную систему. Он вел особую книжицу, куда заносил житейские наблюдения, выписки из многочисленных источников, делал черновые наброски, с тем чтобы, опираясь на них, явить читателю уже готовые сочинения. Именно такой подход предварил выход в свет сборника «Carmina Varia» («Разные стихотворения»), в который вошла и «Поэтическая арифмология», написанная по-польски. Адресат сборника — московская знать, которая не чуралась размовлять на языке Речи Посполитой.

Судьба, может быть, самой сокровенной задумки Симеона Полоцкого основание в Первопрестольной Славяно-греко-латинской академии — была переменчива и драматична. Стены Заиконоспасского монастыря явно становились тесны для его широких замыслов. Однако успел ли Симеон озвучить свою идею при жизни Алексея Михайловича — вопрос вопросов. Впрочем, мы не получили ответа и на вопрос, намеревался ли сам Симеон Полоцкий стать во главе первого высшего учебного заведения России. От его собственноручного сочинения «Привилегия на Академию», после того как она побывала в руках патриарха Иоакима, осталось весьма немного. И все же Сильвестру Медведеву, назначенному царем Федором Алексеевичем смотрителем «за строением здания в Заиконоспасском ряду», с превеликим трудом удалось сохранить стержневую мысль своего учителя. Звучала она так:

«Он (государь. — Б. К.) ни о чесом тако тщание свое сотворяет, яко о изобретении премудрости, с нею же все благая от Бога людям дарствуются. Оного паче иных всех образов слава Божия умножается. Того же вси царствия благочинное расположение, правосудства управление, и твердое защищение, и великое распространение приобретают. Сокращение же да речем: мудростию во вещах гражданских и духовных, познавших злое и доброе, — злое, да от него уклонима, доброе же, да ему последует».

«Производство в чины, достойное разуму», а не кумовство и не знатность — вот что являлось главенствующим для молодых людей по окончании Академии. Понадобилось почти полвека, прежде чем в Москве выпускник Славяно-греко-латинской академии Михайло Ломоносов стал основателем Московского университета, отворив врата учености для всех отроков, «охочих в познании пользы науке».

О том, что в Киево-Могилянской коллегии и в Виленской иезуитской академии ученики и студенты принимали участие в спектаклях, торжественных процессиях, отличавшихся необычайной зрелищностью, было сказано. Молодежь жадно тянулась к внешней привлекательности лицедейств, пробуя свои силы в сочинительстве пьес. Увы, о впечатлении, которое они производили на публику, и о содержании пьес мы можем судить лишь по разрозненным воспоминаниям и сохранившимся названиям. Драматурга Симеона Полоцкого можно причислить к счастливцам. Жизнелюб Алексей Михайлович, устраивая комедийные действа для Натальи Кирилловны и любимых чад, совершил деяние, которое, невзирая на препоны, утвердилось в культурной жизни России. Театр как явление завоевал сердца и умы московской знати. Симеон Полоцкий явил свету свои театральные творения, имея перед собой уже опробованные на Западе и в южной России образцы драматургических произведений на библейские сюжеты.

Современному зрителю пьесы Симеона Полоцкого могут показаться сущей архаикой, но не забудем, он был первым, кто не просто проиллюстрировал Библию, а, творчески обработав сюжеты, преподнес публике собственное видение исторических событий, установив живительную связь со временем, в котором он творил. Успех пьес Симеона Полоцкого на сцене был ошеломляющим. Мы не можем судить о том, как выглядели декорации и костюмы героев, однако ремарка: «Поведут блудного за завесу, и бьют плетьми» указывает на то, что существовал занавес, открывавший сцену, на которой в антрактах пели хоры либо играла «мусикия».

Назидательность комедий Симеона Полоцкого не отталкивала зрителей, давая обильную пищу уму, а увеселительность представлений лила бальзам на впечатлительные души отроков и отроковиц, наносила удар по черствости сердец седовласых государевых людей.

Русский театр, подобно сказочной птице Феникс, не единожды восставал из пепла в прямом и переносном смысле. И не убоимся сказать, что российское театральное искусство в лице Симеона Полоцкого имело своего национального первооткрывателя и первого профессионального драматурга.

Патриарх Иоаким, когда уже по Симеону Полоцкому была отслужена панихида и прах его был упокоен в родном Заиконоспасском монастыре, в сердцах заявил, что почивший в Бозе «не хотел считать кого-нибудь духовным выше себя». Без сомнения, это утверждение голословно. Мы обращали внимание на ту искренность, уважение и особую деликатность во взаимоотношениях с иерархами Православной церкви. Разве это не свидетельство того, что на роль владыки, а тем более святого, он никогда не претендовал?

Неисповедимы пути Господни, впрочем, как и неисповедимы судьбы людские. Ученики Симеона Полоцкого оказались в противоборствующих лагерях, а утверждение, витавшее на Большом Московском соборе: «Не царь для патриарха, а патриарх для царя» обрело реальные очертания в правление Петра Первого. В 1700 году патриаршество в России было упразднено[128], а в 1721 году последовал царский указ о Святейшем правительствующем синоде. Так был решен вопрос об окончательном подчинении церкви государству. Набожность, заложенная в детстве царевича Петра Алексеевича букварем Симеона Полоцкого, уступила место прагматичности, и ни один из последующих правителей даже не пытался восстановить выстраданную Россией форму окормления православных христиан верховным пастырем.

Воссоединение Малой и Белой Руси с Россией под скипетром русского самодержца Симеон Полоцкий, в своем служении не разделявший братские славянские народы, приветствовал всеми возможными способами — поэтическим даром и словом Божиим яркого проповедника. Он не менее патриарха и инока Евфимия Чудовского, а может быть, и более их, противостоял натиску протестантизма, который, перешагнув границы Немецкой слободы, перешел в наступление на православие. Оценивая угрозу, Симеон Полоцкий писал:

Дабы сопротивникам ответ крепкий дати,

Православный себе именуют быти,

А мрачных еретиков не можем учити,

Саме бо не учимся, избрахом лежати,

Во тме невежествия тайн почивати.

Вот они, извечные беды России: лень и невежество! Резкой отповедью Симеона Полоцкого протестантам стали восемь насыщенных аргументами бесед: «О думах святых», «О почитании мощей святых», «С почитателями канонов святых» и другие. «Отец Симеон — доблестный защитник православия против ересей лютеранских», — сообщает Иван Соколов в книге «Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках». «Аще мать наша Православная церковь, о твоем преподобии, яко о своем любезном чаде, утешается», — писал в одном из писем к учителю Сильвестр Медведев.

