Борис Мир

ПЛАНЕТА ЙОРГОВ

Часть I: Зрыыр

1

Планетная система Земли-2 приближалась. Помня давний полет на настоящую Землю оттуда, едва не кончившийся гибелью не только маленького братика, Малыша, но и остальных, Лал был готов ко всему. Но всё происходило замечательно — как в первый полет Родителей и того Лала, гордое имя которого теперь носил он: выход из переноса оказался много ближе, чем в предыдущий раз. И уже виделось: в скором времени окажется он там — на своей планете. Где появился на свет и всё до мелочей помнил. По которой так тосковал все годы.

Марку, сидевшему рядом, надоело, что отец, уставившись на голограмму траектории корабля, уже не продолжает рассказывать о своей Земле-2: молчит слишком долго. Дядя Ли, который с ними в рубке управления, почему-то тоже. А так хочется их послушать. Тогда меньше чувствует, что слишком скучает по Эрьке. Но Эрькины родители, дядя Милан и тетя Рита, не полетели с ними: ну, и Эрька поэтому тоже. А его взяли: зачислили юнгой. И дали форму со знаком макрокосма — шестиконечной звездой.

А он самый первый очнулся после гиперпереноса, засек время на бортовых часах: доложил потом папе, которому помог выбраться из камеры и дойти до бани. Доложил следом за папой и дяде Ли, главному штурману-космогатору: дядя Ли ведь старше папы — вышел из переноса после него. И за свои действия тогда его общим голосованием наградили радужной ленточкой отличия.

Есть на Земле и дети постарше его — но только у них родителей нет совсем: ни папы, ни мамы. И деда и бабушки тоже. Чудно как-то: он бы так не хотел. А еще что чудно: что мама старше бабули. Но это ничего: Эрька ведь тоже его брат и внук деда и бабули, хотя его родители и не их дети. У взрослых многое запутано.

Воспользовавшись тем, что отец, наконец-то, обернулся к нему, спросил:

— Па, а сводишь в гипсовый зал в дальней пещере?

— Обязательно. Но если ты сейчас отправишься к маме: тебе пора спать. Выполняй распоряжение, макрокосм-юнга Марк, — и сын, отсалютовав, выбежал из рубки.

И только тогда Ли повернулся к Лалу:

— Я не хотел при Марике к этому возвращаться.

— Ты прав, старший брат: он, даже если бы ничего не понял, запомнить что-то мог и после рассказать кому-нибудь.

— Ну, да. Тем более, что это всего лишь предположения.

— К тому же, которых не слишком достаточно. Основанные почти только на произведениях старой научной фантастики, которую, кроме тебя, мало кто читал. Космические пираты, звездные войны — а в реальности не было еще никаких контактов с иными цивилизациями, а потому и этих пиратов и войн.

— Но именно где-то в этой части Вселенной вы вступили в первый Контакт. С кем: что мы знаем о них? Предпочитаю всегда предполагать наихудший вариант: это себя оправдывало. Поэтому допускаю, что То может оказаться нечто подобным существовавшему у нас: что отстаивал и еще продолжает отстаивать Йорг. Страшная личность: враг всего, к чему призвал вовремя тот, чьим именем тебя назвали.

— И твой личный враг. Небезосновательно: твоя мама недаром долго боялась за тебя.

— Искалечивший её. Но хватит о нем: важнее нам сейчас не забыть, что существовало.

— Оно исчезнет скоро: это ясно.

— Я в этом не уверен. Йорг продолжает сопротивляться: хотя идет наступление, без непрекращающейся борьбы с ним и его сторонниками полной победы не добиться. Иначе почему не улетели с нами твои и мои родители?

— Не могу не согласиться с тобой, старший брат: ты лучше меня понимаешь ситуацию — видел много страшного, о чем даже не имею представления. Но более конкретно: на чем строятся твои негативные предположения относительно контакта, в который мы вступили?

— Первое: истории с вашими крейсерами — грозили вам голодной смертью, серьезным ограничением связи с экспрессом. Случайно ли — или намеренно?

— Гм…

— Второе тоже может быть подозрительным. Когда пришли сигналы, которые были сочтены установлением Контакта: ты помнишь?

— Еще бы! Сначала за три часа до начала переноса: отец ответил повторением пришедшего сигнала — девятнадцати простых чисел. Хотя на это уходило много энергии.

— Так: а потом?

— У самой грани старта переноса, и мы все решили не только принимать, но и отвечать на приходившие сигналы: несмотря ни на какие расходы энергии. Ведь это было первое установление Контакта! А на пришедший под конец, который мы сочли за Послание Тех, послали в ответ — опять же, возбуждениями гипераппарата — Послание Земного Человечества.

— И как уже потом произошел перенос?

— Через два часа после прохода расчетной точки старта. И вышли с почти трехсигмовым отклонением[1] от расчетной точки. Произошел огромный расход энергии, а потребность в ней резко увеличилась. В результате все мы, кроме отца, были погружены в анабиоз, из которого, когда что-то произошло с анабиокамерой, и отец спешно стал выводить нас, не вышел наш дорогой, любимый Малыш. А мы еле выжили: ты спас нас буквально в самый последний момент.

— Послание Тех до сих пор не прочитано. И…

— ?

— … не исключено, что не может быть, вообще, прочитано. Не представляет ли он на самом деле сверхкомпактную сумму бессмысленных случайных знаков?

— Ты подозреваешь и это?

— Именно. И другое: не было ли целью Тех заставить вас произвести огромную растрату энергии и значительно проскочить расчетную точку старта переноса. Чтобы потом вы оказались дальше от Земли, чем должны были бы, из-за дикого дефицита необходимой энергии. Затем, чтобы…

— Чтобы мы погибли от голода, жажды и холода? Зачем?

— Это-то и надо понять. Но в любом случае надо подготовиться к наиболее вероятным опасностям. Давай подумаем: попробуем их понять.

— Как? Не за что даже зацепиться.

— Испробуем один из способов, который мы использовали, когда почти не имели информацию: спор. Недаром говорили, что в споре рождается истина. Вот и будем спорить с тобой: доказательства одного вызовут ответные соображения другого, и так сможем до чего-то докопаться. А потом продолжить спор в большем составе.

Довольно быстро подобный их спор привел к выводу, что опасность может представлять с наибольшей вероятностью стремление некой другой высокоразвитой цивилизации овладеть планетой, годной для жизни: потому что собственная планета стала или становится почему-то непригодной для этого. Из-за того, возможно, что на ней произошла, скорей всего, ядерная катастрофа как следствие глобальной войны или рискованного научного эксперимента. Или естественного процесса, произошедшего со светилом планеты или с ней самой. Ну, а космические пираты и звездные войны были лишь литературными и кинематографическими развлекалочками слишком давнего времени: сейчас всерьез рассматривать просто даже смешно.

Последующее подключение к их обсуждениям остальных мигрантов ничего не добавило. Был только задан вопрос, чем конкретно обладают они в случае чьих-то, пусть самых маловероятных, враждебных действий: не окажутся ли безоружными даже в тех вариантах ситуации, которые как-то возможно предположить без допущения абсолютно непредвидимого?

Тщательный анализ оборонительных возможностей показал, что нет: не окажутся. Начиная с наличия простейших устройств, подобных персональному огнестрельному оружию каждого рядового воина, солдата, в самых последних войнах на Земле: ручные лазерные излучатели для пробивки отверстий в скалах. Роботы с подобными излучателями, но уже значительно большей мощности. Так сказать, легкое оружие.

Затем среднее оружие: ракеты с зарядами немалой взрывной силы для отражения метеоритных атак. Не только на экспресс, но и на остальное: крейсеры, фрегаты и катера.

Ну, а что говорить уже о самом грозном: мощи гипераппарата? Да еще притом, что совершенно гигантских размеров экспресс, изготовленный из прочнейшего металла, представлял при его включении почти неуязвимый объект для предполагаемых пока средств нападения.

Это наполняло уверенностью. Да и никто почти не верил в подобную опасность; вероятность подобной казалась исчезающе малой: так что…

— Ну, всё: вопрос закрыт, старший брат?

— Как сказать! Мы же не знаем главное: то, что может оказаться непредвидимым — самым страшным.

— Да как это знать? Ведь невозможно же.

— Всё-таки, что-то может внезапно придти в голову, если продолжать об этом думать. — Свою натуру — космического спасателя, привычка которого быть всегда настороженным, никуда не денешь. Зато сколько раз подобное выручало!

А Лал предпочел думать о другом — о том, как начнут, высадившись, строить на ней, расселять в нужном порядке привезенных животных, птиц, рыб, насекомых и прочих. Отец и Мама, когда прилетят, не узнают планету.

Марк, услыхавший упоминание о космических пиратах, упросил Ли показать какие-нибудь старые-старые фильмы про них. Они были еще плоские, но, всё равно, интересные — только всё их оружие казалось до смешного примитивным и убогим. Но зато их приключения, бои — их неустрашимость, ловкость, находчивость: именно то, что когда-то заставило самого Ли в таком же возрасте захотеть походить на них и выбрать потом опасную профессию космического спасателя. И Марк, смотря фильмы с широко раскрытыми глазами, тоже воображал себя таким же: непобедимым, с блеском выходящим из любых опасных ситуаций.

А папа почему-то такое не понимал. Да и дяде Ли такое сейчас уже тоже не интересно. Да: вот был бы здесь с ним Эрька!

И снова всё происходило точно так, как перед самой первой высадкой на планету, на которой его родили.

Проводилось непрерывное лучевое зондирование для определения точных координат экспресса. Излучение шло к светилу Земли-2, и, отразившись, возвращался обратно. Зная частоту посланного и вернувшегося излучения и находя по ним с помощью эффекта Допплера[2] скорость корабля, по времени прохождения сигнала туда и обратно определялось расстояние до звезды. Сигналы посылались часто, чтобы своевременно начать маневр перехода с радиального направления к звезде на эллиптическую орбиту вокруг нее, которая, как и у Солнца, должна была располагаться за пределами орбиты последней из планет системы.

Маневр начали задолго: корабль приближался к намеченной орбите по мало искривленной, плавной траектории. Затрачивался минимум энергии, так как маневрирование осуществлялось лишь половиной тормозных двигателей. Почти не ощущались инерционные нагрузки.

Звезда, к которой они летели, горела все ярче, резко выделясь среди других. Окончательное торможение тянулось довольно долго. Уже из всех включенным оставался только один двигатель, и он — непрерывно снижал мощность. Этому не виделось конца: периферийные планеты внесли ощутимые коррективы в траекторию и график подлета.

Они вошли на орбиту как раз в день рождения Лала Старшего по главным бортовым часам. Замолк тормозной двигатель, и через три часа стартовали к Земле-2 ракеты-разведчики. Основной из них должен был высадить на планету несколько автономных разведчиков-роботов.

Теперь оставалось ждать прихода информации от них — не раньше, чем через две недели. Получив ее полностью, полетит к планете на большом крейсере первая группа мигрантов — для последней разведки перед общей высадкой.

Всё повторилось, буквально как тогда — у Отца, Мамы и того Лала.

2

Ли неслучайно предчувствовал неожиданное. Основной разведчик принес обратно вместе с высаживавшими им роботами еще и какой-то бокс: Лал подтвердил, что, улетая, они там такой не оставляли.

Но на нем обычными буквами земного шрифта было написано: «Если вы те, кто оставил на этой планете свои записи, то поймете дальнейшее. Мы расшифровали ваши записи и, используя их, загрузили переводчики для общения с вами, но не считаем их полными. Пополните, надев шлемы, находящиеся внутри бокса, которые прочитают хранящиеся в мозгу слова вашего языка: десять персон на десять присланных переводчиков. Если вы не те, но сможете расшифровать наше письмо, сделайте то же самое: сможем общаться. После чего перешлите обратно половину переводчиков и согласие на установление контакта. Внутри подробное сообщение. Надеемся на взаимопонимание».

То, что никто не ждал: даже, наверно, и Ли. Мысленно допускал, но верил не больше других, что кто-то еще окажется на планете.

Только Марк сразу обрадовался: внезапная новость обещала такие приключения, о которых и мечтать было трудно.

— А что, дядя Ли: они не могут быть космическими пиратами? — спросил он. Ли улыбнулся: парнишке, насмотревшись фильмов про них, не терпится начать совершать подвиги.

Но ведь, действительно: кто они — еще одни пришельцы сюда? Будущие друзья, с которыми земляне будут обмениваться знаниями — давняя надежда? Или враги, от которых почему-то придется обороняться? Или ни то и не другое, а нечто совсем иное? И как вести себя, пока неизвестно.

Последний вопрос и был поставлен на обсуждение всех, повлекшее бурную дискуссию. В практическом плане он сводился к первому шагу: как открыть присланный бокс, не рискуя безопасностью? Не может ли быть при этом поврежден экспресс: на этом заостряли внимание те, кто находил опасения Ли небезосновательными.

А тот предложил открыть бокс не на экспрессе, а в катере на безопасном расстоянии от него. Эту операцию проведет он с помощью дистанционного управления роботом с экспресса.

На экспрессе все неотрывно смотрели на экраны. С облегчением вздохнули, когда действительно ничего при этом не произошло. Теперь уже можно было, наверно, решаться: дать согласие на установление контакта.

Тем более, изображение Тех в приложенном послании тоже не вызывало подозрения: никаких внешних отличий от землян. Поразительное сходство во всем — за исключением довольно унылого выражения лиц. Правда, с тем, откуда они явились на Землю-2, предстояло разобраться: их названия созвездия и звезды, в системе которой находилась их планета, оказались совершенно непонятными, несмотря на схемы.

Александр, «внук Марка», тем не менее произвел еще одну проверку, не допустив сделать это Ли: отправился туда и, надев шлем, стал загружать одно из десяти устройств, находившихся внутри бокса. И лишь после того, как загорелся сигнал «Загружено», вернулся с ними на экспресс.

Той же ракетой-разведчиком отправили на Землю-2 половину загруженных переводчиков вместе с сообщением о согласии вступления в контакт. После прихода ответного сообщения о его получении их могут ждать через сорок пять планетных суток. Место посадки корабля — в районе пещеры, в которой были оставлены записи.

Стали дополнительно загружать крейсер не совсем обычным грузом: ручными лазерными излучателями и роботами с ними, значительно увеличили количество ракет отражения метеоритных атак. И не только: тщательно скомплектовали команду летящих на нем.

— Ну, что, старший брат: ты доволен — добился своего? Неужели всё еще веришь в возможность плохого? Ведь уже только ты один.

— Пусть будет: чтобы не пригодилось.

… Ли настоял, что крейсер останется на орбите: катер доставит на планету лишь троих. Лал при этом отверг его следующее предостережение: он, возглавляющий прилетевших землян, должен остаться на крейсере. Потому что именно он, рожденный на этой планете, изображение которого было в оставленной в пещере записи, должен появиться перед новыми пришельцами — никто другой. А вот Ли на нем останется за командира: на этом — снова — сумел настоять Александр, добившийся, что Лала будет сопровождать он вместе с Конгом.

3

Конбр напряженно всматривался в небо: корабль тех, кто первыми побывал на планете Зрыыр и, как они сообщали в своей записи, насытили её атмосферу кислородом, мог появиться в любое мгновение, прилетели вновь уже в большем количестве, чтобы заселить её постоянно. А это вызывает опасения относительно дальнейшего пребывания здесь их самих — пришельцев с Гардрара.

Их здесь немного: отдельные предложения двух-трёх Мудрейших дополнительно заселить еще одну планету не были поддержаны остальными децемвирами. И самим Наимудрейшим, Рорвом.

Планета используется лишь как промежуточная база для сверхдальних полетов через пространство более четырех измерений. Первый такой корабль, обнаруживший эту планету — почти такую же, как Гардрар, израсходовал чуть меньше половины «топлива» и аккумулированной в батареях энергии: должен был поэтому лететь обратно. Но обнаружили здесь не только атмосферу, которой было можно дышать, но и работоспособные энергостанции для подзарядки батарей. Еще и плантации съедобных растений, таких вкусных после консервированной и синтетеческой пищи. В общем, нежданный подарок: возможность подзаправиться и лететь еще дальше!

Судя по их записи, они стремятся установить Контакт с другими цивилизациями во Вселенной. Но… Но готовы ли разделить с другими планету, которую несомненно считают своей? Не потребуют, чтобы гадрарцы покинули её? Поневоле приходится принять меры предосторожности, вспомнить кое-что из давней-давней истории, когда происходили войны между еще существовавшими странами.

Встречать землян, как они себя называют в записи, поэтому будут лишь втроем: он, второй по старшинству здесь после него Погр и журналист Лим. Остальные расположатся вне пределов видимости: там, где будут сосредоточены проходческие роботы, оснащенные лазерными излучателями, и отражательные ракеты, используемые в космосе при проходе метеоритных скоплений.

Если переговоры с землянами, которые будет вести он сам, приведут к конфликту, Погр передаст нужные распоряжения начать нападение первыми. Вряд ли земляне смогут тогда одержать верх: их уровень ниже гадрарского — об этом достаточно говорит относительный примитивизм конструкций как энергостанций, так и оксигенизатора, которым ими была преобразована атмосфера планеты.

А Лим… Ну, что Лим: особой надобности в нем и не было — просто напросился. Не терпится ему, видите ли, увидеть, наконец, этих необыкновенных землян: слишком заметно по тому, как взволнованно дышит, по блеску глаз, по улыбке время от времени. Кому это, вообще, нужно: улыбаться? Ведь он не ребенок, который улыбается непонятно почему. Нет же: давно взрослый, доктор — только занимается не тем, чем надо.

Написал уйму статей и книг, посвященной теме, никому сейчас не нужной — истории древнего общества. Восстановил совершенно неожиданными выводами против себя слишком уж многих, включая почти весь Мудрейший Децемвират. Поэтому очутился здесь, на Зрыыре.

И ник странный у него, извлеченный из полного имени Лардимфр: даже не имеет необходимой достойной твердости, как положено согласно обычаю… Не то, что у него, извлеченного из Кжонобатырд, или у Погра, извлеченного из Пыдрбонгырц.

Кажется, эти мысли всего на миг отвлекли Конбра: он вскинул голову, лишь услыхав внезапный вкрик Лима:

— Земляне!

Три крылатых корабля неслись в небе — один из них начал снижаться.

Корабль оказался небольшим: наверно, прибывших на нем было немного. Но пока не осела пыль, поднятая бьющими при посадке из двигателей струями, никто не выходил оттуда.

Конбр не двигался с места, дожидаясь появления землян; Погр следовал его примеру. Только Лим, не дожидаясь их, рванул на своем шестиноге к кораблю землян. Пришлось поэтому последовать за ним, чтобы земляне не приняли первого к ним приблизившегося за главного представителя Гардрара на Зрыыре.

Землян, спустившихся из корабля, было трое: увидев приближающегося к ним Лима, они пошли навстречу. Но Лим намного опередил обоих начальников, и когда они приблизились к землянам, он и те уже приветствовали друг друга. Улыбаясь, что Лим ни в коем случае не должен был делать: держаться надо так, чтобы те сразу почувствовали силу встречающих их. Но он это не понимал — сложил перед грудью поднятые вверх ладони, копируя землян, потом приложил к ней правую ладонь и открыл уже рот, чтобы назвать себя. Конбр успел отодвинуть его — положив ладонь на лоб в знак приветствия, как принято на Гардваре, и сохраняя положенное, серьезное и непроницаемое, выражение, представился первым:

— Кжонобатырд, руководитель жителей Гардрара на этой планете, которую мы называем Зрыыр. Приветствую вас, земляне!

И один из них сразу ответил:

— Мы тоже приветствуем вас, братья по разуму! Меня зовут Лал — я первый, кто был рожден на этой планете, — и он протянул вперед руку. Жест непонятный — но он улыбался, и Конбр предположил, что это еще один знак приветствия: протянул свою в ответ. А тот зачем-то схватил её и… Нет, только пожал — тоже не понятно, зачем. На всякий случай пришлось пожать и его.

А землянин, не отпуская его руку, произнес торжественно:

— Сегодня великий день, которого долго ждало человечество нашей планеты: состоялась, наконец, встреча двух цивилизаций. Верим, что мы будем дружить и обмениваться знаниями. Разреши, сеньор, вручить тебе изображение нашей планеты, — и он протянул Конбру шар с изображением каких-то контитентов. «Земли», догадался Конбр. «Ладно: пока всё идет спокойно».

Он успокаивался всё больше по мере разговора: не было ничего, хотя бы отдаленно вызывающего отторжение. Похоже, с ними удастся договориться: о желании обойтись без конфликтов первым сказал предводитель землян, Ларлд — если он правильно расслышал его ник. Да и много ли тут им самим надо: всего-то их сотня. Не считая, конечно примитивов: подопытных, главным образом. Ведь зачем здесь большее количество, когда современные кибер-роботы способны делать уже чуть ли не всё, а на долю людей осталась самая сложная, эвристическая, сторона интеллектуального труда.

Так что хватит места и тем и другим, если исходить из отсутствия стремления самим колонизовать эту планету. Из чего следует, что препятствовать прилетевшим землянам высадиться на ней, освоить её и заселить привезенными животными. Наверно, это окажется даже выгодно для самих гардрарцев.

Всё так, но торопиться не следует. Не вскроются ли какие-то еще — неизвестные или непонятные пока — обстоятельства, которые могут привести к нежелательным последствиям.

Необходимо, конечно, срочно поставить в известность Мудрейший Децемвират: тем более, что его полномочий явно недостаточно для самостоятельного решения подобного крайне сложного и ответственного вопроса. Послать сообщение с аппарата гиперструктуральной связи на сателлите за пределами планетной системы. Хоть и потребует огромного количества энергии, но дойдет почти мгновенно до аппарата такого же сателлита там, у своей планетной системы, и дальше обычным путем будет ретранслировано на Гардрар.

4

Грой, Второй Мудрейший, известил старших, пожизненных, членов Децемвирата, что необходимо безотлагательно провести экстренное совещание. Ввиду особой важности не по связи, а собравшись в кабинете Наимудрейшего Рорва. Тот, конечно, как обычно, будет дремать, но младшим пяти мудрецам надлежит всё же считать, что это он и никто другой проводит подобные совещания, после которых им докладывается «его» мнение. Это формальность — но иначе нельзя.

Наимудрейший задремал раньше, чем они расселись: каждый строго на свое место, обозначенное номером. Грой строгим взглядом оглядел остальных — не даром предпочитал собирать, а не совещаться по связи — и сообщил о крайне важной гиперграмме со Зрыыра: о прилете землян и просьбе мнения Мудрейшего Децемвирата в вопросе построения взаимоотношений с ними.

— Вы знаете, достопочтенные коллеги, что на Зрыыре они впервые появились раньше нас. Осуществили оксигенизацию её атмосферы, засадили лесами из своих деревьев — явно с целью последующего её заселения, после чего улетели на свою планету за теми, кто будет жить на Зрыыре уже постоянно. Так что их появление снова не является неожиданным.

Что уровень их знаний ниже нашего, хотя и не разительно — иначе они не смогли бы двигаться в гиперпространстве: это мы уже знали раньше. Так что возможно, если мы сочтем нужным, многоуважаемый Конбр сможет воспрепятствовать их высадке на Зрыыр: чтобы мы могли заселить её сами. На что имеем несомненное право: мы более высокая цивилизация, которой нечего будет взять у землян. Но имеет ли это практический смысл?

Прежде, чем перейти к обсуждению возникшей проблемы, предлагаю вам послушать сообщение многоуважаемого Конбра:

«Наши опасения в возможности возникновению конфликта, к которой мы подготовились надлежащим образом, показались необоснованными в процессе встречи с ними. Предводитель прилетевших на встречу с нами, Ларлд, достойно приветствовал нас знаками своего миролюбия. Чуть ли не сразу заявил о нежелании конфликта с нами. Никаких подозрений своим поведением и словами не вызывал: вопрос о проведении немедленной высадки прилетевших сюда пока не поднимал.

Одно обстоятельство дало мне основание понять, что помимо более низкого уровня научного и технологического развития, социальное также сильно отстает от нашего: оно подобно тому, что существовало у нас невероятно давно. Когда по его просьбе я сопровождал его в посещении пещеры, у которой предыдущие пришельцы с Земли оставили радиомаяк, он повел меня в дальний конец её, где находились залы со сталактитами, сталагмитами и колоннами: там много белых кристаллов гипса, похожих на цветы и ветки. Он отломал одну — я спросил, зачем. Он ответил: «Я обещал сыну подарить такую».

Что такое «сын» было непонятно: в наших словарях нет соответствующего слова. Но после того, как они улетели на большой корабль, уважаемый Лим оказал мне услугу своими знаниями древней истории, объяснив, что «сын» — это его непосредственный потомок.

Подобное существовало у нас невероятно давно: дети рождались в существовавших тогда социальных ячейках, семьях, составленных людхом[3] и людхой — от их физической связи. Не как сейчас — путем осеменения яйцеклетки спермой в пробирке с последующей имплантацией зиготы в матку специальной примитивы, когда осуществляется строго правильный подбор материала и сберегается время на вынашивание плода творчески работающей людхи».

— И далее еще ряд того, что для нашего обсуждения совершенно не существенно. Поэтому я сейчас выскажу свои соображения, а следом каждый из вас: а положенном порядке.

— Не считал раньше и не считаю теперь, что нам следует заселить планету Зрыыр: потому, что не вижу смысла. Связь через гиперпространство требует таких затрат энергии, что не может быть достаточно частой. Поэтому, что тогда? Невозможность нашего эффективного управления этой планетой: она неизбежно станет независимой от нашей и не исключено, что — без нашего мудрого руководства — и иной. По-моему, слишком вероятно, может получиться так, что вместо одной монолитной цивилизации получим две похожие только.

Это явно не устраивало никого из его коллег: в этом он не сомневался — даже Наимудрейший Рорв, всё-таки, слышавший что-то сквозь дрёму, пробурчал нечто неразборчивое.

— Возвращаюсь к землянам. Не вижу никакой опасности в том, что они, а не мы, заселят Зрыыр. Пусть, поселившись там, превратят её в подобие таких, как наш Гардрар и, наверно, их Земля — предельно удобной для заселения. В случае, не слишком вероятном, если, всё-таки, нам понадобится самим заселить её, мы получим Зрыыр в еще лучшем виде, чем сейчас, а им придется уйти. Наш уровень выше: мы в состоянии будем справиться с ними.

— Если к тому времени они с нашей же помощью не сравняются с нами, — желчно заметил следующий номер: возникла возможность. Гроя, как и все остальные, не любил. Но и побаивался: оттого вместе с остальными препятствовал попыткам его объявить Наимудрейшего недееспособным из-за неизлечимого заболевания мозга. А против трёх Пожизненных с номерами больше его Грой был бессилен.

— Поэтому нам придется предусмотреть что-то про запас, — отпарировал Грой. — Уж что-нибудь да придумаем. Ведь только им придется у нас заимствовать, а нам у них что? Абсолютно ничего: уверен!

Пока я сказал всё. Что скажете вы?

— Не смогут ли представлять земляне какую-нибудь биологическую ценность для нас? Имею в виду, как доноры для пересадок: может быть, это будет выгодней, чем выращивание стволовых клеток, — задал вопрос Третий.

— Очевидный абсурд: пройден ими и нами слишком разный путь развития. И нам пока конфликт с ними ни к чему, — обрезала его номер Четыре, увидев в вопросе Третьего возможность с ним сцепиться.

Только Пятый номер предпочел на этот раз вести себя тихо — не сказал ничего. И Грой предложил:

— Если нечего добавить, то давайте голосовать. Так: единогласно. О Наимудрейший, ты утверждаешь наше решение?

— А?

— Утверждаешь наше решение?

— Ну, да.

… Ответная гиперграмма, полученная Конбром, наделяла его полномочиями позволить землянам начать высадку на Зрыыр в любое удобное для них время. Допускалось оказывать им помощь, дабы завязать и отношения сотрудничества.

5

Неожиданная помощь, любезно предложенная главой гардрарцев, играла неоценимую роль в ускорении заселения. Их роботы, строившие такие же, как на Земле, уходящие к небу каркасы, облепленные жилыми блоками, справлялись, в отличие от земных, с молниеносной быстротой. Действуя поначалу по программам землян, самостоятельно быстро изменили технологию возведения жилья и многого другого. Тоже самое, и обрабатывая почву и сажая зерно, овощи, лиственные деревья и кусты: включая плодовые.

Но было и то, что земляне занимались исключительно сами: привезенными животными, птицами, рыбами и насекомыми. Которые для начала должны заселить Землю-2: остальные будут прибывать со следующими поселенцами.

А есть ли животные у гардрарцев, поинтересовался первым Марк. Оказалось, есть. Чудо генетики, непонятным образом соединявшее толстое туловище на четырех быстрых ногах с длинной шеей, кончающейся похожей на черепашью головой. Небольшое стадо их, включая взрослых и детенышей, помещалось на огороженной высоким металлическим забором территории одного из лесов, питаясь хвоей деревьев. Однако, домашними животными они, с земной точки зрения, отнюдь не были: потому и содержались за прочной оградой.

Конбр сказал, что они быстро наращивают вес, и, кроме того, их мясо достаточно вкусное. Потому только они были привезены сюда для обеспечения белком. Не желает ли достопочтенный Ларлд попробовать мясо таких животных? И он что-то крикнул: робот внутри ограды подогнал к ней одного крупного, похоже, самца и, убив его непонятным образом, перекинул через неё.

Когда они вернулись домой, их уже ждало приготовленное мясо. Однако, прежде, чем попробовать его, Лал отправил кусок в лабораторию на анализ: тот показал отсутствие веществ, вредных для организма землян, да еще и весьма малое содержание холестерина. Поэтому его спокойно попробовали.

Оказалось вкусным, но жутко твердым: подходящим только для гардрарцев, откусывающих пищу своими острыми скобами вместо зубов — пережевывающих её, наподобие птиц, камешками в мускулистых желудках.

Чувствовалось, всё-таки, что, оказывая землянам ощутимую помощь, гардрарцы смотрят на них сверху вниз. Но вскоре нашлись те, кто смог сколько-то поколебать их спесь.

На удивление всех, первым из таких оказался Марк. Общение с гардрарцами происходило через блоки-переводчики: ни земляне, ни гардрарцы не воспринимали произношение друг друга. И только уши юного Марка оказались способны сделать это: он единственный смог понимать гардрарскую речь с её подавляющим обилием согласных. Вскоре и разговаривать: сначала с Лимом, весьма заинтересовавшимся всем, что отличало взаимотношения землян от гардрарских. Потом и с Конбром: пораженный тем, что земной подросток сумел то, что не могли не только взрослые земляне, но даже гардрарцы, тот сразу проникся к нему уважением.

Затем Ли, принявший участие в спасательном полете на сателлит-обсерваторию гардрарцев: продемонстрировавший способность переносить неимоверные перегрузки. Сумел значительно раньше посланного туда гардрарца прибыть с грузом батарей и заделать метеоритную пробоину в корпусе. Гардрарец затем произвел коррекцию орбиты.

— Это у вас, землян, прирожденная выносливость, уважаемый Лирл? — поинтересовался он.

— Нет: это профессиональное — могут только космические спасатели, да и то не все. Достигается длительной тренировкой: по специальной систему и при наличии необходимых физических данных.

Это моя система: за неё мне присвоили степень доктора, ученого. К сожалению, очень немногим это доступно. Но кое-кого я смог научить.

— Ты сможешь и нас научить тоже?

Ли только покачал головой: гардрарцы, все как один, поражали какой-то хилостью. Показал свой бицепс и спросил:

— Почему у вас такие слабые мышцы?

— А зачем другие? Силой — любой — могут ведь обладать роботы. Главное — это мозг, а не мышцы. Ты не согласен?

— Да: главное, конечно, мозг. Но хорошие мышцы тоже не мешают. И вообще, физическое здоровье лишь способствует умственной деятельности. Поэтому мы столько занимаемся физическими упражнениями и спортом.

— Видел, да! Но нам это не нужно: растрачивается время, которое можно употребить для работы. Здоровье же можно поддерживать приемом необходимых средств.

— А если оно нужно при форсированном полете, когда надо торопиться, чтобы успеть спасти кого-то?

— Полетит ракета без людей — с суперроботом, который благодаря связи со Зрыыром будет передавать туда всё необходимое и выполнять команды оттуда, если сам не сможет сделать всё без них.

— Но ведь никакой робот не может всё, что человек. Как тогда?

— Редчайший случай: суперробот может буквально всё.

— Но в этом редчайшем случае погибнет человек: пожертвовать им?

— Может быть, и так. А у вас иначе?

— Конечно: человеческая жизнь — самая большая ценность.

Пришлось рассказать то, чем занимались космические спасатели. Когда где-то в Космосе происходило — кто-то погибал и успел подать сигнал «SOS!», они летели на помощь. Им всегда приходилось спешить, чтобы поспеть, и они летели, преодолевая огромные перегрузки, недоступные обычным космонавтам. И часто приходилось совершать такое, что казалось невозможным.

— И ты был таким?

— Был. Даже и спасателем № 1, а потом № 2.

— Кто-то обошел тебя?

— Мой ученик Ги.

— Досадно было?

— Почему, досадно? Я гордился им: ученик и должен — нет, обязан — превзойти своего учителя. И я к тому времени был уже не тот: после того, как, спасая людей, сильно покалечился.

— Из-за кого-то?! — по выражению лица гардрарца было ясно, что ему это не понятно.

6

В них, этих землянах, было, вообще, столько нелепого. Во многом просто как дети. Тратят зря столько времени на то, что никак не связано с работой. Что такое целый ряд их занятий?

Пиры, например — собрания, чтобы вместе есть, петь и двигаться под музыку, как они называют свои наборы модулируемых звуков. Зачем? Есть необходимо, когда голоден, а не для общения, для которого тоже незачем собираться — использование связи ничем не хуже. А пение и движения под музыку, танцы, не что иное, как игры детей достаточно раннего возраста.

И театр — откровенно непонятное, совсем: кого могут интересовать чужие истории, составляющие весь смысл представляемого — также нередко с этими самыми музыкой, пением и танцами. Несмотря на все попытки понять необходимость того, что там показывали, даже высиживая с огромным трудом спектакль с начала до конца, оставалось только впечатление полнейшей бессмысленности растраченного времени.

А еще стадион с его физическими состязаниями: еще одна бессмыслица. Состязаться надо в другом — в научных успехах. Только! Современному человеку ни к чему надутые мускулы: он не животное и не робот.

Эти полудети считают, что таким образом они отдыхают. Глупо: отдых состоит в смене занятий — переключении на ознакомление результатов других, работающих в близких областях. Полный — в глубоком крепком сне. А не в подобном неоправданном баловстве.

Об их атавистическом способе собственного воспроизводства уже было доложено Мудрейшему Децемвирату. Но даже те, кто не образует постоянные пары, именуемые семьями, не пользуются для удовлетворения своего либидо[4] специально обученными привлекательными внешне примитивами обоих полов. А оно у землян явно ничем искусственно не подавляется, как почти у всех мудрых.

Поэтому их сексуальная жизнь куда более активна. И наверно, танцы на их пирах не совсем бессмысленны: возбуждают взаимное желание. Когда сплетают пальцы во время их, как объяснили, безмолвно договариваются о предстоящей близости. Как те примитивы, что предназначены для секса, заботятся о привлекательности своей внешности, не стесняясь обнажаться.

В таком поведении видится что-то животное: что недопустимо у гардрарцев. Тела должны быть полностью закрыты плотной одеждой, неразличимо скрывающей, кто под ней — людх или людха. Соитие между мудрыми не бывает, и потому никого не интересует, насколько привлекательна их внешность для половых партнеров, примитив и примитивов. И людха, мудрая, не имеет выпирающую грудь, как у примитив и земных женщин: с незапамятных времен не кормя ею детей, она стала тем достойней, чем меньше — оптимально почти совсем плоской.

Всё это, конечно, представляет преимущественно интерес для достаточно странного Лима. Почти единственный знаток истории далекой древности, он сходство с существовавшим на Гардраре тогда и поведением землян обнаружил слишком быстро. Наверно, собирает материал для своей очередной книги. И потому много больше других гардрарцев — может быть, даже чем следует — общается с землянами.

Гуманитарий — историк и философ, Лим был обречен на длительное одиночество в мире сплошных естественников и математиков. С трудом находились те, кто был способен понять, что было вне сферы их наук. То, что обнаружил он, сравнивая различные исторические эпохи на Гардраре: начало замедления научного прогресса.

Причину этого Лим видел в очевидном регрессе взаимоотношений тех, кто после всех отбраковок составлял незначительный численно верхний слой людхов, мудрых, ученых-гениев, возглавлявших огромное количество сверхсовершенных роботов и примитивов. Да, ученые действительно обладали гениальными способностями, но главной целью их стали не общие, а лишь собственные научные достижения.

Ушло в прошлое время, когда всех радовали не только свои успехи. Зависть к тому, кто добился больших их в своих исследованиях, возобладала настолько, что попытки плагиата перестали быть редкостью. Потому что только они, собственные успехи, давали то, что ценилось больше всего: славу — и с ней престиж и преимущество в использовании сверхкомпьютеров и технических средств. А прежде всего, чувствовать своё превосходство над другими.

В этих условиях былую демократию сменило управление Мудрейших, образовавших Децемвират. Даже самые глобальные решения уже принимались без привлечения общего обсуждения и голосования. Затем половина Мудрейших стала пожизненными — бессменными. Вторая половина их зато осуществляла управление важнейшим делом — воспроизводством людхов.

Но ведь так было не всегда. Это Лиму было известно даже по тому немногому, что знал еще в самом начале того, как занялся историей: социальной в том числе. И он полез глубже, изучая документы древности, сохранившиеся в Центральном архиве.

Открытое потрясло его: людхи предыдущих времен были явно счастливей его современников. Они не отказывались ради научной работы от того, что приносило им радость, в том числе и физическую. Стал и сам одним из немногих, кто отказался от применения средств, ослабляющих либидо.

То, что он написал тогда, вызвало, однако, неудовольствие не только многих, категорически не согласных с ним, но и самого Мудрейшего Децемвирата. И он предпочел принять их рекомендацию отправиться ближайшим рейсом гиперэкспресса на Зрыыр. Чтобы вдали от них спокойно заняться подробным изучением древних документов, пользуясь находившейся там полной копией Центрального архива.

В немалой степени этому поспособствовал интерес к тому, что относилось к прилетавшим на эту планету до гардрарцев: сделавших её пригодной для жизни и улетевших за теми, кто заселит её. Об этом говорилось в записях, оставленных ими. Еще было оставлено Послание Земного Человечества. Но в расшифровках оставалось немало непонятного. Ему меньше, чем другим: благодаря его знаниям древней истории Гардрара — он один находил достаточно сходного у обеих цивилизаций. Надеялся еще больше выяснить уже на самом Зрыыре, где находилось всё, что оставили улетевшие земляне.

Они вернулись гораздо раньше, чем он ожидал.

Представление, создавшееся у него о них по их записям — как о тех, кто сохранил то ценное в своей жизни, что когда-то имели и гардрарцы — родило мечту о встрече с ними когда-нибудь. То, что узнал и понял, не вызывало у него опасений: такие не способны ни на что плохое.

Он уговорил достопочтенного Конбра, вместе со своим заместителем, многоуважаемым Погром, позволить ему вместе с ними встречать землян. Непреодолимый порыв заставил вопреки тому, что первым их должен был приветствовать сам Конбр, опередить его. Он сразу узнал шедшего первым навстречу землянина: сколько-то изменившегося Лала, чье изображение вместе с изображением его родителей и сестры когда-то было оставлено ими на Второй Земле, как назвали Зрыыр они. Оба шли навстречу и улыбались друг другу. Конбр помешал ему первым назвать себя, но всё равно: первым с землянами в Контакт вступил он.

Да, он общался с землянами куда больше, чем остальные гардрарцы. Потому что всё, что тем виделось в землянах детски нелепым, оказалось существовавшим на Гардраре давным-давно: делало счастливей, чем сейчас — с радостями лишь научных успехов. И поэтому общаться по-настоящему можно было именно с ними — не с гардрарцами, хотя сам был им: те утеряли потребность настоящего, непосредственного общения.

Он удивлялся себе: почему ему, одному только, было так хорошо с принадлежавшими иной цивилизации — и даже, казалось, совершенно иного времени? Откуда в нем это? Непонятно! Как какое-то чудо: совершенно необъяснимое!

Как прекрасно чувствует он себя на их пирах — больших собраниях не столько насладиться вкуснейшей едой, сколько чтобы радостно пообщаться. А как хорошо двигаться тоже в общем танце! И петь — но с его пластинами вместо зубов это получается хуже.

Потрясающи их театральные представления: ему, историку и философу, они дают не меньше в плане познавания человечества Земли, чем то, что рассказывают, с кем он ближе всего общается: первый уроженец Зрыыра Ларлд, Лирл, Александр, способнейший юный Маркд, с которым свободно общаешься без блока-переводчика. Глядя на сцену, поневоле проникаешься чувствами действующих лиц; потрясает игра актеров — особенно невероятно красивой Лейрлинд, матери Маркда. Она, как говорили многие, была на Земле самой великой актрисой.

Гораздо трудней было воспринять музыку, казавшуюся поначалу непонятным набором модулируемых звуков. Но однажды ночью он проснулся и услышал звучавшую в голове мелодию, исполнявшуюся Маркдом на деревянной коробочке с натянутыми струнами, скрипке: с тех пор уже смог глубоко почувствовать музыку не только землян, но и бывшую до того не менее непонятной древнюю гардрарскую.

Потом пришло понимание красоты картин, написанных красками вручную: как земных, так и древних своих. Отсюда — к пониманию стремления землян украшать свое жилище, делать красивыми одежду и даже технику. Красоты цветов и растений, пейзажей планеты, восходов и закатов светила, лунных ночей. Неоднократно сопровождал Маркда в глубину пещеры, чтобы любоваться гипсовыми чудесами.

Позже всего понял смысл спортивных соревнований; оценил наслаждение остротой захватывающих моментов состязаний: красоту силы, ловкости и быстроты. Последнее, однако, не было доступно ему — хилому, как все гардрарцы: считающие мускульную силу ненужной.

Все эти занятия землян одному ему не казались неоправданным баловством, пустой растратой времени. Именно они давали им наилучший отдых, поддерживали работоспособность, свежесть сознания — возбуждали воображение.