Ближайшему другу и ученику, питавшему глубокую преданность Симеону Полоцкому, мы обязаны подробным описанием последнего месяца его жизни. Вспомним, как герой нашего повествования относился к исходу земного жития, считая, что против смерти не существует лекарств:

Человек яко трава и яко цвет увядает,

Наг родится и наг умирает.

Симеон Полоцкий, обладавший отменным здоровьем и на протяжении многих лет ничем серьезным не болевший, все же готовился к кончине загодя, написав духовную[129]. Это завещание — образец христианского смирения, оно обращено к последователям и пронизано мыслью о том, что ни одно из его начинаний на поприщах литературы и просвещения не должно с завершением земного пути кануть в Лету.

…Поначалу болезнь казалась Симеону Полоцкому неопасной, однако чрезмерное утомление все же сказалось. Двадцать четыре дня настоятель Заиконоспасского монастыря поднимался со своего жесткого ложа, выстаивал заутреню и вновь возвращался в келью, где подолгу лежал в глубоком раздумье. К нему приходили отец Филарет (Твердилов), старец, который перешагнул порог семидесятилетия, архимандрит соседнего Богоявленского монастыря Амвросий, любимый племянник Михаил, с которым он вел душеполезные беседы. Неотлучно у постели Симеона находился Сильвестр (Медведев), с горечью наблюдавший, как жизненные силы час от часу покидают его учителя. Предчувствуя смерть, Симеон Полоцкий исповедался. Далее предоставим слово свидетелю последних мгновений его жизни.

«И егдаже собрахуся ко малосвятию, аз начах его звати: отче Симеоне… он же ничтоже отвеща, точию очима зрит прямо. Видяще мы, яко кончина жизни его прииде, отец духовный его нача молитвы ко исходу души читати и канон на исход души. И егда она вся совершишися… испусти дух. И того же дне тело его изнесохом в храм».

26 августа 1680 года в Трапезной церкви Заиконоспасского монастыря при многочисленном стечении московской духовной и монастырской братии проходило погребение Симеона Полоцкого. Патриарху Иоакиму, обремененному в этот день множеством забот, побывать на отпевании было не суждено.

Царь Федор Алексеевич, болезненно переживая кончину наставника и «богомольца своего», повелел монаху Сильвестру написать краткую стихотворную эпитафию. Четырнадцать (!) вариантов Медведев представил юному государю, из которых тот выбрал только один.

Зряй человече сей гроб, сердцем умилися,

О смерти учителя славна прослезися:

Учитель бо зде токмо един таков бывый,

Богослов правый, церкве догмата хранивый.

Муж благоверный, церкви и царству потребный,

Проповедаю слова народу полезный.

Симеон Петровский, от всех верных любимый,

За смиренномудрие преудивляемый.

Им же полза верныя люди наслаждала,

Незлобие же, тихость, кротость удивляла.

В нем же вера, надежда, любы пребываше,

Молитва, милостыня, пост ся водворяше.

Мудрость со правдою им бысть зело храненна,

Мерность же и мужество опасно блюденна.

Многими дары Богом бе преодаренный;

Непамятозлобием весьма украшенный.

Иеремонах честный, чистоты любитель,

Воздержания в слове и в деле хранитель,

Ни о чесом же ином оный промышляше,

Но еже церковь нашу мать увеселяше.

Не хоте ино Божий раб что глаголати,

Токмо что ползу может ближним созидати.

Ни чесого же ина творити любяше,

Точию еже Богу не противно бяше.

Иже труды си многи книги написал есть,

И под разсуждение церковное дал есть:

С церковию бо хоте согласен он быти,

А ничто же противно церкве мудрствовати.

Ибо тоя поборник и сын верный бяше,

Учением правым то миру показаше.

В защищение церкве книгу

Жезл создал есть,

В ея же ползу Венец и Обед издал есть.

Вечерю, Псалтырь стихи, со Рифмословием,

Вертоград многоцветный с беседословием.

Вся оны книги мудрый он муж сотворивый,

В наученье роду российску явивый.

Обаче и сего смерть от нас похитила,

Церковь и царство ползы велия лишила.

Его же ползы ныне людие лишены,

Зри сего в гробе сем кости положении.

Душу же вручил в руце Богу всемогущу,

Иже благоволил ю дати везде сущу

Да приимет ю, яко святое создание,

И исполнит вечных его благ желание.

Телом со избранными даст ему возстати,

С ними же в десней стране в веселии стати

И внити во вечную небесную радость,

Неизглаголанную тамо присно сладость.

Сильвестр Медведев сообщает, что «сие надгробное надписание великий государь указал на двух каменных таблицах вырезать, позлатить и устроить над гробом иеромонаха Симеона своею государскою казною, из Приказа каменных дел»[130].

В 1690 году патриарший гнев обрушился со всей силой на ученика Симеона Полоцкого, и он предстал перед российским церковным клиром на приснопамятном соборе, на котором Иоаким камня на камне не оставил от творений игумена монастыря Всемилостивейшего Спаса. Слово «ересь» звучало в патриарших палатах многократно, на все голоса и, без сомнения, привело бы Сильвестра Медведева на плаху, если бы он не произнес перед собором покаянную речь. «Со слезами прошу прощения, зело каюсь, покаяния прошу у искреннего моего пастыря святейшего патриарха Иоакима, понеже клеветал и называл его именами непристойными», — сбивчиво глаголил монах-латинянин, и жестокая кара миновала его. Но, как мы знаем, ненадолго. Трагический исход жития приверженца правительницы России царевны Софьи, которую Сильвестр Медведев беспредельно славил в своих виршах, был предрешен.

…Церковь Спаса, где покоился прах Симеона Полоцкого, в годы богоборческой власти находилась в запустении. Однако минули скорбные времена, и ныне теплится лампадка над последним пристанищем человека, который вошел в отечественную историю как подлинный творец, соединив в своей жизни необыкновенное благочестие и подвижничество. Ныне с превеликим трудом можно прочитать надпись на надгробии, которая гласит:

Великого Бога раб верный

Симеон Петровский Ситнянович Полоцкий.

Иеромонах честный, богослов известный,

И слова Божия проповедник,

Преставися

В лето от создания мира 7188,

Месяца августа, в 25 день,

От Рождества же Спасителева 1680,

в 51 лето возраста своего,

в 9 месяцев.

«Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь! — такими словами начал свою духовную иеромонах Симеон Полоцкий, помянув слова пророка. — Аз есмь земля и пепел… и яко цвет увядает, тако и тело бренное… Место, где положено имать быти, да будет при Храме жилища моего».

В этой части завещание великого славянского просветителя было выполнено в точности, как и многочисленные денежные посылы на написание икон и покупку церковной утвари для монастырей Всемилостивейшего Спаса и полоцкого Богоявленского. Щедроты Симеона Полоцкого беспредельны и свидетельствуют не только о его личной состоятельности, но и о широте души. Деньги по завещанию должны быть розданы нищим, убогим, узникам тюрем, новообращенным монахам, приходским священникам. Необойденными остались родня и близкие люди.

По самым скромным подсчетам, в завещании упоминаются двадцать монастырей, которые облагодетельствовал Симеон Полоцкий денежными подношениями, утварью и, конечно, книгами. На родину, Белую Русь, в монастыри полоцкий, минский Святых Петра и Павла, Дисненский нарочным были доставлены соответственно 200, 20 и 10 чеканных золотых червонцев.

Приняв монашеский постриг и дав обет служения Господу словом и делом, Симеон Полоцкий отправился в плаванье по безбрежному морю бытия и ни на шаг не отступал от единожды выработанного правила:

Для нас крест Христов — мачта, к которой

Пусть каждый себя привяжет,

Чтобы злыми сиренами не был обманут

И в Сциллу адскую навечно погружен.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ВЕРТОГРАДУ МНОГОЦВЕТНОМУ»

ПРЕДИСЛОВИЕ КО БЛАГОЧЕСТИВОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Твари, светом разума во плоти от Бога украшенной, обычай есть: еже аще кому прилунится во вертоградех богатых быти, и различных цветов сладким благовонием и сердцевеселящим доброличием и краснолепым цветением увеселитися, и о ползе их здравию телесному много и скоро успешной извещенну быти, то абие всеусердное тщание полагати, да от тех же обилия нечто себе получит и в домашних своих оградех или насеет семена, или насадит корение во общую ползу и веселие всем домашним и не успевшым отстоящих посещати вертов цветоносных. Благопохвалный же той обычай непщуется всеми и воистину есть таков: ибо егда друг от друга, их же в домех наших лишаемся вещей, угождение, или даяния средством или продаяния образом, приемлем, союз друголюбия и склевретства состяжем, его же и само по нам требует естество, понеже человек несть зверь дивый, но содружный, — отнюду же градове и села вину насаждения прияша, да во содружестве жительствующе взаим помощ нам деем и купно создав-шаго ны о всяческих его благотворениих славословим. И сам всяческих естеств вина и Господь яве истяжущ быти показуется, занеже не единому человеку, ни единому селу, граду или царству вся нуждная отдал есть, но различным странам различныя земли плоды, роды их, виды и силы, художества же, обилия, богатства, искуства благоволил дарствовати, да вси всех требующе, нуждею ко знаемости и дружеству убеждаеми, любовь взаимтворимую стяжем. Аще же в чювственных мирскому сожитию полезных сицев обычай не токмо гаждения не причастен, но ублажения достоин, колми паче во духовных вещех стяжемый, ими же не что ино перво намерствуется, точию слава, честь, хвала, благодарствие, величание создателя всячееских, второ же усмотряется всех душевная верных полза и спасение, — есть веема блажителен и подражателен. Темже аз, многогрешный раб Божий, его божественною благодатию сподобивыйся странных идиомат пребогатоцветныя вертограды ви-дети, посетити и тех пресладостными и душеполезными цветы услаждения душеживителнаго вкусити, тщание положих многое и труд немалый, да и в домашний ми язык славенскии, яко во оплот или ограждение церкве Российския, оттуду пресаждение кореней и пренесение семен богодухновенноцветородных содею, — не скудость убо исполняя, но богатому богатство прилагая, занеже имущему дается.

Потщахся убо дому Божию, святей церкви восточней, яко едему мысленному, раю духовному, вертограду небесному, присовокупили сей мой верт многоцветный во славу всяческих содетеля и во ползу душевную всех благочестно жити тщащихся, непрелестну имея надежду, яко всяк хотяй душевнаго услаждения и ея здравия желаяй известнаго доволны себе обрящет зде цветы во ползу. Иже убо удобнейшаго ради обретения не яко трава, на поли не хитростию художника искуснаго, но естеством изводимая, смешенно раждается и не скоро ищущым обретаема бывает, насадишася, но яко же есть обычай цветовертником искусным всяческих цветов и зелий, роды же и виды благочинно по сподом и лехам сеяти и садити, — тако и во моем сем верте многоцветном художественне и по благочинию вся устроишася, ибо по алфавитному славенскаго диалекта сочинению. Елико убо обрящеши, благочестивый читателю, писмен зде начинателных, именованием вещей обретаемых, толико непщуй спод или лех быти верта сего. А елико вещей изменных, толико родов на них сеянных или сажденных да разумевши. Еще колико вещей от части изменяемых узриши, толико видов цветовных да имееши. Напоследок елико статий числы надзнаменанных усмотриши единыя вещы, толико числ единовидных цвет да числиши или различие родов цветов сих духовных сице да сочтеши: ин род суть подобия, ин род образы, ин присловия, ин толкования, ин епитафия, ин образов подписания, ин повести, ин летописная, ин молитвы, ин увещания, ин обличения. И тако о прочих да умствуеши. Вся же сия имут силу, здравых душ веселием исполнения, в здравии утвержение и от недугов предсоблюдения. К тому и украшения Богу любезнаго и человеком. Болезнующих же греховными недуги душеврачевания, прилежно чтущым я и во уме, си, яко во изящнейшей силе душевней, часто разсуждающым и во сокровище памяти, яко в хранилище дущы, во соблюдение дающым. Обрящет зде юный укротителная стремлений страстей си и угасителная пламеней ярости и похоти, отемлющая непщевание о многолетствии, показующая прелести сего мира и от Бога удаляющая. Обрящет старый утверждающая немощь его ко подвигом духовным и наставляющая ко памяти краткости века и поминанию близ сущыя смерти и прочих последних. Обрящет зде благородный и богатый врачевства недугом своим: гордости смирение, сребролюбию благорасточение, скупости подаяние, велехвалству смиренномудрие. Обрящет худородный и нищий своим недугом целебная: роптанию терпение, татбе трудолюбие, зависти тленных презрение. Обрящет неправду творящий врачебное недугу си былие: правды творение; гневливей — кротость и прощение удобное; ленивец — бодрость; глупец — мудрость; невежда — разум; усумлящийся в вере — утвержение; отчаянник — надежду; ненавистник — любовь; продерзивый — страх; сквернословец — языка обуздание; блудник — чистоту и плоти умерщвление; пияница — воздержание. И всякими инемн недуги одержимии обрящут по своей нужде полезная былия и цветы. Иже убо не ветийскаго художества ухищрениемь мною насадишася, но пиитическаго рифмотворения равномерием слогов по различным устроишася родом. Того ради, да присвойственною себе сладостию сердцам читателей приятнейший суще, аки нуждею влекут я ко читанию частейшему. И яко в немнозе пространстве многшая заключающеся удобнее памятию содержатися могут. И на память изученная внегда провещаются, временно благосладящая суть слухи и сердца слышащых. К тым и того ради, да рифмотворное писание распространяется в нашем славенстем книжном языце, — еже во инех водею честь имать и ублажение и творцев си до-стойнаго не лишает от Бога и от человек возмездия и славы. Ея же аз ми не требуя в мире сем, яко оставлей и со всеми его красными суетами и суетными красоты; не ищу оныя, от человек написанием книги сея, но глаголю со царствующым пророком: Не нам, Господи, не нам, но имени твоему даждь славу. Тебе, Господи, слава, яко дал еси и еже хотети, и еже мощи, и еже начата, и еже трудитися се же здраво и благополучно, и еже совершити добровременно по желанию сердца моего. Тебе слава о всех и зде и в небеси, и ныне и во вся будущыя веки. Мне же, грешному, даждь славу от тебе самаго сущую, наипаче в жизни будущей пред твоими небесными гражданы, ея же не пренебрезати, но искати всеми силами нашими повелеваемся тобою, елма пренебрегателие тоя, искателие же славы человеческия сице от тебе суть обличаеми: Како вы можете веровати, славы друг от друга ириемлюще, и славы, яже от единаго Бога, не ищете? Возмездие же временное потолику ми желателно, поелику нуждно к доволному препитанию мене грешнаго и труды всегда полагающих в моих потребах.