Еще одна сторона жизни землян казалась привлекательной ему: то, что связано с воспроизводством — рождение детей в семьях самими генетическими матерями. Собственно, такая полная семья, в которой можно видеть отношения между родителями и их ребенком, пока только одна: Ларлд с Лейрлинд и их сын Маркд, рожденный еще на Земле. Но уже немало семейных женщин с увеличивающимися животами и грудью: вынашивающих своего ребенка.

Помимо необыкновенных отношений родителей к Маркду и его к ним, трогательны и отношения его родителей и всех других семейных партнеров, супругов, друг к другу. Достаточно видеть, как смотрит на свою Лейрлинд её Ларлд, и она на него.

А ведь всё то же существовало на Гардраре до того, когда, стремясь увеличивать интенсивность работы оказавшихся способными к усложняющемуся умственному труду, стали использовать для вынашивания детей малоспособных женщин. И исчезла тогда семья, сексуальная жизнь обрела полную свободу, уже не связанную с взаимными чувствами — лишь с сиюминутным желанием. Тем более что стали использовать и для этого наиболее привлекательных малоспособных, примитив и примитивов.

Так исчезла теплота отношений между теми, кто бывал близок физически. Тем более, что она, физическая близость между мудрыми людхами просто уже не существует: для этого используются исключительно сексуально привлекательные примитивы. Да и их количество невелико: подавляющее большинство мудрых, сдав в молодом возрасте в генофонд свои сперматозоиды и яйцеклетки, предпочитают медикаментозно снизить либидо как рудиментарную потребность.

Поэтому такие примитивы самые красивые из всех: с прекрасным лицом и фигурой, с выдающейся вперед грудью или выпуклыми мускулами. В отличие от мудрых — женщин и мужчин, внешне мало отличимых друг от друга: некрасивые тела и тех и других полностью скрыты одинаковой одеждой.

Но примитивы-женщины не только красивы — они еще и ласковы. Как Цангл, которую он теперь старается почти каждый вечер вызывать и оставлять до утра. Говорить с ней, конечно, можно лишь о какой-нибудь ерунде, и не каждый раз её хочет, но, почему-то, само её присутствие действует всегда успокаивающе. А ночью она, тепленькая, ласковая, лежит в обнимку с ним, и ему хорошо. Уже привыкла к нему: если видит, что сегодня он её не хочет, не старается возбудить его — ведет себя тихо, прижимаясь к нему.

Иногда, всё-таки, хотя и весьма редко, её вызывает кто-то другой. И на следующий день, когда снова появляется у него, видно, как рада, что снова с ним, и можно снова отдать ему себя и потом лежать, крепко к нему прижавшись.

7

В отличие от Лима Конбр не сближался с землянами. Скопился значительный материал по планетам системы, в которой находился Зрыыр, и надо было провести окончательный анализ его: весь предварительный компьютер уже успел подготовить.

А земляне ему не мешали, и поэтому он предпочитал ограничиваться докладами о них Лима. Но Лим оставался Лимом: его доклады по духу были полной противоположностью самого Конбра и других мнению об обычаях землян. Неужели гардрарцам, далеко ушедшим вперед в своем развитии, может что-то нравиться из того, от чего Лим приходил в восторг?

Его самого пока в восторг приводит лишь самый младший из землян, мальчуган Маркд, выказавший недюжинные способности: единственный смог освоить их язык. Что оказалось не под силу никому из взрослых землян — точно так же, как никому из гардрарцев понимать без переводчика язык тех. И стоит подумать о том, чтобы дать ему возможность обучаться наукам Гардрара: проверка его знаний показала весьма неплохой уровень.

Его предложение об этом было сразу встречено с большой радостью родителями Маркда: им самим — с огромным восторгом. Тем более что обучение будет проводиться на гардрарском компьютере: это же супер!

Усердие его поражало: Конбр всё больше проникался к нему уважением и приязнью. Проверяя его время от времени, убедился, что свежий мозг оказался в состоянии воспринять то, что старших могло поставить в тупик.

Но приходилось не так уж редко отвечать на его совершенно неожиданные вопросы — не слишком легкие порой. Как оказалось, однако, наводившие на столь же неожиданные мысли — весьма полезные. Поэтому частое общение с мальчиком становилось уже необходимым для самого.

Кроме того, с ним легче удавалось вести беседы о том, что хотелось самому узнать о землянах.

Маркд оказался сыном сына — внуком по-земному — тех, кто впервые высадился на Зрыыре: Дангкха и Эгхьи. Они должны будут прилететь через десять лет. Дед Маркда, Дангкх, кроме освоения этой планеты сделал и великое открытие: гиперструктуры пространства-времени.

Маркд был и первым рожденным на Земле в семье. А вторым его брат Эригкх, который тоже прилетит через десять лет. Остальные, кто родился в семье, пока еще маленькие.

— Почему ты говоришь: те, кто родился в семье? Что: не все родились в них?

— Ну, да: некоторых родили не их матери, а специальные роженицы — таких больше.

Так, так! И Конбр сразу спросил:

— Это малоспособные женщины, которые не могут заниматься умственной работой?

— Наверно: их поэтому называют «неполноценными».

— Неполноценными?

— Ага. У вас таких, наверно, нет?

— Почему? Есть тоже: у нас дети не рождаются их генетическими матерями. Так выгодней: понимаешь?

— Что в этом хорошего: ни отца, ни мамы? Кто ж тебя любить тогда будет? Нет: уж лучше не надо! — и Конбр решил пока не спорить.

— А что: «неполноценные» бывают только роженицами?

— Не-ет: еще и донорами, вот. А это уже страшно.

— Почему?

— Потому что их убивают, а их органы хирурги пересаживают другим — «полноценным».

«У нас ведь тоже это делали, пока не нашли более выгодным использовать стволовые клетки», подумал Конбр перед тем, как задать следующий вопрос:

— А эти «неполноценные» родились от других «неполноценных», да?

— Не-ет: только некоторые. Остальные, которых было гораздо больше, становились такими после отбраковки. Ну, те, которые плохо учились тогда.

— Тогда?

— Когда она еще была.

— А сейчас нет?

— Нет: отменили — Дед добился. Потому что это было несправедливо: так Деду Лал сказал, который погиб здесь. Его именем Дед и Баба папу моего потом назвали. А меня именем того, кто умер, потому что отказался, чтобы ему пересадили сердце донора.

Конбру хотелось спросить еще многое, но решил, что более точные сведения лучше будет получить не от него.

8

Координатор Конбр мог, оказывается, неожиданно удивить. Настоящий гений, сухой и суровый, отрекшийся от всего, что не входило в круг его научных интересов, показался вдруг иным, когда, связавшись с Лимом, начал разговор в необычном тоне.

— Премногоуважаемый Лим! Это правда, что непосредственное общение доставит большее удовольствие, нежели с помощью связи?

— Почему ты это спрашиваешь, достопочтенный?

— Просто захотел проверить то, чем ты восхищаешься. Предлагаю встретиться у обелиска землян. Через двадцать три минуты. Уж будь добр, не опаздывай, пожалуйста.

И это Конбр — тот, который неизменно относился ко всему, что видел у землян, как к каким-то детским забавам. Но в то же время безразлично, почему-то, в отличие от многих других, к его, Лима, постоянному общению с землянами. Странно всё это!

… Появились у обелиска землян одновременно: минута в минуту. Отстегнули вертолеты, и Конбр молча показал на вход в пещеру. Молчал почему-то, пока они пешком двигались внутрь по извилистым узким коридорам. Остановился, только когда очутились среди белых колонн, и сразу повернулся к Лиму.

— Ты уже всё знаешь о них? — спросил он.

— Что именно?

— Кроме того, что мы видим.

— ?

— Мы видим их женщин, вынашивающих своих детей.

— Да: они не используют для этого примитив. У них, вообще, как сам знаешь, нет примитивов.

— Здесь. А там, на их Земле? Послушай-ка разговор с моим учеником, — он включил запись того разговора.

Лим был ошарашен: он, оказывается, совершенно не знал то, что ему как историку не знать непозволительно. Но, в то же время, откуда мог узнать, когда сами земляне почему-то об этом даже ни разу не обмолвились?

— Но почему? — это был вопрос вслух к самому себе, но Конбр решил, что к нему.

— Что: почему? Что не понял?

— Почему они об этом совсем не говорят? Совсем. А… Как Маркд назвал земных примитивов: «неполноценные»? Я же слышал это слово, да! Лирл говорил Александру: «А у них, оказывается, есть «неполноценные»: подопытные и гурии».

— Подопытные — они и у нас подопытные.

— Ну, да. А гуриями, наверно, называют таких, как моя Цангл.

— Твоя?

— Да — не удивляйся. Я как-то привык очень к ней: её присутствие рядом мне необходимей, чем других.

— «Гурий»?

— Нет: таких, как мы.

— Ты, действительно, уж слишком необычен. Или уже перенял что-то от землян?

— Цангл рядом со мной, имеешь в виду?

— Да. И не только это.

— Она стала нужна еще до них. А остальное — пожалуй: многое в них стало для меня своим.

— Не приходило в голову, что это может быть опасно?

— Почему, достопочтеннейший?

— Ты действительно такой наивный?

— Прости: не понимаю.

— Не понимаешь, кто мы на самом деле: гардрарцы, находящиеся на Зрыыре? Те, кого Мудрейшие не захотели терпеть на Гардраре — неугодные им.

— Догадывался.

— Но в отношении лишь себя. Ошибаешься: все — до единого. Причем, под колпаком Мудрейших: каждому было предложено наблюдать за остальными, чтобы сообщения о чем-то нежелательном раз в году поступали Децемвирату. Учти: кое-кто это делает, рассчитывая заслужить разрешение вернуться на Гардрар, и полностью помешать им у меня нет возможности.

Поэтому я привел тебя для откровенного разговора сюда: радиоволны отсюда не доходят — проверил неоднократно. А откровенно поговорить совершенно необходимо. Именно с тобой. Доверяешь ли ты мне?

— Попробую.

— Тогда пойми, что я рискую не меньше тебя. Слушай, что мне надо сказать.

Мне до сих пор непонятно многое, что есть у землян. Но это сумел понять и принять ты, и я решил познакомиться с твоими трудами, надеясь через них тоже придти к пониманию их. Чьё поведение пока кажется отсталым по сравнению с нашим — в чем я уже сколько-то начал сомневаться.

Понимаешь, разговор с земным мальчиком дал узнать, что их история тоже не была простой. Как и наша: судя по тому, о чем написано в твоих книгах. Не поможет ли нам знание земной истории: не подскажет что-то такое, что поможет спасти нас от краха? Ты не согласен?

— Ты считаешь, что мы движемся к нему?

— А кто, как не ты, выявил неопровержимые доказательства того, что наш научный прогресс, которым мы продолжаем кичиться, неуклонно замедляется. А как может быть иначе: причины ведь очевидны. Главная из них, конечно, та, что главной целью и интересом стала уже не сама наука, а стремление любым путем занять в ней место повыше.

Мне за доказательством этого далеко идти не приходится: все главные мои работы приписаны не кому-нибудь, а самим Мудрейшим. Началось с присвоения двух моих работ Кроксом, который благодаря этому из Девятого Мудрейшего ухитрился стать Пятым, пожизненным. Следующие похищенные работы были крупнее, и ему не дали их присвоить другие пожизненные, приписав их самому Наимудрейшему.

После чего мне было предложено отправиться сюда и занять пост местного координатора: милостиво — намекнув, что иначе неминуемый бойкот. А что может быть страшней его — фактически интеллектуальной смерти?

Ну, а здесь я продолжаю без помех работать, но ничего крупного не публикую на Гардраре. Пользуюсь разными компьютерами: тот, который использую для наиболее интересных своих работ, не только не присоединен к локальной сети, но и держу в никому не известном пока месте.

— Пусть лучше пропадут?

— Пропадут? О них будет знать мой ученик.

— Маркд: землянин?!

— Да. Но если смогу убедиться, что земляне достойно сумеют применить знания Гардрара. И потому мне надо знать о землянах всё: в этом сможешь помочь мне только ты.

— Что ты хочешь узнать?

— После ознакомления с твоими работами я понял, насколько важна социальная история любой цивилизации. До того я смотрел на землян, как на находящихся на низшей по сравнению с нашей ступени социального развития, но прав ли я, еще не зная о них слишком многого? Если ты, правда, мне веришь — помоги!

Для начала вот что: почему для них оказалось важным, что у нас есть «неполноценные» — наши примитивы? И насколько важным?

— Попробую спросить Лирлда и Александра: они об этом говорили.

— Я, к сожалению, при этом присутствовать не смогу: придется сохранять вид, что стою на прежней позиции — настороженного отношения к землянам. Особенно в разговором с Погром.

— Погр — доносчик?

— Боюсь, что он даже не ссыльный сюда, как все, а специально посланный, чтобы за моей спиной негласно осуществлять управление нашей колонией. Явно им блокировалось кое-что из моих действий.

— Но я смогу транслировать тебе свой разговор с ними.

— Ни в коем случае! Запиши только и передай здесь. Посмотрю и послушаю в твоем присутствии: если что-то не пойму — дополнишь сам.

А теперь иди. Первый — я, для большей безопасности, через час.

9

— Мы ждали, что ты, уважаемый Лим, задашь этот вопрос, — Ли не улыбался: разговор с гардрарцем предстоял серьезный.

— Вы тоже используете «неполноценных»?

— Использовали до недавнего времени. А более точно, это еще полностью не исчезло, но исчезнет совсем в скором времени. Что-то пока остается: шла и продолжается упорная борьба, и процесс ликвидации социального института «неполноценных» продолжается. Хотя и не так быстро, как нам хотелось бы.

Мы постараемся рассказать всё подробно. Но хотелось бы одновременно услышать об этом же у вас: наверняка может оказаться сходство между нашими «неполноценными» и вашими «примитивами», — Ли и Александра, бывших активных участников недавней борьбы на Земле, слишком интересовало, почему подобное явление существует у цивилизации более высокого уровня.

Всё оказалось так, как они предполагали: было большое сходство, и было немалое различие. Гардрарцы не исползовали доноров-смертников: открытые ими стволовые клетки исключили это. Зато воспроизводство точно совпадало с недавним земным: исползованием примитив, которым имплантировали зиготы «мудрых» генетических родителей, затем вскармливавших рожденных ими грудью.

Большое количество подопытных и смертников, чей мозг использовался в биокиберах. Меньше количество тех, кого на Земле назвали бы «гуриями» — для нечастого сексуального удовлетворения мудрых людхов и их половозрелого потомства. Тем более что после сдачи в генофонд своих гамет у мудрых принято медикаментозно снижать либидо.

Семья, как у землян, не существует с незапамятных времен. И из детей, рожденных от мудрых, слишком немногие становятся мудрыми — людхами огромных способностей, которых не могут подменить никакие самые совершенные роботы с искусственным интеллектом. Выявить таких невозможно в раннем возрасте: отбраковка происходит до ступени образования, после которой оставшиеся начинают вести самостоятельную научную работу. Остальные, которых подменить ими можно, после отбраковки умерщвляются роботами-ликвидаторами: безболезненно и, конечно, не зная наперед об этом. Мудрые только могут уже знать: после.

А примитивы, все, являются потомством исключительно таких же: для обеспечения оптимального их качество. Отбраковка у них производится еще в раннем возрасте. Первые примитивы, правда, появились, когда началась интенсификация интеллектуального труда, как чьи-то отбракованные потомки.

… В глазах обоих землян был ужас — Лиму показалось, что только что рассказанное им неприятно потрясло их. Услышал непонятное:

— То, что предсказывал Лал Старший!!!

После короткого молчания стали рассказывать Лиму о том, что происходило на Земле.

Конбр был потрясен не менее его, когда Лим продемонстрировал ему запись разговора с ними.

— Невероятно! Вот, оказывается, что. А мы-то чванились своими высокими знаниями, собираясь осчастливить их ими: твердо уверенные, что нам у них взять нечего. Выходит, у них как раз нашелся поистине мудрый, разглядевший причину, по которой они шли к той же пропасти, в которой мы давно очутились. Ларлд Старший, сказали, имя его?

— Да: тот, кто прилетел сюда с Дангкхом и Эгкхьей и погиб чуть ли не сразу. Журналист, историк и философ.

— Как ты?

— Что ты: мыслитель недосягаемой высоты. Я причину нашего положения видел в чем угодно, но только не в этом: разделении человечества на две неравноправные категории — мудрых и примитивов. Вот слова того, кто положил начало эры роботов на Земле — Норберта Винера:

«Мы больше не можем оценивать человека по работе, которую он делает. Мы должны оценивать его как человека. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем людям надлежащего места в мире, мы погибли.»

Их повторил Дангкх, ведя борьбу за ликвидацию разделения людей. Вот его уже слова:

«Мы не сделали этих рассмотрений. Человек оценивался, как и машина, только по пользе, приносимой им. Сочли возможным перестать считать людьми тех, кто не мог в этом превзойти машину. Не люди — «неполноценные»! Вслушайтесь еще и еще в это страшное слово — такое привычное. Какая бездна дегуманизации, до которой мы дошли столь незаметно!

Мы на пути гибели. Продолжая жить и действовать, как сейчас, мы неминуемо совсем утратим человеческий облик. Конечный вывод логики происходящего процесса: бесчисленные роботы и горсть безжалостных гениев со строго необходимым количеством «неполноценных».

Для кого и для чего будут открытия этих гениев, кажущееся безграничным господство над природой? Что останется от самого человечества, его сущности? Чем уже будет человек бесконечно отличаться от робота?

Что будет двигать им? Лишь жажда все новых открытий, безоговорочно ставшая единственным смыслом существования и источником радости? И только?»

— У-у: какая жуткая правда! А мы даже проскочили этот этап: нашим единственным смыслом существования и источником радости стала даже не жажда все новых открытий — нет! Тщеславная жажда добиться в науке славы: любой ценой — похищения чужих идей и достижений, интриг, хитрости, лжи. Жажда превосходства над другими: во что бы то ни стало. Что осталось в нас, считающих себя гениями, от настоящих ученых?

Мы ж выродились настолько, что ни одному из нас не могло придти в голову то, что их гению — Ларлду Старшему. Ни тебе, ни мне: никому! И после этого считать себя выше их?

Нет: не им у нас, а нам у них придется учиться пониманию сущности человека. Они, к счастью, вовремя появились: мы еще не успели окончательно стать живыми роботами. Но станем ими, если не последуем их примеру. Альтернативы этому я не вижу. А ты?

— Я?

— Кто иной: который уже узнал истинную причину нашего положения? Нет?

— Начать ту же борьбу, которую завершают они? Вдвоем?

— В начале — может быть. Не может быть, чтобы к нам потом не присоединились другие.

— Что ж: Ларлд Старший вначале вел эту борьбу совсем один. А нас будет двое сразу. И чем-то смогут, надеюсь, помочь земляне.

10

Процесс понимания, что узнали от землян, однако, давался обоим с трудом: уж слишком многое засело в сознании и не хотело сразу уступать. Но не прекращавшиеся беседы Лима с Лирлом и Александром постепенно подтачивали былые понятия.

Конбру было гораздо трудней, чем Лиму: соблюдая осторожность, он не имел возможность тоже общаться с ними хотя бы по связи. Лим приносил ему записи бесед, но не нельзя было, как он, задавать свои вопросы прямо во время их.

Положение улучшилось только после получения специального перевода главного труда Ларлда Старшего «Неполноценные: кто они — и мы?», снабженного подробными примечаниями. Но главная трудность, даже когда оба уже прочли значительную часть её, оставалась: принципиальная разница во взгляде на «неполноценных» землян и гардрарцев.

Ведь в глазах первых оставались они еще людьми. Уровень их способностей, не достаточный для интенсивного интеллектуального труда в условиях произошедшего научного кризиса, являвшийся их бедой, против которой еще не было средств, делал их лишь печальным исключением из тогдашнего человеческого общества. Того, которое, казалось, продолжало сохранять всеобщее социальное равенство. Даже применение потомственных «неполноценных» ограничивалось: прошло недостаточно времени, чтобы социальное равенство перестало казаться неотъемлемым принципом существования общества. Об этом было сказано в труде Ларлда Старшего.

А на Гардраре прошел достаточно долгий период для смены прежних общественных понятий: исключительно потомственные примитивы уже полностью отделились от мудрых, людхов-интеллектуалов. Не равным по способностям незачем быть равными и в остальном: такой социальный принцип стал оснополагающим. Даже рожденным от мудрых, но не превосходящим сверхсовершенные роботы ни к чему продолжать жить: становятся уничтожаемым человеческим хламом. Остаются лишь гениально способные — всё меньшее и меньшее количество: один миллион вместо существовавших когда-то десяти миллиардов. Зато непрерывно увеличивающееся количество интеллектуальных роботов, непрерывно вытесняющих людхов. Но как они, бесчувственны и мудрые.

Гениальный Ларлд Старший будто видел то, что и произошло на Гардраре: «Это будет царство сверхсовершенных роботов, фактически заменивших людей, во главе с гениями — ничтожно малым количеством считающихся полноценными людей. Роботы вытеснят людей их собственными руками. Таков логически последовательный вывод из принципа разделения людей на полноценных и неполноценных, и в этом выводе — очевидная порочность этого принципа».

Но как трудно им еще воспринимать примитивов — невероятно умственно выродившихся — подобными себе. Но случилось то, что смогло приблизить и к этому.

Александр предложил Лиму попробовать показать желающим гардрарцам голографическую запись спектакля о спасении «неполноценной», так называемой «гурией», крупнейшего земного ученого.

Предварительно Конбр хотел просмотреть его и потом обсудить с Лимом, который при показе всем будет подробно разъяснять непонятное. Чтобы соблюсти необходимую конспирацию, оба должны смотреть в своем жилище — обсудить уже после просмотра.

Велев Цангл не мешать, Лим включил воспроизведение и уже через мгновение перестал замечать что-либо другое. Что-то, однако, вскоре отвлекло: он не сразу понял, что это Цангл неслышно уселась сзади, и он стал слышать её дыхание — то совсем тихое, то учащенное.

Он обернулся: она тоже смотрела пьесу — внимательно, напряженно, широко раскрыв глаза. И он вдруг понял, что она чувствует многое из того, что и он. Уже не мог изредка не смотреть на неё тоже: с удивлением замечать, как она то улыбается, то выражение обиды появляется на её лице. Тоже вдруг как-то заунывно заскулила, когда протяжно запела Гурия; крепко ухватила его, когда та боролась с Ученым, и кричала:

— Ой, миленький — не надо!!! — а потом, плача навзрыд, обнимала и не отпускала его долго даже после того, как всё кончилось. Пришедший за ним Конбр, не дождавшись поэтому, решился войти без стука и с удивлением смотрел на неё.

Они молчали, пока не оказались в гипсовом зале пещеры. И первое, что спросил Конбр, было:

— Она что: тоже смотрела?

— Да. И не только: сочувствовала тому, что видела. Переживала — острей меня. Поразительно: я только сегодня понял по-настоящему, что они тоже людхи.

— Я, глядя, как она плакала, обнимая тебя, тоже — впервые — подумал то же самое. И еще: почему-то захотелось, чтобы и меня почему-то жалели.

— Она заставила и тебя задуматься?

— Да. Как ни странно для меня всё это.

Они замолчали и, почему-то, не сразу заговорили вновь, обсуждая увиденное, делясь возникшими мыслями.

… А дома Цангл крепко обнимала его во сне и называла сквозь него:

— Миленький!

11

Для Конбра и Лима становилось ясным, что, пути восстановления человечности на Гардраре станут во многом иными, чем на Земле. В своей дегуманизации Гардрар прошел слишком далеко: поэтому главным уже не могло быть лишь восстановление человеческого положения примитивов. На первый план выдвигалась ликвидация отбраковки: всех — как их потомства, так и потомства мудрых.

Уже можно было начать искать, кто захочет присоединиться к ним: все мудрые на Зрыыре никак не могут быть сторонниками существующего порядка вещей и, тем более, Мудрейшего Децемвирата. Фактически никто не попал сюда исключительно по собственному желанию. Так что…

Начать можно с ознакомления с тем, что узнал от землян Лим — что совершенно неизвестно еще остальным. И первым шагом этого будет именно показ той театральной постановки — о спасении земного великого гения их примитивой.

Конечно, ни Конбр, ни Лим не ждали мгновенного результата. Гардрарцы были гардрарцами, а не землянами: все как один смотрели молча, с ничего не выражающим лицом. Но: внимательно — не только смотрели, но и слушали пояснения Лима. Кое-что наверняка запомнилось. Осталось переварить — и тогда начать что-то понимать. Каждому по-своему. И захотеть узнать еще. Тогда — дать им прочесть главный труд Ларлда Старшего: «Неполноценные: кто они — и мы?».

А пока осталось набраться терпения: заговорят об этом и зададут вопросы не слишком-то скоро.

Так и было. Только вопросы у всех оказались слишком разные: на то они все и гениальные мудрые. Но через некоторое время, всё-таки, стали группироваться по какой никакой схожести мнений.

Наибольшую группу составили те, которые даже после знакомства с «Неполноценными» ничуть не поколебались в своих взглядах. Хотели лишь восстановления справедливости в отношении себя: чтобы вернули им авторство сделанного. И больше ничего.

Кто-то желал возрождения демократии: отрешения от координации Гардрара Мудрейшего Децемвирата — состоящего ни из мудрейших, а из хитрейших. И возвращения к ценностям прошлого, когда главной целью были научные достижения сами по себе, а не высота статуса за них. Остальное должно оставаться, как есть: и отбраковка, и существование примитивов.

Самое большее количество — одиночки и члены мелких групп. Никого, кто за полное сохранение существующего — даже подозреваемый Конбром Погр. Но меньше десяти разделяющих взгляды Конбра и Лима.

Среди них, однако, и такие, кто не видит будущее у примитивов: слишком вырождены умственно. Надо будет лишь прекратить использование их, и пусть спокойно доживут, не оставив после себя потомства.

Но выбора не было: борьбу придется начинать в таком разнородном составе, пользуясь лишь временно объединяющим неприятием нынешнего состояния вещей. Но после успеха первого этапа — отстранения Мудрейшего Децемвирата — пути групп начнут расходиться: кто-то захочет остановиться на достигнутом и превратится в противников тех, кто продолжит бороться.

Да и слишком мало их, которые вернутся туда. Если поднятая борьба не станет массовой, то потерпит поражение в самом начале или застрянет на каком-то промежуточном этапе. Но на кого же можно будет опереться на Гардраре?

Примитивы, как и «неполноценные» на Земле, отпадают сразу. Но и мудрые — в подавляющем большинстве — тоже. Хорошо, если хотя бы несколько процентов их поддержат тех, кто поведет последовательную борьбу за полную регуманизацию, подобную ведущейся на Земле.

Но очевидно, что перманентная отбраковка явится самым уязвимым местом существующей системы. А потому только единственной категорией, которая, осознав свое положение, сможет составить силу, способную обеспечить полную победу, это молодые — учащееся потомство мудрых, подвергающееся отбраковке. Лишающей их главного: права на жизнь.

Участь подавляющего большинства таких сейчас тщательно от них скрывается. Если удастся раскрыть им глаза на то, что может ждать любого из них, они должны воспротивиться этому — примкнуть к сторонникам именно полного возврата к человечности на их планете.

Друзья-земляне, Лирл и Александр, выслушав Конбра и Лима, целиком и полностью согласились с их выводами. Пообещали обеспечить их с записями о происходившим на Земле, которые могут помочь в их деле. И, конечно, с трудами того, кто самый первый начал такую борьбу на своей планете: Ларлда Старшего.

12

Теперь главное сейчас: как добраться до Гардрара?

Сколько ждать первый из возвращающихся туда экспрессов — неизвестно. А имеющийся в наличии — не гардрарский: землян. И согласятся ли они на нем доставить гардрарцев, пока слишком большой вопрос.

Ведь и для гардрарской, и их цивилизации такая встреча была беспрецедентной: порядок взаимоотношений поэтому не определен. Не ясно, сочтут ли земляне дозволенным вмешательство в дела их планеты. Даже при том, что сами раскрыли гардрарцам глаза на творящееся у них.

Да, а ведь один такой уже есть! Ученик его, Конбра: Маркд, земной подросток. Способнейший: с ним интересно вести беседу и спорить даже.

И еще то, что раньше было совершенно незнакомо: скучал по нему, когда недостаточно часто видел. Нравилось его обращение: «учитель». А как улыбается и смеется: почему-то и самому тоже хочется.

О том, что замыслили местные гардрарцы, узнал один из первых: присутствовал на всех разговорах Конбра и Лима с землянами, переводя. И сам задал вопрос:

— Учитель, на чем мы полетим туда?

— Мы?

— Разве ты не возьмешь меня? Почему?

— Но ты не гардрарец. Да у нас и нет здесь экспресса.

— Зато есть у нас — хоть и не такой совершенный. А разве мы, земляне, восстановив человечность у себя на Земле, не должны помочь вам теперь сделать то же самое на Гардраре?

— Не уверен, что все земляне могут так думать.

— Ну, так спроси. А если самому трудно почему-то, давай я.

И задал: отцу, выбранному — как рожденному здесь и знающему планету, как никто — координатором. Лал вызвал Ли и Александра:

— Вы ему внушили эту мысль?

Они не сразу ответили: задумались. Потом Ли спросил:

— А может быть, он прав? — и Александр сразу добавил:

— По-моему, да: должны. Поэтому имеем право вмешаться в предстоящие события. Считаю допустимым поставить вопрос на всеобщее голосование. Дать твоему сыну выступить, несмотря на его возраст.

— Но ты уверен, что те, кто на самом Гардраре, не сочтут, что мы, земляне, навязываем им наших ставленников? Разве не сами они должны решать, как им жить?

— Но это можно будет понять только там. А пока… Ну, не нам же одним решать. Я настаиваю на том, что сказал: пусть все решат.

— Пожалуй, я к этому присоединяюсь, — поддержал Александра Ли.

Первое всеобщее собрание на Земле-2 решало вопрос, поставленный Марком. Сказанное им казалась убедительным: несмотря на то, что выступал еще подросток, которого недавно совсем могли интересовать фильмы про каких-то космических пиратов. А оппонентом его выступал его же отец.

Немалая сложность проблемы — допустимо ли чужое вмешательство в жизнь другой цивилизации — не дала возможность принятия быстрого решения. Лишь после многодневной бурной дискуссии незначительным большинством проголосовали за предложение Марка.

— Достопочтенный Конбр, имею возможность сообщить вам, что ваш представитель выступал очень убедительно: добился принятия предложения оказания вам помощи. Не скрою, проблема дозволенности нашего вмешательства в жизнь вашей планеты ограничило, однако, нашу поддержку вас на Гардраре: там вам придется действовать самостоятельно — мы не в праве решать за гардрарцев.

— Благодарю за всё, что вы собираетесь для нас сделать. А последнее сказанное вами тоже считаю правильным: если то, что мы принесем, не найдет ничью поддержку, то, понимаю, мы не сможем сделать ничего и с вашей помощью.

— Рад, что мы друг друга поняли.

— А еще об одном условии наш представитель вам не сообщил? Что обязательно тоже собирается лететь на Гардрар?

— Ну да: в самом начале — когда задал вопрос о помощи вам мне. Его мать была, конечно, против: мал еще. Но он сказал, что будет же там со мной: это наше дело — доказать, почему нам дали имена великих героев. Что было делать: она сказала, что одних нас не отпустит — полетит вместе с нами.

— Ваш сын и наш представитель — замечательный мальчик: я горжусь им не меньше, чем вы.

— Тронут вашими словами.

— Скажите, а известно уже, кто еще из землян сможет полететь с нами?

— Пока, точно, Ли и Александр — куда без них? Хотя Александра мы пытались отговорить: жена вот-вот должна родить ему ребенка. Но его разве остановишь: один из самых первых бунтарей.

— Вам, координатору, тоже каково будет покидать свою родную планету?

— Благодаря вашей помощи мы успели столько, что меня здесь заменить уже не трудно — выберут другого. А я в ближайшие дни займусь подготовкой к отлету.

— Готов сразу присоединиться к вам. Первое, что мне понадобится: знать всё о вашем экспрессе — может быть, я смогу улучшить его, чтобы он мог иметь меньшее вероятное отклонение от расчетной точки выхода из переноса. Не удивляйтесь: я действительный автор этого достижения.

Земной гиперэкспресс поразил Конбра: благодаря его собственным разработкам конструкции гипераппарата такого огромного количества сверхпрочных материалов не требовалось. И можно было не только обойтись куда меньшим размером суперкорабля, но и входить и выходить из гиперпереноса на расстоянии от его орбит, требующего не более двадцати четырех часов бортового времени дополнительного полета.

Земной экспресс был, всё-таки, много примитивней, но это уже не вызывало в Конбре былое чувство превосходства: земляне дали более ценное, чем могли дать им они — как казалось, далеко ушедшие вперед гардрарцы. Но что-то улучшить в нем с помощью введения своего программного обеспечения удастся.

Надо будет, конечно, использовать и гардрарские более компактные батареи и аннигиляционное «топливо»: оборудование для производства их работает на Зрыыре непрерывно в ожидании заправки пролетающих экспрессов Гардрара.

Решено было обеспечить себя и средствами защиты на случай, если придется столкнуться с попытками физического уничтожения их при появлении на Гардраре. Те же роботы, оборудованные лазерами, и отражательные ракеты, которые собирались использовать когда-то против землян.

Когда может произойти такое? Сразу — вряд ли: передачи гиперграммы на Гардрар быть не могло. Это сразу же было бы обнаружено: по показаниям произошедшего весьма большого расхода энергии.

Да и кто бы сделал это? Уже точно не Погр, которого обоснованно подозревал бы раньше Конбр: сам связался и подтвердил его былые подозрения. Но сказал, что обрыдло: пусть хитрейшие Мудрейшие впредь катятся подальше. Предупредил заодно, что должен быть резервный дублер с теми же полномочиями, которого знать ему было, конечно, не дано. Такой может начать действовать, когда уже очутятся на Гардраре.

13

То, что у землян появился первый ребенок, было объявлено всем по связи. Как и ожидалось, родила жена Александра, Малка — мальчика, сына.

На восьмой день, когда в организме ребенка появляется иммунитет, сделано было во избежание рака полового члена обрезание крайней плоти его. И с того дня ребенка стали показывать всем, кто для этого приходил к Александру и его жене.

… Лим тоже намеревался навестить Александра и поздравить его с рождением сына, как принято у землян: наверно, тому будет приятно. Но когда выходил из дома, Цангл спросила:

— Я тоже: можно? — и он кивнул. Она вышла следом, взяла его за руку и пошла рядом. Так было теперь часто: она не расставалась с ним даже ненадолго, и ему не было это неприятно — пусть!

Немало уже изменилось у них здесь: примитивы, хоть и не могли быть, как мудрые, обрели что-то. Прекратили мучить, производя болезненные опыты, подопытных. Такие, как Цангл, «гурии» по-земному, могли больше не давать себя кому-то, если не хотели сами.

А Цангл никому и не хотела — кроме него, Лима. Ей только с ним и хорошо: всегда — даже когда он не хочет её. Он добрый: тоже приласкает и прижмется к ней — как она к нему. Обоим хорошо. И она больше не уходит от него: с ним всё время — у него живет.

Еще берет её с собой, когда с кем-то увидеться не по связи хочет. Она ведь не мешает: он с тем разговаривает, а она молчит. И он потому не против.

Александр ждал Лима в беседке невдалеке от своего жилья. С ребенком на руках, которого протянул показать Лиму.

Цангл войти в в беседку не решилась и лишь смотрела издали, хотя так хотелось подойти ближе и рассмотреть удивительно маленького человечка. Потом увидела в беседке женщину с одной обнаженной грудью, которую она протирала зачем-то смоченным тампоном.

Лим тем временем обратился к обоим — Александру и женщине:

— Примите поздравление вашего гардрарского друга, Александр и Малгкха, и пожелание вашему сыну вырасти обладающим выдающимися способностями.

А они ответили словом, которым не было в блоке-переводчике — Цангл не поняла поэтому:

— Аминь! — и посмотрели друг на друга сияющими глазами. Потом женщина сказала, кончив обтирать грудь:

— Всё: можно кормить его, — и Александр поднес ей ребенка. Но почему-то прежде, чем отдать ей его, сделал что-то для Цангл непонятное: прикоснулся ртом к её рту. И тогда отдал ребенка, которого она приложила к груди, и он, схватив сосок, энергично зачмокал.

— Мы с ним пока походим: нужно поговорить, — сказал Малгкхе Александр. — Недолго: скоро вернемся.

— Если твоя уважаемая жена не возражает, Цангл побудет с ней, — попросил Лим. Та улыбнулась в ответ:

— Нет, конечно. Она нравится мне: милая. А ей, вижу, нравится смотреть, как я его кормлю. Пусть не стесняется: войдет сюда.

И Цангл осталась с ней. Почему-то было так хорошо смотреть, как сосет грудь матери, упершись ручками в неё, крохотный человечек, и хотелось всё время улыбаться. А Малгкха улыбалась ей и говорила что-то, но Цангл не понимала: Александр, унес какой-то ящичек, без которого — она уже знала — землян понимать нельзя.

Непонятно было, и зачем Малгкхе понадобилось уйти. Но она, отняв ребенка от груди, протянула его почему-то не роботу-няньке, а Цангл, и ушла, сказав что-то снова непонятное.

Цангл держала теперь ребенка сама — бережно, как до того Александр, а потом Малгкха — и могла его лучше рассмотреть. Какой он: личико, носик, глазки. И пахнет как! Так хорошо, и хочется тоже дать ему грудь: ему это нравится.

Вынула грудь, увидела еще один смоченный тампон, протерла её — и приложила его к ней. Но он, схватив поначалу сосок губками, быстро выпустил его и заплакал.

Засигналил робот-нянька, и сразу появилась Малгкха. Забрала ребенка и что-то сказала, показывая на грудь Цангл; потом, снова достала свою и нажала на сосок: появилась капелька молока. Снова приложила к груди сына, но он вскоре заснул.

Пришли мужчины, Александр поставил унесенный ящик: слышны были уже гардрарские слова. И Лим увел Цангл оттуда. Она еще оглянулась: посмотреть на ребенка.

Лим второй раз видел Цангл такой. На этот раз она задавала больше вопросов, чем когда-нибудь: стремилась понять увиденное сегодня.

— Почему не было молока? — спросила она, но он не понял.

— У меня: у неё было, — добавила она. Он снова не понял, и она стала ему говорить: — Она ушла, и я тоже дала ему грудь, а он выплюнул. А она надавила свою, и молоко, капелька, была. Почему, миленький?

— А-а, так она же родила его: оно у неё появилось. — «Понятно: она же никогда не видела рожениц».

Так и было: она спросила, что такое «родила». Странно, что поняла чуть ли не с первых слов. Но тут же спросила, почему родит женщина. От того самого, чем сама с ним занимается? Но почему тогда она не родит, а та родила?

— Ты золотистые таблетки принимаешь?

— Да. А то, сказали, заболеешь: надо операцию делать тогда.

— Тебе делали?

— Нет: я их принимаю — всегда. Ни разу не заболела.

— А это не так: не болезнь совсем.

— Не болезнь?

— Нет же: беременность. Когда в животе женщины появляется ребенок — сначала совсем-совсем маленький. Но он растет, пока не становится таким, что больше уже там не помещается. И тогда рождается: выходит оттуда.

— Только если их не принимать?

— Ну, да.

Она задумалась, но вскоре спросила:

— А почему они так смотрели друг на друга? И зачем прижимались ртами?

— Они же не такие, как мы — гардрарцы. У нас этого уже нет.

— Было, значит?

— Давно давно.

— Почему: это не хорошо разве?

— Не думаю: у наших предков это тоже было, и оттого, похоже, они были счастливей нас, нынешних. Они называли это любовью. Ну, когда кто-то значит для тебя больше всего на свете.

— Как ты для меня?

«Странно», снова подумал он, «она почему-то чуть ли не сразу понимает то, что еще сложно понять мне. Я бы в отношении её не смог бы, наверно, так сказать». А она спросила еще:

— И оттого они так смотрят и прижимаются ртами?

— Не знаю. Наверно.

— Нет, — впервые не согласилась она с ним. — Потому: я видела — я поняла. Я тоже хочу.

— Что?

— Ты тоже хорошо смотришь на меня…

— Ты же красивая.

— Правда, не совсем как он на неё. Но хочу прижаться с тобой ртами.

— Ну, хорошо: можно попробовать, — согласился он.

… Их нельзя было оторвать — крепко прижатые губы: обоим. Долго: задохнешься. И она сказала то, что потрясло его:

— Я поняла: чтобы совсем слиться друг с другом.

Потом она уже больше ничего не спрашивала: думала о чем-то.

Она, видно, что-то стала понимать: сказала ему, что ей совсем плохо, когда нет его. А ему тоже совсем не хотелось с ней разлучаться.

И разрешили взять её с собой на Гардрар, хотя все остальные примитивы оставались на Зрыыре под присмотром землян. А мудрые летели все, и столько же землян.

… За несколько дней до отлета на экспресс попросила сходить с ним к Малгкхе, где дали ей тогда подержать на руках ребенка. И снова дали.

Он стал немного больше и даже улыбнулся ей: стало очень-очень хорошо. Но Малгкха не улыбалась, как тогда: наверно, ей тоже плохо, когда нет Александра. Спросила поэтому его:

— Они здесь, ты туда: зачем?

Александр ничего не ответил, но Лим спросил:

— Правда: может, ты останешься? — и тогда Александр покачал головой из стороны в сторону. А Малгкха сказала:

— Пусть: родной мой не может не лететь с вами. Такой он у меня: другого я не смогла бы полюбить.

Цангл поняла не всё: ей только хотелось подольше подержать маленького на руках.

Часть II: Гардрар

14

Полет на Гардрар казался землянам быстрым невероятно: Конбр смог сделать всё, чтобы максимально возможно улучшить возможности «Ковчега». Уже через двадцать четыре бортовых часа экспресс вошел в гиперпространство и столько же потребовалось, чтобы долететь до конечной орбиты вокруг светила Гардрара.

Легче проходил и перенос: благодаря замене анастезирующей жидкости гардрарской дыхательной смесью. А выход из него вообще мало отличался от выхода из простого сна — не только у гардрарцев, но и у землян.

Гардрарцы даже не проходили после него осмотр кибер-диагноста. Но на этот раз произошло неожиданное исключение: не совсем легко произошел выход именно у гардрарки — у Цангл. Еще более неожиданным была обнаруженная причина: её беременность.