Но то по превелицей милости и премногим щедротам святопочившаго о Господе Бозе святыя и блаженныя памяти благочестивейшаго, тишайшаго и самодержавнеишаго великаго Государя царя и великаго князя Алексиа Михайловича всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержца не скудное, но доволное по моему чину и званию чрез лет тринадесят имея, прерадостно во царствующем и богоспасаемом граде Москве прежих, присно ко Господу Богу теплыя моя молитвы о нем, великом Государе, возсылая и труды трудом, ово по повелению началствующих, ово по моему свойственному благохотению, да не празден жизни моея вотще иждиву время, прилагая. По блаженном же его царскаго величества во вечная отшествии присно во моих иноческих молбах молю и до последняго моего издыхания имам непременно Господа Бога молити о еже проститися всякому его согрешению и вселитися души его в селения приснаго веселия и жизни безконечныя со духи небесными и душами всех праведных, от века благоугодивших Господеви. Его же благочестиваго и приснопамятнаго самодержца выну во памяти отшествие от мира содержя и в благодарном сердци, аки на твердом адаманте, премногая его царская ко мне благотворения написанная читая, не возмогл бым никогда же веселию места во сердце моем дати, аще не бы ми печалнаго ума лучесы милости и щедрот своих возбуждал ко веселию от его же царских чресл равне добротворный нам свет возсиявший и солнце и на его же царстем престоле богомпосажденный сын его, а наш великий Государь благочестивейший, тишайший, самодержавнейший великий Государь царь и великий князь Феодор Алексиевичь всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержец. Его бо царским благоутробным милосердием и множеством щедрот и оцеподражателною царскою призрен есмь милостию и в равном бывшему храним доволстве, ни в чесом скудости стражду. И впред упование в Господе Бозе имам, яко благая о мне, грешном, на его царстем сердци положит. Он же богом Венчанный монарха не отвратит пресветлаго лица своего от худости моея, но по врожденной милости своей благоволит веселыма на мя призирати зеницами и нуждных жителству моему от обилия Богом себе даннаго подаяние доволное творити. И се ми есть возмездие превеликое, нудящее мя ко благодарствию непрестанному и к молбам повседневным, от скипетродержца благочестивейшаго. От вас же, благочестивых читателей, богатое ми будет за труды воздаяние, егда ползу от цвет верта сего приемше, речете о мне ко Господу молитву о еже оставитися грехом моим. Аще живу ми сущу, аще по преставлении моем, то ми едино от вашея любве желателно. Вем бо, яко внушает Господь молитвы верных раб своих и по прошению их милость проявляет. И мне убо за ваши святыя молитвы простит долги моя и сотворит возмездие вечное во царствии си небесном, его же аз единаго рачитель есмь и искатель, а вашему благочестию всяческих благ душевных и телесных, вечных и временных присно истинный желатель.

Благочестию твоему временных и вечных благ истинный желатель Симеон Полоцкий иеромонах недостойный

ПЕРВОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К «ПСАЛТЫРИ РИФМОТВОРНОЙ»

БЛАГОЧЕСТИВЕЙШЕМУ, ТИШАЙШЕМУ,

САМОДЕРЖАВНЕЙШЕМУ ВЕЛИКОМУ ГОСУДАРЮ

ЦАРЮ И ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ ФЕОДОРУ

АЛЕКСИЕВИЧУ, ВСЕЯ ВЕЛИКИЯ И МАЛЫЯ И БЕЛЫЯ

РОССИИ САМОДЕРЖЦУ, ЗДРАВИЯ, ДОЛГОДЕНСТВИЯ,

ПОБЕДЫ НА ВРАГИ И ВО ВСЕХ БЛАГОНАЧИНАНИИХ

БЛАГОСЛОВЕНИЯ БОЖИЯ И ДОБРОСОВЕРШЕНИЯ

СМИРЕННЫЙ РИФМОТВОРЕЦ ВСЕДУШНО ЖЕЛАЕТ

Псалми святии царя велика суть дело,

паче духа святаго повествую смело, —

Ибо егда Давид я усты провещаше,

иже на Израилско царство избран бяше,

Самем Господем Богом бысть он умудренны,

пророчествия даром дивне исполненны

От Духа Пресвятаго, иже наставляше

его на глаголы си, он же я пояше;

Орудие словесно бе Духу Святому, —

бяше бо муж по сердцу Богу истинному.

Царь небесный земнаго на то умудрил есть,

тайны сокровенныя чрез него явил есть:

Ибо книга си Псалтир теми исполненна,

честна, мудра и свята, вся есть божественна.

Толико же полезна церкви сотворися,

даже нужднша от солнца быти известися;

Иоанн Златоустый елма прошен бяше:

«Егда Псалтир престати чести подобаше?» —

Рече: «Уне есть солнцу в течении стати,

нежели псалмов святых верным не читати».

Темже я церковь мати по вся дни читает,

во всяких си пениих их употребляет.

Полезно же и в домех оны честно пети, —

но без глас подложенных трудно то умети.

И разум сокровенный спону содезает, —

чтый бо ли поющ псалмы со трудом той знает.

Тем во инех языцех в метры преведени,

разумети и пети удобь устроени.

Им же аз поревновах, тщахся тож творити,

в славенском диалекте в меру устроити,

Да ся от чтущих удобь уразумевают

и в подложенных гласех сладце воспевают.

И помощию Бога дело совершися, —

се бо Псалтир метрами ново преложися.

Неции прежде мене негли начинаху,

но за трудности многи от дела престаху;

Аз, Богом наставляем, потщахся начати,

Бог же даде и концем дело увенчати.

Еже яко первое в метры преложенно,

подобаше да будет первому врученно

В православных ти сущу, пресветлейший царю,

ты даждь место у тебе сему нову дару:

Прежде царем Давидом от духа строенну,

днесь рабом ти в славенский рифмы преведенну.

Под трудами Давида мой аз полагаю,

мой Давидовых ради труд прийми желаю.

Он, царь, о тебе, царе, молит Бога в небе,

аз, раб царя сил и твой, зде молю о тебе:

Да многая ти лета изволит подати,

здравие, мудрость, славу враги иобеждати.

Юн Давид Голиафа силнаго преможе,

даждь ти, юну, силнаго турка збити, Боже, —

Сего ти, богомолец твой, верно желаю,

милости царстей труд сей и сам ся вручаю.

Твоего пресветлаго царскаго величества

раб смиреннейший и присный богомолец

Симеон Полоцкий иеромонах недостойный.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Абцедарский Л.С. Белоруссия и Россия XVI—XVII веков. Минск, 1978.

2. Андреев А.Л. Монашеские ордена. Киев, 2003.

3. Аскоченский В.И. Киев с древнейшим его училищем Академиею. Киев, 1886.

4. Бирало А.Л. Философская и общественная мысль в Белоруссии и Литве в конце XVII — середине XVIII веков. Минск, 1971.

5. Богословский В. Большой Московский собор 1666— 1667 // Православное обозрение. 1871. С. 100.

6. Богоявленский С.К. Театр в Москве при царе Алексее Михайловиче. М., 1914.

7. Брайловский С.Н. Карион Истомин. Жизнь его и сочинения // Чтения в Обществе любителей духовного просвещения. М., 1889. №№ 4—6.

8. Буслаев Ф.И. Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков. М., 1861.

9. Владимиров П. Два новые исследования о Симеоне Полоцком. М., 1887.

10. Галахов А.Д. История русской словесности, древней и новой. СПб., 1863-1875. Т. 1.

11. Гiсторыя беларускай дакастрычнiцкай лiтаратуры. Т. 1. Минск, 1968.

12. Глокке Н.Э. «Рифмотворная псалтырь» Симеона Полоцкого и ее отношение к польской Псалтыри Яна Кохановского // Киевские университетские известия. 1896. №9. С. 1-18.

13. Голубев И.Ф. Встреча Симеона Полоцкого, Епифания Славинецкого и Паисия Лигарида с Николаем Спафарием и их беседа // ТОДРЛ. Л., 1971. Т. XXVI. С. 294-301.

14. Голубев И.Ф. Забытые вирши Симеона Полоцкого // ТОДРЛ. Л., 1969. Т. XXIV. С. 254-259.

15. Голубев С.Т. История Киевской духовной академии. Выи. 1: Период домогилянский. Киев, 1886.

16. Голубев С.Т. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. Т. 1. Киев, 1883.

17. Дема Н.И. К вопросу об истории школы в Белоруссии (с конца XVI века до раздела Польши в 1772 году): Автореф. канд. дисс. М., 1941.

18. Жуков Д.А., Пушкарева Л.Н. Русские писатели XVII века. М, 1972.

19. Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Кн. 1. М., 1915.

20. Записки митрополита Петра Могилы // Киевские епархиальные ведомости. Киев, 1861—1862.

21. Звонарева Л.У. Творчество Симеона Полоцкого: истоки, традиции, влияние: Автореф. канд. дисс. Минск, 1988.

22. Игнатов В.К. Мировоззрение Симеона Полоцкого. Белорусский период: Автореф. Минск, 1992.

23. Из истории философской и общественно-политической мысли в Белоруссии. Минск, 1962.

24. Исторический очерк и обзор фондов Рукописного отдела Библиотеки Академии наук. Вып. 1. М. — Л., 1956.

25. Калинин А.Д. Мировоззрение и творчество Симеона Полоцкого: Автореф. М., 1964.

26. Калинин А.Д. Симеон Полоцкий. Жизнь и творчество: Автореф. М., 1964.

27. Козловский И.П. Сильвестр Медведев. Очерк из истории русского просвещения и общественной жизни в конце XVII века. Киев, 1896.

28. Копанев А.И. Письмо С. Медведева к Симеону Полоцкому // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: Сб. статей. М., 1961. С. 281-283.

29. Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1840.

30. Крачковский Ю.Ф. Старая Вильна до конца XVII столетия. Вильно, 1892.

31. Критические заметки о Симеоне Полоцком. Взгляд историков Соловьева и Костомарова // Северный вестник. 1887. № 7.

32. Линчевский М. Педагогия древних братских школ и преимущественно древней Киевской академии // Труды Киевской духовной академии. 1870. Т. 3.

33. Личность и деятельность Симеона Полоцкого (по поводу сочинения о нем И. Татарского). Киев, 1887.

34. Майков Л.Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий. СПб., 1889.

35. Майков Л.Н. Симеон Полоцкий о русском иконописании. СПб., 1889.

36. Медынский Е.Н. Братские школы Украины и Белоруссии в XVI- XVII веках и их роль в воссоединении Украины с Россией. М., 1954.

37. Мещеряков В.П. Братские школы Белоруссии. (XVI — 1-я пол. XVII в.). Минск, 1977.

38. Миркович Г. О школах и просвещении в патриарший период // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1878. Июль.

39. Морозов П.О. История русского театра до половины XVIII столетия. СПб., 1889.

40. Орел российский. Творение Симеона Полоцкого. Сообщ. Н.А. Смирнов. Пг, 1915.

41. Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. Казань, 1865.

42. Памятники древней письменности и искусства. Вып. 14. СПб., 1901.

43. Панченко A.M. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973. С. 34-77.

44. Певницкий В.Ф. Симеон Полоцкий // Православное обозрение. 1860. Т. 3—4.

45. Письма С. Полоцкого к царю Алексею Михайловичу// Вестник Европы. 1828. Сентябрь. С. 37—47.

46. Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1913.

47. Плечкайтис Р.М. Философия в учебных заведениях Литвы XVI—XVII вв.: Автореф. Вильнюс, 1968.

48. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое / Под ред. М.М. Сперанского. СПб., 1830. Т. 1.

49. Попов В.Е. Симеон Полоцкий как проповедник. М., 1886.

50. Прашкович Н.И. Из ранних декламаций Симеона Полоцкого («Метры» и «Диалог краткий») //ТОДРЛ. М. — Л., 1965. Т. XXI. С. 29-38.