Событие поразительное: слишком необычное для гардрарцев. И даже землян, не забывших то, что еще не так уж давно такое и у них было совершенно невозможно.

Как воспримет это Лим: даже при том, как относится он к Цангл? Всё-таки, она — примитива. И поэтому, прежде всего надо об этом сказать ему раньше, чем ей: пусть решает. Если сочтет, что ребенок от такой не нужен — так тому и быть: не поздно исправить положение, а она ничего не узнает.

— Ты принимаешь таблетки? Золотистые, — задал Лим Цангл первый вопрос.

— Нет: ты сказал, что тогда родится ребенок.

— Зачем он тебе?

— Чтобы еще больше любить тебя. Чтобы мы смотрели друг на друга, как Александр и Малгкха — помнишь?

Он снова был поражен: так сказать! Как меняется она: может точно выразить словами то, что чувствует. Что происходит с ней: почему всё больше и больше опережает его в понимании чего-то слишком важного?

Можно ли к ней относиться по-прежнему: как к стоящей ниже его? Кажется, уже нет. И он не в праве один решать, появиться ли на свет их ребенку.

— Очень хочешь это?

— Да: очень! А когда?

— Скоро: ты беременна. У тебя… у нас скоро будет наш ребенок, — заставил себя сказать он. И сразу увидел, как вспыхнули её глаза:

— Родной мой! — неожиданно произнесла она не гардрарские слова, которыми Малгкха назвала Александра: опять почему-то запомненные только ею.

Она приблизила сияющее лицо к его, еще растерянному, и сама прижалась крепко к его рту.

— Родной мой, любимый! — шептала она навсегда ей запомнившиеся землянские слова.

— Лим сказал Цангл про её беременность, — Конбр вызвал Лейли неожиданно. — Мне хотелось бы обсудить создавшуюся ситуацию почему-то именно с тобой, многоуважаемая Лейрлинд.

— Думаю, ты не ошибся, достопочтенный Конбр: лучше меня, наверно, в этом, благодаря моему нелегкому опыту, никто не подходит тебе. Если не против, давай встретимся в салоне-саду: предпочитаю такой разговор не по связи.

…- Что происходит? Я пока с трудом понимаю. Хотя то, что довелось мне увидеть — их очень необычные отношения — нравились мне чем-то. Теплом, наверно.

— Душевным теплом?

— Именно. Хотя, опять же, понятие «душа» слишком давно у нас исчезло: только благодаря вам, я знаю теперь его значение. И всё-таки, происходит что-то слишком мне непонятное.

— Происходит замечательное: на Гардраре появляется первая семья.

— Состоящая из мудрого и примитивы: что общего, кроме физического общения может быть в такой семье? Ведь у вас даже нет подобных почему-то.

— Но есть и семья достаточно необычная тоже: моя собственная. Тебя не удивляет, что я по возрасту могла бы быть матерью моего мужа? Придется тебе рассказать, почему так получилось.

Непростая история: из-за того, что началась, когда ни одной настоящей семьи не было на Земле. Было редко только нечто подобное, когда интеллектуальные мужчина и женщина жили вместе долго, даже всю жизнь, но детей в этих союзах никогда не появлялось.

Я не знаю, откуда во мне возникло желание любви: это слово тогда мы, как и вы, почти позабыли. Рассказал мне о нем Лал — тот, именем которого после его гибели назвали моего Лала, которого ты знаешь: он знал невероятно много из существовавшего давно, что незаслуженно было забыто — как Лим ваш.

Полюбила тогда я его самого близкого друга — старого уже Дана. Величайшего физика, своим открытием гиперструктур положившего конец научному кризису, о котором вы столько уже знаете. Отца моего мужа.

Своим открытием он заслужил вторую жизнь: пересадку его головы на тело молодого «неполноценного» донора-смертника. Перед операцией я пообещала ждать его. Но когда он вернулся обновленным, встретил другую — Эю, с которой и с Лалом Старшим потом улетел на планету, названную Землей-2, для подготовки её к заселению. И единственная моя встреча с ним произошла совсем незадолго перед его отлетом туда.

Когда они улетели, я продолжала ждать его. Думала: если двое мужчин могут быть близки с одной женщиной, то почему он не может с ней и со мной?

Лал погиб на Земле-2, а они вернулись с детьми, рожденными ими там. Так хотел Лал: только семья, в которой появляются дети, обеспечит их защиту от отбраковки — положит конец страшному разделению людей.

Только я уже была не нужна ему — лишь она: единственная — мать их детей. Увидела при первой встрече с ними, что надеяться мне не на что. Но появилась мысль, в первый момент показавшаяся безумной — стать одной из них, войти в их семью. Она становилась навязчивой, настолько сильной, что сминала даже чувство к Дану.

И встреча с полюбившим меня сыном Дана решила всё: в их семью вошла, став его женой. Потом родила сына — первая после матери Лала, которая могла родить сама детей только на Земле-2, Зрыыр по-вашему. Это было очень важно для борьбы, которую после гибели Лала вели Дан и Эя.

Но разница в возрасте между нами не давала забывать о проблеме, которая станет: я стану старой и уйду раньше его. Сможет ли он обрести тогда счастье с другой: он ведь слишком меня любит? Предложила ему погрузить меня в анабиоз до того времени, когда его возраст сравняется с моим. Но он воспринял это с ужасом: ведь когда они возвращались с Земли-2, и им пришлось всем, кроме Дана, находиться в анабиозе, из него не вышел его маленький брат, Малыш.

А потом Дан придумал другое: гиперпереносы для установления контакта с цивилизацией, первая связь с которой произошла тогда. По расчетам Дана, релятивистский эффект при этом обеспечит желаемое. Прилетит с Земли вторая партия поселенцев, и с ними друг Ли, Ги, и мы втроем отправимся в эти полеты.

— Тоже, как видишь, не совсем-то то, что у Александра с Малкой и других наших.

— Как можно сравнивать с тем, что у Лима с Цангл? И ты, и Марклд — интеллектуалы, а она? Неужели не понимаешь существенную разницу? То, какой ребенок, наверняка, родится у них?

— А каким родился мой Лал? А его сестра: внешне похожая на того «неполноценного», на тело которого была пересажена голова Дана при «обновлении»? Йорг ведь настаивал, что именно из-за того, что дети, рожденные ими, имели и его гены, не вышел из анабиоза маленький Малыш.

— Я помню: вы рассказывали. Таких Йоргов на Гардраре — большинство. Если быстро не победим, их ребенка захотят отобрать и ликвидировать. И Цангл — тоже. А Лима будет ждать бойкот. Конечно, мы ничего этого не допустим.

— Цангл и ребенка можно спрятать у нас: не пойдут же они на силовой конфликт.

— Они? Для которых норма ликвидировать тех, кто не дотягивает до требуемого уровня? Еще как могут — не задумываясь. С бойкотом, конечно — нет: мы его не признаем. Хотя… Я не уверен, что все: не разделимся ли мы вскоре?

— Наверно, для большей безопасности Цангл лучше находиться с нами, землянами. Будет под моим надзором: подготовлю её к материнству.

— Всё это хорошо, но мы ушли от главного: как сам Лим отнесется к ребенку, если, всё-таки, окажется потом примитивным?

— Он останется для Лима его ребенком: поверь. Если потребуется, защитит его любой ценой — каким бы не был.

— Мне еще трудно это понять: не могу представить себя на его месте.

— Не уверена, глядя на твоё отношение к моему сыну.

— А-а: тогда понял. Ты права: он дорог мне. Кажется, мы обговорили всё.

— Но я хотела бы поговорить еще кое о чем: о чуде, происходящем с Цангл.

— Цангл? Да, она поражает и меня: своим необычайным отношением к Лиму; тем, какой стала её речь. Поразительно!

— Это сотворила любовь. Поверь: я знаю — очень давно.

— Верю: глядя на земные семейные пары. Но чтобы такое произошло с примитивой…

— Как трудно освободиться вам от представления, что все они совершенно выродились умственно!

— Но ведь, действительно: это наследство десятков поколений неспособных творчески думать.

— Зато чувствовать, что почти утратили мудрые. Да и думать — может быть, хоть и не творчески — не совсем тоже не способны. Как и мудрые — чувствовать.

— Ты о Лиме?

— Да. Знаешь, мне кажется, что он сумел пробудить в Цангл то, что таилось в ней где-то очень-очень глубоко. Счастливая, она стала больше и думать.

Ведь откуда известно, была бы она примитивной, если бы её пытались учить так же, как потомков мудрых? Известно же хорошо, что наследование качеств индивидуумом носит лишь стохастический[5] характер. Ну, да: у мудрых родится больше способных — но не все. А у примитивов — почему иначе?

— Я, кажется, понял, к чему ты ведешь. Попробовать учить её тому, что она совсем не знает: для начала грамоте и счету.

— Нет: это уже твой собственный вывод — ты человек деятельный практически. Блестящая идея, скажу я.

15

Отлет крейсеров на Гардрар задерживался только из-за ожидания ответной радиограммы с него. На посланное сообщение о прибытии с Зрыыра представительской делегации землян с целью установления постоянного контакта с Гардраром и возвращающихся с ними оттуда гардрарцами, не считающих свое дальнейшее пребывание там более необходимым.

Одновременно была отослана туда неизвестно кем еще одна радиограмма, зашифрованная. Дешифровку её Грой произвел сам: собственной программой, не доступной никому, кроме него. Нечего хорошего в ней не было.

Произошло то, чего он недаром опасался: ссыльные вернулись на Гардрар мало того, что самовольно: чтобы установить свои порядки. Главную роль в намерениях самых крайних из них, возглавляемых Конбром и Лимом, играли атавистические взгляды, заимствованные у землян. Они включали слишком многое: устранив Децемвират, восстановить демократию; полное также восстановление семьи, как необходимейшего социального института, в которой должны будут рождаться дети — с полной ликвидацией, как следствие этого, отбраковки всех без исключения; возрождение искусств. В общем, возврат к тому, от чего удалось не совсем-то легко очиститься в результате длительного исторического прогресса.

Слишком много захотели! Встретят здесь такое мощное сопротивление мудрых, что вынуждены будут быстро отказаться от этих бредней. Тем более, что, как сообщается в донесении, около трети готова удовольствоваться восстановлением своего авторства, которое было закреплено за другими. Немногим меньшее количество, правда, желает большего: восстановления демократии, когда буквально всё решалось голосованием всех мудрых. А не Мудрейших, куда более компетентно и оперативно координирующих дела Гардрара — то-есть ликвидацию их, Мудрейшего Децемвирата. Остальные, кроме радикалов Конбра и Лима, почти все разрознены — чуть ли не каждый сам по себе.

Ну, что: за что боролись, на то и напоролись! То, что с возникающей периодически оппозицией отдельных мудрых надо было бороться предельно беспощадно, как предлагал Децемвирату он — физически ликвидируя, как при проведении отбраковки, теперь лишь будет ясно всем Мудрейшим. А то: убивать мудрых — как можно! Не лучше ли отослать их с Гардрара — ну, хотя бы на тот самый Зрыыр. А то как бы ликвидация одних мудрых не вызвала усиление недовольства других. Удалось хоть настоять на отсутствие необходимости заселения Зрыыра: при отсутствии непрерывного контроля уже достаточно многочисленные колонисты сами могли установить свой контроль над Гардраром.

А с этими, хоть и в союзе с тоже немногочисленными землянами, Мудрейшему Децемвирату при общей поддержке мудрых, справиться будет не слишком трудно. При этом еще воспользоваться возникающей ситуацией: в чем-то, якобы, опередить их — свалив всё плохое на Наимудрейшего, убрать его и самому возглавить Децемвират. И может быть, всё-таки, удастся мечта о второй жизни за счет жизни примитива, на чьё тело пересаживается лишь Наимудрейшая голова. Не всегда удачно, к сожалению: как в случае нынешнего Наимудрейшего.

В ответной радиограмме с Гардрара выражалась радость по поводу долгожданной возможности вступления в непосредственный контакт с разумным человечеством Земли. Достопочтенному Конбру давалось ответственное поручение всевозможного оказания помощи при полете к Гардрару и высадке на него.

Сообщалось одновременно прилетевшим с Зрыыра гардрарцам о произошедшей на их родной планете революции: бывший Первый Мудрейший Рорв, узурпировавший всю власть, и злой волей которого творились на планете недопустимые дела, смещен объединенными усилиями членов Мудрейшего Децемвирата и всего мудрого населения. Выражалось приглашение присоединиться к общей радости по поводу этого значительного события.

Встреча не напоминала ту, которая произошла на Земле-2. Сзади явно весьма немолодых девяти людхов стояла многотысячная толпа чересчур похожих друг на друга их. Хилых, с вытянутыми лицами без улыбки, совершенно ледяными глазами, очень напоминавшими Лейли и Ли кого-то страшно знакомого.

И вдруг узнали:

— Йорги, — прошептал Ли.

— Они: целая планета их, — в ответ прошептала Лейли. — Те, с Земли-2 почему-то не кажутся такими.

А Грой смотрел на вышедших из крейсера первых нескольких землян: среди них мальчика и женщину, привлекательную весьма даже с его точки зрения; на Конбра и Лима рядом с ними. Конечно, эти понимают, что такое огромное количество встречающих выведено для них — отнюдь не для землян: показать, кого здесь больше.

… Поняли: Второй Мудрейший явно приготовился к встрече с ссыльными на Зрыыр — секретный агент его, каким-то образом пронюхавший про переход Погра на их сторону, сумел послать предупреждающее сообщение. Выставил всю элиту мудрых: с символом высшей группы на груди слева и номерами с одиннадцати и дальше более десяти — самые-самые, кто станут за него стеной. Сделают, не задумываясь, всё, чтобы не дать тронуть существующее.

Грой выступил вперед и приложил ладонь ко лбу — начал произносить приветствие:

— Мы ждали вас, представители другой цивилизации. Рады встретить, чтобы передать вам наши высокие знания, а также пример высочайшего общественного устройства, только благодаря которому они могут быть достигнуты. Глядя на нас, вы сумеете постепенно приблизиться к такому же пониманию назначения человека, очищенного от мешающих ему рудиментарных свойств.

Да, нельзя сказать, что приветственная речь его была полна радостным восторгом, а не прямым желанием принизить пришельцев с какой-то Земли. Нужны они больно великой гардрарской цивилизации — эти так и застрявшие на почти детской стадии развития. Никто их не приглашал сюда: не появись они тут сами, ни о каком контакте с ними даже мысли быть не могло бы.

И так уже была попытка некой цивилизации тоже установить контакт с Гардраром. Начали с примитивного теста — используя несоставные числа[6], а убедившись, что ответы им посланы мудрыми существами, прислали свое послание. Несмотря на то, что запись оказалась весьма компактной, его удалось прочесть достаточно быстро. И сделать вывод, что их общественный строй, немало похож на тот, что оказался у этих землян. Отвечать на их послание даже не стали, хоть трудности это не представило бы.

И он продолжал говорить: всё в том же духе. Но ответил ему потом не кто-то из взрослых землян, а мальчик — ошарашив тем, что по-гардрарски:

— Мы выражаем желание не только общаться, но и дружить. С радостью станем воспринимать ваши высокие знания, с которыми уже начал знакомить меня замечательный учитель, достопочтенный Конбр. С другой стороны, обсудим и решим, чье из общественных устройств является более соответствующим истинно человеческой натуре. — На его совсем короткую, по сравнению с той, что произнес Грой, речь земляне, а с ними Конбр и Лим, ответили непонятно странным хлопаньем ладоней.

… Еще бы не аплодировать: так умно сам сумел ответить. Да: «речь не мальчика, а мужа», вспомнил Александр строчку своего великого древнего тёзки, Александра Пушкина.

«Давно ли восхищался космическими пиратами, а сейчас смог такое…», с гордостью глядя на Марка, думала Лейли. И стоявший рядом Конбр молча пожал ей руку и, тоже гордо, произнес: «Мой ученик: каким стал уже!».

Но напрасно думали, что приключения космических пиратов стали для него просто детскими воспоминаниями: предчувствовал свои — совсем другие, но которые, наверно, тоже потребуют не меньше храбрости и находчивости.

16

Ситуация была, таким образом, ясна с самого начала. Появления вместе с землянами ссыльных гардрарцев, о чем было сообщено с прибывшего экспресса, было более чем достаточно для этого. Поэтому Конбр ожидал действий Гроя сразу при появлении на Гардраре.

… Они не ограничились выведением для встречи тысяч самых мудрых: все прибывшие гардрарцы получили уведомление о начале рассмотрения вопроса восстановления авторства на их труды, присвоенные кем-то безосновательно. Сваливалось, опять же, исключительно на бывшего Наимудрейшего Первого Мудрейшего. Как говорилось в уведомлениях:

«Творившееся во время его единоличного диктаторского режима позволило делать это безнаказанно. Произошедшая революция теперь восстановит справедливость, и никогда больше уже подобное не допустит. Затяжка с этим не может быть допущена».

Действительно, это делалось на удивление молниеносно: Грой считал, что те, которые потеряли при этом присвоенное авторство и из-за этого сползли на большие номера, слишком большой опасности не представляют. Зато удастся численно ослабить прибывших, создававших Децемвират проблемы.

Беда была, однако, в том, что никто из самих децемвиров не собирался расстаться с тем, что присвоил. А справится с ними у него недостаточно сил.

Сам-то он в этом отношении был чист абсолютно: хватало собственных, действительно выдающихся, достижений. Но возглавлявший бывших ссыльных, Конбр, едва ли уступал ему в ценности своих работ. Воспользовались тогда лишь тем, что он был еще достаточно молод. И сделал это пожизненный Пятый Мудрейший, который, лишившись авторства работ, похищенных у Конбра, не сможет более оставаться децемвиром вообще. Он, отчетливо понимал Грой, ни за что не откажется поэтому от своего высокого положения — а остальные пожизненные станут, безусловно, на его защиту, дабы не создать слишком опасный прецедент.

Скорей всего придется пойти на физическое устранение его: как сделали с бесполезным Наимудрейшим. А Конбру предложить своё бывшее место — Второго Мудрейшего: самому при этом стать из якобы временного замещающего Первого Мудрейшего в действительного Наимудрейшего.

Едва ли Конбр упустит тогда возможность занять столь высокое положение: гардрарец же он — а не какой-то землянин. А если заодно сделать децемвиром — младшим, конечно — Лима, то ссыльные будут, вообще, полностью обезглавлены.

Только Конбр может со временем превратиться в соперника в стремлении самому стать Наимудрейшим: спихнуть его, Гроя. Так что следует еще раз подумать о введении Конбра в Децемвират. М-да, торопиться поэтому не стоит.

И надо прежде досконально ознакомиться с тем, что они такое — земляне эти. Какую роль смогут играть они в нынешних событиях? Придется пересмотреть всё, что земляне поместили для ознакомления в центральном архиве Гардрара и к чему дали ссылки в проведенных ими лекциях. Грой, да и все децемвиры на них, конечно, не сочли нужным быть, но смотрели по связи — не пропустили ни одной.

Эти пришельцы издалека, надо сказать, говорили о своей планете голую правду, не стараясь ничего приукрашивать. С их, естественно, точки зрения: поэтому Грой сразу понял главное. Земля еще проходила ту самую начальную стадию истории, когда произошел естественный процесс отделения интеллектуалов от неспособных к умственному труду. Но внезапно появившийся Ларлд, а затем его сторонники, придерживаясь атавистического взгляда на природу человека, приостановили этот благодатный процесс.

Произошла всеземная дискуссия, во время которой сторонники дальнейшего прогресса не смогли отстоять то, чему когда-то удалось окончательно победить на Гардраре и привести, в конечном счете, к самому совершенному общественному строю. Даже подавляющая часть защитников достигнутого там общественного прогресса не понимали то, что до конца, похоже, понимал лишь один — гениальный генетик Йорг.

Что социальное разделение на полноценных интеллектуалов и малоспособных «неполноценных» оправдывалось лишь тем, что отсутствие у последних достаточных способностей было просто их бедой, против которой у человечества еще не существовало средств. В эпоху тогдашнего научного кризиса это было — для всех — одной из вынужденных мер, необходимых для преодоления его. Для него — нет: новое социальное расслоение — шаг вперед в развитии человечества. Настолько ценный и важный само по себе, что кризис, породивший его, являлся благодатным явлением.

Это как-то нутром почувствовал он, Грой: тоже один. Почему? Какое-то сходство понимания назначения человеческой цивилизации любой планеты? И, также, некое сходство и внешнее. А еще — поразительно: Йорг — Грой. Ну, да: если читать каждое из имен в обратном порядке.

К сожалению, этот величайший из землян не мог победить: сторонники возврата к тому, что было до кризиса, еще могли апеллировать к неизжитым до конца атавистическим представлениям. Видимо, прошло недостаточно времени там для этого — не то, что здесь, на Гардраре. И потому подобное здесь никогда невозможно.

Ну, а если — всё-таки…? Что тогда? Борьба: но не бескровная, какая еще не кончилась окончательно на Земле. Беспощадная война с применением мощных роботов, ракет, силовых полей — не на жизнь, а на смерть. И придется быть готовым пожертвовать главным: собственной жизнью.

А что может быть дороже её? Не лучше ли на всякий случай вернуться к первоначальному варианту: попробовать предложить Конбру и Лиму стать децемвирами? Ну, а Пятого тогда убрать. Так тому и быть!

17

Пятый, как он сам называл себя, предпочитая своему имени, недаром всегда, в любую минуту, был начеку: от других децемвиров — как старших, так младших — можно было ожидать чего угодно. Но только не этого: что его физически ликвидируют.

Когда робот-ликвидатор внезапно бесшумно появился сзади и выпустил струю газа-наркотика, он успел сразу почувствовать едва начавшуюся предсмертную эйфорию. И тут же крепко закрыл рот и зажал нос.

Терпел: сверх всяких сил, боясь, что до конца не выдержит — глотнет воздуха, а с ним смертельного газа. Уж он-то знал, что будет тогда: охватывающее видение сладостного совокупления — после которого оргазм, и сразу смерть. Его же собственное создание для ликвидации отбракованных.

Сердце чуть не разрывалось от напряжения: казалось, еще немного — и не выдержит, глотнет всё-таки. Но боролся за жизнь, сколько мог: несмотря на то, что уже стал терять сознание.

… Очнулся и с радостью понял: жив. Жив!

Над ним склонился, к изумлению, тот, кого можно было меньше всего ожидать: Конбр. Робот-ликвидатор рядом был неподвижен.

— Очнулся, достопочтенный? Что: уже дошло до отбраковки и децемвиров?

— Разве? — Пятый уже пришел в себя. — А не ваше сведение счетов со мной? Ты же считаешь, что я что-то похитил у тебя.

— Не наши методы: иначе ты бы уже не очнулся, а мирно навеки почил.

— Но с чем тогда связать твоё появление вместе с этим роботом?

— С нашим активным неприятием любой отбраковки. Следовал за ним, еще не зная, кто является его целью. Твоё счастье, что успел догнать и парализовать его своим прибором.

Скорей всего, это правда. Грой же намекнул, что и он замешан, как другие, в похищении авторства: в том числе у Конбра. Ну, и что: он же не такой, как те — он децемвир, пожизненный. И поэтому Грой предпочел просто убрать его.

Но из-за одного только предположения не бросаться же сразу изображать перед Конбром открытого врага Гроя. Незачем выносить сор из Децемвирата: возможная будущая разборка с Гроем не выйдет за его пределы. И вряд ли остальные Пожизненные при этом дадут рано возомнившему себя Наимудрейшим расправиться с ним, Пятым пожизненным Мудрейшим. Как бы не наоборот: не пришлось бы за эту попытку самому Грою разделить участь покойного Рорва, последнего Наимудрейшего.

Совещание старших Мудрейших, как всё последнее время, проводилось снова очно — в кабинете почившего Наимудрейшего. Хоть Грой, увидев Пятого живым и здоровым, вида и не подал, но тот сумел заметить сразу, как он напрягся.

— Достопочтенные коллеги, я срочно собрал вас, так как, к сожалению, обстановка неожиданно начинает сколько-то осложняться, — начал Грой, но его сразу перебил Третий:

— Еще бы: началось небывалое. Чего больше: отбраковка нас, Мудрейших. Скажи, ты — временно замещающий Первого Мудрейшего, для кого расчищаешь ты места в Децемвирате?

— Что за чушь!

— Чушь? Кто, кроме тебя, смог послать робота-ликвидатора к Пятому?

— Я? — не моргнув глазом, спросил в ответ Грой. — Я? Ты что?! Да как ты смеешь?

— Несомненно: ты. Не зрыырцы же: Пятого Конбр спас — не кто иной. Мы не потерпим твое желание дальше решать всё одному: отстраняем тебя от руководства нами. Оно уже и так не привело к хорошему: наша главная опора, мудрая элита, вся недовольна лишением многих имеющегося авторства.

— Что?! Кто вам дал такое право? Посмотрите, что скажут младшие Мудрейшие.

— А сейчас мы их тоже пригласим.

Младшие уже, как оказалось, знали о попытке ликвидации Пятого: были возмущены намерением убить децемвира.

— Это недопустимо: ему больше не место в Децемвирате, — выразила их мнение Седьмая.

— Но обстановка сейчас, действительно, не совсем простая: не время, чтобы знали о наших внутренних противоречиях, — снова заговорил Третий. — Придется сохранить видимость, что Грой всё еще остается в Децемвирате: что он якобы сам предложил перейти к полностью коллегиальной его работе. Но в решениях, конечно, больше участие принимать не будет. И не только это…

Грой понял, что иначе они не остановятся перед тем, что ему не удалось сделать с Пятым Мудрецом. Но сдаваться так сразу не собирался: попробовал припугнуть их.

— На кого вы руку подняли в такое время, когда как никогда требуются крепкое единство и полнейшее согласие? Не понимаете, Мудрейшие, что надвигается на нас?

— А что такое надвигается? Что?

— Да то, что ссыльные собираются ликвидировать наш Децемвират, чтобы вернуться к этой нелепой демократии. Как будто вам это неизвестно: всё же было в донесении нашего агента.

— Не ты ли сам составил это донесение? — сразу возразил Третий.

— Опомнитесь, пока не поздно. Не время заниматься дрязгами перед лицом такой опасности.

— Не преувеличивай: не испугаешь! — они не верили.

Понятно, конечно: ведь он сам едва верил в это.

Напрасно: раздался какой-то шум, и в открывшуюся дверь неожиданно ввалилась толпа, вооруженная лазерными излучателями. Впереди ссыльные во главе с Конбром, держащим какой-то незнакомый аппарат.

Пятый узнал тот, которым был парализован чуть не убивший его робот-ликвидатор. Им, наверно, и были отключены роботы, предупреждавшие о появлении посторонних.

— Что вам надо здесь? — не растерявшись, невозмутимо спросил Грой, давая понять и вторгшимся без приглашения, и Мудрейшим, кто еще главный в Децемвирате: остальные децемвиры будто проглотили языки.

— Мудрейший Децемвират давно изжил себя: готовы ли вы добровольно передать власть всем? — ответил ему Конбр.

— Пришли восстановить не слишком-то эффективную демократию? Так она сама, при общем голосовании всех мудрых создала Мудрейший Децемвират: неужели забыли?

— Правление Децемвирата не выявило преимуществ перед демократическим, и потому должно быть сменено. Так мы считаем. Повторяю вопрос: готовы ли вы добровольно передать власть всем?

— Требуете, чтобы мы подчинились силе? Хороша демократия!

— Можем добиться этого иначе. Застопорим временно ваши полномочия, чтобы вы не смогли помешать проведению всеобщего голосования о замене вашей власти властью всего народа. И тогда посмотрим, что он решит.

— Что ж: посмотрим! — Грой изо всех сил старался держаться уверенно. Надо! Напрасно эти инфицированные примитивными взглядами землян думают одержать победу: в этом он слишком мало сомневался. И тогда власть Децемвирата обретет еще больший авторитет и силу.

Но не только это: своим поведением сейчас он докажет и этим недоумкам, считающими себя мудрейшими, кто больше всех достоин стоять во главе их. Это не менее важно! Надо нагнать на них как раз в такой момент побольше страха! И он отважился задать рискованный вопрос:

— Будет поставлен вопрос о физической ликвидации Децемвирата?

— Нет: ни в коем случае, — ответил Конбр, но тут же кто-то из пришедших вместе с зрыырцами перебил его:

— Почему? В случае необходимости — да!

Того, что произошло, Грой никак не ожидал: за сохранение правления Децемвирата проголосовало слишком ничтожное меньшинство. Против оказалась даже его основная надежда — элита мудрых, не простившая лишения кого-то из них якобы присвоенного чужого авторства.

Но Конбр не допустил физической расправы с децемвирами. За что они, опасаясь её, хоть не испытывали благодарность, но вели себя тихо по крайней мере. Грой пока тоже.

18

Но Конбр, тем не менее, быстротой первой одержанной победы не опьянялся: самое трудное было впереди. Второй этап придется начинать со значительно меньшими силами: подавляющая часть зрыырцев, добившись своей цели, превращалась в оппонентов, которые станут отстаивать то, против чего продолжится начатая борьба.

Полная ликвидация отбраковки: надо именно этого добиться навсегда. То, что здесь, на Гардраре, даже трудней, чем удалось на Земле. Произвести социальный возврат от ушедшего в порочном развитии состояния, когда немногочисленными мудрыми становятся лишь превосходящие непрерывно совершенствующихся суперроботов. Как и на Земле, единственный путь — восстановление семьи, надежно защищающей рожденных в ней детей: вне зависимости от их способностей. Но мудрые сочтут это тормозящим дальнейший научный прогресс и воспрепятствуют его осуществлению. А задача подключения к борьбе единственно реальной силы, учащегося потомства мудрых, видимо, будет слишком не легкой.

Не легким будет и решение вопроса о примитивах. Часть тех, на кого могут полностью опереться сейчас Конбр и Лим, до сих пор сомневаются — уже сомневаются, а не уверены, как прежде — в необходимости сохранения будущего потомства и их. Не лучше ли дать им дожить спокойно, и только? Удастся ли убедить таких — на живом примере — что потомство нынешних примитивов необходимо включить в состав будущего человечества Гардрара?

Да, Лим вместе со своей Цангл смог показать и доказать это неопровержимо. Самая первая семья, воссозданная на Гардраре мудрым и примитивой: счастливыми — объединенными чувством, которого так долго не знали. Ждущими своего ребенка: как раз общего потомка мудрых и примитивов. Тех, которые обладали одним и были лишены другого: первые — мощным разумом без чувств; вторые — чувствами с совсем слабым разумом. Но не совсем без него — отнюдь!

Конечно, не могли ничего: даже читать или немного считать. Но: кто учил их этому когда нибудь? А Цангл ведь смогла научиться: только потому что Лим стал учить её этому — сначала чтению, затем цифрам и счету. Не очень-то сразу получилось: она не понимала, зачем — но хотел Лим, и она напрягалась, чтобы сделать хорошо ему. И как рада потом была, когда неожиданно получилось у неё — и как это ей понравилось: читать, что напечатано, и даже самой напечатать что-то. Как игра какая-то! И интересно: прочесть то, что Лим давал ей. А потом еще и считать.

Глядя на них, начал отчетливо понимать, что не только разум важен для человека: чувства в нем — не менее! Именно бесчувственный разум позволил оценивать человека лишь по его работе. Это так: утратившие чувства мудрые уже мало походили на подлинных людей — скорей на сверхсовершенных роботов, почти вытеснивших их.

Иногда Цангл начинает прислушиваться к их разговору, и какая-то мысль, похоже, судя по выражению глаз, появляется у неё в голове. Но при этом продолжает молча улыбаться.

Фигура её уже стала меняться: немного выдается живот, округлилась грудь. Смотреть на неё приятно: веет чем-то успокаивающим.

Конбр понимал, что и внешняя привлекательность таких примитивов — как женщин, так и мужчин — тоже необходима в будущем: для взаимной физической тяги составящих семьи. И тогда гардрарские женщины будут не только умны и талантливы, но и красивы: как земная Лейрлинд. А гардрарские мужчины — похожи на мускулистых земных. Наверно, это сможет послужить еще одним аргументом в пользу необходимости потомства примитивов.

И лишь подопытным, изувеченным сверх меры, тоже иметь потомство не будет возможно: жалко, но ничего не поделаешь.

Часть III: «Недолюдхи»

19

День был жарким, и Марк решил отправиться купаться. До реки было совсем недалеко: он быстро долетел с помощью пристяжного вертолета.

Берега утопали в густой зелени. Под горячими лучами светила Гардрара повсюду яркие цветы: желтые, синие, красные, белые, лиловые, розовые, оранжевые, голубые.

Оставив вертолет под раскидистым деревом с белой, как у земной березы, корой, Марк вбежал в воду. Сразу почувствовал освежающую прохладу: нырнул и поплыл под водой, стараясь продержаться подольше.

Появившись, наконец, на поверхности, поплыл вдоль реки. Иногда ложился на спину, давая себе отдохнуть, и течение само несло его дальше.

Оно и вынесло его в место, где река расширялась, образуя подобие озера. Берег с одной стороны был высоким: это соблазнило возможностью взобраться вверх и с разбега прыгнуть с кручи в воду, как делал вместе с отцом на Земле-2. Предварительно нырнул, чтобы проверить глубину, и стал карабкаться по откосу.

— Нет, ты посмотри, что вытворяет! — Горгл коснулся руки Сиглл, лежавшей рядом.

— Ну, чего тебе? — она продолжала смотреть на раскрытый экран.

— Да смотри же: вот дает!

— Кто? — оторвалась она от экрана и повернулась в указанную Горглом сторону. — Здорово! Ты бы так не смог.

— Конечно: я же не примитив-наложник. Откуда у меня такие мышцы, как у него? Интересно, чего он здесь вдруг появился? Ты его, что ли, вызвала?

— Я? Зачем мне?

— Вдруг тебе приспичило от жары. Не со мной же тебе заниматься удовольствием.

— Ну, какое с тобой может быть удовольствие: сам понимаешь.

— Как и мне с тобой. Смотри, а он таки забрался. Зачем?

Как бы в ответ тот стремительно выбежал к реке и полетел вниз, расправив стрелой руки. Буквально перед самой водой он успел сложить их перед собой и вошел в неё почти без всплеска.

— Молодец: красиво! — они встали — посмотреть, когда он вынырнет. Голова его нескоро появилась на поверхности, и они его окликнули: — Эй!

Он тоже увидел их — вылез и подошел, зачем-то сложив ладони перед грудью.

— Ты кто: наложник? — спросил Горгл.

— Нет: я землянин. Меня зовут Маркд. — Правда, во рту у него вместо скобок были ряды отдельных кусачек.

— А нас зовут: Горгл — меня, и Сиглл — её.

— Её? — не понял Марк: по их мало отличающимся лицам трудно было понять, кто юноша, а кто девушка. Осторожно поэтому перевел глаза вниз на их совершенно голые тела.

— Но ты, всё-таки, наложник? Земной примитив?

— Почему вы так решили?

— У тебя мускулы, какие только у них. Нам такие ни к чему: мы будем заниматься интеллектуальным трудом.

— А они разве мешают? Я тоже буду заниматься интеллектуальным трудом.

— Значит, ты не примитив?

— Нет: мой дед очень крупный земной ученый.

— Дед? Что это?

— Отец моего отца.

— Опять не понятно.

— Мужчина, непосредственным потомком которого являюсь.

— Понятно: который дал свое семя, чтобы создать тебя в пробирке.

— Не совсем так: чтобы осеменить мою мать.

— Мать — это женщина, которая дала свою яйцеклетку для этого?

— Тоже не так: это делается ими при нормальном соитии.

— Но она, зато, примитива? Роженица?

— У неё высшая земная ученая степень: доктор — ученая.

— И она, как Сиглл: с такими же совсем маленькими грудями? — Горгл одобрительно провел ладонью по груди Сиглл.

— Нормального размера — по нашим понятиям: красивая.

— Да зачем ей такая?

— Она выкормила меня ею, когда родился.

— Зачем: она же мудрая. Так совершенно нерационально. Всё это не дело мудрых: для этого и существуют примитивы.

— Они мои родители: любят меня и заботятся. А о вас кто заботится?

— Ну, педагоги — по идее. Но, вообще-то, редко. Мы их даже как-то побаиваемся.

— Есть, почему: они же и занимаются вашей отбраковкой.

— Отбраковка: еще одно непонятное слово.

— Очень немногие из вас становятся мудрыми. Остальных, менее способных, «ликвидируют» — убивают за ненадобностью. Но от вас это скрывается.

— Да не может быть? Откуда ты можешь знать о таком?

— От того, кто учит меня вашем наукам: моего учителя — Конбра. Слышали о таком?

— Который прилетел с вами со Зрыыра?

— Да.

— Трудно поверить, что так. Нас просто периодически переводят в другое учебное заведение.

— Только говорят вам это: никуда не переводят. Вы когда-нибудь встречали снова тех, кого «переводили» до окончания учебной ступени?

— Нет. Ну, и что?

— А то, что их на самом деле просто в живых уже нет. Вот так!

— Горгл, но если правда, нам с тобой надо что-то делать: жить-то хочется. Только как проверить?

— А вы попытайтесь выйти на связь, с кем учились: с теми из них, кто учился хуже вас и был куда-то «переведен». Ответят они вам? Никогда! Тогда поверите?

— Да, так и сделаем. Обязательно. И свяжемся с тобой, землянин. Дай свой адрес связи.

20

Конбр был в восторге: молодец ученик! Как сумел использовать случайный контакт с теми двумя универсантами. Но, похвалив, тут же предупредил:

— Дальше тебе не надо участвовать в наших делах.

— Это почему, учитель?

— Это небезопасно, пойми. Наша цивилизация считает себя ушедшей далеко вперед по сравнению с вашей, но, на самом деле, вернулась к древней дикости с её убийствами. Ты тоже, участвуя в нашей борьбе, можешь подвергнуться смертельной опасности.

— Пусть! Это не ваша только борьба: наша общая — за то, чтобы нигде во Вселенной не было несправедливости. И я обязан участвовать в ней: я же внук моего деда Дангха и ношу имя человека, пожертвовавшего жизнью в этой борьбе. И я уже не только землянин — еще и гардрарец. А еще: твой ученик.

— Мой ученик: поэтому я отвечаю за тебя — так же, как твой отец и твоя замечательная мама. Понимаешь, Марик?

— О, ты уже можешь произносить моё имя по-землянски!

— Потому что очень захотелось. Я ведь тоже уже в чем-то землянин: смотрю на происходящее у нас вашими глазами; мыслю понятиями, воспринятыми от вас.

— Понимаю. И поэтому я не покину Гардрар, пока мы, как на Земле, не добьемся победы. И не надо больше спорить. Знаешь что: давай лучше последуем совету великого земного математика Гаусса. Он сказал когда-то что-то в этом роде: «Не надо спорить, давайте лучше сначала посчитаем».

— И что хочешь посчитать?

— Соотношения сил в нашей борьбе. В первую очередь, чтобы снабдить этими цифрами тех ребят: верю, что они будут с нами.

— Давай: открывай расчетную таблицу. Исходные данные: численность мудрых — 1 миллион; средняя продолжительность их жизни — 100 лет, из них 30 идет на обучение. Становится мудрым один из 10 тысяч. Отбраковку считаем приблизительно одинаковой по всем 10 трёхгодичным стадиям от ясель и завершая докторантурой. Пока достаточно: начинай считать.

— Необходимое ежегодное восполнение мудрых должно тогда быть чуть больше 1/70 — 0.014 миллиона, т. е. 14 тысяч, для чего требуется рождение около 140 миллионов детей. Почти 60 % затем отбраковываются на каждой учебной стадии. Больше 90 %, таким образом, отбраковывается еще на самых первых трёх стадиях.

— Пошли дальше: соотношения сил за и против. Первые три стадии, самые младшие, не должны учитываться. «За» могут стать только стадии от четвертой по восьмую; «против» — сами мудрые и последние две стадии, на которых отбраковка не сопровождается ликвидацией, плюс живущие отбракованные с этих стадий.

— «За» — около 44 миллионов; «против» — 7 миллионов. Соотношение — более 6 раз: в нашу пользу!

— Но это максимальное соотношение: без учета качества. Но взвешенные[7]значения дадут меньшее соотношение.

— Да: 3 только. Но еще в нашу пользу!

— Но те же средневзвешенные числа с учетом отбракованных, но не ликвидированных дают противопоставление среднего между гимназистами и лицеистами чему-то среднему между аспирантами и докторантами. Вот так! Да еще гигантские количества роботов — целиком в руках мудрых.

— А зато отмена отбраковки спасает более 400 миллионов!

— Правильно: увидел главное.

— А не только потомство мудрых: и примитивов немало станут людхами.

— И о примитивах не забыл.

— На то я и внук своего деда: он о «неполноценных» ни на минуту не забывал.

— Хвалю. Но и предупреждаю: больше никаких самовольных действий — только согласованные со мной.

— Ага: военная дисциплина. Да, командир?

— Лим, придется тебе поторопиться: наше дело, кажется, уже сдвинулось с мертвой точки.

— Считаешь, что эти универсанты уже с нами?

— Но они ведь убедятся, что ни один из бывших их соучеников не отвечает.

— Эти попытки совершенно безопасны? Ты уверен?

— Не совсем. Может быть и слежка за связью. Маркд их предупредить, конечно, не мог: откуда ему знать о возможности её существования?

— Если обнаружат их попытки связаться с уже ликвидированными, не решат ли ликвидировать их самих? Может Маркд предупредить их?

— Сейчас свяжусь с ним, — он быстро сделал вызов. — Марик…

— Командир, это ты? Срочная новость: ребята только что связались со мной. Горгл уже успел сделать десять контрольных вызовов: ответов не было — ни одного. А потом началось непонятное: только свист после — вызов не проходил почему-то. Но вызов меня — с телефона Сиглл — прошел.

— А ты связаться с ней можешь?

— Наверно.

— Свяжись немедленно: передай, чтобы сразу исчезли.

— Куда?

— В известное и им, и тебе место.

— Понял: туда, где мы встретились.

— Если удастся, сообщи мне по связи, и сразу на площадку пристяжных вертолетов. Я буду там: полетим, не мешкая.

— Им что: может грозить опасность?

— Да, да! Вызывай быстрей!

— Понял, командир.