51. Прашкович Н.И. Поэзия Симеона Полоцкого. Ранний период: Автореф. Минск, 1964.

52. Рай мысленный / Авт.-сост. B.C. Белоненко. СПб., 1999.

53. Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. М., 1905.

54. Робинсон А.Н. Политическое и эстетическое значение ранней поэзии Симеона Полоцкого.(1656) // Philologica. Исследования по языку и литературе. Л., 1973. С. 299—307.

55. Рождественский С.Д. Петр Могила, митрополит Киевский. М., 1877.

56. Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.

57. Сазонова Л.И. Поэзия русского барокко. М., 1991.

58. Сенченко Н.И., Тер-Григорян-Демьянюк Н.Э. Киево-Могилянская академия: История Киево-Братской школы. Киев, 1998.

59. Сидоров А.Л. Древнерусская книжная гравюра. М. — Л., 1951.

60. Симеон Полоцкий и его издательская деятельность. М, 1982.

61. Симеон Полоцкий и его книгоиздательская деятельность / Под ред. А.Н. Робинсона. М., 1982.

62. Симеон Полоцкий. Вирши / Под ред. В.К. Былинина, Л.У. Звонаревой. Минск, 1990.

63. Симеон Полоцкий. Избранные сочинения / Подгот. текста, ст. и коммент. И.П. Еремина. М. — Л., 1953.

64. Симеон Полоцкий. Сколок с комедии из притчи о блудном сыне. М., 1795.

65. Смирнов С.К. История Московской славяно-греко-латинской академии. М., 1855.

66. Соколов П. Первый придворный стихотворец из воспитанников московской Заиконоспасской школы // Чтения в обществе любителей духовного просвещения. М., 1886. №1.

67. Стихотворения Симеона Полоцкого на темы общей истории / Белецкий А.И. Харьков, 1914.

68. Субботин Н.И. Дело патриарха Никона. М., 1862.

69. Субботин Н.И. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Т. 1—6. М., 1875—1887.

70. Тарабрин И.М. Новые данные о Симеоне Полоцком // Труды Славянской комиссии имп. Московского археологического общества, том третий. М., 1902. С. 14—15.

71. Татарский И.А. Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность). М., 1886.

72. Тиганова Л.В. Литературно-художественная деятельность Симеона Полоцкого: Автореф. М., 1956.

73. Толстой Д.А. Римский католицизм в России: В 2-х т. СПб., 1876-1877.

74. Фаминцин А.С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889.

75. Хижняк З.И. Киево-Могилянская академия. Киев, 1988.

76. Щеглова С.А. Русская пастораль XVII века. «Беседы пастуские» Симеона Полоцкого // Старинный театр в России XVII-XVIH вв. Пг, 1923. С. 82-83.

77. Ягодкин Д.П. Симеон Полоцкий как полемист против раскола. СПб., 1880.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Памятник Симеону Полоцкому в Полоцке

Киево-Могилянская коллегия. Первая половина XIX века

Студенты Киево-Могилянской коллегии. Гравюра XVII века

Петр Могила

Игнатий Лойола

Петр Скарга

Вильнюс. Конец XVII века. Художник П. Смуглевичюс

Костел Святого Стефана и Полоцкая иезуитская коллегия. Рис. Н. Орды

Рукопись Симеона Полоцкого

Автограф Симеона Полоцкого

Царица Мария Ильинична (по рис. А. Мейберга)

Царь Алексей Михайлович

Патриарх Никон

Патриарх Антиохийский Макарий

Патриарх Александрийский Паисий

Полоцкий музей книгопечатания. Экспозиция. Наборщики

Полоцкий музей книгопечатания. Экспозиция. Справщик

Титульный лист «Вертограда многоцветного»

С. Полоцкий. Титульный лист подносной книжицы «Орел Российский». 1667 г.

С. Полоцкий. Рисунок из книги «Орел Российский»

Титульный лист книги С. Полоцкого «Обед душевный». 1681 г.

Царевич Симеон Алексеевич

Царевич Алексей Алексеевич

Царь Федор Алексеевич

Царевна Софья в женском монастыре. Художник В.И. Суриков

Нотная «Псалтырь» Симеона Полоцкого. Конец XVII века

Спасский собор Заиконоспасского монастыря

Место упокоения Симеона Полоцкого

Библиотека Симеона Полоцкого в Музее книгопечатания

Международная научная конференция, посвященная 380-летию со дня рождения Симеона Полоцкого. 2009 г.

Примечания

1

В различных источниках указываются различные месяцы рождения Симеона Полоцкого: апрель и декабрь 1629 года. Упоминается также и год 1628-й, и искажается отчество и фамилия. — Примеч. авт.

2

Цар., 25-28.

3

XI век до Р. X.

4

Имеется в виду «Никомахова этика» Аристотеля.

5

Гравюра XIX века. Г. Глушков, резьба по дереву А. Шлифера.

6

Аще — если, хотя, когда.

7

Паки — снова, еще, опять.

8

28 сентября 1708 года под деревней Лесной Петр I разбил шведский корпус Левенгаупта, назвав сражение «матерью Полтавской победы*.

9

Полотск, Полтеск, Полтескье — названия Полоцка, которые упоминались в Средневековье. — Примеч. авт.

10

Праправнучка князя Владимира. — Примеч. авт.

11

Гай Муций Сцевола, легендарный римский герой. Прославился при осаде Рима этрусским царем Порсеной (ок. 509 г. до Р. X.). Был взят в плен и, не желая служить врагам, сжег правую руку в жертвенном огне.

12

Петр Могила принимал участие в кровопролитных Цецорском и Хотинском сражениях 1621 года. — Примеч. авт.

13

По некоторым сведениям, посвящение произошло в 1629 году.

14

Скончался в 1645 году.

15

До наших дней дошли сочинения: «Евангелие учительное» (1616); «Анфологион» (душеполезные молитвы и поучения) (1636); «Евхологи- он» (требник) (1646); «Катехизис» (1662).

16

В 1650 году стал епископом Могилевским.

17

Автор сочинения «Синопсис, или Краткое описание о начале славянского народа и о первых киевских князьях до государя Федора Алексеевича».

18

В 1647 году Сильвестр Косов был возведен в сан митрополита Киевского. Ярый противник не только воссоединения Украины с Россией, но и Брестской унии.

19

В 1620 году Мелетий Смотрицкий стал архиепископом Полоцким. Скончался в 1633 году.

20

Имелось два высших класса — философский и богословский.

21

В тексте Зборовского договора (1649) говорилось: «Коллегия Киевская должна оставаться на прежних правах, согласно старинным привилегиям». — Примеч. авт.

22

Победа под Замостьем в конце 1648 года.

23

В число таковых входил и гетман Петр Конашевич-Сагайдачньгй (принял иночество, прах его покоится в земле коллегии). — Примеч. авт.

24

«Акафист Пресвятой Богородице», ок. 625 г. — Примеч. авт.

25

Светское имя Петр Повенский. — Примеч. авт.

26

Явная ошибка. В годы Крещения Руси патриархом Константинопольским являлся Николай II Хрисоверг (984—995).

27

Полное имя — Евсевий Софроний Иероним (342—419) — церковный писатель, аскет, создатель канонического латинского текста Библии.

28

Надпись сделана на латыни. — Примеч. авт.

29

Причислен Католической церковью к лику святых. — Примеч. авт.

30

В 1659 году в академии обучалось 700 студентов, а преподавание вели 84 профессора. — Примеч. авт.

31

ЦАГДА. Ф. 381 (Собрание библиотеки Синодальной типографии). №1791.

32

Карл X Густав. — Примеч. авт.

33

Всего было взято более 200 городов! — Примеч. авт.

34

Король Польши Ян Казимир. — Примеч. авт.

35

Януш Радзивилл (1612—1655) — государственный и военный деятель Великого княжества Литовского, воевода виленский (1653—1655), великий гетман литовский (1654—1655).

36

Города Друя, Дриса, Глубокое. Последние два стоят в 90 верстах от Полоцка.

37

От первого времени до бегства полоцких князей в Литву (белорус.)

38

Годом основания Полоцкой братской школы считается 1588-й. В начале XVII столетия здание, где она располагалась, было сожжено униатами. — Примеч. авт.

39

Брестская уния была заключена в 1596 году и привела к расколу православного населения Малой и Белой Руси.

40

Наиболее распространены были так называемые медовые братства.

41

«Siedm nauk wyzwalonych» («Семь свободных наук»), подстрочный перевод с польского В. Былинина. — Примеч. авт.

42

Пифагорическая прогностика, которая изучалась в то время, основывалась на спекулятивных магических толкованиях чисел.

43

Ныне город Тарту. — Примеч. авт.

44

Собор открылся 17 февраля 1660 года. — Примеч. авт.

45

В 1589 году.

46

Скончался в 341 году.

47

Основатель пещерного монастыря в Киеве.

48

Подстрочный перевод с польского В. Былинина. — Примеч. авт.

49

В 1239 году князь Александр Ярославич (Невский) венчался в городе Торопце. Избранницей его стала полоцкая княжна Александра Целованием Корсунской иконы Божией Матери было закреплено святое таинство брака. Икона утрачена. Сохранился список, именуемый «Торопецкая икона Божией Матери».

50

В конце 1653 года состоялся архиерейский собор, на котором решался вопрос об устранении «разностей» в печатных церковных книгах. Проходил собор в присутствии царя. — Примеч. авт.

51

Паисий Лигарид прибыл в Москву в начале 1662 года под именем митрополита Иерусалимского монастыря Иоанна Предтечи. — Примеч. авт.

52

Ныне ул. Никольская, ведущая к Красной площади. — Примеч. авт.

53

Всего на Большом Московском соборе 1666—1667 годов присутствовали: 2 патриарха, 14 митрополитов, 8 архиепископов, 5 епископов, 25 архимандритов, 8 игуменов, 13 протопопов и «иные премногие священного чина люди, иноки же и бельцы». — Примеч. авт.

54

Приговор был составлен на двух языках — русском и греческом. — Примеч. авт.

55

Похоронен Никон там же, в Воскресенском монастыре, в 45 верстах от Москвы. Похороны прошли по патриаршему чину. — Примеч. авт.

56

См.: «История русской словесности».

57

См.: «История русской литературы».

58

Полное название книги звучит так: «Жезл Правления, на правительство мысленнаго стада православнороссийския церкве. Оутвержиния: во оутвержикие колеблющихся во вере. Наказания: в наказание непокоривых овец. Казнения: на поражение жестоковыйных и хищных волков, на стадо Христово нападающих: сооруженный от всего священнаго собора, собран- наго Повелением Благочестивейшаго, Тишайшаго, Самодержавнейшаго, Великаго Государя Царя и Великаго Князя Алексия Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя России, в царствующем Богоспасаемом и пре- именитом граде Москве. В лето 7174, месяца Май а, в 7-й день» (1666).

59

«Достоин!» (греч.).

60

В 1666 году Симеону Полоцкому было всего 37 лет. — Примеч. авт.

61

«Жезл правления» был разослан по многим российским церквам и монастырям. — Примеч. авт.

62

1 апреля 1681 года. — Примеч. авт.

63

Николай Гаврилович Спафарий (Николае Милеску-Спэтару) (1636—1708) известен не только как литератор и переводчик (владел девятью языками). В 1675 году он возглавил российское посольство в Китае и подробно описал путешествие.

64

Церковная богослужебная книга.

65

Книги деяний и посланий апостольских.

66

«Стихи к осудару царевичу».

67

В народе еще долго ходила молва, что царевич Алексей чудом выжил. Этой выдумкой умело воспользовался Степан Тимофеевич Разин. — Примеч. авт.

68

Церковь Святого Спаса строилась, по повелению Алексея Михайловича, с 1660 года. Строительство, которым ведал князь Ф. Ф. Волхонский, было завершено 20 ноября 1662 года.

69

«Стиси краесогласнии на Рождество Христово».

70

Стихиры из «Акафиста Пресвятой Деве…»

71

Год издания 1658-й.

72

«Quo Vadis?» — взято из беседы Иисуса Христа с учениками на Тайной вечере. Иисус: «Куда Я иду, вы не можете прийти» (Ин. 13,33). Тогда апостол Петр спросил: «куда Ты идешь?» (Ин. 13,36).

73

Подстрочный перевод с польского В. Былинина. — Примеч. авт.

74

Трехмачтовый парусный корабль заложен на верфи в селе Дединово Коломенского уезда, на реке Оке, 14 ноября 1667 года.

75

1667 год. — Примеч. авт.

76

Соломон — третий царь Израиля, вступивший на престол в 16-летнем возрасте.

77

Сусанна — благочестивая жена вавилонского купца Иоакима, на честь которой покусились два старца, завидев ее обнаженной. Оклеветана и казнена.

78

Каракалла — прозвище римского императора Марка Аврелия Антония.

79

Папиниан — римский правовед, убитый по приказу Каракаллы (212 г.).

80

Александр Македонский.

81

Герб Турции. — Примеч. авт.

82

Арион — греческий поэт и музыкант (VII—VI вв. до Р.Х.), по преданию, брошенный в море и спасенный дельфином. — Прим. авт.

83

«Историческое зерцало». Издано в 1473 году. Состоит из 32 книг.

84

1 век до Р. X.