Не дожидаясь результата, Конбр быстро ушел к себе: взять тот уникальный аппарат, создателем и единственным обладателем которого был. Возможности его были неисчислимы: можно было справиться с любым, даже самым совершенным, роботом. Что он и сделал, не дав убить бывшего Пятого Мудрейшего.

Вызов Марка застал его по дороге на вертолетную площадку. Связь с Сиглл удалась: они готовы тотчас вылететь. И он ускорил шаг.

Марк уже ждал его на площадке, сидя в седле вертолета: готовый взлететь — лопасти винта над головой медленно вращались. Конбр тоже уселся в седло, застегнул ремни.

— Далеко? — спросил он Марка.

— Минут сорок при средней скорости.

— Она сейчас не устроит: надо быстрей. Взлетай первый — я за тобой.

21

Опасения оказались не напрасными: увидели вдали летящие в направлении того же места, что и они, два робота. Не ликвидаторы ли? На всякий случай Конбр форсировал скорость до максимальной. Марк отстал.

А на узкой полоске пляжа под крутым берегом двое стоявших спиной к воде отстегивали вертолеты и поэтому роботов не видели. Те, подлетев, развернулись и двинулись навстречу друг другу, отрезая им всякую возможность броситься бежать. Всего какие-то секунды отделяли от возможности спасти их.

И Конбр ударил импульсами излучения своего аппарата по каждому из роботов, не дожидаясь приближения на оптимальное расстояние. Несущие лопасти винтов обоих роботов сразу сбавили обороты: этого хватило, чтобы подлететь к ним настолько, что можно было сразу мгновенными ударами повторных импульсов парализовать их.

Лопасти сразу стали крутиться заметно медленней и вскоре остановились. Роботы начали падать, но раскрывшиеся над ними аварийные парашюты мягко опустили их на песок почти рядом с очутившимися между ними оцепеневшими универсантами.

— Они что: летели убивать нас? — нескоро спросил один из них, всё еще бледный до ужаса.

— Совершенно верно: это роботы-ликвидаторы. Но можете успокоиться: сейчас вы уже вне опасности.

— Почему? — спросил другой, повыше.

— Хотели ликвидировать вас, имеешь в виду?

— Да. Почему?

— Вы вызвали подозрение мудрых, что вызовы бывшим соученикам могут у вас возбудить мысль, что их всех нет в живых. То есть то, что вам ни в коем случае нельзя знать.

— Маркд нам ничего об этом не сказал.

— Он тоже не знал. Ни когда вы тут встретились, ни когда велел вам срочно лететь сюда. Я не стал ему ничего говорить: надо было торопиться.

— Как те узнали, что они летят сюда? Даже если засекли за попытками таких вызовов его радиобраслет, то связь со мной была же с её, — удивился Марк.

— А не делались такие попытки и с её браслета?

— Всего один раз: тоже не было ответа, и больше не стали.

— Значит, оказалось достаточным: просто связали оба радиобраслета. И послали двух роботов, сориентировав их по личным номерам на чипах этих радиобраслетов.

— И что нам делать теперь? — спросила Сиглл.

— Улетите с нами: спрячем в надежном месте. Дорога назад вам отрезана: придется исчезнуть.

— То есть, стать невидимками? Без проблем, — Горгл снял с руки радиобраслет, вытащил из него чип и засунул в порт карманного компьютера. Поработав на нем несколько минут, вынул чип и вставил обратно в браслет. — Ну, вот: теперь меня нет вовсе. Всего-то дел. А теперь ты, подруга.

— Быстро ты с этим управился, — одобрительно сказал Конбр. — А теперь помоги мне так же быстренько переналадить этих убийц: я их после этого оживлю. Заберем с собой: пригодятся.

— Мама, это мои друзья: он — Горгл, а она — Сиглл.

— Рада познакомиться с твоими друзьями, сынок. Это хорошо, что у тебя, наконец-то, появились друзья, более близкие тебе по возрасту. А что ты так смотришь на меня, девочка?

— Какая ты красивая! Маркд говорил, но ты даже красивей. Я бы тоже хотела такой быть. Прямо как настоящая надожница!

— Как я? — неожиданно произнесла молча до сих пор сидевшая перед светившимся на стене текстом женщина с выдающимся животом.

— Ты разве наложница? — удивилась Сиглл.

— Нет уже. Я теперь живу с моим любимым и скоро рожу ребенка.

— Ты теперь роженица: странно!

— Нет: это будет мой собственный ребенок. И Лима, любимого.

— А зачем тебе ребенок?

— Чтобы мы все любили друг друга. Чтобы кормить его своей грудью, и в ней было молоко для этого. Так хорошо! Не понимаешь?

— Нет: совсем не понимаю.

— А ты тоже потом роди своего ребенка: поймешь!

— Не знаю. А почему ты глядела на текст?

— Но я же читала его.

— Да? А о чем он?

— Как ухаживать за ребенком, когда он родится.

— Чудеса: ты, правда, читаешь!

— Я и считать могу сколько-то. И на компьютере чуть-чуть тоже.

— Как?!

— Меня Лим мой научил. Так трудно было вначале, так трудно! Я даже плакала: думала, что никогда не получится у меня. Но так сильно старалась: Лим мой очень ведь хотел, чтобы получилось. И, правда: получилось. И мне самой это так теперь нравится!

— Мне пока трудно всё это понять.

— Это ничего: поймешь. Потом. Захотеть очень надо.

22

Конбр был выдвинут в состав Комитета координации, но отверг своё участие в нем. С теми, кого избрали в него мудрые, было не по пути: это были самые убежденные защитники существовавшего. Среди них — и немало вернувшихся с Зрыыра.

Попытка ликвидации Горгла и Сиглл ясно давала понять, что уступать что-либо они не собираются. И что не остановятся при этом ни перед чем. Не потерпят и любые действия, вытекающие из его, Конбра, взглядов.

Конкретно: передачи по связи группе студентов сообщения об отбраковке, произведенной с его радиобраслета Горглом. Не исключено также, что уже знают, благодаря кому исчезли нежелательные им универсанты и роботы, посланные для ликвидации их.

Поэтому не сомневался в предстоящем разговоре по поводу этого. Только не ожидал, что он предстоит ни с кем иным, как Погр.

Тот спросил почти сразу:

— Скажи, достопочтенный, некие универсанты не у тебя ли прячутся?

— Чем объяснить твой вопрос?

— Подсказкой того, кого ты спас когда-то: по-видимому, таким же способом.

— Бывшим Пятым Мудрейшим?

— Совершенно верно.

— А что: это он повторил тоже самое в отношении «неких универсантов»?

— Ну, нет, конечно: такой возможности он теперь лишен. Но был в курсе потому, что включен в рабочий аппарат Комитета. Как знавший слишком немало. И не только он.

— Весь бывший Децемвират?

— Почти. Ты же сам не дал никого ликвидировать.

— А ты? Кто теперь: не координатор ли?

— Меня лишь используют в необходимых случаях: только и всего.

— Я-то думал, что ты надеялся на нечто большее, отрекаясь от порученной Децемвиратом миссии на Зрыыре.

— Примкнул к остальным, чтобы как следует узнать то новое, что принесли с собой земляне. Исключительно чтобы определить свое место в той ситуации.

— Определил?

— Да. Считаю необходимым сохранение всего, к чему пришла наша цивилизация. Это наиболее рациональная система.

— Несмотря на начавшийся регресс?

— Связанный всего лишь с не оправдавшей себя передачей когда-то общего управления Децемвирату. Временная ошибка, которую уже устранили.

— Ну, да: лишь правители бывают плохи, а народ только замечательным — не виноватым никогда, зато обязательно мудрым всегда, добрым, справедливым. Глубочайшее заблуждение! «Каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает».

— Какое-то не наше выражение.

— Земное: да. Но оттого не менее верное. В самом народе, мудрых наших, дело: было и есть.

— Не веришь в демократию, восстановленную нами?

— Только лишь для себя — мудрых: не признающих никого других настоящими людхми. Совсем как было сказано там, на Земле, Данхом, дедом Маркда:

«Человек оценивался, как и машина, только по пользе, приносимой им. Сочли возможным перестать считать людьми тех, кто не мог в этом превзойти машину. Не люди — «неполноценные»! Вслушайтесь еще и еще в это страшное слово — такое привычное. Какая бездна дегуманизации, до которой мы дошли столь незаметно!

Мы на пути гибели. Продолжая жить и действовать, как сейчас, мы неминуемо совсем утратим человеческий облик. Конечный вывод логики происходящего процесса: бесчисленные роботы и горсть безжалостных гениев со строго необходимым количеством «неполноценных».

Для кого и для чего будут открытия этих гениев, кажущееся безграничным господство над природой? Что останется от самого человечества, его сущности? Чем уже будет человек бесконечно отличаться от робота?».

Это же то, к чему пришли мы на Гардраре: земляне были в ужасе, обнаружив это.

— Но на той же Земле было сказано и совсем другое:

«… взгляды Ларлда основаны на атавистических представлениях о природе человека. Они — забывают о главных целях, о высшем смысле существования людей: все более глубоком познании природы и превращении себя в силу, своей организующей деятельностью противостоящей энтропии. Человек все дальше и дальше уходит из состояния, из которого вышел. Это предъявляет к нему и все более высокие требования.

И тут природа ставит естественный придел. Часть людей — к счастью, небольшая — оказывается не способной, не годной к современному труду, превращается в паразитов, живущих трудом других. И есть высшая справедливость в сложившемся рациональном использовании их в целях всего человечества. Каждому свое — другого не дано!».

— Аргументы Йорга: помню. А ты: высказывание Норберта Винера?

— Конечно: как и всё остальное. Иначе поручили бы другому провести переговоры с тобой, чтобы понять, на каких позициях ты находишься?

— На прежних, как видишь.

— Жаль! Сколько-то надеялись, что после возвращения тебе похищенного Пятым авторства займешь достойное тебя место в Комитете координации. Это еще и сейчас не поздно.

— Ты уполномочен снова предложить мне это?

— Пойми: иначе тебя не ждет ничего хорошего.

— А именно?

— Требование бойкота.

— По обвинению в чем?

— В попытках ознакомить некоторое количество студентов и универсантов с тем, что им ни в коем случае незачем знать. Произведенных с твоего радиобраслета тобой или скрывающимися универсантами Горглом и Сиглл. Хотя и неудачных.

— Неудачных?

— Да, к твоему сведению. Все получившие сообщение того содержания были сразу ликвидированы — до того, как успели передать его кому-нибудь дальше. В случае повторения попыток будет неукоснительно делаться то же самое.

— И что еще?

— Стремление навязать Гардрару атавистические взгляды Земли. Поэтому твоим любимым землянам предложат покинуть Гардрар — как можно скорей.

Но требование бойкота будет поставлено для всех — не только для тебя. Для Лима, в частности, и за попытку сотворить собственного ребенка с примитивой. Такого можно считать отбракованным еще до рождения.

Альтернативой этого, однако, может стать ваше возвращение с землянами на Зрыыр, где сможете жить, как они. А нам не мешать жить по-своему.

Вам есть, о чем подумать.

— Согласен: есть. Подумаем: не торопясь.

23

— Лим, необходимо поговорить — очень срочно.

— Я слушаю тебя.

— Не по связи.

— Понял. Приходи.

… Постучав, Конбр вошел и увидел, что Лим держит, счастливо улыбаясь, руку на животе у Цангл. Такая же улыбка была и на её лице, когда обернулась поздороваться с Конбром.

— Он уже толкает ножкой, достопочтенный Конбр. Шевелится!

Лим прижал палец к губам, глазами показывая на выход.

— Она стала понимать всё больше. Не хочу её волновать: ей сейчас нельзя.

— Конечно: новости серьезные.

— Что: собеседование состоялось?

— А как же! — он дал прослушать Лиму запись.

— Погр?! Никак не ждал, что это будет кто-то из зрыырцев. Тем более, Погр так активно всем тогда интересовался. Но почему-то и он примкнул к нашим врагам.

— Насколько его знаю, это может быть и не совсем так: он предпочитает всегда вести свою собственную игру. Да и не в нем сейчас дело.

— Безусловно. А оно более чем серьезно: Комитет, в отличие от бывушего Децемвирата, слишком в курсе того, что может ожидать его в результате наших действий. Они хотят заранее предупредить события: уже приготовились к бою.

— О чем и поставили в известность. Ну, что ж: надо только успеть опередить их.

— Но как? Они не остановятся ни перед чем: уничтожили сразу тех, кто успел узнать о своей участи, и дальше еще тщательнее будут следить за самыми малейшими попытками. Но…

— Что?

— Самые первые из них живы. Кто лучше их знает, что еще можно предпринять в их среде? Может быть, они и натолкнут на дельную мысль.

— Пожалуй. Поговорим с ними: с остальными нашими потом.

Убежище Горгла и Сингл находилось в конце пещеры, уходящей далеко — на глубину нескольких киломертов, куда не проникали никакие радиосигналы. Конбр оборудовал его вход мощной защитой: при приближении менее чем на пятьсот мертов включалось энергетическое поле, сразу создававшее температуру, которую не в состоянии перенести никакие роботы.

К удивлению пришедших, там находился еще и Марк: несмотря на все предупреждения Конбра.

— Почему ты здесь? Я тебя разве не просил быть предельно осторожным в отношении самого себя? И даже в отношении осложнения отношений со всеми землянами?

— Не ругайте его, достопочтенный: мы его просили прийти, — вступилась за него Сиглл. — Он рассказывает нам о своей родной планете. И о том, что там происходило: нам надо знать.

… Новость о том, что все получившие его сообщения были убиты потрясло Горгла:

— Я же сумел проникнуть в систему слежки: запустил им такой вирус, что программа — стопроцентно — уже не работала.

— А если у них в запасе оказалась другая: включившаяся, когда та обрушилась? — предположила Сиглл. — Там тоже не придурки.

— Но выходит, что с помощью электронной связи или интернета у нас вряд ли получится, — подытожил Лим. — Но как иначе?

— А более примитивным способом, — сразу предложил Марк.

— Каким?

— Помните, как задерживали возвращение на Землю космического спасателя N2 Ги, чтобы к началу дискуссии о социальном неравенстве успело родить собственных детей наибольшее количество женщин?

— Да, — подтвердили все.

— Просьбу сделать это передали на космическую станцию, где проходил лечение Ги, так, что противники моего деда ничего об этом не узнали. Потому что не пользовались радиосвязью — все было передано лично, через космонавтов, улетавших в Малый космос, и дальше по цепочке.

— Но если без связи, то как? Вариант, безусловно, надежный, но и, конечно, гораздо более опасный. Надо тщательно его продумать, — отреагировал Лим.

— Но другого мы ничего сейчас не придумаем, — сразу поддержала Сиглл.

— Надо вручать чипы с информацией, которую пересылали по связи, — предложил Горгл. — Так: в лабораторих — раз, у дверей комнат — два, в столовых — три… Ну, где еще? Подскажи-ка, подруга! Давай: ты у нас головастенькая.

— А если там, где можно будет и поговорить предварительно: чтобы не ошарашить сразу? Еще и с достаточным количеством одновременно?

— Давай, давай! Где, конкретно: не томи?

— Да в лупанаре[8] же: где еще? Подходит?

— Еще как: блестяще! Сегодня же и пойду.

— Один? Одного я тебя не пущу: пойдешь только со мной.

— И под моей охраной. Лим, за тобой техническое обеспечение: побольше чипов.

— Проблемы не будет.

24

Лупанар, в котором появились двое универсантов в сопровождении педагога — судя по небольшим выпуклостям под комбинезоном, людхи — был полон. Переходя из салона в салон, они выбрали тот, в котором было больше, судя по комбинезонам, и студентов и универсантов.

Универсанты сели ближе к центру салона, сопровождающая — у самого входа. Поначалу на них не обратили внимания: продолжали разговаривать, потягивая из трубочек, воткнутых в мякоть лиловых спелых парльсинов, кисловато освежающий и слегка дурманящий сок. Входили и выходили наложницы, крутобедрые и полногрудые, и мускулистые наложники, время от времени распахивающие свои накидки, чтобы продемонстрировать обнаженное тело. Иногда, подчиняясь чьему-то взгляду, подходили ближе и уходили с взявшим их за руку.

А пришедшая с универсантами людха-педагог сразу же стала дремать. Это кое-кому показалось смешным. И универсантов спросили:

— Натворили что: почему позволили прийти только с сопровождением?

— Было дело. Если интересно, расскажем: пусть только совсем уснет.

Будто в ответ стал раздаваться легкий храп, быстро усилившийся.

— Ну, давай: не томи! Спит уже.

— Застукали нас на одном деле: захотели проверить кое-что. Есть, оказывается, такая вещь: отбраковка. Причем ничего иного, а нас самих: тех, кто еще учится.

— Что? Что? — сразу навострили уши несколько сидящих рядом. — Какая еще отбраковка?

— По уровню способностей. Если они не превосходят способности роботов, то дело швах: дальше учиться не будет.

— А что будет делать тогда?

— Ничего! Совсем ничего: будут ликвидированы — физически уничтожены, то есть — за дальнейшей ненадобностью.

— А не врешь часом? Плохо что-то верится.

— Вот и захотели проверить. Посуди же: если правда, то любому из нас может грозить такое — а жить кто не хочет?

— Проверить: как?

— А нам подсказали. Ну, мы и проверили.

— И как? — оказывается, слушали уже все в салоне.

— Вызывали на связь хуже всех успевавших, с которыми учились.

— И что?

— Сделали одиннадцать контрольных вызовов — десять я, она один: ответов — ни одного. У меня после десятого — сплошной свист: вызовы больше не проходили.

— И что потом?

— Потом — совсем весело. Связались с ним… — показал Горгл на Конбра, уже открывшего глаза: сна ни в одном не было.

— С ним?!

— Да. Конспирация: сейчас поймете, почему.

… с её номера: мой радиобраслет заблокировали. Он велел нам срочно лететь к одному месту, где встретимся. А там меня с ней чуть не убили два робота, которые он сумел парализовать с помощью какого-то своего аппарата. И это еще не всё.

Послал с его браслета сообщения об отбраковке: оказалось, что ликвидировали всех, кому они ушли. Самое главное, когда нас попытались убить, поняли: существует система электронной слежки. Я сумел взломать её: запустил туда вирус — она больше никак не могла работать.

— Как же тогда выследили тех, кому послал?

— Видимо, существует страхующая ту система. Не стали больше рисковать: решили обойтись без использования радиосвязи.

— Как сейчас?

— А нет желания помочь? Ведь и вы жить хотите.

— Только хотим вначале сами убедиться во всем.

— Мудро, — одобрил Конбр. — Тем же способом? Думаю, что любая такая попытка автоматически поставит в число подлежащих ликвидации. Поэтому лучше это сделать здесь — в моем присутствии: я способен обеспечить вашу безопасность. А потом уже улететь вместе с нами.

— И тут же сделать то же, что и мы: стереть номера с чипов ваших радиобраслетов, — добавила Сиглл.

— Хотим и проникнуть на сайт статистики отбраковки, — предложили еще трое.

— Если, конечно, и она, и он есть на самом деле, — скептически заметил один из студентов. Но таких оказалось совсем мало: если угроза для их жизней существует, незачем покорно склонять перед ней голову.

… Наложницы и наложники, продолжавшие входить в салон, не понимали, почему гости нисколько не обращают на них внимания: заняты чем-то непонятным — даже сок парльсинов сосать перестали. И подходить ни к кому совсем не надо, и покрывала распахивать тоже: всё равно, не смотрят.

Контрольные радиовызовы провели сразу двадцать присутствовавших: четырнадцать универсантов и шестеро студентов. Результаты их быстро повторили результаты попыток Горгла и Сиглл. Они же и проследили, чтобы все двадцать сразу стерли номера со своих чипов.

Вскрытие статистики отбраковки отняло много больше времени. Этой нелегкой задачей занялись уже все — даже те, кто был настроен скептически. Присоединились к ним и Горгл с Сиглл; Конбр тоже.

Первым это неожиданно удалось сделать как раз тому скептически настроенному студенту. Числа, довольно близкие к прикидочным Марка, слишком говорили сами за себя: сомнений больше не оставалось.

Убеждать дальше никого уже было не нужно: активно присоединиться выражали готовность все. И Конбр изложил план ближайших действий:

— Если каждый из вас расскажет другим то, что сейчас узнали, и раздаст им чипы с этой информацией, которые мы вам дадим, а те сделают то же самое, и дальше по цепочке, то скрываемое от вас станет известным весьма быстро.

Распространять информацию об отбраковке будем среди учащихся пяти стадий: от гимназии до профессиональных институтов — это будущая наша армия в предстоящей борьбе за ликвидацию отбраковки.

— Может быть, войне?

— Вероятно, ты права. Дальше: младшие стадии в ней участвовать не могут.

— Это еще как сказать: про всех школьников разве скажешь?

— Не спорю. Аспиранты и докторанты хоть и подвергаются отбраковке, но без последующей ликвидации. Они, как и мудрые, в нашей информации не нуждаются.

Сейчас получите у нас чипы со статьями историка Лима: он пишет гораздо лучше, чем мы говорим. Надо и вам самим прочесть их. На этих чипах есть и мой номер для связи, необходимый вам.

— А как обращаться к тебе? Предводитель? Командир?

— По имени: Конбр.

— Ты обещаешь нам свою защиту. Но самому тебе разве то же самое не угрожает?

— Угрожает, но другое: бойкот мудрых.

— Но не наш. А нас, на пяти стадиях, почти в 45 раза больше, — уточнила Сиглл. — Теперь решениям мудрых не подчинимся.

— Но бойкот не может быть объявлен без глобального суда. Как понимаю, он будет скоро. Если успею к тому времени полностью на всех вас опереться, то потребую предоставления права голосования и для универсантов и студентов институтов. А может быть, и для коллегиантов[9].

С этими голосами, превосходящими голоса «мудрых» вместе с докторантами и аспирантами, добьемся отмены нынешней зверской отбраковки.

— Ну, так и не будем откладывать: жизнь дороже отдыха. Сейчас и пойдем по другим салонам лупанара: поработаем. Не будем терять время: успеем обязательно.

25

Результат проведенного ознакомления сразу большого количества молодых учащихся с реальным их положением превзошел все ожидания. Конбр, направляясь с Горглом и Сиглл в лупанар, недаром переоделся женщиной: не был уверен в успехе. Какой молодой поверит сразу в плохое, которое ожидает его? Но доказательства, сообщенные ребятами, оказались настолько убедительными, что немедленно вызвали желание самостоятельно проверить их достоверность. И сразу захотеть воспротивиться ожидающей большинство участи.

Так же воспринимали всё и другие, которых ознакомляли всё в большем количестве. С поразительной скоростью: сомневавшиеся поначалу быстро убеждались в истинности открытого им. Проверочные вызовы, к тому же, делались уже не тем, с кем учились когда-то: кто исчезал только что.

Распространение вели настолько аккуратно, что Комитет координации узнал о нём лишь тогда, когда по непонятным причинам исчезло достаточно большое количество не отбракованных учащихся. Это были те, кто, сделав проверочные вызовы, стирал для безопасности собственные номера с чипов радиобраслетов. Их Конбр скрывал потом в пещерах, защищенных охранными полями.

Подозрение на оказание помощи в оборудовании таких пещер падало на землян: малочисленным мудрым сторонникам Конбра это явно было бы не под силу. И Погр, набирающий всё большее влияние в Комитете, поставил перед координаторами вопрос о необходимости удаления землян с Гардрара.

Причина? Ну, хотя бы нежелательное воздействие своим примером на отдельных гардрарцев, которые тоже пусть покинут Гардрар. В случае несогласия последних сделать это потребовать применения бойкота к ним — в первую очередь к возглавляющим: Конбру и Лиму.

Действовать надо незамедлительно: положение неожиданно оказалось чересчур серьезным. Конбр успел распространить скрываемую правду об отбраковке уже, похоже, недопустимо большому числу старших учащихся: студентов и универсантов.

— Их в полтора раза меньше, чем нас, мудрых: можно пожертвовать сегодняшними и теми и другими, — внёс своё соображение Грой, бывший Второй Мудрейший, с недавнего времени всё чаще допускавшийся на совещания координаторов. — Восполнить их потерю не так трудно будущими поколениями потомства. А распространение нежелательных сведений среди младших учащихся может создать уже гораздо бòльшие трудности восполнения.

— Полагаю также, что ликвидированы должны быть и Конбр с его сторонниками. Потребовать это, а не бойкот: за антисоциальные действия против существующего общественного строя. Или…, - добавил бывший Пятый.

— Или что?

— Сделать это без волокиты — без всякого суда: к чему он?

— Как зачем? А демократия?

— А она потом. Главное, еще больше не упустить время. Как понимаю, упущено его уже достаточно: как бы не опоздать совсем. Говорю на основе печального опыта.

… На последнее, однако, не решились: воспрепятствовали сторонники демократических действий. Так же, как на немедленную ликвидацию всех универсантов и студентов. После долгих споров прошли лишь требование удаления землян и организация суда над Конбром и его сторонниками, атавистами.

«Демократы, недоумки: не соображают, что роют могилу нам всем. Не раз еще потом пожалеете, что отобрали у нас власть: сразу решили бы и сделали как надо», думали одновременно оба бывших Мудрейших.

Требование покинуть Гардрар, предъявленное землянам, проигнорировать было невозможно. Но от Комитета координации потребовали полностью снабдить аннигиляционным «горючим» и заряженными батареями. Комитет постарался это максимально ускорить.

… Последний день накануне отлета: Конбр и Лим с Цангл, как и в предыдущие дни пришли для прощального общения с земными друзьями.

Сначала сидели все вместе. Цангл прижималась к Лейли; положила на свой уже большой живот её руку, чтобы чувствовала, как уже нетерпеливо бьется там ребенок. Конбр давал Ли последние инструкции по управлению экспрессом в связи со сделанными в нем изменениями. Лим задавал вопросы Александру. Лала почему-то с ними не было. Не было и Марка.

Потом начали расходиться: окончательное прощание предстояло завтра — перед самым отлетом земного крейсера на экпресс. Остались лишь Лейли и Конбр, ждавший Марка — не желавший не повидаться с ним лишний раз.

— Координаторы снова предлагали тебе вместе с остальными удалиться на Зрыыр? — спросила после долгого молчания Лейли.

— Нет. Погр последним предложил это, а я сделал то, что они уже спустить мне не могут: хотят непременно подвергнуть меня бойкоту. Конечно же: боятся оставить меня без своего надзора.

— Разве твое присутствие на Гардраре уже не более опасно для них?

— Наверно — но только отлично понимают, что мы не дадим своего согласия удалиться и не мешать им и дальше беспрепятственно творить своё зверство. Зато не понимают, что удаление вас на Зрыыр им уже ничего не даст. Насколько догадываюсь, считают почему-то, что вы оказываете мне техническую помощь. В частности, в оборудовании скрытых убежищ для тех молодых, которых намереваются ликвидировать.

— Но ведь её не было — нашей технической помощи.

— Ну, да. Я взял с собой с Зрыыра всех наших роботов. В том числе и специально созданных мной там: превосходящих тех, что имелись здесь.

Всё сделал так, что никто и не знал об этом: изготовлял на ваших заводах и из материалов с них же. Отправку их на экспресс вел вместе с необходимым для переоборудования вашего экспресса; не привлекая внимания, и с экспресса сюда. Понимаешь, я не тешил себя иллюзиями: отчетливо представлял, что мне здесь предстоит.

— Ситуация у тебя, я смотрю, сложней, чем была у Лала, а затем Дана с Эей.

— Естественно: у вас не убивали ведь без счета, как здесь. Мы уже сознательно делали то, что на Земле казалось временной вынужденной мерой: озверели окончательно. Но лекарство и для вас и для нас одно: восстановление семьи — единственной надежной преграды всякой отбраковки.

— С семьей тоже может оказаться немало проблем. Ты знаешь: я рассказала тебе свою историю.

— С демократией ведь — то же самое. А семья сделает нас и счастливей.

— Ты бы хотел сам иметь семью?

— Не простой вопрос. Понимаешь, я как-то по-хорошему завидую Лиму — тому, как любит его Цангл, но…

— ?

— Но понимаю, что для меня подошел бы союз не только с красивой, но и интеллектуальной женщиной. Такой, как ты: такую я бы смог любить. А пока я, наверно, люблю тебя как свой идеал.

— Спасибо: мне как женщине это слышать приятно.

— А сына я хотел бы иметь, конечно, такого, как Марик. Замечательный мальчик! Я к нему сильно привык: он мне, и правда, совсем как сын. Только где он так долго?

Конбр уже встал, собираясь уйти, когда вместо Марка появился Лал, бледный почему-то. В руке у него был какой-то чип.

— Не уходи, уважаемый Конбр: тут и тебя касается.

— Что-то случилось, Лал? — спросила Лейли: вид мужа встревожил её.

— Да: к сожалению, — Лал торопливо вставил чип в компьютер, и на стене появился Марк.

— Мамочка, папа, — заговорил он. — Простите меня, но я не могу улететь с вами. Здесь начинается битва, не менее важная, чем та, которую продолжает на Земле мой дед. Я уже принял в ней участие и должен его продолжать, поэтому мне нельзя покидать Гардрар.

Еще и потому, что не могу оставить в такое время своего замечательного учителя, Конбра: хочу быть рядом с ним. Ведь я уже не только землянин — гардрарец тоже: говорю на их языке, и всё, что происходит на этой планете, касается меня. Эта планета — не чужая мне.

Не ищите меня, чтобы переубедить: моё решение твердо. Поверьте, я уже не тот, кто продолжает смотреть старинные фильмы о космических пиратах. Понимаю, что наша борьба будет более серьезной и, возможно, более страшной, но я вам обещаю быть осторожным.

Крепко обнимаю вас и целую. Я очень люблю вас, но иначе я не могу.

Встретимся после нашей победы, — изображение погасло.

— Что делать? Ну, что делать? — Лейли была тоже такая бледная, как Лал.

— Боюсь, что ничего, — ответил он.

— Конбр, но, может быть, ты сможешь отговорить его? — не успокоилась она.

— Хотел бы, но едва ли получится. Но твердо обещаю вам: буду всячески беречь его.

— Давай попросим Ли: Марик его очень уважает.

Но и Ли, посмотрев запись, только покачал головой:

— Не надо пытаться. Это не просто детская жажда необыкновенных подвигов: уже нет. И он внук Дана: с этим ничего не поделаешь.

— Но и оставить его здесь не смогу: жутко далеко от нас, — Лейли вытерла слезы и произнесла: — Мы не улетим на Зрыыр: останемся на орбите. И если понадобимся, прилетим.

26

За стартом крейсера землян наблюдали издали два порученца Комитета координации. Когда после его отлета они приблизились, Конбр с удивлением узнал бывших децемвиров: Второго и Пятого.

— Достопочтенный Конбр, нам поручено уведомить тебя о предстоящем глобальном суде над тобой.

— Я уже был предупрежден. С требованием объявления мне и моим сторонникам бойкота.

— Комитет координации до последнего момента надеялся на твое благоразумие, но ваши последующие действия заставили пойти на подобные крайние меры.

— Что ж: мы готовы.

— Мы? Это смешно: какая-то горсть всего.

— Да? Хорошо: не будем спорить раньше времени.

— Ты что — сомневаешься в результате глобального голосования? Напрасно!

— Вы, конечно, уверены на все сто процентов? Впрочем, именно вы предпочли бы обойтись и без всякого суда, насколько вас знаю. — Очень хотелось намекнуть на такой же суд: не здесь — на Земле. Во что перешел он — чем закончился. Если плохо знают, пусть спросят хитрейшего Погра: ознакомит их. Только зачем раскрывать, что сам он готовит мудрым?

— Можете назвать дату?

— Будет уточнена. Но в самые ближайшие дни.

— Не забудьте только, всё же, точно сообщить мне её, — не удержался он от иронии.

— А ты, достопочтеннейший, об этом можешь нисколько не волноваться, — ответили в том же тоне и они.

Разговор был окончен. Конбр повернулся: уйти на вертолетную площадку. И неожиданно увидел Марка вблизи от себя. Рядом с ним Горгла и Сиглл.

— Так: нашлась пропажа. Как это называется: заставил маму плакать?

— Она поймет: я, правда, не мог иначе.

— Не ругай его, командир. Он нам нужен: будет всем рассказывать про Землю.

— Где ты скрывался? — не успокоился Конбр.

— В горах, — вместо Марка ответила Сиглл. — Но мы всё время были с ним. И Горгл принял необходимые меры безопасности: нас никто не мог обнаружить.

— Тогда ладно. — Разыскать Марка он обещал Лейрлинд сразу после отлета землян.

Подозревал, конечно, что скрывавшиеся учащиеся, с которыми Марк сдружился, прячут его у себя. Но все отрицали, когда появлялся в пещерах, что тот у них. Правду ли говорили или соблюдали конспирацию даже по отношению к нему? Только не известно было, в каком убежище мог оказаться он.

Их уже слишком немало. Многие универсанты и студенты оказались достаточно недоверчивыми: хотели сами убедиться в истинности сообщенного им, и потом приходилось скрыться.

Еще хорошо, что коллегианты оказались более доверчивыми: обходились почти без проверок, и не требовалось оборудовать еще убежища. А то, при их уже значительном количестве, это создало бы проблемы. Тем более, при их энергии: они уже знакомили иногда и лицеистов.

Всё продолжалось делаться так же — без использования радиосвязи, и Комитету трудно было уследить за распространением знания учащимися своего реального положения. Накапливались ощутимые силы, готовые воспротивиться висящей над каждым опасности быть ликвидированным в любой момент.

— Командир, значит, скоро суд?

— Вы слышали?

— Да. Мы ведь были почти рядом. Кто они такие?

— Бывшие децемвиры: Второй и Пятый; сейчас работники Комитета координации. Вы как: готовы?

— Почти: уважаемый Лим должен был что-то еще дописать, но сейчас срочно занят другим.

— Знаю. — Отлет землян заставил Лима заняться подготовкой к приему родов у Цангл самому — вместо Лейрлинд. Ребенок уже родится со дня на день: может быть, даже уже родился — сегодняшней ночью.

Лим волновался невероятно. Без конца проверял, всё ли у него готово; снова и снова заглядывал во все разделы акушерского руководства. Ведь как снег на голову: внезапный отлет землян, и уже нет Лейрлинд, на которую была вся надежда, что она примет роды у Цангл, и всё пройдет благополучно.

А Цангл его продолжает верить, что он у неё самый умный: справится обязательно. Ему бы её уверенность!

… Удивился потом, как гладко прошли они. Оказалось, что гардрарские женщины рожают легче, чем описывала Лейрлинд: роды шли быстро, и Цангл не издала ни одного звука. Она, правда, была прекрасно подготовлена к ним: Лейрлинд показала ей нужные упражнения, и она старательно проделывала их каждый день по несколько раз.

Лим положил уже обернутую пеленкой дочь рядом с Цангл, на усталом лице которой читались покой и умиротворение. В изнеможении опустился сам на сиденье возле, взял Цангл за руку. Ничего не говорили: было так хорошо обоим — крошечный ребенок будто заполнил собой всё каким-то невиданным счастьем. Так они и заснули.

Разбудил плач ребенка. Лим сразу вскочил и подбежал к дочери: она была мокрая. Завернул в сухую пеленку, но ребенок не прекращал плакать.

— Дай мне: есть хочет, — догадалась первая Цангл. Она протерла грудь дезинфицирующим тампоном, как учила Лейрлинд, и приложила к ней дочь. Та сразу перестала плакать: схватила сосок и стала сосать. А Лим смотрел: дочь сосала; Цангл, радостно улыбалась, прижимая её к себе.

Долго смотрел, и не сразу вспомнил, что еще не сообщил Конбру. Поспешно сделал вызов.

— Конбр, приветствую.

— У тебя радостный голос. Ты уже отец, да?

— Да, да!!!

— Так поздравляю Цангл, тебя и всех нас с появлением снова ребенка, рожденного собственной матерью и который будет знать своего отца. Замечательное событие для всего Гардрара.

— Слушай, прилетай ко мне. Прямо сейчас: не терпится показать её.

— А что? Жди: лечу уже.

— Можно и нам с тобой? — спросила Сиглл.

— Конечно. Полетели!

27

Ребенок спал, насытившись. Они решили, что ему будет лучше не в доме, а под огромным деревом неподалеку от него.

За неимением робота-няньки всё делали сами: положили в колясочку, поставили в тень под деревом. И уселись рядом на траву.

Утро было чудесное. На небе ни облачка: светило заливало поляну перед их легким домиком ярким радостным светом. Летали инсекты[10] с ярко окрашенными крылышками.

Лим привлек Цангл к себе, обнял; она прижалась к нему. Сидели так, не произнося ни слова, блаженно прислушиваясь к тихому посапыванию своего спящего ребенка.

Потом Лим увидел появившиеся из-за горы летящие вертолеты.

— Смотри: Конбр уже летит — увидеть поскорей нашу девочку. И не один, к тому же, — они стали смотреть в сторону приближающихся вертолетов.

Но внезапно какой-то звук с другой стороны заставил их повернуться. Неизвестно откуда появившийся робот приземлился вдали и начал быстро двигаться в их сторону. Непонятно было, что ему надо: не таит ли опасность его внезапное появление?

Но домой уже было не поспеть: прихватить аппарат, которыми Конбр снабдил его. Импульсом излучения из него можно остановить робот, парализовать его. Но поздно: он приближается слишком стремительно.

Они оба вскочили, пытаясь заслонить собой от него коляску со своим ребенком. Неожиданно из робота в направлении её ударил луч, и они упали и опрокинули её, закрыв своими неподвижными телами.

Но Конбр уже подлетел и стал нетерпеливо бить повторными импульсами излучения из своего аппарата. Всё же полностью остановить бешено мчавшийся робот удалось буквально в полумерте от коляски.

Не скидывая вертолет с себя, Конр наклонился над лежавшими Лимом и Цангл, попытался растормошить их. Потом приложил пальцы к сонным артериям: биений не было. Убиты: оба.

Конр встал, но в этот момент раздался совсем тихий плач, и он нагнулся снова. Приподнял по очереди и отодвинул мертвые тела: в кузовке коляски под ними находился ребенок — живой.

Конбр поднял его, прижал к себе. Губы его беззвучно шевелились, из глаз катились слезы: таким его еще никто не видел. Молчали и ребята. А ребенок продолжал спать на руках Конбра.

— Звери! Звери: не людхи! Он не успел дописать то, что я должен сказать на суде, но я теперь знаю, что им скажу, — заговорил наконец Горгл.

— Командир, дай мне её: я позабочусь о ней, — попросила Сиглл.

— Как? — ответил Конбр, продолжая держать ребенка. — Чем ты сможешь накормить её? Ведь в твоей груди нет для неё молока.

— Будет молоко: умереть с голоду не дадим. Сегодня же будет, — отозвался сразу Горгл.

— Где ты возьмешь его? — спросила Сиглл.

— Слетаю в ясельную зону: захвачу там кормилицу. Доставлю сюда.

— Это может быть для тебя небезопасным, — предупредил Конбр.

— Теперь уже всё будет небезопасным: война началась.

— Но не один, слышишь? Я с тобой.

— Нет, подружка: ты будешь заниматься ребенком. Это ведь женское дело.

— Тогда я, — предложил Марк. — Я ведь физически сильнее и тебя.

— И ты со мной не полетишь: твоя физическая сила нам ни к чему. Ты у нас единственный землянин: твоё дело рассказывать всем о Земле — чтобы у них было с чем сравнивать. С кем лететь есть и без вас обоих: наберу команду.

— Возьмешь с собой аппарат, который был у Лима: он им не успел воспользоваться, к сожалению. Наверно, оставил его в доме.

Горгл ошибался: убийство Лима и Цангл еще не было объявлением войны. Всего лишь рутинная операция по ликвидации ребенка, рожденного без правильного генетического подбора. Это обнаружилось, когда попытались вызвать по связи аэрокар: не хотели бросать тела убитых. Аэрокар появился: связь заблокирована не была.

А вскоре грузовой вертолет доставил и прозрачный ящик, заказанный Конбром. В него бережно уложили оба тела; закрыв, заполнили гелием и погрузили в аэрокар.

Пока летели, Конбр подробно объяснил Горглу, как пользоваться защитным аппаратом. Предупредил под конец:

— Учти только: он ни в коем случае не должен попасть в их руки. В самом, самом крайнем случае сможешь взорвать его. Но: вместе с собой — понимаешь?

Сиглл при этих словах насторожилась.

В пещерном убежище желающих лететь с Горглом, действительно, оказалось немало: и универсантов, и даже студентов. Но Горгл предпочел двоих универсантов, учившихся вместе с ним и Сиглл: они знали язык связи с помощью фонариков и зеркалец — радиосвязью пользоваться будет невозможно.

Снова Конбр предупредил, показывая на защитный аппарат:

— Он ни в коем случае не должен попасть в их руки. — И Сиглл бросилась к направившемуся к выходу Горглу:

— Вернись живой, слышишь? Прошу тебя: вернись живой!

— Ты что, Сигллёнок? Да вернусь же: не бойся!

— Смотри: ты обещал! Я буду ждать.

«Что это с ней? Непонятное что-то совсем», подумал он, захлопывая дверь аэрокара.

Успели до прилета в ясельную зону разрешить сомнение, не создаст ли исчезновение кормилицы проблему: останется не кормленным младенец, которому она уже не даст грудь. Посовещавшись и поспорив, решили, что нет: младенец безусловно поднимет громкий рёв, и его покормит другая кормилица. Наверняка имеются резервные: мало ли что может вдруг произойти — заболеть внезапно, например.

Аэрокар беспрепятственно посадили на аэродроме. Одного из юношей Горгл оставил в нем: ожидать наготове. Сам с другим на пристяжных вертолетах полетели к корпусам, видневшимся вдали — запасной вертолет летел следом.

Корпус для грудных младенцев удалось найти не сразу, но на одной из веранд наткнулись на то, что как раз было надо: сидела кормилица, одна — никого больше. Обрабатывала грудь, готовясь кормить лежащего в робот-коляске рядом младенца, уже подававшего голос.

Горгл позвал её:

— Иди сюда!

Она не удивилась почему-то: молча встала и подошла к ограждению веранды.

— Пошли, — сказал он. — Закройся и вызови другую кормилицу.

Она, снова молча, чуть шлепнула младенца: он заорал громче. Потом спустилась по ступенькам и быстро, не задавая никаких вопросов, пошла за ним. Удивилась только, когда они вдвоем усадили её в седло пристяжного вертолета, застегнули на ней ремни, и они взлетели.

Вот тогда-то внезапно возникла опасная ситуация. Неожиданно взлетели вскоре пять или шесть роботов, направившихся с нескольких сторон к ним, чтобы окружить. Было непонятно, каким образом обнаружили их, пока не услышал:

— Валж, почему покинула кормленца?

— Доктор забрал, — ответила она.

— Какой доктор?

— Я не знаю. Доктор. И еще доктор. Я не знаю.

Только когда Горгл обнаружил, откуда шел звук, он поднял широкий рукав на левой её руке и снял с неё радиобраслет, совсем не похожий на обычный. Бросил его вниз, надеясь, что роботы теперь потеряют их. Но они не отставали: видимо, потому, что засекли их уже визуально.

Спасительным аппаратом Конбра пришлось, всё-таки, воспользоваться. После ударов излучения лопасти их несущих винтов быстро перестали вращаться, и роботы опустились на парашютах. Дорога на аэродром была свободна.

Сиглл, держа ребенка на руках, ждала у самого входа — бросилась навстречу:

— Наконец-то!

И тут же кормилица сказала ей:

— Не так держишь: дай! — забрала ребенка у неё. Распахнула накидку, чтобы дать грудь, но посмотрев на неё, сказала:

— Протереть надо.

Хорошо, Сиглл достаточно общалась и с Лейрлинд, и с Цангл: запомнила, что это делается раствором борной кислоты. И кормилица тщательно протерла свою грудь: приложила девочку к ней.

— Она не плакала голодная? — спросил Горгл. — Так спешили из-за этого.

— Нет: мы поили её сладкой водичкой. Маркд подсказал: хорошо, что он не улетел с тобой.

— Моего братишку, Эрика — мама говорила — так же поили первый день. У его мамы молоко не сразу пошло.

… Покормив ребенка, кормилица, посмотрела на дальнейшие действия Сиглл и решительно стала делать всё сама, заметив:

— Неправильно делаешь, — она-то уж знала, как надо: и рожала, и кормила, и ухаживала.

28

Такой Сиглл он еще не видел. Явно нетерпеливо дождавшись, когда оба очутились в их комнате, она вдруг обняла его за шею и крепко прижалась: такое не делала, конечно, никогда. Еще более неожиданным было сдавленное рыдание, сопровождавшее это.

— Сиглленок, да ты чего это? А?

— Ты… Ты… Живой… Я ж так боялась, так боялась.

— Боялась? Почему?

— А если бы тебя убили? Я ж видела, как убивают: сегодня. И чтобы я тогда делала: одна — без тебя. Зачем мне тогда жить тоже? Зачем?!

— Дурочка, но ничего ведь со мной не случилось.

— А роботы, которые стали преследовать вас? Разве их не было? Ты же рассказывал командиру.

— Да-а: справился с ними запросто. Аппарат, знаешь, какой мощный?

— Но ведь были…

— Всего лишь из-за того, что не сообразил, что у неё тоже может быть радиобраслет: потому что слишком торопился. Да и сообразил бы, не сразу и обнаружил: совсем не такой как у нас. Наверно, всего лишь интерком.

— Тебе нельзя без меня: только со мной. Я тебя больше одного никогда не пущу.

— Ну да: я же людх. А ты людха. В самые древние времена кто были воинами? А я кто? Кончай, кончай реветь, дурочка!

— Пусть дура, пусть! Ты тоже дурак: не понимаешь, что ты для меня всё на свете. Я же люблю тебя — люблю! Как они: Цангл Лима, Лейрлинд — отца Маркда.

— Постой: как это?

— Я же видела: общалась с ними столько.

— Но мы же с тобой не земляне.

— Но такие же, как они: просто забыли, какими должны быть настоящие людхи. Цангл почему-то знала. Её считали примитивой, а она ведь была мудрой.

— Мудрой — она?

— Не знаниями, которыми кичимся мы — сердцем. Глядя на неё, я только поняла, что и мне нужно: что ты для меня. Самый, самый: дорогой, лучший, бесценный. Самый близкий и родной, понимаешь?

— Дурочка, но ты же уже давно тоже мне самая близкая. Правда! Помнишь, как я обрадовался, когда мы с тобой вдруг оказались в одном университете? Ведь столько лет прошло после гимназии, в которой познакомились: потом-то нас разъединили. А я и в лицее, а потом в колледже тосковал по тебе.

— А я — по тебе. Я для тебя тоже самая лучшая?

— Ну, да.

— Ты тоже любишь меня?

— Наверно. Просто это еще непривычное слово для меня. Ты понимаешь лучше.

— Но ты хочешь, чтобы мы с тобой были вместе всю жизнь: не расставались никогда?

— Хочу: это я знаю. С тобой мне хорошо.

— Но может быть еще лучше.

— Ты знаешь, как?

— Знаю уже. Цангл мне сказала. И ты видел.

— Что?

— Почему бросились и Лим и Цангл перед роботом? Понимали, что бессильны против него, а бросились вместе?

— Защитить: хоть как-нибудь.

— Потому что любили уже не только друг друга.

— Я понял: ты хочешь, чтобы этот ребенок стал нашим. Я тоже. Конечно: готов сделать для него всё, что потребуется. Я ведь и сегодня так торопился, боясь, что он будет голодным.

— Но командир не отдаст нам его: это теперь его ребенок. Он несколько раз приходил, пока ты летал: забирал у меня и прижимал к себе. Ведь это ребенок его погибшего друга. Нет: не отдаст!

— А где же взять другого? Похитить: как кормилицу?

— Глупый! Зачем? Я рожу: я же людха — тоже могу. Нашего с тобой ребенка: моего и твоего. Я держала сегодня ребенка на руках: поняла, что хочу родить и потом кормить своей грудью. Как Цангл, как эта кормилица.

— Мы должны с тобой сделать то, что делали с наложниками и наложницами?

— Мы забыли, что главное назначение этого не наслаждение от него: чтобы создать новую жизнь. Если ты согласен, поцелуй меня.

— Да: я тоже хочу, чтобы и у нас родился ребенок, и мы все любили друг друга. — И он прижался своими губами к её: как это делали земляне и ушедшие навсегда Лим и Цангл. И никогда они.

«И мы все любили друг друга», поразилась она: он буквально повторил слова, сказанные когда-то Цангл.

Нет, это не было то же самое, что с наложницами и наложниками. Хоть она не обладала красотой, а он выпуклыми мышцами тех. Что-то совсем другое: слияние не исключительно физическое.

Долго лежали потом, тесно прижавшись, крепко обнимая друг друга.

— Я теперь никогда не захочу наложника. Зачем? Ты есть у меня.

— А ты — у меня, — он прижал свои губы к её.

Конбр собирался уже отдать девочку кормилице, чтобы уйти, когда Сиглл попросила дать ей немного подержать ребенка.

— Она держит неправильно, — сразу запротестовала кормилица.

— А ты научи её, Валж: ты же знаешь, как надо, — попробовал уговорить её Конбр, продолжая держать ребенка.

— Зачем? Ей разве надо? — возразила та.

— Надо! Мне надо всё уметь, как ты.

— Я много умею: рожать умею, грудью кормить умею, ухаживать умею. Хорошо всё умею: правильно.

— Вот и научи: и рожать, и грудью кормить, и ухаживать — всему.

— Ты… Ты хочешь уметь, как она? Зачем? Ты, что: хочешь…

— Ребенка родить хочу, командир. Для себя и Горгла. Чтобы мы все любили друг друга: так сказала Цангл.

— Значит, не ушла она бесследно?

— Не ушла: не могла. Я тоже хочу. Любить моего Горгла, не разлучаться с ним. Родить ребенка: от него. И вместе растить его.

— Значит, правда всё это: мне не показалось, когда вы появились вместе утром? Я же видел: как смотрели вы друг на друга, касались иногда руками. Так ведь смотрели друг на друга Лим и Цангл: с любовью. Очень, очень рад за вас.

— Так уговори её.

— Валж, ей, правда, надо. Ты её учи: она будет стараться. И говори ей, что надо будет тебе: а то жалуешься, что кормят тебя не вовремя и не тем, что надо.

— Я сделаю всё, Валж, миленькая.

— Правда? Хорошо тогда. Только я не всё знаю тоже: каким супом меня кормили, чтобы молоко хорошо прибывало. И когда вовремя: они же там знали.

— Не беда: это выясню.

— Ладно: буду учить.

— Вижу: вы договорились. Забирайте маленькую: мне пора идти.

Хотелось кое-что обсудить с Горглом: Лима больше не было. Горгл, хоть и не самый старший из скрывавшихся, был самым надежным, на кого можно положиться. Тем более, после того, что узнал от Сиглл.

29

Горгл дожидался снаружи. Не один: вместе с Марком, которого, как обычно, расспрашивал о чем-то. Конбр опустился рядом с ними на камень. Сказал:

— Вчерашний день принес горе: гибель Лима и Цангл. Сегодняшний — радостную весть: на смену одной семьи сразу пришла другая. Сиглл только что подтвердила это. Теперь ты еще более близкий мне по взглядам: поэтому считай данный тебе аппарат своим. Но продолжай помнить то, что я сказал: он не должен попасть в руки наших врагов.

— Я помню, командир.

— Что еще хочу тебе сказать? Чтобы были вы счастливы друг с другом.

— Только если нам удастся добиться победы.

— Ой, это будет так нескоро.

— Почему? Если мы все выступим, что они смогут тогда сделать?

— Боюсь, тогда-то именно возникнут самые трудные проблемы. Дело уже будет не в них, а в нас. Ведь какие мы: идеальные? Нет: далеко. Не так, скажешь?

— Так. Прав ты.

— О чем вы? — не понял Марк.

— О том, какими мы смогли вырасти. Ты сам ведь учился, как все? — ответил Горгл.

— Почти. У меня же родители были, дед с бабушкой: я не был поэтому всё время в детском саду, школе и потом гимназии. В яслях совсем не был. В нерабочие дни находился дома — со своими родными. Я один: меня первого родили в семье. Потом уже другие.

— Драки были?

— Были. Редко: педагоги за такое стыдили.

— А у нас не обращали совсем внимания. А ябедничал кто-нибудь вашим педагогам?

— Что ты! Да они бы не стали слушать. А мы, зато, перестали бы уважать.

— У нас плевать бы хотел такой на чье-то уважение, кроме учителького. Тот хоть не отправит учиться в какое-то другое место: здесь ведь есть кто-то, с кем в приемлимых отношениях, а там, считали, еще не известно, в каких окажешься. Не знали, конечно, совсем, что ничего уже там не окажется.

— А на что у вас ябедничать могли?

— Наверно, на то, что плохо про педагога говорил. Может быть, что тайком курил разную траву. Или хватали девчонок за половые органы, а они нас: до того, как разрешили посещать лупанар. Только не за то, что сделал другому какую-нибудь пакость: за это, точно, никогда не наказывали наши милые педагоги.

— Не любили их?

— А за что? Они нас любили? Да мы их мало видели: всё делалось по компьютерам — нас ведь много у каждого было. Следили за нами по результатам на них: присылали нам сообщения с указаниями или строгими замечаниями и предупреждениями. А похвалить: не дождешься. Нам казалось, ненавидят они нас: непонятно почему.

— Потому, что педагогами вынуждены были становиться отбракованные аспиранты и докторанты, которым сохранялась жизнь, но не давался статус мудрых. Считая себя неудачниками, ненавидели свою работу и тех, кто был им поручен. Тем не менее именно они решали, кто из их учеников должен быть отбракован — нередко субъективно.

Какими в этих условиях могли вырасти будущие мудрые: совершенно одинокие с самых ранних лет в окружении достаточно жестокой среды подобных себе? Только безжалостными эгоистами, не брезгающими ничем, чтобы добиться собственного успеха и с ним иметь возможность чувствовать превосходство над другими.

— Это так, командир: конечно. Но не оставлять же из-за этого всё, как сейчас. Децемвират убрали — пора идти дальше: добиться права жизни для всех.

— Да. И для примитивов тоже.

— Может, дать им только дожить лучше, чем живут сейчас? Не оставляя потомства.

— Почему?

— Разве не выродились они умственно?

— Окончательно? Вспомни Цангл. И еще: не спрашивая их? Как и вас. Ведь они тоже людхи. Неужели можно? Лим считал: нет!

— Я понял тебя, командир.

30

— Слушай, друг Горгл, неужели не было совсем ничего хорошего у вас в жизни? — спросил долго молчавший Маркд.

— Для нас то, что Сиглл и я снова встретились.

— Что значит: снова встретились?

— А то, что мы учились вместе в гимназии, а потом снова в университете. Это ж так неожиданно было.

— А в лицее и гимназии почему не вместе? Не захотели?

— Нас разве спрашивали? На следующей стадии никогда не бывают вместе с теми, с кем на предыдущей. У вас, на Земле, не так?

— Нет: с кем хотим. Но я вспомнил: так стало после отмены отбраковки; раньше — как у вас.

— Мы же с ней в гимназии и подружились после драки. Несколько девчонок невзлюбили её и стали травить. Один раз набросились на неё: не все — две только. Я видел: не вмешивался поначалу. Интересно было смотреть, как она не уступает, хоть ей и достается: отбивается. И не пытается убежать.

Но когда к тем подбежала еще одна, и они начали одолевать, я встал на её сторону. Двинул ногой по копчику одну, по скуле другую — а третьей она сама нос расквасила.

С того и начали мы держаться вместе: так легче не давать себя в обиду другим. И к концу гимназии уже так неохота было расставаться, да что можно поделать? Встретиться с ней снова надеялся, лишь когда стану мудрым, в чем никто из нас всех не сомневался.

То, что обнаружил её в своем университете, показалось мне каким-то чудом. Я ведь вспоминал её и в лицее, и в колледже: тосковал по ней сильно. И она, оказывается, тоже. До чего же мы были с ней рады!

Оказывается, мы любим друг друга: решили не расставаться никогда. И еще: иметь нашего ребенка. Мы стали мужем и женой: как твои родители, Маркд; как погибшие Лим и Цангл.

Командир Конбр, я вначале подумал, что нашим ребенком может стать дочь Лима и Цангл…

— Нет: это теперь моя дочь — я стану растить её.

— Сиглл мне это и сказала. И что нашего ребенка она родит сама — от меня.

— Это замечательно. Надеюсь, вы послужите примером для других. Возрождение семьи ведь сделает невозможным существование отбраковки.

— Учитель, а если сделать так, чтобы и другие узнали, что они стали мужем и женой, чтобы захотеть того же?

— Ты, наверно, знаешь как, мудрый юный землянин?

— Да: как это делается на Земле — устраивают свадьбу.

— Просвети же нас.

— Ну, свадьба — это празднование образования новой семьи. Её и на Земле долго не было: первая произошла, когда я был совсем маленьким. Образовывали семью два универсанта: Ив, друг Александра, и Лика. Красиво, я слышал потом, было: много гостей, цветов, вкусной еды, перебродившего сока винограда — вина. И много веселья, музыки, пения, танцев — движения под музыку.

— С весельем, к сожалению, после вчерашнего у нас никак не получится, — покачал головой Конбр.

— Зато получится главное: клятва, которую они приносили у могилы Маркда — того, кто умер, потому что отказался от своего спасения за счет жизни «неполноценного»-донора, у которого взяли бы сердце для замены обветшавшего. Настоящего Маркда: меня лишь назвали так в память его.

Я был на ней, но ничего не помню: я тогда совсем недавно родился. А они по очереди держали меня на руках, произнося клятву: я был тогда самым первым ребенком на Земле, снова рожденным собственной матерью.

— А это надо! Послужит не только примером: укреплению духа перед предстоящим судом. Клятвы будете произносить над телами погибших Лима и Цангл, по очереди тоже держа на руках их дочь. Цветами украсим лишь вас. Можно и немного выпить всем веселящего сока парльсинов. Ну, а всё остальное не сейчас — потом когда-нибудь. Надеюсь, ты тоже хочешь, чтобы мы так сделали?

— Конечно, командир Конбр. Я пойду: сообщу Сиглл.

— Я тоже: скажу остальным.

— Подождите: помогите набрать белых цветов — сплету венки из них, — попросил Маркд.

Заминка произошла из-за того, что Валж яростно воспротивилась намерению вынести ребенка из убежища.

— Не дам! Нельзя: там холодно если, простудится она — маленькая совсем. — С ней не стали спорить: в самом конце пещеры, где хранили гроб с телами родителей девочки, так и было — иначе бы не поместили туда. Поэтому робот доставил гроб в хранилище.

… Все уже были в главном зале его: стояли с маленькими букетиками в руках. Гроб, установленный на возвышение, еще накрыт кроваво-красным покрывалом, и возле него Горгл и Сиглл. Рядом с ними Валж с ребенком на руках, Маркд с двумя большими гирляндами белых цветов.

Конбр развернул экран и начал произносить речь:

— Сегодня великий день для нашей не очень счастливой сейчас планеты. Впервые снова, как когда-то очень давно, отмечаем мы с вами невероятно важное событие: Горгл и Сиглл начнут жить вместе — составят семью, станут мужем и женой.

Это будет вторая семья, составленная в наше время. Самую первую создали Лим и Цангл. Родившую своего ребенка и погибшие, спасая его: потому что его жизнь была им дороже своей. Горгл и Сиглл собираются полностью последовать примеру погибших: не только быть вместе — и сами родить ребенка, которого станут любить, растить и оберегать.

Ведь только семья способна обеспечить ребенку любовь и заботу родителей. Которые ни за что не дадут подвергнуть отбраковке и умерщвлению своего ребенка. Без восстановления семьи, в которой каждый ребенок будет рождаться, наша окончательная победа невозможна.

Поэтому мы и отмечаем с вами рождение семьи сегодня, чтобы другие тоже захотели создать её для себя. Запись сегодняшнего торжества мы сможем потом показать всем.

Мы проведем его почти так, как это делается сейчас на Земле: как об этом рассказал нам Маркд. Только там это не только торжественное и радостное событие, но и веселое. Мы же веселиться сегодня не сможем: вчера только потеряли Лима и Цангл. Будем только радоваться этому важному шагу на пути к нашей победе.

Я сказал всё. Сейчас Сиглл и Горгл произнесут свои клятвы над теми, кто погиб, самоотверженно защищая свою дочь.

Но прежде зазвучало что-то совсем незнакомое. Какие-то модулируемые звуки, непонятно почему настраивающие глубоко на осознание того, что должно совершиться.

Маркд надел им на шеи гирлянды, Валж подала Сиглл ребенка. Конбр снял с гроба покрывало и дал экран с заготовленным текстом клятвы, которую они произнесли вместе:

— Светлой памятью Цангл и Лима, не пожалевших жизни ради своего ребенка, клянемся быть вместе всю жизнь! Любить и беречь друг друга! Продолжить любовь в рождении детей!

И снова зазвучали такие же звуки, но настраивающие уже на радостное ощущение. Каждый подходил к ставшим мужем и женой и отдавали им цветы; потом поднимали плод перезревшего парльсина и делали глоток из воткнутой в него трубочки.

Робот увёз гроб, и Валж забрала ребенка у Сиглл. Та спросила её:

— Почему ты плакала?

— А это, правда, Цангл. Красивая. Как давно: я помню.

— Помнишь?

— А как же? Мы росли вместе. Но она стала красивой: потому наложницей. Я — нет: роженицей.

— Всё равно: ты красивей меня.

— Но он тебя любит: я видела.

— Ты знаешь, что такое любить?

— А как же? Разве можно не любить маленького, сосущего твою грудь? Еще больше, когда сама и родишь его. И за которым ухаживаешь. Очень любишь. А потом…

— Что: потом?

— Его ведь забирают у тебя: скучаешь по нему, плачешь. А после другого родишь: его кормишь, ухаживаешь.

— Цангл какая была?

— Хорошая: добрая, умная.

— Умная?

— Да. Всегда объяснит, успокоит.

— Наверно, так. Она ведь потом уже читать могла. И считать немного.

— Она очень старательная была. Ты тоже: я показала — ты правильно сейчас ребенка держала, — похвалила она Сиглл. И тут же спросила: — Тот доктор говорил, Цангл родила её?

— Доктор? А-а: командир Конбр. Да, Цангл родила её.

— Ну, я тогда её еще больше любить буду.

Часть IV: Не убий!

31

Оповещения Конбра о принятой Комитетом координаторов дате суда над ним и его сторонниками не было, хотя прошло более чем достаточно дней. Конбр недоумевал: ведь время работало на него, а не на Комитет.

Число молодых, знавших правду о своем действительном положении непрерывно росло. Ознакомление с ней уже охватывало почти всех лицеистов и, какую-то часть пока, гимназистов. Несмотря на то, что знакомить сразу большое количество и тех и других, как это удавалось с учащимися старших стадий в лупанарах, было намного трудней.

Заполненные до отказа убежища превратились в учебные заведения подготовки пропагандистов идей возрождения гардрарского общества. Под руководством тех, кто еще на Зрыыре полностью примкнул к Конбру, скрывавшиеся там изучали труды Лима. Потом переходили к изучению книг земного философа Ларлда, ознакомлению с историей гуманистического возрождения на той планете.

В последнем большую помощь оказывал Маркд, непрерывнор посещавший убежища под охраной Горгла. Еще и учивший физическим упражнениям.

Погр уже терял терпение. Демократия тоже должна иметь разумые пределы: не превращаться в бесконечную дискуссию о том, что допустимо, а что недопустимо — как это продолжает происходить. Особенно в такой момент, когда необходимо действовать немедленно, чтобы не оказалось слишком поздно.

Демократическая болтовня в Комитете не прекращается, а Конбр действует, и скоро невозможно уже будет с ним справиться. Уже слишком не предусмотрительным кажется свержение Децемвирата: он, по крайней мере, действовал бы решительно.

Стоит, наверно, попробовать в такой момент предложить бывшим децемвирам соединиться с ним. Авторитет их растет среди обеспокоенных нарастающей угрозой возможного неповиновения молодого поколения: должен помочь перетянуть на сторону настроенных решительно еще кое-кого. И тогда можно будет большинством голосов пленума Комитета добиться решения о суде.

Предварительный разговор состоялся с Гроем, бывшим Вторым Мудрейшим и фактическим главой свергнутого Децемвирата, и бывшим Пятым: остальные старшие Мудрейшие в состав Комитета включены не были. Зато были в нем все пять младших Мудрейших, продолжавших заправлять всеобщим воспроизводством.

Предложение Погра было принято с готовностью. Грой особенно был настроен еще более решительно.

— Достопочтенный Погр, надеюсь, понимает, что время уже упущено. Неизбежно придется прибегнуть к предельно крайней мере преодоления создавшейся ситуации.

— Что конкретно имеет в виду, многоуважаемый Грой?

— Что теперь придется пожертвовать уже не только студентами и универсантами, но и коллегиантами и лицеистами. Для полной уверенности, стоит и гимназистами: часть их, хотя и не большая еще, тоже заражена ненужным им знанием. Понимаю: восполнение такой потери окажется не быстрым. Но ничего не поделаешь: другого выхода я не вижу — его просто нет. Само собой, и Конбр со сторонниками тоже должен быть ликвидирован.

— Возможно, возможно. Но представляет ли многоуважаемый Грой, насколько сложно будет добиться, чтобы Комитет координации решился пойти на это?

— Если восстановить Децемвират, он колебаться не будет. Крайне желательно, чтобы тогда достопочтенный Погр тоже был в нем.

— Я подумаю.

— Надеюсь, не очень долго.

— Безусловно.

… - Не обратил внимание: ты называл его «достопочтенный», а он тебя «многоуважаемый» только? Не целится ли стать в Децемвирате Первым?

— Похоже очень. Ну, и что? Так даже лучше: он пока чист. В отличие от нас, которым многие мудрые найдут, что припомнить. Так что, ничего не поделаешь.

— Ну, ну…

Попытка соединиться с Гроем и бывшим Пятым оправдала себя: помогла на пленарном заседании добиться, наконец, принятия нужного решения — хоть и незначительным перевесом голосов. Непонятно только было, успели ли они так быстро перетянуть на свою сторону недостающее число комитетчиков, или… Или же уже сумели сколотить тайную группу сторонников возврата к власти Децемвирата.

Что ж: он почти окончательно готов принять предложение Гроя, примкнуть к их заговору. Но открыто лишь в случае его удачного осуществления: раньше времени — незачем.

Децемвират будет уже не совсем в том составе, что прежде: Грой постарается заменить кое-кого из старших Мудрейших своими клевретами. Но он, Погр, войдет в него не в качестве такового: лишь Первым, Наимудрейшим.

32

Итак, дата суда сообщена: ему и Лиму, о гибели которого Комитет не знал. Наверно, там полагали, что, уничтожив робот-ликвидатор, он сумел скрыться вместе со своим ребенком и Цангл. Радиограмма, оповещающая о суде, была на личном компьютере Лима, остававшимся в его доме: в убежища никакие сигналы не проходили.

Для дальнейшего обеспечения безопасности Конбр разослал гонцов по всем убежищам: они лично оповестили о дате предстоящего суда. Передали вызов руководителям и активу срочно явиться в Первое убежище на оперативное совещание.

Такое количество народа не смогло поместиться в главном зале убежища. Совещание устроили поэтому в конце пещеры: там, где хранился гроб Лима и Цангл.

Понимали, что предъявление требования бойкота является в уже создавшихся условиях совершенно бессмысленным: тех, кто не признает его, стало несравнимо больше, чем сторонников существующего. Голосовать, конечно, будут только мудрые, докторанты и аспиранты: остальные лишены этого права.

И не только этого: права на жизнь, которой могут распоряжаться те, кому каждый из этих остальных безразличен. Право самому на неё теперь-то и надо будет получить. А его вряд ли вернут добровольно.

Предстоящая с завтрашнего дня борьба не будет похожа на ту, что происходила на Земле: скорей может оказаться беспощадной войной. В ней, наверно, погибнут многие. Но ведь и сейчас стольких спокойно ликвидируют каждый день!

Да: война. Предков против потомков. Оружие предков — их высочайший интеллект и грозный парк роботов. Потомки еще не обладают первым. Но более совершенные роботы, созданные их предводителем, Конбром, хотя и не столь многочисленные, способны противостоять им.

Конбр распределял обязанности.

Сам он явится на суд, хотя многие возражают. Считают, что этим могут воспользоваться, чтобы ликвидировать его: достаточно присутствия на суде по связи. Но он считает, что, несмотря на такую, весьма небезосновательную, опасность, его появление там воодушевит многих.

Так же, как и появление на нем в качестве свидетеля защиты Горгла, представителя потомков. Безвременно ушедший Лим успел подготовить речь, которую он произнесет. Не защитительную — обвинительную: против отбраковки с последующим убийством. Потому что суд этот немедленно перейдет в глобальную дискуссию, как было на Земле. Или же в войну: на Гардраре ведь массовое убийство является уже давно обычным делом.

Защита обоих на суде будет обеспечиваться аппаратами, которыми можно не только парализовать любые роботы, но и создавать достаточно надежное защитное поле. Дополнительно защита будет обеспечена роботами, оснащенными подобными аппаратами, у здания суда.

Управление всеми роботами поручается руководителю Второго убежища Варлху, управлявшему парком их еще на Зрыыре. Остальные бывшие зрыырцы и активисты возглавят группы скрывавшихся, изучивших труды Лима и Ларлда, которые будут проводить дальнейшую пропаганду и агитацию. Каждой такой группе Варлх будет придавать для защиты необходимое количество роботов.

— Особо предупреждаю: удерживайте, не допускайте никаких насильственных действий с нашей стороны, кроме вынужденных — для защиты. Страшно будет, если, отвечая на зверство зверством, сотворим не меньше зла, чем те, кто совершает его сегодня.

— Я хочу сказать еще кое-что. Вы сейчас стоите рядом с телами самых первых потерь в наших рядах: Лима и его Цангл. Любивших друг друга, родивших собственного ребенка. Бросившихся, не задумываясь, чтобы защитить его от робота-ликвидатора: погибших, но спасших его.

Это великий пример для всех нас: только такой союз людха и людхи, семья, в котором будут появляться все дети, станет неодолимой преградой проклятой отбраковке. Без полного возрождения семьи полная наша победа невозможна. Не забывайте об этом в вашей пропаганде.

Примеру Лима и Цангл уже на следующий день после их гибели последовали Горгл и Сиглл. Они поклялись над этими телами не расставаться, создать и вырастить собственного ребенка.

Я призываю вас начать с себя: создайте семьи и вы. Послужите тоже примером для остальных.

И последнее. Вы тоже можете произнести клятву бойца в наступающей борьбе. Я не готовил текст её: желающие пусть произнесут своими словами — вслух или молча, про себя. А потом, когда будете уходить, дадим вам увидеть дочь Лима и Цангл.

… Все по очереди подходили к прозрачному гробу, с которого Конбр снял перед тем покрывало. Стояли по несколько человек возле и беззвучно, чтобы не мешать другим, шептали что-то.

А в Главном зале убежища к ним вышла Валж с ребенком на руках, и Конбр поразился, насколько сильное впечатление произвел на всех крохотный человечек, ставший его дочерью. Вспомнил: ему рассказывали, что бабушка Маркда именно показом детей выиграла такую же битву на Земле.

33

Здание суда было окружено кольцом вооруженных лазерами роботов. Они сдвинулись, освобождая проход Конбру и Горглу, но потом преградили его трем сопровождавшим их роботам, один из которых нес обернутый темной тканью ящик.

Состав суда был немногочислен. Всего десять обвинителей: Погр среди них. Никого, кроме самого обвиняемого, Конбра, и сопровождающего его Горгла как свидетеля защиты. Лицо закрыто маской: присутствие на суде в любом качестве — это лишь для мудрых.

— На суд вызван не только ты, обвиняемый Конбр, но и обвиняемый Лим. Почему он не явился? — спросил один из судей.

— Его не пропустили роботы охраны, — ответил Конбр. — Просигнальте им, и он появится.

Роботы охраны на входе раздвинулись, но как только робот, несущий ящик, быстро прокатил между ними, сомкнулись снова, не давая остальным двум сделать то же. Правда, они и не тронулись с места.

Вкативший в зал робот поставил непонятный ящик перед судьями. Конбр подошел и распахнул покров его: судьи увидели два неподвижных тела.

— Это Лим? Он мертв?

— Да: убит. Вашим роботом-ликвидатором. Бросившись защищать от него своего ребенка. Вместе с ней, родившей ему этого ребенка.

— Робот действовал правильно: ребенок был произведен без правильного подбора и подлежал немедленной ликвидации.

— Они не дали убить его.

— Но его, всё равно, следует ликвидировать.

— Теперь это мой ребенок: я не дам.

— Это лишь добавит лишний пункт обвинения тебе, а их и так немало.

— Я готов их выслушать: все до единого. Но я требую включение прямой глобальной трансляции.

— Какой смысл? Только отвлекать людхов от работы. Достаточно, чтобы ознакомились с записью в удобное для них время.

— Я настаиваю категорически. Чтобы видели и слышали все — не только мудрые. Иначе этот суд перестает иметь всякий смысл.

— Не будем спорить понапрасну: я готов поддержать просьбу… — вступил в спор Погр.

— Требование, — сразу поправил Конбр.

— Требование, так требование. Готов поддержать требование обвиняемого. Прошу включить прямую трансляцию.

— Ну, что ж: как хотите. Тогда приступим. Достопочтенный Погр: предъявите обвинение.

— Высокочтимый суд и уважаемые мудрые! — начал Погр. — Прежде, чем предъявить выдвигаемые нами обвинения к тем, кто пытается разрушить основы гардрарского общественного строя, я должен ознакомить с предысторией этого.

Я с ней знаком более многих: исходный момент её — это повторное появление землян на Зрыыре. До него мы не имели представления об их общественном строе, хотя и знали о том, что несколько их высаживались до нас на этой планете и, мало того, сумели сделать её пригодной для обитания на ней.

Об их будущем появлении на Зрыыре, который они именовали Землей-2, узнали по записи, оставленной ими. И когда они, действительно, вновь появились, нам удалось установить связь с ними. Управлявший тогда Гардраром Мудрейший Децемвират — из-за отсутствия полных знаний о них — не счел нужным препятствовать им поселиться на той планете рядом с нами. Правда, мы были готовы ко всему — но не к тому, что, действительно, представило для нас невероятную опасность, какой мы никак не могли предполагать.

Всё поначалу казалось в них куда примитивней, чем у нас. Не только их уровень знаний, но и их общественное устройство. Подобное тому, которое существовало у нас страшно давно. Их семьи — союзы мужчины и женщины, создававшиеся для рождения самими интеллектуальными их женщинами детей. Полное отсутствие рационального разделения на способных и неспособных к интеллектуальному труду. Сплошной атавизм — с нашей точки зрения.

Но это неожиданно оказалось, всё-таки, привлекательным для одного из нас: историка и философа Лима. Который посчитал наш прогресс регрессом, обусловленным нашим социальным строем. Первый бросившийся навстречу высадившимся на Зрыыр землянам. Ставший без конца общаться с ними. И даже перенявший кое-что у них: постоянно живший с примитивой Цангл.

С этого всё и началось. Вот: они лежат здесь. Мертвые: им уже невозможно предъявить обвинения. Хотя вина его огромна. Наверно, более чем оправданно было бы ликвидировать его еще тогда, а не предумышленно сейчас.

Ему постепенно удалось заразить своей симпатией координатора Зрыыра Конбра. Каким-то образом они узнали, что еще совсем недавно социальное устройство землян в чем-то уже напоминало наше, но появились те, кто предпочел возврат к существовавшему когда-то.

Это были как раз те, кто впервые прилетал на Зрыыр: тоже историк и философ Ларлд, гениальный земной физик Дангкх и женщина-эколог Эгхья. Ларлд погиб на Зрыыре, но оставил после себя книгу, которая сыграла главную роль в пропаганде атавистических взглядов и на Земле, и среди находившихся на Зрыыре гардрарцев. Дангкх и Эгхья вернулись на Землю и начали там глобальную борьбу за осуществления возврата к прежнему. Она почти закончена: их победой.

Прилетевшие во главе с сыном Дангкха и Эгхьи, тоже Ларлдом, были уже живущими, как когда-то их дальние предки. Среди них не было ни единого «неполноценного», как назывались земные примитивы. Вскоре после прилета многие женщины, все как одна интеллектуалки, забеременели и начали рожать детей, которых собираются сами растить вместе с мужчинами, своими семейными партнерами.

Как оказалось, то же самое собирались сделать и Лим со своей Цангл, которую стал зачем-то учить грамоте и счету. Началась пропаганда атавистических земных взглядов. Затем Конбр убедил землян доставить его вместе с остальными на Гардрар.

Но мы возвращались сюда совсем не для того, о чем мечтали атависты — Конбр и Лим с горстью сторонников. Мы только стремились восстановить справедливость: вернуть похищенные авторства действительно сделавшим открытия. И этого добились. Была восстановлена демократия. Будет в ближайшее время устранен один из главных стимулов преуспеть любой ценой: группы и номера в них. Учитывая, сколько времени прошло после нашего возврата, и что мы действуем с предельной осторожностью, сделано не так уж мало.

Но мы не собираемся что-либо трогать в нашем социальном устройстве, которое является предельно эффективным в основной деятельности людхов: научно-исследовательской, познающей природой, овладевающей её тайнами — чтобы выполнять основное — по-нашему, единственному — назначению человека.

И на Земле есть те, кто понимают это. Проигрывающий, к несчастью, борьбу с земными атавистами гениальный генетик Йорг дал самое точное определение, которое я не устану повторять. Вот оно:

«… взгляды Ларлда основаны на атавистических представлениях о природе человека. Они — забывают о главных целях, о высшем смысле существования людей: все более глубоком познании природы и превращении себя в силу, своей организующей деятельностью противостоящей энтропии».

Теперь перехожу к самим обвинениям.

Первое, в чем обвиняется Конбр: именно в навязывании атавистических взглядов — деятельности, направленной на стремлении повернуть историю назад. Понимая, что мудрое общество никогда не поддержит его, он предпочел опереться на немудрую еще молодежь.

Но каким способом? Абсолютно недопустимым: сообщением им о существовании отбраковки наименее способных. То, что для их же блага строго хранилось от них в секрете: чтобы они спокойно могли набираться знаний и не мешать выявить самых способных из них — тех, кто станут мудрыми. Безболезненно уйти из жизни отбракованным: не стать ненужной обузой мудрых — интеллектуальной квинтэссенции человечества Гардрара, соответствующей тому, для чего, по определению Йорга, предназначен человек.

Ликвидация отбракованных, не превосходящих современных суперроботов, а потому совершенно ненужных, согласно взглядам возглавлямых Конбром атавистов считается жестоким зверством со стороны нас, мудрых. Но ведь не щадя их, мудрые не щадят и себя: это атависты не замечают. Разве мудрые не ограничивают срок своей жизни, хотя с помощью пересадки головы на тело примитива-донора могли бы вдвое удлинить её. Но, понимая, что более частая смена поколений обеспечивает появление свежих мозгов, свободных от въевшихся представлений, они отказали себе в этом — от еще одной жизни. Сознательно: к чему молодые умы неспособны.

Молодые не способны и ко многому другому. В первую очередь, к самодисциплине: кто справится с разрушительными их действиями, если они выйдут из-под контроля даже Конбра, надеющегося возглавить их? И что тогда? Не сдерживаемые никем, они нанесут всему — науке, производству, самому образованию — непоправимый ущерб. Обвиняемый Конбр не хочет ни осознать, ни признать это неизбежным следствием его безответственных действий.

То ли он не понимает, что горящая жаждой мести молодежь рванется уничтожать тех, кого считают виновниками того, что они не имеют права жить полный срок — только мудрые. Начнут истреблять золотой фонд нашей планеты.

Кончиться это может полным взаимным истреблением мудрых и молодежи: всех людхов. На планете не останется никого, кроме роботов и примитивов. Кто-то другой тогда когда-нибудь прилетит и заселит её. Кто? Не земляне ли, в чьи планы как раз и входит тайное желание заселить кроме Зрыыра, которую называют Землей-2, еще одну планету? Сделать Гардрар своей Землей-3?

И возникает вопрос, не постарались ли они коварно с этой целью повлиять на обвиняемых Конбра и Лима?

Перехожу к следующему пункту обвинения — исключительно Конбра, поскольку Лим уже мёртв.

Противодействие его роботам, выполняющим порученные действия, используя неизвестный аппарат. Изобретенный, видимо, самим, но не зарегистрированный. Предположение, что он мог быть им получен от землян, кажется слишком сомнительным: у них не тот уровень.

Первый факт такого противодействия связан с предотвращением ликвидации двух универсантов, чьи усиленные попытки связаться с бывшими соучениками не вызывали сомнения, что кто-то сообщил им — вероятней всего, сам обвиняемый — что те были отбракованы. Универсанты после этого больше в университете не появились: исчезли сразу. Ничего другое, кроме того, что их скрыл где-то именно обвиняемый, предположить невозможно. Исчезли и роботы-ликвидаторы: то ли были полностью уничтожены, то ли похищены обвиняемым.

Позже подобным же образом исчезло уже значительное число учащихся институтов, университетов, колледжей, лицеев и даже гимназий. Скрывающихся в секретных местах, месторасположение которых определить не удалось.

Обвиняемый Конбр воспрепятствовал также ликвидации ребенка, рожденного примитивой от мудрого в нарушение принятого генетического подбора. Робот-ликвидатор в этом случае был разрушен.

Кроме того, обвиняемый Конбр категорически отказался передать этого ребенка для положенной ликвидации. Неизбежно сделать вывод, что именно для этого ребенка им или его клевретами была похищена примитива-кормилица. Что дополнительно усугубляет тяжесть совершенного ранее.

Комитет координации, предъявляющий названные мной обвинения, требует объявления бойкота Кжонобатырду, он же Конбр. В случае нарушения бойкота дальнейшего ужесточения вплоть до крайней меры: физической ликвидации.

Учитывая то, что второй обвиняемый, Лардимфр, он же Лим, уже мёртв, то применить к нему только закрытие доступа к его книгам в Центральном архиве как играющим деструктивную социальную роль.

Я сказал всё.

34

— А теперь я скажу, — сразу заговорил Конбр. — Тоже начну с предыстории: иначе вы не всё поймете. Но постарайтесь как-нибудь.

Я принадлежу, пока вы еще не успели отменить после долгих сборов нумерацию мудрых, к достаточно высокой группе. Занимаю в ней один из первых номеров.

Сделанные мной открытия давали право перейти даже не в следующую группу, а через несколько сразу. Опубликовал их в Центральном архиве, но вместо регистрационных сертификатов получил неожиданное: авторство ловко присвоил себе один из младших децемвиров, став Пятым Мудрейшим. Я захотел восстановить справедливость в отношении себя, но был обвинен в клевете на Мудрейший Децемвират и выслан на Зрыыр. В качестве особой милости Пятого Мудрейшего даже на должность координатора планеты.

Не обида мучила меня: заявляю совершенно твердо — нет. Страшное понимание, что главным для мудрого, современного ученого, может быть не само сделанное открытие. Совсем другое: бессовестное занятие места повыше в нумерации. Любым путем: даже присвоением чьего-то авторства.

Это преследовало меня, вызывало не до конца осознанное сомнение в окончательной правильности устройства нынешнего общества. Единственное, с чем я был не согласен: в остальном тогда был, как все. Да и занятый своими исследованиями, я всё меньше стал думать об этом.

Лим, как и всем, казался мне странным и не вызывал особого интереса. Непонятно было, почему улыбается: ведь не ребенок. Непонятно было и чем он занимается: какой-то историей древнего общества.

Потом неожиданно прилетели земляне. Мы установили связь с ними, отправив им ракетой боксы-переводчики, и они послали на Зрыыр небольшой корабль для установления непосредственного контакта с нами.

Мы настороженно встретили их. Опасались, что явятся, чтобы потребовать покинуть планету: поэтому стояли наготове роботы с лазерами и отражательные ракеты. Их было всего трое; один из них тот, кто родился на той планете.

Лим первый пошел навстречу им, улыбаясь. Но я помешал ему первым заговорить с ними: мне, координатору планеты, казалось недопустимым нарушением субординации. Земляне вели себя миролюбиво, но странно: брали зачем-то нас за руку и пожимали её. Случайно удалось выяснить, что помимо более низкого уровня их научного и технологического развития, социальное также сильно отставало от нашего: так тогда счёл я.

Мудрйший Децемвират не счел нужным возражать против их заселения планеты, и они смогли беспрепятственно высадиться. С помощью нашей техники, они смогли быстро построить все необходимые им здания и сооружения. Установившиеся отношения с ними не вызывали в нас неудовольствия.

Но мы смотрели на них сверху вниз: считали гораздо примитивней себя. Многое в них казалось таким нелепым, занятия — связанные с неоправданным расточительством времени. Их собрания, чтобы вместе есть, петь и двигаться под наборы модулируемых звуков. Их представления чужих историй. Физические состязания. Особенно их совершенно отсталый способ собственного воспроизводства: рождение самими детей в ячейках из мужчины и женщины — без использования примитив-рожениц и строгого генетического подбора.

Но вскоре удалось узнать о землянах гораздо больше того, что видели.

Общаться с ними приходилось с помощью боксов-переводчиков: ни мы не могли произнести звуки их речи, ни они — нашей. Зато совершенно неожиданно заговорил по-гардрарски самый молодой землянин, Маркд. Чем вызвал во мне к себе уважение.

Общаясь с ним, обнаружил немалые способности и уровень знаний: появилось желание попробовать познакомить его с науками Гардрара. Благодаря поразительному усердию, он делал прекрасные успехи. От него-то я случайно и узнал о существовании на Земле еще совсем недавно общественного строя, подобный нашему: с разделением на мудрых и примитивов.

Мне тогда еще было непонятно многое у землян. Но это уже понимал Лим, гораздо больше меня общавшийся с ними. Поэтому я решил ознакомиться с его книгами, через них пытаясь тоже прийти к пониманию этих людей. Узнал, что и наша история, как и их, тоже не была простой.

А потом Лиму рассказали в подробностях о недавних событиях на Земле. Как у нас в начале разделения, делились они на интеллектуалов и «неполноценных», примитивов. Разделение произошло у них в эпоху острого научного кризиса. Интеллектуалам, напряженно трудившимся, чтобы выйти из него, использование непригодных к интеллектуальному труду как «неполноценных» показалось лишь оправданной мерой освобождения их времени и подкрепления разрушенного трудом здоровья.

Первыми, как у нас, использовали «неполноценных» женщин для вынашивания и рождения детей. И тоже исчезла семья: сделалась беспрепятственной отбраковка малоспособных. Последовало использование их для чего угодно. Доноры-смертники употреблялись в качестве источника всяческих органов для пересадок их интеллектуалам, хирургического ремонта их. Еще для использования мозга в биокиберах. Для проведения опытов и для секса.

Появились и потомственные «неполноценные», но в весьма ограниченном количестве. Потому что социальное разделение на полноценных интеллектуалов и малоспособных «неполноценных» оправдывалось лишь тем, что отсутствие у последних достаточных способностей было просто их бедой, против которой у человечества еще не существовало средств. Превращение в них отбракованных являлось, всё-таки, способом их использования, а потомственные «неполноценные», более качественные, снова сделали бы тех никому не нужными.

Кризис продолжался — интеллектуалы напряженно трудились, не щадя себя: не щадя и «неполноценных». Но незадолго до его окончания появился тот, кто обнаружил несправедливую суть разделения земного человечества на две неравноправные социальные категории. За счет сравнения предыдущих эпох на Земле с современной ему; основываясь на былых этических взглядах.

Понимал, к чему может привести подобное разделение: царству сверхсовершенных роботов, фактически заменивших людей, во главе с немногочисленными бесчувственными гениями и строго потребным этим гениям количеством умственно выродившихся «неполноценных». Именно к тому, что, как оказывается, существует у нас, нынешней гардрарской цивилизации.

Имя этого землянина: Ларлд. Он был, как наш Лим, историком, философом — гениальным мыслителем.

Но кризис на Земле кончился — благодаря эпохальному открытию его друга, физика Дангкха. Только само ничего не могло измениться.

Радикальным средством ликвидации отбраковки, знал Ларлд, могло быть только возрождение семьи: родители ни за что не дадут сделать собственных детей «неполноценными». Нужно подать пример её создания, рождения в ней ребенка. А на Земле это пока невозможно. Но открыта планета, подобная их Земле: туда отправляется он вместе с Дангкхом и женщиной-экологом Эгхьей для подготовки её для последующего заселения землянами. Он погиб там, но они, став его единомышленниками, вернулись на Землю с двумя детьми. Продолжили начатую им борьбу и уже почти добились полной победы.

35

— Ты закончил уже свою слишком длинную предысторию, обвиняемый Конбр? Кому это нужно знать: нам? — прервал его один из судей. — Что надо, мы и так знаем. А больше знать не хотим.

— И не надо: говорил не для вас, — отпарировал Конбр.

— Для кого же?

— Для тех, кто должен голосовать: принять или отвергнуть предложенный вами приговор.

— Мудрых?

— Да: они слышали, что я сказал. Пусть и они знают: а вдруг найдутся такие, что не омертвели, как вы.

— Ты ведешь себя не как обвиняемый: как-будто обвинитель здесь ты.

— Вот тут ты прав: я пришел не оправдываться — обвинять.

— Забыл, что это суд над тобой, а не над кем-то еще?

— Нет. Но это суд, когда меняются действительные роли участников его.

— Но кто поддержит твое обвинение? Мудрые? Никогда!

— Увидим. Я же сказал: а вдруг найдутся такие. Но решать на этот раз будут не только мудрые.

— Да? Кто же?

— Те, которые уже не хотят, чтобы их безжалостно убивали.

— Эти сопли?

— Их много больше, чем вас: вы утоните в этих «соплях». Хватит: я требую, чтобы меня больше не смели перебивать.

— Дальше от землян перейду к нам. Наш социальный строй был гениально предсказан в главном Ларлдом. Но лишь в общих чертах: подробности для него были несущественны. Зато существенны для нас: живущих при таком строе.

Итак: огромное множество сверхсовершенных роботов, оснащенных искусственным интеллектом, во главе с немногочисленными гениями, которыми, наверно, могут считаться наши мудрые, и строго потребное этим гениям количеством умственно выродившихся «неполноценных».

Действительно, роботов никак не меньше, чем было когда-то людхов. Гениев — капля по сравнению с ними: 1 миллион против 10 миллиардов. И точно в таком же соотношении становящихся ими к числу появляющихся на свет: лишь один на 10 тысяч. Отбракованные по признаку уровня способностей почти все за ненадобностью ликвидируются, что тоже было предсказано Ларлдом.

Для наглядности продемонстрирую таблицу примерных расчетов. При названной ранее численности мудрых, соотношении становящихся ими к рождаемым, средней продолжительности жизни мудрых около 100 лет, из которых 30 уходит на образование, число ежегодно рождаемых должно быть чуть больше 140 миллионов, из которых остается на восполнение лишь около 14 тысяч. Дополнительно получается, что требующееся число примив, которые вынашивают и рожают, затем кормят грудью и ухаживают до года за ребенком, что занимает почти два года, не меньше 280 миллионов. Вряд ли Ларлд представлял, что их будет так много.

Для простоты отбраковку пока посчитаем приблизительно одинаковой по всем 10 трёхгодичным стадиям: она составляет 60 процентов. В результате почти 94 процента детей отбраковывается еще на первых трёх стадиях. И убивается! Как показывают цифры, отмена отбраковки сразу спасает более 400 миллионов нашего потомства от новорожденных до студентов специализированных учебных институтов.

Отбракованных докторантов и аспирантов не ликвидируют физически: делают из них что-то среднее между роботами и мудрыми. В основном, педагогами, поручая им работу, как считается, недостаточно высокого, хоть и интеллектуального, уровня. Вот что написал о них Лим:

«Педагогами разных стадий обучения становилась значительная часть отбракованных аспирантов и докторантов. Тех, которые в отличие от отбракованных на всех предыдущих стадиях не подвергались ликвидации.

Не ставшие мудрыми, вследствие чего не допущенные к научной работе, позволяющей добиться славы и авторитета, считали себя глубокими неудачниками. А потому почти всегда ненавидели ту работу, из-за которой их оставляли живыми.

И с ней тех, кто был им поручен. Притом, что именно ими решалась окончательно дальнейшая судьба каждого ученика, хотя те совершенно не знали о последующей ликвидации отбракованных. Не так уж редко не в соответствии с объективными результатами успеваемости, фиксируемыми учебными программами компьютеров. И получалось, что вместо наиболее способных переходили на следующую стадию сумевшие каким-то образом расположить к себе педагога: льстецы, ябедники. Что является причиной постепенного снижения общего интеллектуального уровня становящихся «мудрыми».

А теперь о самих учащихся: какими могут и, потому, становятся они при такой системе, когда каждый отдельный из них является лично никому не нужным? Когда с самых ранних лет может рассчитывать лишь на себя в условиях, когда он никем не защищен от столь нередкой жестокости окружающих его? Педагоги своим безразличием поощряют его быть тоже жестоким — и таким он уже остается и дальше.

Поневоле в таких условиях вырастает эгоист на всю жизнь. Он не сможет радоваться чьим-либо успехам — только своим: чужие вызывают у него зависть и ненависть. Не рассчитывая никогда ни на чью помощь себе, не станет и сам никому оказывать её.

Современный мудрый и не делится ни с кем своими идеями и соображениями, боясь, что кто-то еще воспользуется ими. Тщательно скрывает результаты работ, пока не зарегистрирует их. Оценка их даст ему возможность уменьшить свой номер или даже перейти в более высокую группу: удовлетворить своё тщеславие, почувствовать своё превосходство над кем-то. Поэтому-то совершенно исчезли прежние совместные обсуждения, широкие дискуссии, во время которых рождалось столько плодотворных идей.

Но можно ли удивляться этому, когда оно культивируется с самого детства: существованием занимаемых каждым номеров? Когда всячески поощряется стремление — не важно, какой ценой — опередить другого?».

Во что превратились мы, кичащиеся своими научными и техническими достижениями мудрые? Подчинившие себя и всё вокруг цели, которая ложно понята как единственная оправдывающая существование мудрой жизни во вселенной. Только наука и кажущаяся всесильной власть разума.

А, по сути, ставшие всего лишь живыми роботами, лишенными иных чувств, кроме разъедающего сознание тщеславия. Утратившие все прежние духовные богатства; забывшие, что такое красота. И многое другое.

Прилет землян напомнил нам обо всём этом. О музыке, прекрасных картинах, замечательной литературе, театре. Красоте нашего жилища и одежды. О физической красоте мускулистого мужского тела; влекущей красоте женского лица, фигуры, груди — того, что сохранилось от былых людхов только у примитивов и примитив.

Что ждёт нас, если мы, ушедшие, в отличие от землян, слишком далеко по гибельному пути, не осознаем всю ошибочность творимого сейчас? Не остановим разрушительный процесс уже почти на краю? Если начавшийся научный регресс, обнаруженный Лимом, не сможет остановить приближение к нему, и возрастающее совершенство роботов продолжит повышение требований к способностям мудрых, становящихся всё малочисленнее? Искусственный интеллект роботов тогда догонит человеческий, и они могут исчезнуть совсем.

— Надеюсь, эта патетическая нота твоего нетрадиционного выступления является заключительной? — снова не выдержал тот же судья.

— Не сметь! Я сказал: не сметь меня перебивать! — прикрикнул на него Конбр. — Я лишь изложил диагноз болезни, которую срочно необходимо лечить. Сейчас изложу, как. Нравится или нет: но выслушать придется.

Годится ли то же лечение, что применили земляне, первыми поставившими диагноз? Не совсем, конечно: мы слишком давно прошли их стадию болезни. Они еще не дошли до умерщвления отбракованных и использования исключительно потомственных «неполноценных». Поэтому отмена отбраковки у них лишь восстанавливала человеческие права этих их примитивов.

У нас отмена отбраковки сохранит в первую очередь потомство мудрых. Отбраковка примитивных, проводимая в самом раннем возрасте, несравнимо меньше в процентном выражении. А первых, как уже говорил, сразу спасается около 400 миллионов.

Отмена отбраковки будет иметь и другие положительные последствия: огромные. В первую очередь в системе образования: потому что педагогами станут те, для кого их специальность, как положено, будет собственным призванием. Именно они, а не отбракованные докторанты и аспиранты, озлобленные тем, что не стали мудрыми: ненавидящие свою профессию и, с ней, учеников. Те, кто сменят их, будут, несомненно, относится к ним иначе. Стараться всячески способствовать достижению ими успехов в учебе и воспитанию положительных качеств, не менее важных, чем знания: доброжелательности, терпимости, коллективизму.

Чтобы, получив полное образование, думали о самой науке, а не об обретении личной славы. Не таились, как нынешние, друг от друга: дружно обсуждали со своими коллегами возникающие общие проблемы, участвовали активно в творческих дискуссиях. Наверняка, даст это огромный результат: остановит наступивший регресс — уже без угрозы исчезновения человечества.

Но всё это может быть прочно гарантировано только рождением детей в семьях. Окруженные любовью родителей, они уже не будут напоминать одиноких зверенышей, которых третируют и унижают нынешние педагоги, распускающие не так уж редко и свои руки. Поэтому возрождение семьи является непременной социальной необходимостью.

Необходимо будет также как можно скорей вернуть в нашу жизнь забытые ценности. Пусть опять войдут в неё искусство и радости любви и дружбы. Пусть станет она веселей и ярче.

36

— А теперь послушайте одного из тех, кто уже не хочет, чтобы их продолжали убивать. Сними маску, Горгл, и скажи им об этом.

— Горгл? Не мудрый — подлежавший ликвидации? — взвился один из обвинителей, бывший младший децемвир. — Как посмел недолюдх явиться туда, где место лишь мудрым? А впрочем, хорошо: на этот раз не уйдет от положенного.

— Не советую пробовать, — предупредил его Конбр. — Забыл, что справляемся с любым роботом? Так что не пытайся.

Но бывшего децемвира уже было не остановить: нажимал на радиобраслет. В зал ворвался робот — устремился к Горглу. Но вдруг застыл: Горгл поразил его импульсом излучения своего аппарата.

— Убедился теперь? Вот так же сможем справиться с ними дальше, — крикнул он децемвиру, срывая с себя маску. — Вы ничего со мной не сможете сделать: я заставлю вас выслушать меня.

— Говори, Горгл: они будут слушать тебя.

— Да, я один из тех, кто уже не хочет, чтобы нас продолжали убивать. Вы уже не станете отрицать, что делаете это: только что обвинитель Погр сам подтвердил, что это так. Якобы для нашего же блага в строгом секрете от нас: обманывая ложью о переводе в другое учебное заведение.

— Кто сообщил тебе? — прервал его децемвир.

— Не ваше дело: у нас свои секреты. Скажу только, что нам было трудно поверить. Педагоги не были добры с нами — обращались довольно жестоко: но чтобы такое?!

Только нам подсказали способ проверить, правда ли это: вызывать тех, кого «перевели в другое учебное заведение». Ответов на вызовы не было: не одного. Значит, правда!

Но нас засекли на этих вызовах: после десятого вызова я слышал только свист. А потом нас попытались убить: почему? Я и моя подруга были самыми успевающими в своей группе: нас никогда не «переводили в другое учебное заведение». А Конбр предвидел угрозу такой опасности для нас: появился в месте нашей встречи вовремя и парализовал роботов-ликвидаторов. Потом спрятал нас в безопасном месте.

Благодаря ему мы увидели землян. Нас поразили их человечные взаимоотношения, так сильно отличающиеся от наших. Единственный подросток их ничуть не походил на наших — как правильно сказал Конбр — одиноких зверенышей. Привыкший не к третированию педагогов, а к любви родителей, на которую он отвечал своей любовью. Счастливый. Веселый.

А мы, привыкшие расти, отбиваясь от жестоких выходок своих сверстников, с каждой следующей стадией становимся всё озлобленнее, агрессивнее, угрюмей. Если — не всегда из-за высоких только своих способностей — удается до конца избежать отбраковки, становимся вами: сверхспособными — и безжалостными. Даже если не все вы принимаете участие в нашей отбраковке, которую завершают роботы-ликвидаторы, и даже не все знают, чем она заканчивается: тем просто это безразлично.

Зная уже правду, мы хотим потребовать ответ: почему вы считаете себя вправе лишать нас жизни без нашего согласия?

— Получи его. Потому что именно мы её вам дали. Понятно? — сразу ответил бывший децемвир.

— А вам понятно, что мы не роботы, которым это совсем безразлично: их можно включить вновь. Мы людхи: у нас жизнь отбирается навсегда. Мы жить хотим: не признаем, что, дав нам жизнь, можно потом отобрать её. Несмотря ни на какие высокие цели научного прогресса в борьбе с энтропией.

Чтобы помешать вам и дальше творить безжалостное убийство большинства из нас, мы, узнавшие правду, раскрыли её и другим. Те третьим, и она стала известна уже многим. Её уже знают все студенты, универсанты, коллегианты, лицеисты, большая часть гимназистов — но скоро будут знать и все они. А это почти 45 миллионов. Без школьников: их пощадим от страшного знания. И мы лишим вас права и дальше отнимать у нас жизнь.

А сколько могут отстаивать вместе с вами право на наше уничтожение? Мне дали цифры. Считаем, что все мудрые, хотя может оказаться не совсем так: около 1 миллиона. Поддержку вам могут оказать, предположительно, и все докторанты и аспиранты: это еще 400 тысяч.

— Не забудь еще отбракованных их! — снова вмешался бывший децемвир.

— Не бойтесь: добавим. Это еще около 5,5 миллионов.

— То-то!

— Всё равно: всего только около 7 миллионов. Соотношение более чем в 6 раз и не в вашу пользу.

— Без учета разницы наших и ваших знаний, — не унимался децемвир.

— Она компенсируется свежестью наших мозгов. «Свободных от въевшихся представлений», как сказал только что обвинитель Погр.

— Погр сказал не только это. Еще о том, что «горящая жаждой мести молодежь рванется уничтожать тех, кого считают виновниками того, что они не имеют права жить полный срок — только мудрые. Начнут истреблять золотой фонд нашей планеты».

— Нас возглавляет не кто иной, как Конбр.

— Ну, и что?

— Допустил ли он после свержения Мудрейшего Децемвирата физическую ликвидацию кого-нибудь из децемвиров? В том числе и тебя? Хотя на этом настаивали, если помнишь. В отличие от вас мы не хотим ничьей крови: живите, творите, но только не покушайтесь на наши жизни.

— Посмотрим.

— Это уже ваше дело. Но как ответные наши действия не исключаю: будет зависеть от вас.

— Надеюсь, ты закончил? — нетерпеливо спросила уже одна из судей.

— Нет, я не сказал еще о чем-то важном.

Мне и моей подруге Сиглл довелось увидеть, как бросились Лим и Цангл на защиту ребенка, ими самими рожденного. Потом Сиглл держала на руках этого ребенка, а я отправился за кормилицей для неё. И мы оба захотели, чтобы этот ребенок, которого всё еще стремятся убить, стали нашим: её и моим. И я бы сам убил любого, пытающегося его, как вы предпочитаете выражаться, ликвидировать.

Но Конбр решил, что дочь его друга теперь его дочь: он будет растить её. И Сиглл мне сказала, что она сама родит нам ребенка: мы будем растить его и никогда не расставаться — станем семьей. Потому что она любит меня, и понял, что тоже: люблю её и хочу быть с ней вместе всю жизнь. Вам, наверно, это непонятно. А мы стали мужем и женой и торжественно отметили это с друзьями. Так делают на Земле: у них такое торжество называют свадьбой.

Мы последовали примеру Лима и Цангл. А теперь есть другие, которые собираются последовать уже нашему примеру. И потом семьи будут у всех, и в каждой появятся ребенок, детство которого будет счастливей, чем наше. Так будет!

Вот теперь я закончил.

37

— Неужели это всё? Или нам еще предстоит выслушать и примитива? — не успокоился децемвир.

— Хороший вопрос! Спасибо: я ждал его. Примитива здесь: она сказать сама ничего не сможет — вы убили её. Скажу за неё я, — отозвался Конбр. — Что мы, мудрые, не считающие их вполне людхами, знаем о них? Ведь даже наложниками и наложницами подавляющее большинство нас пользуемся, в отличие от молодых учащихся, крайне редко. Только те, кто имеет дело с подопытными, постоянно видит их. Для остальных они как бы не существуют.

Они существовали и на Земле: там их называли «неполноценными». Появились в эпоху острого научного кризиса, как способ использования непригодных для интенсивного интеллектуального труда для освобождения интеллектуалов от многого. Общее количество их не превышало десятой доли всех людей.

Потомственных «неполноценных», гораздо более качественных, было крайне ограниченное количество. Появление их в тех условиях вступало в противоречие с взглядом на использование малоспособных в качестве «неполноценных» как лишь на вынужденную меру в условиях существовавшего кризиса.

Нам не потребовалось никакого кризиса и никакого оправдания для превращения наших менее способных в примитивов. Потом, обнаружив, что потомственные примитивы еще лучше, перестали уже совсем использовать потомство мудрых. И стали их «ликвидировать» по мере отбраковки: за ненадобностью творящим прогресс. Без лишних эмоций: так же, как и началось.

Гениальный землянин Ларлд, предсказывая жуткий конец существовавшего у них разделения на две неравноправные категории, говорил о «строго потребным этим гениям количеством умственно выродившихся «неполноценных»». Это потребное количество оказалось не таким уж малым: по нашим прикидочным расчетам только рожениц не менее 280 миллионов. Точные данные об их общем количестве почему-то тщательно скрываются: так же, как и статистические данные по отбраковке.

— Совершенно верно, — с усмешкой подтвердил децемвир. — Зачем они вам? Да: скрываются. Причем так, что вашим юным хакерам бесполезно пытаться добыть их.

— Огромное спасибо за замечание. Не столь важно: будем пока считать общее количество примитивов около миллиарда. Всё равно, гораздо меньше, чем роботов всех классов интеллектуальной сложности: их почти 10 миллиардов.

Хочу обязательно остановиться на выражении «умственно выродившиеся «неполноценные»: что подразумевал Ларлд? Конечно, не то, что они стали чуть ли не идиотами, перестали хоть что-то соображать. Но если из поколения в поколение ничему не учить, освободить полностью от всех забот, людхи здорово тупеют. И всё-таки…

Несмотря на это, сохранили в себе то, что подавили мы разумом в своих стремлениях, растеряли незаметно, утратили почти совсем. То, что не менее важно, чем сам разум: человеческие чувства.

Вот лежит она здесь, недвижимая, рядом с ним, любимым своим: молчит. Но понимала она многое, недоступное для вашего понимания: не разумом, а сердцем больше. Как жалела она порой Лима: до слез — до чего, почему-то, иной раз хотелось, чтобы и меня когда-нибудь так пожалели. Как сказала ему, когда спросил он её, узнав, что она беременна, зачем ей ребенок: «Чтобы еще больше любить тебя».

— Прости, командир Конбр, что перебиваю тебя. Сиглл тоже задала такой вопрос — ей она ответила: «Чтобы мы все любили друг друга. Чтобы кормить его своей грудью, и в ней было молоко для этого. Так хорошо!».

— Это и было то, что чувствовала она, но не понимали мы: душевное тепло, любовь, жалость. Когда сами видели это — и сами испытывали?

То, что сохранили они, почти не считаемые за людхов, должно непременно вернуться и в нас. Даже только ради этого не должны бесследно исчезнуть нынешние примитивы: оставить смешанное с нами потомство.

— Ну, да: мало того, что детей в семьях плодить без соблюдения правильного подбора собираетесь, так еще и добавить в свое потомство дурную наследственность примитивов. Чтобы совсем угробить с таким трудом достигнутый высочайший уровень способностей мудрых! — снова взвился децемвир.

— Не сваливай всё на наследственность. Смогла же Цангл, хоть и с трудом, и не сразу, научиться грамоте и простому счету, когда Лим стал обучать её. Их мозг просто ослаб без упражнений: как наши мышцы. А у них есть еще кое-что, что утеряли мы: они красивей нас. Этим тоже внесут свой вклад в будущие поколения людхов.

Поэтому я буду настаивать на том, что сейчас сказал.

— Сколько же бесполезных паразитов разведется! Чем только будут непригодные к интеллектуальному труду заниматься? — снова перебил децемвир.

— Пусть живут: Гардрар прокормить сможет всех. И что-то они, всё-таки, делать смогут. Заменят роботов: пусть тех будет не слишком много.

— Считайте, что я кончил. Но перед уходом хочу выставить наши требования.

Первое: на голосование должно быть поставлено только прекращение отбраковки — немедленно и навсегда. Второе: в голосовании будут участвовать не только мудрые, но и учащиеся — с гимназии по институты.

Заявляю категорически: в противном случае мы, которых вы тут назвали атавистами, результат голосования не признаем.

И последнее. Предупреждаю: любая попытка помешать нам беспрепятственно уйти закончится слишком печально для вас. Тела Лима и Цангл забираем с собой — не оставляем вам для утилизации: мы похороним их.

38

— А я выставляю требование, чтобы голосовали одни сопливые недолюдхи: от ясельных. Кто за, достопочтенные? — съехидничал перебивавший Конбра судья, когда створки дверей сдвинулись за ненавистными атавистами.

— Не до смеха, коллега: главный атавист не переоцевал свои реальные силы, — остановил его кто-то из обвинителей.

— Если бы не его проклятый излучатель, разве выпустили их? Они уже заслужили быть ликвидироваными и без нашего суда.

— Наверно, это можно было сделать и без всякого робота.

— Это как?

— Я ж говорю: без робота — его они сразу же парализовали бы.

— А то мы без тебя не видели! Как конкретно: говори.

— Задушить. Голыми руками.

— И что же ты его сам не задушил?

— Не справился бы один: видел, какие у обоих мускулы. Почти как у землян.

— Я видел, как земляне делали физические упражнения. Наверно, и этих научили.

Ни Погр, ни бывший младший децемвир в их бесполезной болтовне участия не принимали. Но на вопрос, обращенный к нему:

— Так что же будем делать, достопочтенный коллега? — ответил с усмешкой:

— Как решит Комитет координации. Простите, покидаем вас: нас там ждут.

— Нас там ждут?

— Где?

— Ты же сказал: в Комитете координации.

— Чтобы уйти: надоело. И здесь только болтали.

— Как там.

— В том и дело. Эти экскременты в чистом виде: дерьмократы несчастные. Совсем забывшие, что такое мудрые. Разглагольствовавшие, когда надо было действовать — немедленно, решительно. Упустили — упустили ведь время: уже почти поздно.

— Децемвират действовал бы иначе: так, как ты говоришь. Он бы сумел справиться с ситуацией.

— Если. Бы.

— Сейчас его и есть возможность восстановить.

— Каким образом?

— Подбить сопляков устроить расправу над мудрыми. Пусть даже убьют кого-то: даже лучше. Придется пойти на какие-то жертвы: не жалко.

— Спровоцировать, проще говоря?

— Говоря своими именами, да.

— И что дальше?

— Объявить, что в условиях начавшегося хаоса децемвират в обновленном составе вынужден снова временно возглавить Гардрар, чтобы спасти от надвигающейся катастрофы.

— Обновленный — это с моим участием?

— Совершенно верно.

— Под каким номером?

— Первым, естественно: в качестве Наимудрейшего. Весь децемвират так считает. Ты ведь не откажешься? Грой сказал, что у тебя было достаточно времени подумать.

— А что тут думать? Когда выбора уже нет: время и так упущено.

— Мы были уверены, что ты будешь с нами: возглавишь нас.

— Так ведь надо.

Децемвир был доволен: поручение Гроя выполнено. Неплохо было бы заручиться расположением Наимудрейшего. Он, хихикая угодливо, раскрыл ему тайну, известную немногим:

— Предатель Конбр не знал, к счастью, еще кое-что, за что мог бы предъявить нам обвинение.

— И что именно?

— На что употребляются ликвидированные недолюдхи.

— На что же?

— Ел ли ты, Наимудрейший, нежное желе из молодых сусов?

— Почему нет: вкусное же.

— А паштет, колбасу, сосиски из них же?

— Их тоже: почему нет?

— В них нет другого мяса, кроме…

— Мяса недолюдхов, ты хочешь сказать?

— Ну, конечно. Как ты сразу догадался?

— Правильно: зачем пропадать добру?

Часть V: Провокация

39

Ракетоплан летел к горам, в которых были их убежища.

— Устал? — спросил Конбр полулежащего в своем кресле Горгла.

— Ну, да. Всё ж время пришлось быть начеку: не ужалят ли в любой момент эти серпы. Но больше одного раза не посмели: боялись. А ты разве не устал? Такие речи произнёс.

— Ты тоже: горжусь. Будем показывать их записи учащимся. Кстати, ты сумел принять и записать всё, что транслировалось?

— Да: помех не было. А что?

— Хочу прослушать речь Погра: что-то беспокоит меня.

— Повтори-ка еще раз это, — сказал он, когда прослушали произнесенное Погром:

«Молодые не способны и ко многому другому. В первую очередь, к самодисциплине: кто справится с разрушительным их действиям, если они выйдут из-под контроля даже Конбра, надеющегося возглавить их? И что тогда? Не сдерживаемые никем, они нанесут всему — науке, производству, самому образованию — непоправимый ущерб».

Насторожился и Горгл:

— Не намёк ли на то, что они рассчитывают на это? Что тогда мы не будем едины, и с нами можно будет справиться? Ты об этом сейчас подумал, командир Конбр?

— Да. И не только. Это удобный повод для срыва голосования: наши требования для них неприемлемы — они их ни за что не примут.

— Это понятно. Значит…

— Значит, надо не откладывая разослать наши группы по всем учебным центрам. Путь следят непрерывно и предотвращают возможные попытки броситься мстить мудрым и педагогам.

— Прямо сейчас?

— Немедленно: это самое опасное. Радируй.

— Сигнал 21.

— Правильно: предотвращение актов мести, выполнение — сразу.

— Отправил. А мы что будем делать?

— А нам с тобой положен отдых: заработали. И нас там ждут: Сиглл и моя дочка.

— Валж тоже ждет тебя.

…Но их опередили.

В убежище их, и правда, ждали с нетерпением. Хотя и немногие: только те, кто не отправился патрулировать учебные центры — Сиглл, Валж, Маркд и дежурная охрана.

К счастью, рассказывать ничего не требовалось. Трансляцию суда все находившиеся в убежищах видели: установив в отдалении от них приемные антенны, от которых протянули кабели. Поэтому можно было пойти обоим отдыхать.

И Сиглл сразу увела Горгла в их комнату, Конбр последовал за Валж в свою.

Она обняла его сразу, как только дверь задвинулась. Прижалась и долго не отпускала.

— Пусти, — наконец сказал он. — Я уже есть захотел.

— Ой, прости: я об этом не подумала. Сейчас, — стала вызвать она робота с ужином.

Потом, пока он ел, молча сидела напротив и неотрывно на него смотрела. А он не торопился: устал неимоверно — медленно откусывал и не сразу проглатывал, наслаждаясь вкусом мяса молодого суса.

Только когда он насытился, она придвинулась к нему, снова обняла.

— Вы разве совсем не ели: даже после суда?

— Просто еще не лезло. А сейчас я и парльсинчик пососать не откажусь.

— Тебя, что, не удивляет, что я здесь, а не улетела вместе с остальными?

— Нет. А почему меня это должно удивлять? Впрочем, я уже плохо соображаю: прости. Ну, наверно, оставили в охране: да?

— Нет: другое совсем. Хочешь знать, почему?

— Еще бы!

— Потому что у меня менструация вовремя не началась. Не поняла, почему, но Валж, когда ей сказала, ощупала меня и потом сказала, что я беременна. Она, оказывается, столько знает, эта примитива Валж. Еще и сказала об этом, когда группы после вашей радиограммы собирались, чтобы улететь патрулировать. Представляешь: кричала, что мне надо теперь быть осторожной, а то ребенок может родиться плохой. Мы все не понимаем, а она понимает и без доктора: не одного уже родила. Что не пустит меня. Вот такая она, наша Валж!

— Наша?

— Конечно. Хорошая она, добрая. Сказала, что будет смотреть за мной, чтобы я, совсем ничего не зная, не делала, что нельзя. И что роды примет.

— Значит, нас будет трое? Да, Сиглленыш?

— Ну, да. И мы все будем любить друг друга: так говорила Цангл.

— Конечно: он уже не будет знать то, через что мы с тобой прошли. Пусть только родится: ты слушайся Валж, Сиглленок!

— И ты береги себя. Как я испугалась, когда робот-убийца летел на тебя!

— Ерунда. Нажал кнопку, и он сдох. Командир — гений, всё-таки: такие излучатели создал. Ты видела ведь: они чуть в штаны свои экскременты со страху не вывалили.

— Знаю, ты у меня храбрый. Наверно, другого я бы и полюбить не смогла бы. — Откуда ей было знать, что повторила она слова земной женщины Малгхи, родившей ребенка своему мужу, бунтарю Александру.

Конбр, уставший не меньше Горгла, так же неторопливо откусывал и потом проглатывал мясо. Совсем другое, чем ел Горгл: боса, а не суса — к тому он питал какое-то непонятное отвращение. Смотрел, как сидящая напротив Валж кормит грудью маленькую дочь, и умиротворение смывало возбуждение сегодняшнего дня.

— Она не плакала? — спросил он, проглотив кусок.

— Нет: зачем ей плакать — я же рядом. Ведь никто не забирает её у меня: не увозит. Хорошо это! Там всегда забирали и следующий раз привозили кормить другого ребенка.

— А которого ты родила больше не привозили?

— Иногда привозили: да. Иногда нет: совсем. Маленькие быстро меняются, но своего я обязательно узнавала.

— Как?

— Узнавала почему-то. Чувствовала, что мой.

— Ты их любила?

— А как их можно не любить, маленьких? Всех: и своих, и других. Роженица с ними долго: вынашивает сначала; кормит, когда родит; потом снова вынашивает и снова кормит.

— И ухаживает?

— Другие: которые уже вынашивать и рожать не могут, старые — они. Роботы больше, но они ведь не приласкают. Да: плохо. Хорошо сейчас.

— Здесь?

— Здесь: с ней. И с тобой. Её никуда у меня не забирают. Если заплачет, на руки возьму, поговорю с ней. Я её люблю. Тебя тоже: ты её отец. А я её мать теперь, да? Я тебе сама потом еще рожу: как Сиглл скоро Горглу своему — она мне сказала, как можно без операции. Соитием, сказала: а что это не сказала — я ведь не знаю. А ты знаешь?

— Да, знаю.

— Покажешь?

— Объясню. Не сейчас. Потом.

— Ладно. Только лучше покажи: понять мне легче.

— Так говоришь, Сиглл беременна?

— Вы тут никто ничего не понимает: она тоже. Я только. У неё задержка кровей была ведь.

— Только из-за этого бывает?

— Такая большая? Я что: не знаю? А она совсем ничего не знает и не понимает. Собралась лететь куда-то: разве ей можно? Нельзя: я и не дала. Ничего не дам ей делать, если не то захочет.

— Вот ты какая! Молодец!

Разговор прервал сигнал вызова. На экранчике радиобраслета появился Маркд: сильно возбужденный.

— Командир, только что поступил сигнал от седьмой группы: гимназисты четыреста пятой гимназии на острове Ваардар захватили своего педагога, заставили его вызвать ракетопланы и полетели в Город Мудрости. Грозились припомнить мудрым их отбраковку с ликвидацией. Так сказали оставшиеся там, избитые почему-то.

— Сообщи Горглу: пусть готовится к экстренному вылету. Сообщи и Варлху: пусть пришлет двойной комплект роботов. Выполняй!

— Я полечу с вами, командир.

— Ни в коем случае! Остаешься в убежище.

— Командир, меня они скорей послушаются. Тебя они еще не знают, Горгл старше их. А я как раз почти их ровесник.

— Ты землянин. И выглядишь из-за своей мускулатуры старше.

— Так и хорошо, что землянин: им интересней меня слушать. Вот увидишь. Возьми с собой: не пожалеешь.

— Я обещал твоей матери…

— Но я внук Дангкха: я должен сейчас быть с вами там.

— Командир Конбр, он прав: он сумеет лучше нас, — сказал появившийся без стука в дверь Горгл. — Я сам обеспечу его безопасность: отдам ему свой аппарат. Он сможет в случае необходимости включить защитное поле: против их камней это вполне достаточно.

И под их напором Конбр вынужден был согласиться.

40

Посадив ракетоплан на аэродроме города Мудрости, взмыли вверх на пристяжных вертолетах и как могли быстро полетели туда, откуда далеко доносился приглушенный расстоянием гул. Он становился всё громче по мере приближения.

Наконец, с высоты стала видна многочисленная толпа, заполнившая площадь. В центре её, на свободном от неё пятачке несколько детских фигур, окруживших взрослого.

Снизившись, увидели, что творилось: они яростно избивали его. Еще один взрослый лежал рядом на траве, другой стоял на коленях.

— Остановитесь немедленно, — крикнул Конбр. Усиленный громкоговорителем голос заставил гимназистов поднять головы; избиение тоже прекратили чуть позже. Но кто-то вдруг крикнул:

— Да пошли они: кто это еще такие? — и избиение возобновилось.

— Спускайтесь сюда: вам тоже от нас достанется! — и град камней взметнулся над толпой. Пришлось включить защитные поля. Отскакивая, камни падали обратно на головы гимназистов: уже немало детских тел тоже оказалось лежащими неподвижно.

— Прекратите сейчас же! Опомнитесь! — продолжал кричать Конбр.

— Да ты кто такой, чтобы продолжать указывать нам? — ответил чей-то голос.

— Я Конбр.

— Не знаем такого. Ты мудрый? Так спускайся: мы ждем. Прикончим еще одного мудрого убийцу нас, — орали внизу, сопровождая слова непристойными жестами.

— Ты был прав: нас они не станут слушать. Наступила твоя очередь, — сказал Горгл, прикрепляя свой аппарат на пояс Маркда.

— Прошу тебя, Марик, не спускайся слишком низко: камни, летящие с большой скоростью могут пробить защитное поле, — успел сделать предупреждение Конбр, но Марк вопреки ему сделал это.

— Эй, засранцы и засранки: слушайте сюда! — обратился он к задравшим головы гимназистам на понятном им языке. — Кончайте лупить, а не то я вас сверху обдрищу.

— А слабо! — ответили снизу в тон ему. — Нас много — ты один: говна у тебя на всех нас не хватит.

— Ладно: кончайте базар — есть разговор. Усекли?

Похоже, да: потому что избиение прекратилось.

— Да ты кто такой? Вроде не гимназист уже.

— Угадали: лицеист.

— Не врёшь?

— Оно мне надо?

— Проскочил, значит, отбраковку.

— А у нас её и нет — совсем.

— Заливаешь! Где это у вас?

— На Земле: слыхали о такой.

— Ну. А чем докажешь?

— Сейчас, — и он спустился уже совсем. Открыл рот:

— Ну, что: видели?

— Правда: кусачки какие-то, а не кусачие скобки. Надо же! — удивились ближайшие к нему гимназисты. — Не врёт, оказывается, — и их слова сразу стали передаваться дальше.

— Давай, землянин, говори: послушаем.

— Меня зовут Маркд. Я прилетел с Зрыыра с другими землянами и сосланными туда гардрарцами. Конбр был координатором на Зрыыре: он узнал, что на Земле тоже была, но уже больше нет никакой отбраковки. И он захотел, чтобы и на Гардраре не стало её. Совсем. Потому что знал, что отбракованных на Гардраре потом убивают.

Все гардрарцы на Зрыыре ненавидели Децемвират, сославший их туда. Они решили вернуться сюда, чтобы свергнуть его, и лишь немногие хотели, как Конбр, уничтожить отбраковку.

Он уговорил нас доставить их на Гардрар. Я тоже знал — от него — про убийство отбракованных, и рассказал ему, — показал он на Горгла, уже стоявшего рядом с ним, — универсанту Горглу. Он другим: универсантам и студентам. А они дальше: коллегиантам, затем лицеистам. А потом уже вам. За это Конбра судили сегодня, чтобы приговорить к смерти.

Я сказал всё, и теперь хочу, чтобы вы послушали его, нашего командира в борьбе за уничтожение отбраковки.

— Хорошо, землянин: мы согласны. Послушаем, что он нам скажет.

— Ребята, гимназисты: мальчишки и девчонки.

Когда меня судили сегодня, обвинитель среди прочего сказал и такое:

«Молодые не способны к самодисциплине: кто справится с разрушительными их действиями, если они выйдут из-под контроля даже Конбра, надеющегося возглавить их? И что тогда? Не сдерживаемые никем, они нанесут всему — науке, производству, самому образованию — непоправимый ущерб».

Сегодня же это почему-то и произошло. Что вы сделали с тем, кто лежит: он жив?

— Нет. Его добили, когда он уже свалился.

— Больше никого не убили?

— Не успели. Хотели, как можно больше. Чего даром потом умирать!

— Вы уже знали про уничтожение, если вас кого-то отбракуют?

— Мы как раз дослушивали то, что было на данном нам чипе.

— Не понял.

— Ну, когда появился вот он, — показали на того, который стоял рядом с избиваемым: лицо его было куском кровавого мяса. — Он наш педагог: доставалось нам от него так еще! А тут: мы не успели выключить компьютер, когда он ворвался — услышал последние слова. Заорал, как бешенный, потом бить нас начал — хуже, чем всегда.

Ну, и мы решили: раз нас, всё равно, не всех в живых оставят, то чего его дальше бояться — прикончим гада. Стали сами бить его. Убили бы, но он спросил «За что меня-то: что я один только виноват?». И кто-то еще спросил: а правда, почему только его? Сказали ему тогда, что не убьем, если вызовет ракетопланы, чтобы сюда прилететь да расплатиться с мудрыми гадами за всё.

Он был рад и такому: согласился сразу. А здесь, только успели начать, как вы появились.

— И кого вы били? Почему именно их?

— Другие мудрые при нас на пристяжках улетели: может, только в кого-нибудь смогли попасть камнями. А эти их и одеть не успели: мы их окружили. Начали со страху заправлять мозги, что, мол, тоже против отбраковки и что про ликвидацию после неё и не знали. Ну, да: так мы и поверили!

— И расправились с ними: с одним насмерть. А если они вам правду говорили? Ведь действительно, не все мудрые знали это. Эти двое, скорей всего, как и вы, только сегодня узнали о ликвидации отбракованных: слушая трансляцию суда надо мной. Дайте мне разобраться и с ними, и с вашим педагогом. Помогите отвести их туда, — показал он на один из полуразрушенных домов с края площади. — Труп тоже туда отнесите.

— Землянин только пусть тут с нами останется.

— А не тронете его?

— Ты что: он свой. Хотим поговорить с ним: верим ему.

Они полупонесли, полуповолокли труп убитого следом за Конбром и Горглом. За ними, уже бережно поддерживая, вели второго мудрого. Педагога — подталкивая пинками.

— Ты явно спровоцировал ребят на то, что они натворили. Кто поручил тебе сделать это? — сразу начал допрос с педагога: в свете имевшихся подозрений произошедшее — именно сегодня — не могло быть случайным.

— Что ты, достопочтенный: и в мыслях того у меня не было, что такое начнется. Ну, погорячился я, когда узнал, чем они занимались. И только: больше ж ничего.

— Откуда узнал?

— От одной гимназистки моей: из тех, на кого я мог положиться.

— Ябедников?

— Можно и так. Спешно пришел, а они смотрят в зале компьютер: про то, что им знать не положено. Рассердился, конечно: стукнул в воспитательных целях того, другого. А они вдруг на меня набросились.

— А ты своим вопросом подтолкнул ребят на то, что надо убить всех мудрых. Так?

— Да нет же, достопочтенный. Только чтобы не убили меня совсем.

— Хочешь жить?

— А как же: кто не хочет?

— А они не должны хотеть?

— Так это ж разве я придумал?

— Короче: хочешь жить — выложишь правду. Нет: отдам обратно ребятам — а дальше их дело. Выбирай — сразу: я ждать не стану. Считаю до трёх. Раз…

И педагог-провокатор не стал дожидаться и счета «два» — закричал:

— Скажу, скажу: всё, всё скажу — только не отдавай им, зверёнышам. Не отдавай!

— Признаешь, что спровоцировал их?

— Признаю: делал, как велели.

— Кто?

— Он: Грой сам. Сказал: если сделаю, стану даже не полумудрым, а полным им. А если откажусь, то уж придется сделать со мной то, что с детьми, которых отбраковываю.

— А ты не знал, что?

— Нам про это не говорят.

— Ну, да: для вашего спокойствия. Лишь мудрые имеют право знать: если только их оно интересует. И ты, конечно, с радостью согласился. Как же: из всего лишь четверть мудрого вдруг стать полным. Такая редчайшая возможность может быть только раз.

— Так жить ведь хотелось. А тут хоть какая-то надежда, что не убьют меня соп… мальчики и девочки. А тогда…

— Вот теперь верю. Живи. Но только потом придется тебе повторить, что сказал, всем. Будем беречь тебя только для этого.

Горгл, периодически выходивший проверить, не грозит ли что Маркду, вернулся и сообщил, что там всё в полном порядке. Гимназисты сидят кольцом на траве, а в середине Маркд вправляет им мозги, объясняя, что только сдуру можно было натворить такое. И они не обижаются: соглашаются с ним.

— Он был прав: без него мы бы тут не обошлись.

— Наверно, — вынужден был согласиться Конбр.

Педагог уже валялся на полу. Плечи его вздрагивали: он беззвучно рыдал. Лопнула затаенная мечта его: стать полным, настоящим мудрым. Заняться научным трудом, заслужить номер: перестать всю жизнь чувствовать себя неудачником. Ради этого согласился он на неожиданное предложение, даже сознавая опасность быть не только избитым, что и пришлось вытерпеть, но даже убитым. Тем более, Грой наверняка ликвидировал бы, если б отказался: с таким не шутят.

Не обращая больше на него внимания, Конбр подошел к бессильно полулежащеему тоже на полу мудрому, которого ему, а вернее Маркду, удалось спасти. Наклонился над ним:

— Многоуважаемый, ты в состоянии со мной говорить?

Тот ответил, прерывая слова тяжелыми стонами:

— Если надо.

— Необходимо. Но если тебе слишком трудно…

— Даже если трудно.

— Тогда скажи, кто тот, кого убили.

— Грикх… Он математик…гениальный… по настоящему… не дутый… как некоторые… даже в первой… элитной группе. Но мы… и он, и я… были в последней… потому что… у нас похищали авторство… кто только мог. Подожди… помоги мне сесть… будет легче говорить.

Конбр вместе с Горглом усадили его, и он смог заговорить почти без перерывов.

— Вы, действительно, не успели улететь с другими?

— Мы не собирались улетать в отличие от них.

— Почему?

— Смотрели трансляцию суда сегодня, слушали ваши речи. Узнали, к стыду своему только сегодня, про постоянные убийства отбракованных учащихся. После этого Грикх отказался бежать отсюда, когда всех предупредили о несущейся с аэродрома толпе гимназистов, крушащих по дороге всё, что можно.

Смог и меня уговорить, что мы скажем, что тоже возмущены тем, что творится. Что мы с ними — кого так безжалостно убивают: вместе присоединимся к тебе, чтобы бороться за то, чтобы отбраковки этой не стало. А они, конечно, нас слушать не стали: никакой веры мудрым — все они такие. И вот: Грикха убили, меня — если бы не вы — тоже едва не успели. А ведь мы… Мы собирались… а теперь он… Какими же мы оказались наивными!

— И теперь ты уже это не сделаешь никогда? А их возненавидел?

— Кого? Этих несчастных детей, обезумевших от страшного известия, что их жизнь ничего не стоит? Можно ли было ожидать, что они смогут сразу понять, что и мудрые могут быть разными? Тем более, когда их умышленно спровоцировали?

— Как: ты не винишь их?

— А мы не виноваты? Именно тем, что никогда и не думали, куда исчезали постепенно многие, с кем мы учились — а их тем временем убивали и убивали. Ведь мы же не насекомые общественные — мирмексы или аписы — где ставших ненужными особей убивают для пользы сообщества. Поэтому я, всё-таки, присоединюсь к тебе: даже в память Грикха. Будут и другие: вот увидишь. Не все мудрые такие, какими их считают несчастные учащиеся.

— Ты…

Он не смог дальше договорить: в дом влетела гимназистка — с криком:

— Землянин вас зовет немедленно: какие-то роботы появились со всех сторон. — И Конбр, а за ним Горгл спешно выскочили из дома.

Гимназисты уже стояли на ногах, глядя на стремительно приближающихся роботов. Маркд висел на вертолете над их толпой.

Конбр и Горгл уселись в сёдла и прицепили свои. Взлетели тоже и сразу поняли, что это не те роботы, которые должен был срочно прислать Варлх.

— Не наши: присланные против гимназистов. Срочно забирай у Маркда аппарат: надо успеть их парализовать.

Но роботы уже приблизились, и толпа начала отступать перед ними, давя друг друга и тех, кто ранее лежал на земле, оглушенных упавшими вниз камнями, которыми они швыряли вверх в Конбра. Конбр ударил излучением, Горгл присоединился почти тут же, но пока они поражали одного за другим уже приблизившихся вплотную роботов, некоторые из них успели врезать в сбившуюся толпу, поражая попадавшихся на своем пути лучем лазера, оставляя за собой просеку, покрытую детскими трупами.

Из дома высунулся педагог, с надеждой смотря на смертоносную работу их. И тут же скрылся, когда Конбр парализовал последнего.

Картина была страшная: почти половина детей недвижимо лежали на земле — подавленные в панике или раздавленные ногами отступавшими перед роботами, убитые лазерным лучем, насмерть сбитые. А в небе появились летящие с аэродрома вертолеты седьмой патрульной группы: от четыреста пятой гимназии на острове Ваардар путь был слишком далеким.

Зато роботы, которые должен был срочно выслать Варлх, могли появиться уже давно: раньше присланных Комитетом координации или кем-то еще для подавления ими же спровоцированного бунта гимназистов. И тогда исход сейчас был другим. Но они так и не появились. Почему?

41

Дети больше не напоминали тех буйных громил, готовых мстить всем без разбора за свои обиды. Бледные, напуганные, тихие — нередко и заплаканные.

Конбр велел рассовать их по убежищам: в одном поместить всех было невозможно. Но в первую очередь отправил в первое убежище крепко избитого мудрого, имя которого так и не успел узнать. Туда же и педагога, связанного на всякий случай. Сам же вместе с Горглом полетел в пещеру, где прятали роботов и должен был находиться Варлх.

— Не поврежден ли случайно кабель от антенны? — предположил Горгл.

— Он ведь прикопан. Что-то другое: совсем непонятное.

— Вместе с роботами мы бы успели остановить их: не погибло бы столько гимназистов.

— Надо будет забрать их труппы: похоронить — как рассказали земляне. И мудрого погибшего, Грикха, тоже.

— Пошлем роботов: заберут.

То, что обнаружили, было слишком неожиданным. Пещера выглядела страшно: отключенная защита, как будто взрывом развороченный жилой блок, и в нем лежащие без признаков жизни несколько студентов из охраны. Варлха среди них не было.

Не оказалось и роботов, заполнявших пещеру до самого конца. Пройдя её и не обнаружив ни одного, они вернулись к жилому блоку.

— Ничего не понимаю: как удалось пробить защиту? — вслух подумал Конбр. — Неужели кто-то мог отключить её?

— Да… а, — вдруг еле слышно простонал лежавший ничком один из студентов: он был еще жив. — Да… а. Варлх… отключил… когда… стал роботов… отправлять. А потом… О-о-о!

Они перевернули его на спину, и он спешно заговорил:

— Я сам слышал… Ты велел ему… отправить в город Мудрости… два комплекта… и он отключил защиту… стал их выпускать наружу. Усмехался… Я… слышал… он сказал… «Не дождетесь… атависты… к Децемвирату… они уйдут… Раздавим вас… без ваших роботов… всех до единого…». Потом… перестрелял нас… из лучевого пистолета.

— И куда их отправил, не говорил он?

— Гово… рил… — уже совсем неслышно прошептал студент, и вдруг изо рта у него хлынула кровь. Голова его откинулась набок, глаза застыли.

— Не успел.

— Что будем делать, командир Конбр? Разве без наших роботов мы уже совсем бессильны? А наши аппараты? Ведь ими можно справиться с любым количеством их роботов.

— Но пока будем парализовать их поодиночке, еще двигающиеся будут продолжать убивать. Как сегодня: видел сам.

— Видел, — Горгл задумался. Потом спросил: — Они теперь смогут использовать роботы, о которых ты мне говорил: оснащенные такими аппаратами, как у нас с тобой?

— Только если, к нашему несчастью, сумеют активизировать их. Пока это могу только я. Хорошо хоть, не успел ознакомить Варлха, как это делать: так что есть какой-то шанс у нас. Иначе дело было бы слишком плохо. Правда, я могу воздействовать на такие роботы, если они пустят их против нас.

— Правда? Как?

— Этими же нашими аппаратами. Если послать сигнал с них, робот станет выполнять лишь мои команды. Только сигнал может воздействовать на довольно коротком расстоянии. Можно погибнуть раньше, чем успеешь повернуть его против них. Именно поэтому придется найти, где они находятся: понимаешь?

— Конечно. Но ты всё время говоришь: они, против них. Почему не Комитет, не против Комитета? Разве кто-то еще?

— Бедный парень успел повторить слова Варлха: «К Децемвирату они уйдут». Так что допускаю, что бывший Децемвират и есть они.

А теперь — домой: время не терпит. Надо срочно оповестить всех остальных, чтобы защиту не отключали, и кто-то постоянно бодрствовал: в любой момент возможны нападения на наши убежища.

По дороге Горгл предложил забрать хотя бы вражеские роботы, оставшиеся парализованными. Можно будет их переналадить и использовать: так ведь они уже делали. Будет и у них что-то, всё-таки.

Но Конбр запретил: это мало что даст. Подвергать себя из-за этого несомненной опасности, поэтому не стоит.

— Я не могу тобой теперь рисковать понапрасну.

— Всё равно, ведь придется.

— Да, но… После этого… Теперь мне уже будет трудно верить всем безоглядно. Только тебе, Сиглл, Маркду. Варлх предал, а может быть, даже и не предал, а был тайным врагом: кто может еще?

Ты только еще будешь знать, как активизировать наши роботы: те, что оснащены такими аппаратами. Сможешь сделать это, если меня не станет.

— Надо найти их сначала. Но нас теперь столько: неужели не найдем?

— Да: нас много — очень. А их — мало, но за ними все имеющиеся на Гардраре роботы.

— Роботов можно будет захватывать.

— А людхов — будут убивать.

— Но их и сейчас убивают. И будут дальше убивать, если не победить: несмотря ни на что. Так что пусть лучше погибают в борьбе: это сможет приблизить победу. Хоть погибнут не напрасно.

— Да: другого не дано.

Марк по просьбе Конбра разослал по всем убежищам оповещение принять меры повышенной настороженности. Закончив, стал связываться с патрульными группами, сообщая о предательстве Варлха и угоне им всех роботов.

В ответ от них получил сообщения, что он помимо этого еще и не дал им ни одного робота. Говорил, что уже направил к каждому месту патрулирования указанное количество их: они так и не появились.

— Сиглл в курсе произошедшего там? — спросил его Конбр после того, как выслушал эту еще одну безрадостную новость.

— Она же беременная: ей нельзя волноваться. Сказал, что они успели избить до нашего появления мудрого, пытавшегося уговорить их. Но что меня послушались быстро, когда я начал говорить их выражениями. По-моему, она поверила: ребят мы сюда не привели.

— Так и надо было: правильно. Иди-ка спать: завтра может быть не менее трудный день. И ты тоже, — сказал он и Горглу.

— А ты, командир?

— Я попозже: чувствую, что не смогу еще заснуть.

42

Но как-то отдохнуть было необходимо. Он зашел в свою комнату, посмотреть на ребенка, спящего рядом с еще бодрствующей Валж. Постоял, глядя на него, но это ненадолго помогло отвлечься от мрачных впечатлений сегодняшнего дня.

Вышел и пошел проведать избитого гимназистами мудрого, с которым не удалось закончить разговор: его прервало появление чужих роботов. Тот не спал, но лежал с закрытыми глазами, изредка постанывая.

— Как ты себя чувствуешь, многоуважаемый? — спросил Конбр, присаживаясь рядом.

— А, это ты: мой спаситель? — он открыл глаза. — Боюсь, что недостаточно хорошо, чтобы продолжить разговор с тобой завтра. Поэтому продолжим сейчас, если можно.

— Если ты в состоянии.

— Пока — да: дальше — не знаю. Ты имеешь время?

— Да. И я слушаю тебя.

— Ты помнишь, я сказал, что дети нам не поверили, что и мудрые тоже разные? А это так: ты же и сам мудрый. И мы — Грикх, я и еще шесть — не были, как почти все другие мудрые. Нас было мало — восемь всего, но не восемь одиночек: составляли единое целое. Еще с математического института.

Нам претило многое в других мудрых: гонка за личным успехом с целью завоевания более высокого номера вместо стремления докопаться до истины, обнаружить что-то стоящее. Мы не признавали поэтому сокрытие друг от друга не только своих результатов, но и мыслей. Постоянно обменивались ими, вместе обсуждали и спорили: если бы ты знал, как мы спорили! Нам ничуть не мешало, что кто-то превосходит нас, но не кичились, если сами в чем-то опережали других: это было слишком неважно. Еще мы собирались регистрировать все наши научные достижения на имя всей группы.

Для нас оказалось страшным открытием то, что узнали из твоей речи на суде: мы твердо встали на твою сторону. Я уверен, что есть и еще такие, как мы — но нам они неизвестны. Наверно их, всё-таки, очень мало.

А большинство остальных мудрых это просто не интересует. Боюсь, тем не менее, они предпочтут проголосовать против тебя: лишь бы сохранить своё привычное удобное положение. Но и активно участвовать против тебя не станут, препоручив это идейным твоим врагам — убежденным сторонникам того, что лишь превосходящий современного робота имеет право жить. Этих тоже не так много.

— А в их распоряжении миллиарды роботов. И им мы можем противопоставить лишь около 45 миллионов учащихся.

— Но эта система обречена внутренне: заменой научного интереса тщеславным стремлением к успеху — любой ценой. Это было нам ясно еще до твоего выступления. Регресс ведь уже начался.

— Это ваши собственные мысли или…

— Об этом давно написал твой погибший друг — Лим. Но мне становится трудно говорить.

— Ты устал: отдохни, поспи.

— Нет: это не усталость. А заснуть я могу навсегда, поэтому мне надо успеть дать тебе позывные моих шести друзей. Они на чипе в моем радиобраслете: возьмёшь его, если меня не станет: сможешь связаться с ними.

— Очень хотелось бы, чтобы ты выжил. Понимаю, что для этого подходит оборудованный госпиталь, а не пещера, где даже нет врача.

— Не уверен, что в госпитале мне спасут жизнь, а не отправят на тот свет, чтобы увеличить количество жертв гимназистов под воздействием на них атавистических идей.

— Прости, но я кое-что вспомнил: мне надо идти, — внезапно поднялся Конбр.

Как раньше он не подумал об этом! Ведь среди скрывавшихся в пещерах были и студенты-медики. Надо срочно найти их в списках: вызвать сюда. Врачебными роботами убежище оборудовано: диагнозы поставлены, пострадавший лежит под капельницей, и лекарства и обезболивающее непрерывно поступают в кровь. Но без проведения хирургической операции, более сложной, чем может робот, он едва ли останется жить.

И Конбр бросился к компьютеру, открыл списки и ввел поиск студентов-медиков, способных оперировать. Вызвал нужное количество их, чтобы прибыли как можно скорей.

Дождался их прибытия. Потом сидел и ждал до самого окончания операции. Вышедший после неё студент сказал:

— Сделали всё: теперь будет жить. — И тогда только Конбр почувствовал, что спать хочет неодолимо.

Ложе его оказалось занятым Валж, но оставалось еще достаточно места для него. И он, уже не имея сил раздеться, лёг в чем был поверх электроодеяла рядом с ней. Она, не просыпаясь, придвинулась к нему. И оттого ему стало теплей, и он заснул — мгновенно.

Часть VI: Децемвират

43

Конбр проснулся, но вставать очень не хотелось. Спину что-то приятно грело, и он позволил себе еще чуть полежать, не открывая глаз. Наконец, открыл их и перевернулся на другой бок. Увидел, что грело его: лежавшая рядом Валж.

Она проснулась, будто почувствовав его взгляд.

— Ты хорошо спал, миленький: я не мешала тебе? — спросила она, порываясь встать.

— Очень хорошо спал. Потому что ты грела меня.

— Я думала, что будешь сердиться, что я уснула на твоем месте. И что обувь без спросу сняла с тебя. А ты не сердишься: ты хороший. Я люблю тебя потому. И мне хорошо так было с тобой спать вместе. Сиглл мне сказала, она с Горглом тоже спят вместе — всегда.

Слушая её, он чувствовал, что сон снова начинает обволакивать его: хочется снова если не заснуть, то хотя бы подремать немного, и чтобы она прижималась к нему и грела. Но проснулась память: заставила сразу прогнать это желание.

Кто-то постучал в дверь и позвал его.

Он вошел в зал и с удивлением обнаружил, что там почему-то почти все, кроме Сиглл. Вид у них был встревоженный.

— Что случилось? — спросил он.

— Переворот: Децемвират возвратился к власти.

— Что?! А впрочем… — тут же вспомнил он слова Варлха: похищенные им роботы уйдут а Децемвирату — не к Комитету координации. — Почему сразу не разбудили меня?

— Не успели, командир: только что объявили. Сказали, что в скором времени последует выступление Наимудрейшего Погра. Маркд пошел за тобой: побоялись будить сигналом твоего ребенка.

Выступление Погра, действительно, не заставило себя ждать.

— Высокочтимые мудрые! К вам обращается в этот критический для нашей цивилизации час Мудрейший Децемвират. Агенты чуждой нам земной цивилизации, стремящейся, несмотря на свои лживые заявления о дружбе и сотрудничестве, захватить еще одну планету, беспрепятственно совершали недопустимое.

Вчера создавшаяся ситуация достигла крайней точки. Произошло чудовищное событие: погром мудрых. Произведенный неуправляемой толпой гимназистов под действием агитации атавистов во главе с предателем Гардрара бывшим мудрым Конбром. Его с трудом, вынужденно применяя самые жесткие меры, удалось прекратить. Но озверевшие недолюдхи-гимназисты, всё-таки, успели расправиться с двумя мудрыми. Труп одного остался на месте совершённого преступления, труп другого исчез.

Только отсутствие принятия своевременных мер сделал возможным такое. К сожалению, гардрарская демократия, которой Мудрейший Децемвират добровольно уступил власть, оказалась неспособной защитить себя. Обходилась долгими бесплодными дискуссиями, когда требовались немедленные решительные действия. Тем довели ситуацию до состояния, за которым неизбежна катастрофа. В создавшихся условиях Мудрейший Децемвират счел необходимым взять на себя всю ответственность за спасение нашей цивилизации.

Справиться с создавшимся положением придется применением самых жестоких мер. Никакой пощады не будет врагам и предателям нашей великой цивилизации. Подлежат немедленной ликвидации без всякого суда агенты землян — бывшие мудрые Конбр с его приспешниками. И недолюдхи, зараженные ими атавистическими взглядами: если надо, то все до единого.

Обезопасить себя нужно и от внешнего врага: атавистической цивилизации бесконечно далекой Земли, которой непредусмотрительно позволили беспрепятственно аннексировать планету Зрыыр — вместо того, чтобы, используя наши огромные технические преимущества, без труда отстоять её для себя. Необходимо уничтожить без промедления землян, прилетевших на Гардрар, вместе с их примитивным гиперэкспрессом: по-видимому, единственным. Это сможет надолго оттянуть их возможное следующее появление, дать нам возможность предельно подготовиться к отражению любой экспансии.

Верим, что нам дано отстоять высочайшую нашу цивилизацию, не дать недолюдхам варварски истребить бесценный интеллектуальный фонд Гардрара. Уверенны, что мудрые, все как один, поддержат нас. И когда победим, мы сможем снова восстановить демократию или, если мудрые сочтут необходимым, сохранить власть Мудрейшего Вецемвирата как наиболее надежного гаранта стабильности мудрого нашего общества.

Затем объявили состав обновленного Децемвирата. Первым Мудрейшим, Наимудрейшим, теперь был высокочтимейший Погр. Высокочтимый Грой сохранял свой Второй номер. Зато Третьим стал бывший Пятый: куда делся бывший Третий, ставший лишним, не сообщалось. Сохранил свой номер и бывший Четвертый.

А Пятым был назван Варлх: да, недаром! Зато не упоминались младшие пять децемвиров — не менее страшные: втайне осуществлявшие даже после отстранения Децемвирата всё воспроизводство людхов, мудрых и примитивов, неотъемлимой стороной которого были непрерывная отбраковка, завершаемая убийством.

Наверно, стоило пожалеть, что воспротивился тогда желанию многих физически ликвидировать децемвиров.

Ответ Конбра последовал немедленно. Робот с антенной выехал из пещеры и даже не стал удаляться от неё: Конбр нисколько не сомневался, что Варлх уже указал точное расположение каждого убежища.

Произошедший погром гимназистов был умышленно организован. Он был спровоцирован их педагогом, которого принудил к этому Грой: он подтвердит это. А остановил погром смогли они, не желающие мириться с узаконенным убийством отбракованных. Кроме того, спасли половину уже утихомиренных гимназистов от безжалостного уничтожения роботами, которые были присланы, как теперь ясно, именно теми, кто сейчас снова узурпировал власть. И еще: убит гимназистами лишь один мудрый. Второй убит не был: выступит с опровержением описания события Децемвиратом.

Педагог убитым голосом зачитал заранее написанное самим детальное подтверждение устроенной им провокации гимназистов. Понимал, что теперь пощады от Гроя ждать нечего: жив останется, только если победят совсем другие — которых ненавидел.

Выступление пострадавшего мудрого было совсем коротким: был он слишком слаб. Описал, как происходило жуткое событие — в полном противоречии с представленным Децемвиратом. Призвал мудрых с понимание отнестись к реакции гимназистов на то, что втайне творили с ними: что сам он, несмотря на потерю своего ближайшего друга, талантливейшего математика Грикха, не может ненавидеть детей, обнаруживших, что их ждало непрерывно, и перенесших возникшую ненависть на всех мудрых. Пусть те из мудрых, которые теперь знают правду о творимом, оказавшуюся неприемлемой для них, докажут, что не все они звери, какими считает их пока молодое поколение, узнавая правду о своей действительной судьбе.

— Призываю всех, думающих, как я, математик Дордж — прежде всего своих друзей — присоединиться к ведущему справедливую борьбу Конбру, — закончил он.

Наконец-то, Конбр узнал его имя.

… На заявления обоих Децемвират сразу же ответил: как можно верить вынужденным словам людей, находящихся в плену у атавистов? Наверно, под угрозой смерти.

44

Радиограмму от Конбра о происходящих событиях земляне получили еще в малом космосе Гардрара. В ней предупреждение о намерении Децемвирата уничтожить землян вместе с их экспрессом и совет как можно скорей возвратиться поэтому на Зрыыр.

Ли, ведущему крейсер, пришлось значительно увеличить скорость: надо было достичь экспресс раньше, чем корабли Децемвирата успеют их догнать. Только на экспрессе, включив гипераппарат на нужную мощность, можно не бояться атаки ракет с ядерными зарядами: защитное поле искривит их траектории, и они уйдут в космос. Всё будет зависеть только от скорости гардрарских кораблей с ними: если без людхов, она может значительно превысить скорость крейсера.

Беда лишь в том, что им необходимо произвести торможение при подлете к экспрессу, чтобы не проскочить его. Гардрарским кораблям это не требуется: могут приблизиться на полной скорости и, сделав залп своими ракетами, уйти дальше. Развернуться затем, чтобы вернуться на Гардрар, уже ничего не стоит.

К счастью, опередить гардрарские корабли, всё-таки удалось. Настолько, что еще и подготовиться сразу после снятия защитного возбуждения гипераппарата, которое отразит атаку, послать вслед ушедшим гардрарским кораблям самонаводящиеся ракеты. Уничтожив корабли, они обезопасят возвращение на Гардрар.

Так решили сделать: вопреки прежнему обязательству не вмешиваться во внутренние дела чужой цивилизации — нападение на них снимало его. А там те, кто противостоит Децемвирату: их друзья, начавшие борьбу за социальную справедливость. И еще: там Марик — за которого беспокоятся все. Особенно, родители его.

В радиограмме было и его послание. Что любит и скучает, но беспокоиться из-за него ни к чему: ему не дают и носа высунуть из убежища.

«Ну, да, дорогой сыночек: так я тебе и поверила. Наверно, всё еще воображает себя супергероем из фильмов о космических пиратах: суется во все опасные дела», с тревогой думала Лейли.

Вражескиие корабли, в количестве пяти, локатор обнаружил задолго до того, как они приблизились на расстояние, с которого можно было произвести удар ракетами. Шли на такой скорости, разгон на которую хилые гардрарцы не были способны выдержать. И их встретили наготове.

Всё произошло строго по плану. Включенный гипераппарат отклонил созданным им защитным полем все ракеты в стороны, и они ушли в бесконечный космос. А возвращающиеся из него корабли встретили залпом своих самонаводящихся ракет, и ни один из них не уцелел.

— Путь на Гардрар свободен: мы можем лететь туда, — торопила Лейли.

— Рано торопиться. Я понимаю, тебе не терпится увидеть Марика, но… У них ведь там немало еще и кораблей, и ракет. Не дождутся возвращения тех, что мы уничтожили, пошлют другие навстречу нам, — возразил ей Ли, которого не покидала привычная осторожность. Но на то он и был спасателем, чтобы спешить на помощь — предложил:

— Всем лететь — чересчур опасно. Но я могу: для меня опасности — привычное дело.

— И мы с Лалом, — тут же отреагировала Лейли.

— Прости, но ты не подходишь: чисто физически. Не исключено, что придется переносить очень и очень большие перегрузки: ты для них недостаточно подготовлена. Возьму с собой только мужчин.

— Меня, безусловно: раз Лейли не может лететь. Ведь там наш сын, — потребовал Лал.

— Против тебя не возражаю.

— И меня, — попросил и Александр.

— И достаточно: трое — то, что надо, — остановил сразу Ли попытки многих остальных предложить свои кандидатуры.

Как же доволен он был, что полетел на Гардрар именно с ними: крепких настолько, чтобы остаться живыми после маневров, которые могли производить только он и Ги. Ги, по которому он тосковал не меньше, чем Марик по Эрику. Просто он не мальчик, как Марик, а потому не так часто говорил своем друге и ученике, оставшимся на Земле.

Опасения его очередной раз подтвердились: навстречу им двигался гардрарский корвет. Значительно медленнее, чем те корабли: скорей всего управляемый уже не компьютером, а людхом — более способным не дать на этот раз уйти землянам от гибели. Встреча с ним произошла у орбиты планеты, следующей за Гардраром.

Выпущенные с него две ракеты сразу разошлись и, развернувшись затем, пошли под углом вперед на сближение, точно нацеленные на удар катера с двух сторон. Но встречавшие явно не представляли с кем имели дело. Резким форсированием мощности Ли повел катер навстречу ракетам на невообразимой скорости и успел далеко проскочить точку их встречи. И они ударили в ней друг по другу и взорвались.

А катер продолжал лететь на той же скорости к корвету. Как и гардрарские, две ракеты, выпущенные с него, также разойдясь и потом развернувшись, пошли вперед, устремленные к месту встречи с кораблем. Но гардрарец, ведущий корвет, маневр Ли повторить был не в состоянии: встречный удар ракет, и беззвучный в межпланетном вакууме взрыв далеко за катером, сразу после выпуска ракет ушедшим под углом к плоскости прежних траекторий кораблей и ракет.

Тогда Ли занялся своими спутниками. Оба были без сознания, но живы: организм их смог перенести гигантскую перегрузку, при которой он сам был способен не терять сознание. Хилый гардрарец уступал им в своем физическом качестве: поэтому погиб.

Привести Лала и Александра в сознание не потребовало много времени. Открыв глаза, они первым делом спросили, чем завершился бой.

— Пришлось уничтожить корвет: до того, как успел выпустить следующую пару ракет. Жаль!

— Что?

— В нем находился человек.

— Но не мы же на него напали. И иначе он бы уничтожил нас.

— Так-то оно так. Но я никогда не убивал: даже животное.

Они дали радиограмму Конбру — используя, конечно, труднейший для дешифровки код, им же данный им — о своем приближении. В ответ получили указание места для достаточно безопасной посадки катера и расположение пещеры, где находится главное убежище. Туда им надо будет двигаться, если их никто не встретит. Постараются, безусловно, но обстоятельства таковы, что полной уверенности в этом нет. Поэтому просили принять меры предельной предосторожности: посадку на Гардрар произвести обязательно ночью.

Что земляне и сделали, совершив несколько витков вокруг планеты до появления полной теммноты в месте посадки. Из катера высадились в вездеходе, усиленном надёжной броней. На сигнальные включения инфракрасного фонаря не последовало ответных: встречавших не было. Но они были предупреждены о возможности этого: не задерживаясь, направили вездеход в указанном направлении.

Быстро и спокойно двигались по ровному дну извилистого ущелья, в ночном небе ярко горели многочисленные звезды — и это успокаивало. Но Лал и Александр тем не менее не спускали глаз с экранов локаторов, готовые каждую минуту ввести в действие лазерные пушки.

Ущелье вскоре кончилось, и вездеход, используя многочисленные ноги, снабженные на конце лазерными пробойниками, которые входили, как когти, в сделанные ими углубления, стал подниматься по склону. И так, то поднимаясь, то спускаясь, двигался он по горам уже весь оставшийся путь.

Они остановили вездеход, лишь когда увидели периодические сигнальные вспышки инфракрасного фонаря у входа в пещеру. Послали свою такую же и услышали:

— Отключаю защиту: можете въезжать в пещеру.

Встречавших их в пещере оказалось всего четверо. Из них только Сиглл они уже знали; остальных — дух парней и какую-то женщину, лицо которой сразу выдавало в ней «неполноценную» — не видели прежде.

— Почему нас не встретили: что-то случилось?

— Каждый день теперь случается. Из шестого убежища поступило сообщение о нападении на них. Командир Конбр и мой Горгл улетели туда. У них аппараты, которыми можно парализовать роботов. Может быть, им удастся парализовать их там до того, как сумеют все вместе пробить защиту.

— А сын мой где?

— Маркд со своей группой полетел в одну из гимназий: на неё напали какие-то другие гимназисты.

— Зачем?

— А он умеет с ними разговаривать: его только слушают они.

— Марык сам не слушается, — перебила Сиглл «неполноценная». — Я ему говорю «Поешь — а потом полетишь», а он мне «Да некогда же». Нехорошо так! А вы ели? Правда, ели? Надо есть вовремя. Да!

— Ох, раскомандовалась. Я хотела вас сама встретить, так тоже не пустила.

— И не пущу: тебе нельзя. Конбр мой не велел: как ты беременная. Его слушаться надо. Он хороший: я спала с ним. Потому мой он. Ты ведь говоришь тоже «мой Горгл», как ты спишь с ним.

Но земляне понимали, что «спала с ним» не имело смысла полового общения. Спать, по-гардрарски, это спать — и ничего больше. Правда, Сиглл ведь была беременна.

45

Про Марка Конбр, улетая вместе с Горглом, к счастью, ничего не сказал: иначе эта Валж, кормилица, взявшая, почему-то, всех под свою опеку, помешала бы ему улететь, когда пришел от патруля сигнал срочного вызова. Но, конечно, пристала со своим «Поешь — а потом полетишь».

На этот раз бузу опять устроили гимназисты — самая трудная публика из всех. Похоже, снова спровоцированные рукоприкладством педагога. Который явно перестарался: его даже не били — утопили в пруду.

И с каждым педагогом, решили, надо сделать то же. А потому отправились в соседнюю гимназию для претворения своего праведного гнева. Но тамошние гимназисты этому воспротивились: своего педагога им не захотели выдать. Вот-вот вспыхнет драка: и те и другие хватают камни, ломают сучья у деревьев.

Ситуация, требующая его непременного участия: более старших гимназисты сразу посылали в задний проход. Были бы на месте Конбр и Горгл, он бы с ними и слетал бы туда. Но они улетели защищать шестое убежище, а дело не терпело отлагательства.

Можно было, правда, попробовать послать туда одного из гимназистов, уцелевших после самого первого бунта, которым он успел вправить мозги: подготовил из них группу в помощь себе, отобрав наиболее подходящих. Но пока еще в деле никого не испробовал: первый раз посылать одного не рискнул. Зато именно этот случай можно было использовать для их проверки. Поэтому послал всем им команду лететь туда.

Подлетая, увидел и спешивших на помощь ему. А патруль кружил над толпой дерущихся ребят, пытаясь криками, усиленными громкоговорителями, образумить их: на них не обращали никакого внимания.

Но не стали обращать его, когда сам стал кричать, употребляя уже опробованные хулиганские их выражения. Сколько не орал их. И тогда снизился, чтобы подкрепить свои слова ударами ног. За них то его и стащили вниз, несмотря на усиленно вращавшиеся лопасти винта его пристяжки, сразу несколько рук. И тут же кто-то залепил изо всех сил в глаз.

В ответ он врезал одному, потом другому: физически превосходил гардрарских мальчишек, не говоря уж о девчонках, которые принимали не меньшее участие в драке. Раскидывая ударами дерущихся, действовали и взятые в помощь: благодаря физическим упражнениям, которые он заставлял делать, стали тоже заметно крепче. Присоединились и патрульные.

Это-то и заставило гимназистов, наконец, обратить внимание на то, что он, не переставая, кричать:

— Чокнутые! Психи долбаные! Да разбегайтесь скорей, слышите? Вон их роботы-ликвидаторы половину прикончили: и вы хотите? Уж наверняка сюда двигаются: остановитесь и прислушайтесь, если жить еще надеетесь! Спешите, а то поздно будет!

И драка потихоньку стихла: гимназисты, потирая ушибленные места, разошлись в стороны. К стоящим в свободной полосе Марку, его помощникам и патрулю подошел какой-то молодой взрослый и обратился к гимназистам:

— Я не хочу ничьей гибели: не только моим ученикам, защитившим меня, но и тем, кто пытался меня убить. Я не знаю, как спасти вас от роботов-ликвидаторов, но я не оставлю вас одних: если придется умереть, умру вместе с вами. Но этот непонятный подросток сказал, что его товарищей прикончили только половину. И значит, есть еще возможность хоть кому-то спастись. Но как: нам надо знать.

— Ты знаешь, кто такой Конбр?

— Конечно. Слышал его речь на суде обо всем, что творится на самом деле. И еще: мои ученики еще раньше дали мне чип, на котором правда об этом. Потому что верят мне.

— Конечно, верим, — подтвердили из толпы его учеников. — Он учитель что надо: думает о нас, не обижает. Не такой, как их был. Ведь педагоги тоже бывают разные.

— Плохие почти все, — отозвались из толпа напавших.

— Но не наш. Он нас никогда не обижал, и мы его ни за что в обиду тоже не дадим.

— Постойте, ребята: не до выяснения, какой я. Ты, юноша, начал говорить о Конбре. Он может спасти?

— Может: но если успеет. Я сейчас попробую послать ему радиограмму.

— Если не успеет, разбежимся — будем спасаться по одиночке. Может быть, кто-то тогда сумеет не погибнуть.

Роботы закатывали в пещеру прямо у них на глазах. Самый последний при этом развернулся, встав передом наружу: как бы приготовившись встретить их. Наверняка Варлх предусмотрел возможность появления хотя бы одного из них.

Горгл вылетел вперед, чтобы привлечь внимание сторожевого робота, и тот мгновенно развернул излучатель в его сторону. Но импульс излучения, направленного Конбром, опередил выстрел лазерной пушки: робот застыл. Дело решили чуть ли не доли секунды.

Сбросив пристяжные вертолеты, осторожно подкрались к пещере. Используя неподвижный робот как прикрытие, затаились сзади него, дожидаясь выстрелов пушек роботов, находившихся сразу перед ним. И когда они произошли, сразу выскочили из-за него и парализовали их.

Затем проделали то же самое со следующими. И так продвигались, парализуя последовательно роботы один за другим. Но самые последние, когда они уже выкатывали через пробитую многочисленными пушками защиту обратно. Они опоздали.

Внутри жилого блока увидели то, ради чего были посланы сюда роботы. Оборудование было разбито, и везде лежали трупы: двух дежурных студентов и тридцати спасенных тогда гимназистов. Сигнал опасности был послан не сразу: наверно надеялись на несокрушимость защиты.

— Не будем терять время: оно дорого. Начнем переналадку роботов: нужны сейчас, — заставил себя сказать Конбр.

— Конечно, командир, — не сразу ответил Горгл. Представлялось ему, что, может быть, нападение сейчас идет и на убежище, где Сингл его, в животе которой уже зреет жизнь — их ребенок, и некому защитить их. Сразу сделал вызов туда.

На связь вышла Сиглл: от сердца отлегло, когда услышал её голос. Она сказала, что Маркд улетел срочно утихомиривать очередных взбунтовавшихся гимназистов. И еще: земляне уже в убежище. Добрались сами: она их не встречала у места посадки — потому что Валж ей не дала.

Спросила, успели ли они вовремя, и как сейчас обстоят дела. Он ответил, что всё в порядке, но предстоит переналадить много роботов: поэтому прилететь смогут нескоро.

Дал отбой, и в тот же момент прозвучал сигнал вызова на радиобраслете Конбра. Пришла просьба Маркда прилететь им на помощь.

— Срочно: полетели! — скомандовал он.

Кажется, на этот раз им удалось не опоздать. Роботы-ликвидаторы, приземлившись, пока еще медленно двинулись вперед, постепенно расходясь, чтобы образовать кольцо, которое не даст никому вырваться из него.

Два мгновенных удара излучения, и сразу два робота неподвижно застыли на месте. Но роботы еще разошлись не далеко друг от друга, и ударные импульсы излучения могло с очень большой скоростью следовать один за другим.

Вскоре замер самый последний робот, и можно было лететь к указанному месту, где ждал их Марик.

Да, что-то не очень получается с обещанием, данным Лейрлирд: парнишка не упускает участия в любом опасном их действии. Улетел: без него и Горгла, не имея аппарата, которым можно надежно защитить себя. А ведь он ему запретил, как и беременной Сиглл, даже встречать землян, среди которых его отец. А тут…

46

Вид Марка усугубил опасения Конбра: под глазом сиял огромный синяк.

— Что это у тебя? Дрался, значит? — постарался строго спросить он.

— Понимаешь, пришлось таки: иначе не получалось. А это, считай, просто знак боевого отличия, — и он как ни чем не бывало кратко доложил о произошедшем. — Ребята неплохо себя проявили: недаром физически упражнялись — пригодилось. Благодарность им надо потом объявить. А сейчас всем по-быстрому исчезнуть отсюда.

«Куда?»: вопрос не был лёгким — убежища были набиты уже сверх предела. Но и оставлять ребят здесь — тоже нельзя. И долго раздумывать тоже нет времени. Поэтому придется разместить прямо в пещере — в четвертой, самой большой: вне жилого блока — на камнях. Забрать из блока все электроодеяла, надувные матрасы: не замёрзнут. Больше ничего другого сейчас не придумаешь.

— Командуй построение, Марик: пойдем к четвертой пещере. Не будем ждать, пока прилетят аэрокары.

Шедшие колонны учеников обеих гимназий постепенно смешивались.

— Слышишь, друг, неужто правда, что ваш пед совсем не как все? Не верится как-то, — задали вопрос несколько нападавших гимназистов кому-то из другой гимназии.

— А то? Мы тоже поначалу не поверили после школы: того педа мы вам сами помогли бы утопить. А этот — первый раз когда пришел к нам — улыбался: не орал, не бил — как ожидали. Стал спрашивать каждого, как зовут. Расспросил постепенно каждого, что из предметов больше всего любит: но это уже потом.

— И потом тоже не обижал?

— Никогда — никого — ни разу.

— Не заливаешь?

— Да провалиться! Еще и нам не давал друг друга. Драться — тем более.

— И не ругал?

— Один раз было. Ябеду. Кто-то случайно услышал.

— А еще что?

— Интересно нам с ним было. Понимаете, он нам сам много рассказывал, потом предлагал обсудить.

— Вместе, что ли?

— А как иначе? И спорить не только разрешал, но и поощрял: спорили иной раз до хрипоты. Но не чтобы доказать, что именно ты прав.

— Для чего ж еще?

— Чтобы разобраться, что правильно.

— Правда, пед что надо.

Но неожиданно прозвучал вопрос:

— Только вот что: отбраковывал он тоже?

— А он знал? Как и мы.

— Точно не знал?

— Железно. Мы, когда чип прослушали, ему тоже дать не побоялись. Он при нас слушал. Прямо потемнел. Сказал: «Если бы я знал». Несколько дней потом ходил такой — молчал. А вы: убивать! Такого?

— Лучше было отобрать у вас.

— А зачем? Он теперь и наш и ваш будет: общий.

Горгл, Марк со всей своей командой и патруль летели над колонной гимназистов. А Конбр предпочел идти — рядом с педагогом: необходимо было поговорить с неожиданным союзником. Среди полных мудрых уже были — не мешало обзавестись и среди неполных.

— Еще не поздно: ты можешь вернуться, — предупредил он. — С нами легко не будет. Нас уже отрезали от подзарядки батарей. Пищевых ресурсов тоже: есть приходится только плоды дикорастущих деревьев и то немногое, что удается добыть охотой.

— Ну, и пусть. Зато буду с моими ребятишками. И с вами: вы против того, чтобы их убивали — я тоже.

— Ты один такой, или есть еще?

— Не знаю, много ли, но кое-кого знаю, кто захочет к вам… нам присоединиться. Попробую связаться с ними: могут знать еще кого-то.

Только доведя под своей защитой колонну гимназистов до пещеры, Конбр, поручив их размещение патрулю и Марку, вместе с Горглом смог вернуться за оставшимися возле покинутой гимназии роботами. Переналадив каждый на блокировку радиокоманд Децемвирата, оживили их и направили в седьмую пещеру.

Но оставались еще парализованные роботы в разгромленной шестой пещере: оставлять их там тоже было нельзя. Поэтому нечего было думать о возвращении домой, отдыхе и сне. Прилетев туда, возились до самого рассвета.

Марк тоже не скоро смог сразу попасть домой, хотя и не терпелось увидеть отца, а потом дядю Ли, дядю Алекса. Только разместив ребят, а это оказалось слишком нелегко. Вне слишком небольшого, чтобы все могли в нем поместиться, обогреваемого жилого блока было отнюдь не жарко, и надо было обеспечить их хотя бы подстилками. Для этого принесли, забрав всё, что можно, из блока: надувные матрасы и подушки, электроодеяла — уже не для того, чтобы укрыться.

А для тепла пришлось использовать древнейшее средство: развести костры. Дружно наломали и притащили огромное количество сучьев и хвороста, а заодно и стволы упавших мертвых деревьев: на них могли усесться те, кому не хватило места на подстилках.

Но если бы не обнаружили уходившую вверх достаточного размера щель, чтобы в неё уходил дым, о кострах нечего было и думать. А так их разожгли, и все расположились вокруг них. Это было необычно: огонь и освещал, и согревал. И не только: насадив на ветки кусочки мяса дикого гамла и протянув их над огнем, обжарить — получалось вкуснее всего, что доводилось есть.

И только после этого Марк улетел. Со своей гвардией — уговорил Конбра забрать с собой, обещав разместить как-нибудь всех в своей комнате: чтобы в любой момент иметь их под рукой. И еще в сопровождении двух студентов-патрульных: так настоял Конбр. Перед вылетом велел вовремя погасить костры — до того как рассветет: чтобы дым не дал обнаружить убежище, где скопились они.

47

Валж сразу встретила вопросом:

— А Конбр мой где?

— Велел передать тебе: будет нескоро — занят еще.

— Он ведь не ел. А Горгл тоже нескоро?

— И он тоже.

— Сиглл ждала так: даже плакала — я видела. А я ей не велела: ей нельзя — из-за ребенка. А сейчас спит. И отец ждал тебя: тоже спит. И такой большой спит. Еще один спит. А ты ел?

— Погоди. В какой комнате они?

— Где больной Дордж.

— Отведи ребят в мою комнату, хорошо? А я пойду: хочу наших увидеть.

— Я отведу. А они ели?

— Тоже не ели.

— Тогда пускай поедят раньше, — она стала нажимать на дистанционный пульт, вызывая кухонного робота: научилась.

Они все спали. Не спавший мудрый приложил палец к губам, чтобы он не будил их.

Но Лал, будто почувствовав его присутствие, открыл глаза. И сразу вскочил:

— Марик, сына!

Проснулся сразу и Ли: подошел и тоже обнял. Только Александр продолжал спать крепко.

— Что с тобой? — встревоженно спросил Лал, разглядев мощный синяк на лице сына.

— Это, что ли? Обучал гардрарскую молодежь боксу: получил при спарринге. Мелочь. Но ты потом маме только не говори, ладно?

— А может, получил в жаркой схватке с космическим пиратом? — лукаво улыбнулся Ли. — Ты ему, наверно, отрубил голову острой своей саблей?

При упоминании космических пиратов Марку стало смешно:

— Какие пираты, дядя Ли? Тут посерьезней: те столько не убивали.

— Мудрый и бесстрашный, но бесконечно скромный Маркд сильно преуменьшает свои заслуги, — вступил в разговор и Дордж, понимавший ведущийся по-землянски разговор благодаря блоку-переводчику. — Пока еще ни одну заварушку гимназистов, да и лицеистов не удавалось утихомирить без него. Он один только находил общий с ними язык. Сегодня так же?

— Нет, многоуважаемый Дордж: не захотели слушать — совсем одурели. Пришлось разнимать их кулаками. Мы посильней — раскидывали их. Но вначале кто-то успел двинуть мне в глаз. В общем, весело — если бы не страх, что явятся роботы и всех их прикончат. Но командир Конбр и Горгл подоспели со своими аппаратами: ничего у них не получилось.

— Первый раз стычка между самими гимназистами. Из-за чего произошла?

— Гимназистов одной гимназии, как тогда, спровоцировал педагог. Для него это кончилось совсем плохо: они утопили его. Потом решили поубивать всех педагогов, и пошли в соседнюю гимназию. А тамошние гимназисты своего педагога тронуть не дали: оказался, в порядке исключения, совсем другим — любил их. Ну, и они его.

Сейчас он с ними: и со своими, и с теми. Слышал, он говорил Конбру, что тоже будет с нами. И даже свяжется с другими, как он.

— Сообщи ему — как можно скорей, чтобы делал это предельно осторожно. Ситуация ухудшилась: одного из наших пытался убить ликвидатор. Хорошо, они стали носить лазерные ружья — под предлогом защиты от полулюдхов: опередил его. Велел ему и остальным незамедлительно уходить из города Мудрости сюда. Я думаю, достопочтенный Конбр согласится принять их.

— Без вопроса: конечно.

— Еще: тот же друг мне сообщил, что полностью ликвидированы три гимназии, лицей и колледж — даже без всяких произошедших там инцидентов. Боюсь, уже начинают выполнять сказанное при возврате Децемвирата: «Подлежат немедленной ликвидации без всякого суда агенты землян — бывшие мудрые Конбр с его клевретами. И недолюдхи, зараженные ими атавистическими взглядами: если надо, то все до единого».

Поэтому не сплю: жду Конбра. Он скоро будет?

— Едва ли. Решили с Горглом забрать парализованные ими роботы. Потом и тех, что разрушили Шестое убежище. Хоть что-то и у нас будет.

…Отец и Ли молча смотрели на Марка: как-то совсем уж по-взрослому обсуждал с гардрарцем невеселую ситуацию.

— Так плохо сейчас, сын?

— Если честно: да. Ведь у нас роботов почти нет. Варлх оказался скрытым врагом: увёл все, что у нас были. Поэтому, правда: плохо. И даже очень.

Пока. А дальше — посмотрим: еще не вечер.

Конбр и Горгл прилетели, когда светило уже согревало утренний воздух. Капли росы еще поили подлетавших инсектов. Некоторые из них уже вились над раскрывающимися цветами. И это наполняло покоем: будто и не было шестой пещеры с трупами, которые погребли с помощью оживленных и переналаженных роботов.

— Устал? — спросил Конбр. — Ничего: сейчас придем — поспим.

— Что поделаешь: зато успели немало. А насчет поспим: удастся ли? Как бы опять нас что-то не ожидало. Хорошо, если поесть успеем. Хотя сильно хочется придти и просто свалиться: без всякой еды.

— Это да.

Предчувствие не обмануло — Валж, почему-то даже не спросила, ели ли, а сказала:

— Конбр, Дордж велел мне сразу сказать: очень ждет тебя — важное сказать надо. Земляне тоже ждут. А Марык спит. — Но потом спохватилась: — А вы ели?

— Потом поем. Я к ним пойду сначала. — А Горглу, который уже явно еле держался на ногах, предложил идти отдыхать. — Если что-то экстренное, разбужу.

— Правильно: Сиглл как ждёт.

Дордж, несомненно, был прав: Децемвират приступил к обещанной тотальной ликвидации тех, кого они именовали «недолюдхами». Даже среди гимназистов уже не осталось никого, кто еще не был «заражен атавистическими взглядами»: потому подлежали уничтожению «все до единого». Как и обещал Децемвират.

— Маркд, твой ученик, оценил нынешнюю ситуацию, как очень плохую. Но добавил: «Пока. А дальше — посмотрим: еще не вечер». Считаю, весьма правильная добавка.

— Но что можно противопоставить тотальной ликвидации молодежи? Всего два аппарата, против которых каждый боевой робот бессилен, полмиллиарду их. При таком соотношении я и Горгл даже порознь не в состоянии поспеть везде, где начнут без всякой отбраковки убивать всех подряд.

— А ваши роботы? Вы же переналадили на выполнение ваших команд какое-то количество их, — вступил в разговор Лал.

— Их тоже не больше сотни.

— Чем поражают боевые роботы и ликвидаторы?

— Лазерным лучом, главным образом. Еще наркотический газ — но теперь могут применять газы массового поражения. И просто давят при движении напролом.

— Но… — начал было Ли, но его прервала стремительно вошедшая Валж, за которой катил робот-повар:

— Конбр, миленький! Есть надо: ты не ел.

— Потом: сейчас некогда. Видишь: я разговариваю.

— Разговор, я думаю, не так скоро кончится. Так что ешь и разговаривай, — поддержал её Ли.

— Правильно: Конбр мой голодный. Очень голодный. Ешь, пожалуйста. Надо — да! А то я не дам тебе разговаривать.

— Она права: ешь. А я подумаю, как можно еще чем-то, кроме ваших двух аппаратов справиться с роботами. Итак, лазерный луч как главное поражающее средство. Так ведь их могут излучать и ружья.

— И их у нас мало — даже для охоты сейчас. Если только захватить склады ручного оружия. Но скорость управления им у человека намного меньше, чем у робота: шансы поразить у них слишком разные.

— А если действовать из-за укрытия?

— Эти роботы летают: могут бить сверху. Единственно, как можно повредить его, это обстрелять сразу нескольким. Но вряд ли он при этом сам не успеет убить хотя бы одного.

— Но Дордж сказал, что его друг сумел опередить робота, собиравшегося убить его, — возразил Александр. — Использовал, как я понял, фактор внезапности: напал первый.

— Согласно древнему земному способу: лучший способ защиты — это нападение, — подтвердил Лал.

— И это лишь пока они не оборудовали роботы датчиками дистанционного обнаружения. Как у серпов: кроме зрения острое обоняние плюс тепловая чувствительность. Не сомневаюсь, сделают это. Но сейчас еще есть возможность опережать их: хоть и временная.

— А фактор времени может работать на нас. Мало ли что может произойти, прежде чем нас смогут уничтожить. Может быть, сумеем добраться до роботов, оборудованных аппаратами Конбра. А тогда… Так что будем сопротивляться до последнего. Как сказал Маркд: еще не вечер. И чем он дальше, тем больше у нас возможных шансов добиться победы.

— Да, Дордж: еще не вечер. Но готовы мы должны быть ко всему. Поэтому прошу вас, друзья-земляне: если вместо победы мы потерпим поражение, улетайте на Зрыыр. Заберите туда Марика: он уже сделал больше, чем кто-нибудь другой в его возрасте. И, если можно, дочь Лима и Цангл — мою дочь: вместе с Валж. И еще Сиглл.

— Без тебя? Нет! — вскочила с места Валж. — И Сиглл без Горгла — тоже нет.

— Если нас не станет: вырастите там детей. Но это на всякий случай: еще ведь не вечер.

— Вечером спать ложатся. А ты не смог. Пойдем: поспи — хоть немного. А я покормлю маленькую Цангл и лягу рядом: буду греть тебя.

Часть VII: Погр

48

Децемвират, в отличие от демократического Комитета координации, таки сумел железной рукой навести порядок. Конбр со своими сопляками и несколькими ренегатами-мудрыми уже мало что мог.

Ну, там: спасение своими действительно непревзойденными, но всего двумя, аппаратами учащихся какого-нибудь одного учебного заведения — когда беспрепятственно уничтожались в десятке других. Уже без отбраковки: всех.

После дооборудования роботов датчиками дистанционного обнаружения сократились и попытки нападений на склады ручного лазерного оружия, продовольствия и энергобатарей. Скоро уже останутся они безо всего: придется сдаться либо подохнуть с голоду в своих пещерах. И тогда…

А что тогда? Ведь по мере увеличивающихся успехов Погр чувствовал вместо усиления собственной значимости всё большую неуверенность. Как будто всё, что происходило, совершалось помимо него — Наимудрейшего.

Чуть ли не самого начала обнаружил, кто действительно распоряжался всем: Второй Мудрейший — Грой. Не спрашивая его соизволения, сам решавший главные дела, а ему, Наимудрейшему, потом лишь подсовывавший на подпись якобы принятые им же решения. И приходилось подписывать, не споря: возражения они, действительно, не вызывали. Так же, как и решительное уничтожение непригодных более сопляков.

Но быть лишь номинальным главой Децемвирата его мало устраивало: Грой рано или поздно должен будет это понять. Но что как раз и становилось всё сложней.

Он начал искать себе союзников, с поддержкой которых удастся подчинить себе Гроя, а потом совсем убрать его из Децемвирата. Должны найтись такие: не только его мог не устраивать властный Второй Мудрейший.

Поведение Погра не осталось незамеченным Гроем. Этот бывший секретный агент старого Децемвирата, ставший волей сложившихся в тот момент обстоятельств Первым Мудрейшим, возомнил себя действительным главой планеты.

Ну, что ж: если его не устраивает подписывать то, в чём он, несмотря на раздутое самомнение, разбирается как сус в парльсинах, и выступать с речами от имени Децемвирата, то можно ему и кое-что напомнить. Как переметнулся он на сторону атавистов и перестал выполнять возложенное на него. И как потом с такой же лёгкостью стал врагом Конбра.

А если не сообразит после, что не ему строить хозяина над всеми, то можно и убрать, как предыдущего Наимудрейшего. И заодно сделать его посмертно героем, погибшим от рук гнусных атавистов.

Тем более, что в становящейся всё более успешной обстановке ликвидации их он уже не слишком-то и нужен. И рано или поздно избавиться от него придется: чтобы самому стать и уже до конца оставаться Наимудрейшим. Иначе не получить еще одну жизнь.

Начать Погр решил со старших, пожизненных, децемвиров. Наиболее подходящим из них казался подобный самому — новый член Децемвирата, Варлх. Хорошо знакомый еще с времени пребывания на Зрыыре.

Пренебрег конспирацией: вызвал его для встречи в свои апартаменты в уходящем в небо здании Центра координации. Чтобы сразу понял, кто он, а кто сам Наимудрейший: чувствовал дистанцию. Но если понадобится, можно будет покровительственный тон сменить на дружеский.

Но Варлх подобострастия, почему-то, не проявлял. Держался в чем-то наподобие Гроя: будто тоже не воспринимал его всерьез. Абсолютно спокойно ждал, когда Погр сам скажет, чего это вдруг он ему понадобился.

— Как, достопочтенный Варлх: Зрыыр не вспоминаешь? — спросил, не дождавшись, что он не выдержит — спросит первый, заговорил Погр.

— А зачем? — в ответ спросил Варлх.

— Разве нам нечего вспоминать из того времени?

— Мне: нет.

— Зато я нет-нет да вспоминаю. Ведь оттуда всё началось. Если бы мы только знали, чем обернется прилет землян. Ошибка старого Децемвирата обошлась нам слишком дорого: потерей восполнения больше, чем на десять лет. Абсолютно незачем было уступать землянам Зрыыр, как решил он тогда.

— Так почему ты не взял тогда дело в свои руки? Ты же имел право даже отстранить Конбра.

— Откуда ты знал: уж не ты ли дублировал меня?

— Ну, я. Но после того, как ты станешь не выполнять свою миссию. А ты это сделал не сразу, и время было упущено: почти все, хоть и в разной степени, присоединились уже к атавистам, Конбру и Лиму. Ты, в том числе. Действовал бы тогда, как я сейчас, чем вздыхать об упущенной возможности.

— А что ты такого особенного сделал сейчас? — не выдержал прежний тон Погр.

— А то ты не знаешь? Не я, что ли, лишил атавистов всех их боевых роботов? В том числе и таких, против которых наши ничего не стоят. Да имей их Конбр в своем распоряжении, с нами было бы уже покончено.

— Они уничтожены?

— Да ты что! Храним в надежде активизировать их.

— Что мешает тебе это сделать?

— Это лишь Конбру доступно. Зато ему недоступно место хранения.

— Ты в этом уверен?

— Еще бы! Знаешь, какие глубокие подземелья под этим зданием?

— Ты ничего не преувеличиваешь?

— Я? Преувеличиваю? Могу показать, чтобы убедился. Пойдем!

Лифт шёл и шёл куда-то очень глубоко вниз. Казалось, конца этому не будет, и Погр засомневался: с целью ли показать уникальные роботы Варлх потащил его туда? Хорошо хоть, готовясь к встрече, не забыл сунуть в карман лазерный пистолет: мало ли что.

Лифт остановился, когда уже нащупал его, чтобы быстро вытащить и заставить Варлха начать подъем. Но тот сам произнёс несколько слов, которые удалось записать на скрытый диктофон: двери разошлись, и они очутились в гигантском подземном помещении. Между колонн, подпиравших потолок, располагались бесчисленные роботы.

— Это пока наши. Те стоят дальше.

— Очень далеко? — на всякий случай спросил Погр.

— Нет уже. Вон за теми стальными решетками, — показал Варлх. — Видишь?

… Их тоже было немало — тех, которые мало слишком отличались от боевых роботов Децемвирата.

— Не те самые: обычные, — пояснил Варлх. — Тех совсем немного: девяносто девять. Было сто.

— Почему? Куда еще один девался?

— Хотели проникнуть в его устройство. Отвезли в лабораторию: роботы едва успели начать разбирать, и он взорвался. Не стало ни лаборатории, ни тех роботов. Надо отдать должное: Конбра как инженера еще никто не превзошел. А вот и они.

— Тоже с виду ничего особенного.

— Специально для таких, как ты — не специалистов. Но я на них кана съел: с другими не перепутаю. На сегодняшний день они непобедимы.

— Как он сумел их здесь изготовить?

— Никак. Сделаны им на Зрыыре: на заводах землян. Так, что не знал никто: даже я. И переправил их тайком на экспресс землян, когда реконструировал его. Потом сюда. Но воспользоваться не успел: я увёл. Вот так.

— Но они не работают.

— Но могут когда-нибудь заработать. А пока у него их нет. Как и обыкновенных почти тоже. Потому мы и можем беспрепятственно их всех ликвидировать.

Благодаря кому? Мне — мне одному. А не тебе, который только на язык горазд. И только из-за этого занял место, которое по праву должен был бы занять я.

— Ты? — не стал Погр уже совсем сдерживаться. — Вообразил себя спасителем мудрых? А ты дурак — полный: как примитив. Что толку, что каких-то роботов у них похитил — вместо того, чтобы обезглавить атавистов? Что тебе стоило вместо этого убить Конбра?

— А тебе? Вместо того, чтобы метаться между теми и другими. Ну, да: вёл свою собственную игру. И так сумел добиться, чего хотел: стать Первым Мудрейшим.

Но это одна видимость: кто настоящий хозяин на Гардраре — был и есть — мне ли не знать. Тот самый, который послал меня на Зрыыр, потому что тебе до конца слишком трудно было верить.

— Грой, хочешь сказать?

— Значит, уже и сам понял.

Погру уже начинало это надоедать. Казавшийся возможным союзником против Гроя просто люто ненавидел его.

— А ты был его невероятно хорошо законспирированным агентом в среде атавистов. И теперь хочешь сам стать Наимудрейшим — несмотря на то, что хозяином останется он. Что ж: придется тогда мириться с положением его фактического подчиненного, как пока мне.

И Варлх рассмеялся:

— Пока, говоришь? Правильно: ты ему уже становишься не нужен. Недаром же он говорит о том, что Наимудрейшему необходимо беречься. Его, видите ли, так ненавидят атависты с сопляками, что могут попытаться убить в любой момент. Намёк еще не понял?

— Не такой тупой. Значит, чтобы сделать из меня жертву врага?

— Правильно! Более того: героическую жертву.

— Для этого и привел сюда?

— Да ты сам неожиданно напросился. Так не упускать же внезапно подвернувшуюся возможность.

И он сунул руку в карман и вытащил лазерный пистолет. Погр успел лишь сунуть в карман руку.

— Так и держи! — крикнул Варлх, наведя пистолет. — Как только начнешь вынимать, стреляю. Понял? А пока еще смогу еще кое-что рассказать тебе, мудрейшему дурачку.

— Зачем? Я уже всё знаю, — и он выстрелил, не вынимая пистолет из кармана.

49

Итак, всё ясно — как нельзя более: он обречен. С ним сделают так, как решил тот, кто обладал реальной властью: пощады не будет. И спастись не удастся: снова переметнуться на другую сторону больше нельзя.

Игра проиграна, и нечего пытаться продолжать её. Сам выбрал, с кем быть вместе — поэтому сам виноват. Наверно, держись он Конбра, такое было бы невозможно. Только поздно уже сожалеть: прошлое ведь не вернуть.

Да, успехи, занятое самое высокое положение в иерархии Гардрара оказались видимостью. Теперь он лишь отработанный материал, годный только для создания посмертного мифа. Наимудрейший: считавший, что господствует над всеми. В том числе и над Гроем.

Бессильная злоба, ненависть к нему душили — не отпускали уже ни на миг. Что же делать, что делать?

Самому убить Гроя нечего даже мечтать. Грой не Варлх, который не имел возможности проверить, было ли и у него оружие. Пройти в зал заседаний Децемвирата или апартаменты Гроя приходится через не всегда видимые детекторы оружия. А отказаться явиться в апартаменты Наимудрейшего Грой всегда найдет основательную причину. Так что убьет Грой его, а не он Гроя.

И помешать не удастся. Нет!!! Но хоть отомстить? Чтобы как можно дороже обошлось Грою убийство его. Неужели нельзя? Только как, как?

Да лишив его победы: пусть лучше победит Конбр и атависты. Пусть! Но снова, как?

Включил диктофон с записью всего разговора с оставшимся валяться в хранилище роботов Варлхом, и нашел то, что сразу подсказало:

«Не я, что ли, лишил атавистов всех их боевых роботов? В том числе и таких, против которых наши ничего не стоят. Да имей их Конбр в своем распоряжении, с нами было бы уже покончено».

Знай Конбр, где спрятаны его всемогущие роботы, неужели не сделал бы он даже отчаянную попытку завладеть ими снова? Чтобы потом, активизировав их, одолеть Гроя с его Децемвиратом и неисчислимым множеством роботов.

Так надо сообщить ему о месте их нахождения: большего он сделать для них не сможет. Надо составить радиограмму и отправить её Конбру. Как можно скорей!

А может быть, нет? Для него живого победа атавистов тоже не сулит ничего хорошего. Для Конбра он останется предателем всех и вся: ради ли достижения личных интересов или ради мести кому-то. И есть другие — кроме Конбра, когда-то отстоявшего жизнь свергнутого старого Децемвирата. Жить среди них с таким пятном будет нестерпимо.

Еще и то, что пока жив, теплится какая-то, хотя бы крохотная, надежда. В то даже, что Варлх говорил всё же со зла, от зависти к нему за то, что занял в Децемвирате его место, как он считал. Но ведь зная слишком хорошо всех этих людхов, трудно было ему не верить. И всё же…

А если убедится, что гибель неизбежна, но уже не успеет отослать радиограмму? Что ж, можно вписать её в радиобраслет вместе с программой, которая включит отправку сразу, как только исчезнут биения его пульса.

Утром пришел вызов Гроя. Пригласил Наимудрейшего явиться на пленарное собрание Децемвирата, которое состоится в обычное время. Ответил, что достопочтеннейший Грой может не беспокоиться: придет, как всегда, вовремя. Не стал настораживать его: еще оставалось время попробовать проверить услышанное от Варлха.

В лифте оказался вдруг с Восьмым Мудрейшим: тем самым, который после суда над Конбром передал ему предложение — Гроя, конечно — занять место Первого Мудрейшего. А потом еще старавшегося завоевать его расположение, рассказав, чьё мясо он ел вместо мяса суса: вроде бы открыл секрет, который ни к чему знать всем.

— Ну, что, достопочтенный: что делаете с таким большим количеством мяса сопливых?

Децемвир не откликнулся угодливо поспешным ответом, не смотрел преданно в глаза. Ответил, вопреки разнице в иерорархическом положении не поднимая головы, что производится усиленное консервирование, а остальное приходится замораживать для долгого хранения. Но какая-то часть, увы, пропадает.

Потом выскочил из лифта первым, что было уже совершенно откровенным нарушением этикета. И этого было достаточно, чтобы уже не сомневаться в том, что ждет его в скором времени.

В зал заседаний зашел, не показывая виду, что тоже знает, что уже висит над ним. Неспеша прошел к своему председательскому креслу с самой высокой спинкой, опустился в него и спокойным взглядом окинул всех.

— Начинайте! — распорядился он, опережая Гроя.

— Но Наимудрейший, еще почему-то не все в сборе: Варлх опаздывает, — возразил Грой, но он отмахнулся:

— А чего из-за одного задерживаться? В такое прекрасное утро так тянет прогуляться.

— Мы бы предпочли, чтобы Наимудрейший временно не покидал здание Центра. Его ненавистники только и ждут возможности обезглавить нас, — произнес Грой то, что Погр уже ожидал.

— Если кого-то устраивает дрожать в вечном страхе за свою жизнь, то уж никак не меня, — отпарировал он и глянул Грою прямо в глаза.

Похоже, тот понял, что это про него: осторожен и подозрителен беспредельно. Оттого никто и не уверен до конца, что завтра не ликвидирует его, сегодняшнего своего преданного союзника. Лишь на заседания Децемвирата выходит из апартаментов, напичканных скрытыми камерами наблюдения и всякими опознавательными датчиками. А если и появляется где-то в самых исключительных случаях, то под охраной достаточного числа наиболее совершенных роботов.

Захотел ответить этому ничтожеству — с соблюдением этикета, естественно — так, чтобы сразу осознал своё место под светилом. Но что-то сегодня мешало. То именно, как продолжал Погр неотрывно смотреть ему прямо в глаза — как никогда прежде. И он не выдержал: первый опустил их.

— Но мы же беспокоимся за тебя, Наимудрейший: ты необходим нам, — выдавил он из себя.

— Еще бы! Вы же без меня победить не сможете, — уверенно произнёс Погр. А это уже совсем слишком: до этого еще не доходило. Только сказано было так, что могло заставить задуматься. Но прочно въевшееся чувство собственного превосходства возобладало: Грой лишь усмехнулся про себя.

Гнев его возрастал. Этот Погр зазнался уже сверх всяких пределов: надо дать ему понять, что больше он здесь не появится. Поднял голову и тоже неотрывно уставился в глаза Погра.

Их безмолвный поединок глазами продолжался недолго, но каждый успел прочесть всё в глазах другого. «Ты надоел мне, и потому умрёшь», говорили ледяные глаза Гроя. «А ты уже не победишь», опять уверенно отвечал взгляд Погра.

А потом Погр сказал:

— Можете продолжать без меня. А я должен погулять: утро такое чудесное. — Он встал и направился к выходу.

— Наимудрейший, так хоть возьми с собой охранных роботов, — поспешил проявить видимую заботу Грой.

— Ни за что! Сумею защитить себя сам: в отличие от некоторых.

Утро, и вправду, было чудесное. Последнее его утро.

Погр сбросил обувь, и ноги ощущали тепло нагретой ярким светилом травы. Повсюду золотые головки цветов среди неё, и они же, множества самых разных цветов, на деревьях. И еще всяческие плоды на них. А легкий ветерок шевелит листву и обвевает приятно лицо.

И такое умиротворение от всего этого. Нет почему-то мысли о приближающейся смерти: её забило сознание, что всё сложится, как задумано. Радиограмма уже в радиобраслете, и под ним датчик, фиксирующий биения пульса. Конбр получит её и, узнав местонахождение своих боевых суперроботов, сумеет проникнуть в подземелье, чтобы привести их в действие. И тогда…

То, что Варлх убит им, не обнаружено еще, и никто не успеет сменить звуковые пароли для входа в хранилище роботов, если Конбр начнет действовать немедленно. А он такой: Погр это знал слишком хорошо. И поэтому должен успеть.

Он сам сделал всё, чтобы исчезли первым делом записи с многочисленных камер наблюдения после того, как поднялся из хранилища. Сам удивился, как ловко удалось проникнуть в основной и резервный компьютеры охраны здания, куда сразу поступали эти записи. Ну, а потом переформатировал жесткие диски, и вся записанная на них информация полностью исчезла.

Ну, а в крайнем случае, если кто-то еще случайно захочет побывать в том хранилище, и пароли входа будут изменены, Конбр сможет воспользоваться обычными лазерными резаками. Об этом тоже он будет предупреждён радиограммой.

Так: кажется, всё правильно.

…Пара роботов-ликвидаторов появилась внезапно. Погр с усмешкой смотрел на их приближение: торжествующее сознание мести его, ожидающей Гроя с его приспешниками, пересилило возникший на мгновение страх надвигающейся смерти.

50

С вчерашнего дня половину своей порции Конбр откладывал для Валж: она кормить должна — маленькую Цангл. Наверно, то же самое делает Горгл для своей Сиглл: чтобы ребенок потом родился здоровым.

Что делать, если с новыми роботами Децемвирата каждая вылазка из убежищ, чтобы набрать диких плодов, подстрелить лесное животное или птиц, совершить нападение на продуктовый склад, обязательно кончались немалыми потерями. И всё реже удается спасать кого-то от тотального уничтожения целыми учебными заведениями.

Необходимо уговорить землян вернуться на экспресс: забрать с собой Марика — даже силой, Валж — наверно, тоже силой — с Цангл. Если удастся уговорить, то и Сиглл. И с ними улететь на Зрыыр. Чтобы хотя бы они не погибли.

Потому что у них шансов победить — и тогда уцелеть — становится всё меньше. Что ж: если придется всем погибнуть, то, всё же, не даром — след их восстания неизбежно останется. Историки непременно вновь сделают то же, что Лим: докопаются до того, что было на Гардраре в далекой древности. И, наверно, благодаря им уже быстрей.

А пока, как сказал Марик, еще не вечер.

Невеселые мысли прервал сигнал поступления радиограммы. Высветившееся имя отправителя вызвало удивление: Погр, нынешний Первый Мудрейший.

Что такое? Хочет вступить в прямые переговоры с ним, пообещав что-то лично для него в случае согласия прекратить сопротивление? Или предъявить ультиматум? Другое предположить было невозможно.

Но содержание её оказалось совершенно неожиданным:

«Достопочтенный Конбр, прочти это срочно.

Когда ты получишь эту радиограмму, меня уже не будет: я стал больше ненужным Грою, являющемуся настоящим хозяином Децемвирата — он приговорил меня к смерти. И я решил не дать ему победить.

Знаю, что, обретя вновь суперроботы, похищенные у вас Варлхом, ты станешь непобедимым. Ты пока бессилен из-за того, что не знаешь, где они спрятаны.

Поэтому знай: все твои роботы спрятаны в самом глубоком подземном хранилище здания Центра Координации. Туда можно опуститься на лифте, скрытом в правой восьмиугольной колонне в конце коридора, идущего от главного входа. Сторона колонны, где вход в лифт, помечена трёхконечной свастикой — еле заметной. Пароль для входа в него не требуется, но лифт не двинется после того, как откинувшаяся панель колонны уже закроется, пока не произнесешь его.

На всякий случай не произноси его сам. Я записал его на скрытый диктофон, когда Варлх водил меня туда — прикладываю его звучание. Перепиши его, чтобы воспользоваться: может оказаться, что он срабатывает, произнесенный только голосом Варлха.

Следующим паролем воспользуешься таким же образом, чтобы проникнуть в хранилище. Пройдете семьдесят шесть колонн, свернете налево — и увидите стальную решетку: ваши роботы там.

Те же пароли срабатывают для выхода оттуда и подъема. На случай, если успеют сменить их, прихватите с собой лазерный резак. Подозреваю, что существует еще какой-то лифт или подъемник для более быстрой подачи роботов наверх.

Не теряй время — действуй. Варлх убит мной — не сменит уже пароли, но это может сделать кто-то другой. Поэтому спеши: не бойся, что это готовящаяся западня для тебя. Поверь: перед надвигающейся смертью не до этого.

Это пока всё. Остальное пока не важно: прочтешь потом».

Нужно позвать Дорджа! И Горгла! Показать им и, не откладывая, решить, что делать. Но Дордж вдруг постучал и крикнул, не входя:

— Конбр, срочно: передают сообщение о смерти Погра. Через пять минут выступит Грой.

— Причину сообщили?

— Еще бы! Убит атавистами. То есть нами.

И Конбр выбежал в зал. Там уже было полно: все обсуждали новость.

— Кто ж из наших сумел прикончить самого главного гада? Вот это молодец! — восхищались некоторые. Но Дордж быстро остудил их восторг:

— Вряд ли наш: сами децемвиры убрали наверняка.

— Сами: зачем?

— Наверно, что-то не поделили: они такие.

— Именно так, — подтвердил Конбр. — Он прислал радиограмму, что они.

— Тебе — радиограмму? — удивился Дордж.

— Да. Пойдем: мне надо показать её тебе — срочно!

— А выступление Гроя?

— Не до него!

— Сообщил, где находятся наши роботы. Читай, а я вызову Горгла.

Тому тоже предложили прочесть радиограмму, и он спросил:

— А верить ему можно?

— Трудно, конечно, сказать: эта публика мало внушает доверие. Он тоже: несколько раз предавал. Но, похоже, здесь, действительно, особый случай, — предположил Конбр.

— Только убит ли он в самом деле? — засомневался Горгл.

— Не исключено, что да: они больше напоминают одиноких лупов. И желание отомстить в данном случае может быть достаточной причиной очередного предательства себе подобных. Кажется, у него таки была причина ненавидеть их больше, чем нас, — ответил Дордж.

— Риск, и немалый, конечно, есть. Но главное, что только овладение снова нашими роботами даст сейчас возможность победить — вместо того, чтобы погибнуть уже в скором времени, — продолжил Конбр. — Короче: если не поверим и потому не сделаем попытку — погибнем однозначно. А если поверим и начнем действовать, то погибнем только в одном из двух возможных случаев.

— И значит, риск оправдан, — сразу поддержал его сомневавшийся до того Горгл. — Но, командир, его надо уменьшить.

— Как?

— Пойду туда я, а ты останешься здесь. С последним аппаратом в случае нашей гибели.

— Почему ты, а не я?

— Потому что тебя заменить трудней, чем меня. Ведь ты наш идейный глава.

— Дордж уже вполне способен заменить.

— И Дордж тоже не пойдет поэтому. Так надо. Наверно, уже хватит спорить.

— Но я могу лучше справиться с активацией главных роботов, — пробовал возражать Конбр.

— Я помню всё, что ты рассказал. Не бойся: постараюсь справиться.

И Конбр сдался: Горгл был прав. Добавил только:

— Обещай только, что будешь предельно осторожен. Твоя гибель ведь может означать провал операции. Тебе придется беречь себя ценой гибели других.

51

Сбор почти десяти тысяч старших учащихся, студентов и универсантов, с несколькими десятками старших, мудрых и педагогов, для штурма здания Центра координации, прошел быстро и на редкость спокойно — без нападений роботов Децемвирата.

Сработал, к счастью, простой прием. В радиооповещении назывались разные даты следующих недель, в которые должны происходить перемещения в другие пещеры — с несуществующими номерами. Но само оповещение значило срочный сбор, а все названные номера обозначали Шестую пещеру, где за восстановленной защитой прятали своих немногочисленных роботов.

Молча выслушали краткое объяснение Конбра, что предстоит делать. Сразу же поняли, почему предельно необходимо уберечь Горгла с его аппаратом — не считаясь с собственными потерями: именно от него будет зависеть судьба операции. Но ни один не выразил страха: лучше погибнуть в бою, чем быть безнаказанно ликвидированным.

Всё до последнего из имевшегося — лазерное оружие, боевые роботы, пристяжные вертолеты — было отдано им. Те немногие, которым, всё же, оружия не хватило, соорудили себе древние пращи и запаслись камнями: град их тоже был способен вывести роботы Децемвирата из строя.

Самое лучшее оружие получила отборная сотня самых крепких физически студентов, подготовленных землянином Лирлом: способных быстрыми обманными движениями увернуться от выстрелов роботов. Им и была поручена охрана Горгла.

Лирл и остальные земляне — Маркд в особенности, тоже выразили желание участвовать в операции, но Конбр и Дордж не дали согласие.

Движение начали мелкими группами. Включив винты своих пристяжных вертолетов, поднимались ввысь и летели в ночной темноте к городу Мудрости.

Сопровождавший каждую группу робот в подавляющем большинстве случаев успевал первым уничтожить встретившийся робот Децемвирата. Но уже были первые жертвы.

Садились у окраины города, окружив его кольцом. Согласно плану, половина групп должна была двигаться к зданию Центра по земле, используя возможности укрыться от выстрелов встречных роботов за чем-нибудь. Остальные, не снимая вертолеты, должны были вновь взлететь и следовать за наземной группой, прикрывая её с воздуха.

Пространства между зданиями были ярко освещены, но предпочли не уничтожать осветители: в темноте вражеские роботы видели не хуже, чем при ярком свете, с помощью инфракрасного зрения. Зато при свете было больше возможности увидеть их намного раньше и успеть уничтожить. Конспирация сработала и здесь: роботов врага встречалось поначалу сравнительно немного. Но и при таком количестве не удавалось полностью избежать новых жертв.

По мере продвижения к Центру их, однако, становилось больше: по-видимому, уничтоженные роботы передали сообщения о движении групп. А у самого Центра их уже было неимоверное количество, и оно увеличивалось: из открытых ворот рядом с главным входом один за одним выкатывались новые.

Поневоле Горглу, избегавшему до того применять свой аппарат из опасения израсходовать энергию, пришлось начать это делать. Парализованные роботы загромоздили выход: приток их прекратился. Затем, парализовав еще достаточное количество ближайших к главному входу роботов, он двинулся к нему, окруженный плотным кольцом студентов своей сотни.

Трудно сказать, как быстро удалось бы раскрыть его двери, если бы они сами не распахнулись. За ними их снова встретили роботы: прежде чем Горгл успел справиться и с ними, десять его защитников они успели убить. Но он вместе с остальными и двенадцатью приданными роботами ворвался в здание.

Коридор не был слишком длинным, а главное, сразу не появился ни один вражеский робот: они добежали до концам его без потерь. Уходящие далеко вверх колонны по бокам его были немалых размеров. Трехконечную свастику на одной из сторон действительно восьмиугольной правой колонны в конце нашли хоть не сразу, но достаточно быстро. Нажали на неё, и панель, закрывавшая вход в лифт, откинулась.

В него вошли кроме Горгла и четырех роботов еще полтора десятка студентов: стояли плотно прижатые друг к другу. Горгл нажал кнопку спуска: панель закрылась. Включил воспроизведение первого пароля голосом Варлха, и лифт начал двигаться вниз. Медленней, чем хотелось: ведь наверху идет бой с роботами Децемвирата, и гибнут людхи.

Наконец, лифт остановился. Включил воспроизведение второго пароля: створки раскрылись — они оказались в огромном хранилище, где между многих колонн еще стояли вражеские роботы. До семьдесят шестой колонны добежали, не останавливаясь — и тогда увидели слева стальную решетку, а за ней роботы. Часть из них мало отличалась от остальных, но Конбр настолько точно описал их не раз, что Горгл сразу узнал: они — те самые!

Сейчас бы Конбру сообщить по связи: тут они — твои могучие непобедимые роботы. Стало быть, не обманул нас Погр: не устроил засаду. Только не пройдет с такой глубины никакой сигнал. Да и некогда: спешить надо. Поскорей активизировать эти самые роботы, и пусть они завершат дело. И студенты не гибнут больше: они свое сделали — дальше роботы справятся без них.

Сопровождавший робот прорезал решетку, и Горгл занялся суперроботами. Вскоре первый из них выкатился за решетку, и он приказал ему парализовать один из роботов Децемвирата: чтобы тот не смог выполнить никакую их команду. А кто-то из студентов тем временем разыскал цепной подъемник непрерывного действия, которым быстро подавались роботы, выходившие рядом с главным входом в Центр.

Горгл с его помощью поднял наверх два сопровождающих робота расчистить выход. Когда сообщили, что убрали с дороги мертвых роботов, он уже успел активизировать еще несколько суперроботов. Подъемник быстро доставил их на поверхность, и они начали расправляться с еще живыми роботами Децемвирата.

52

Выпустив на поверхность все девяносто девять суперроботов, Горгл оставил в хранилище пятерых студентов управляться с отправкой своих обычных роботов, а сам с остальными поспешил к лифту. Подъем, как и спуск, прошел без неожиданностей, но он ждал сразу вверху.

Как только открылись двери лифта, ударил лазерный луч, и двое студентов перед Горглом упали пораженные. Последовавший тут же импульс излучения, которым ответил Горгл, в ответ парализовал вражеский робот, оказавшийся последним штурмовавшим вход в лифт.

Из студентов из его сотни, оставшихся оборонять его, не откликнулся никто: тела их устилали пол перед колонной. Неподвижно стояли и все десять приданных им роботов. Зато весь коридор от самого входа был забит выведенными из строя вражескими роботами. Последний из них, парализованный Горглом, рухнул на них сверху.

Если бы не оставшиеся два робота, поднятые ими снизу, было бы совершенно невозможно пройти через нагромождение мертвых вражеских роботов: продвигаться к выходу приходилось по мере того, как они расчищали дорогу.

То, что увидели снаружи здания