85

«Пчела» впервые появилась на славянских языках в XI—XII веках. На Руси известен сборник, датированный XIV веком. — Примеч. авт.

86

Димитрий Ростовский (1651—1709) — митрополит, причислен к лику святых. В миру Даниил Туптало. Учился в Киево-Могилянской коллегии.

87

Северный вестник. 1887. № 7. С. 142.

88

Система взглядов и идей, в которых действует оценка отношения человека к действительности, к другим людям и пр., а также содержится цель и направленность человеческой деятельности. — Примеч. авт.

89

Сербия в 1459 году была завоевана турками. — Примеч. авт.

90

Патриарх Питирим скончался в апреле 1673 года. — Примеч. авт.

91

В Священном Писании указывается 10 святых даров, а само учение о дарах Святого Духа изложено апостолом Павлом (1 Кор. 12—15, Рим. 12,3—9). — Примеч. авт.

92

Скончался 19 ноября 1675 года.

93

Работа эта прервалась в 1675 году в связи со смертью Епифания Славинецкого и митрополита Павла. — Примеч. авт.

94

Имеется в виду св. Иов, память которого почитается церковью 6 мая. — Примеч. авт.

95

Автор Н.Н. Кашкин. — Примеч. авт.

96

Октавиан Август, римский император (63—14 гг. до Р.Х.). — Примеч. авт.

97

Pandecta seu Collectania albo Zebranie scriptów rozmaitych i notacyie // ЦГАДА. Ф. 381. № 1800.

98

Написана на латыни. — Примеч. авт.

99

Адам Олеарий (1599—1671), известный немецкий путешественник и ученый.

100

«Венец веры» известен только в рукописи и в списках. — Примеч. авт.

101

Спиридон Соболь издал «Букварь» в Могилеве в 1636 году.

102

С. Полоцкий. Обед душевный.

103

Каждая начальная буква главы «Лицевого букваря» была вписана в человеческую фигуру. — Примеч. авт.

104

12 ноября 1682 года сводные братья великие князья Иван Алексеевич и Петр Алексеевич были венчаны на царство Московское. 27 января 1689 года Петр сочетался браком с Е.Ф. Лопухиной. — Примеч. авт.

105

Постановкой спектаклей руководил лютеранский пастор И.Г. Грегори, а труппа состояла из молодежи Немецкой слободы. — Примеч. авт.

106

26 человек-комедиантов, мещанских детей. — Примеч. авт.

107

Предположительно датой создания пьесы является 1650 или 1651 год, когда Симеон Полоцкий обучался в Виленской иезуитской академии. — Примеч. авт.

108

Никодиму приписывается создание одного из апокрифических («отреченных») евангелий. — Примеч. авт.

109

Т.е. о золотом тельце.

110

Т.е. царю. — Примеч. авт.

111

В покоях царицы имелись росписи-аллегории: притчи Эсфиры и «Времена года», и письмена Симеона Полоцкого.

112

Имя означает «Бог — мой судья». Попав в плен к Навуходоносору, Даниил получил имя Валтасар. — Примеч. авт.

113

Отсюда пошло выражение «колосс на глиняных ногах». — Примеч. авт.

114

Действующее лицо.

115

Скончалась 28 февраля 1669 года. — Примеч. авт.

116

Не сохранился. — Примеч. авт.

117

Царю было всего 47 лет. — Примеч. авт.

118

В.П. Титов (1650—1710), русский композитор, один из первых мастеров хорового пения.

119

«Псалтырь, или Книга псалмов блаженного пророка и царя Давида, переложенных лирическими стихами и умноженных пророческими песнями от Василия Тредиаковского в Санкт-Петербурге. 1753».

120

1656 год. — Примеч. авт.

121

С. Медведев числился справщиком Печатного двора с 1677 года. — Примеч. авт.

122

Полное название сборника: «Вертоград многоцветный, ползы ради душевныя православных христиан, Божиим наставлением и пособием, а трудоположением многогрешнаго во иеромонасех Симеона Полоцкаго, утяженный и насажденный в лето от создания мира 7186, а от Рождества же по плоти Бога Слова 1678, совершися аугуста в день…». — Примеч. авт.

123

В своей книге «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищев причисляет М. В. Ломоносова к ученикам настоятеля Заиконоспасского монастыря, сообщая следующее: «Псалтирь Симеоном Полоцким в стихи преложенная, ему открыла о нем таинство природы, показала, что и он стихотворец».

124

И Медведев, и Истомин родились в Курске.

125

Сильвестр Медведев был публично казнен 11 февраля 1691 года. — Примеч. авт.

126

Скончался в 1717 году. Похоронен в Свято-Чудовом монастыре. — Примеч. авт.

127

1681-1763. - Примеч. авт.

128

Последним патриархом был Адриан. — Примеч. авт.

129

Дата составления 14 марта 1679 года. — Примеч. авт.

130

Рукопись. Синод, библ. № 130, л. 242, 243.

Content

Борис Костин
ВЕРНЫЙ СЛУГА АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА
ДВЕ ЖИЗНИ СИМЕОНА ПОЛОЦКОГО

БОЖЕСТВЕННЫЙ ПОСЛАННИК

ГЛАВА I. «A3 ЕСМ СЫН ЦЕРКВЕ ВЕРНЫЙ»

ГЛАВА II. КИЕВО-МОГИЛЯНСКИЕ АФИНЫ

ГЛАВА III. В ЛОГОВЕ ИЕЗУИТОВ

ГЛАВА IV. У ИСТОКОВ ПРИЗНАНИЯ

ГЛАВА V. ДИДАСКАЛ СИМЕОН

ГЛАВА VI. СТОЛИЧНЫЕ СМОТРИНЫ

ГЛАВА VII. НИКОНОВО ДЕЛО

ГЛАВА VIII. ЗЕЛО БЫЛО СТЯЗАНИЯ МНОГО

ГЛАВА IX. ИГУМЕН МОНАСТЫРЯ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО СПАСА

ГЛАВА X. РУССКАЯ ПАСТОРАЛЬ

ГЛАВА XI. НЕСОСТОЯВШИЙСЯ АРХИЕРЕЙ

ГЛАВА XII. МИР ЕСТЬ КНИГА

ГЛАВА XIII. В УТЕХУ СЕРДЕЦ

ГЛАВА XIV. ПОРФИРОРОДНЫЕ УЧЕНИКИ

ГЛАВА XV. ПО ЗАКОНУ НЕБА И РАЗУМА

ГЛАВА XVI. «В НАУЧЕНЬЕ РОДУ РОССИЙСКОМУ ЯВИВЫЙ…»

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ВЕРТОГРАДУ МНОГОЦВЕТНОМУ»

ПЕРВОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ К «ПСАЛТЫРИ РИФМОТВОРНОЙ»

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания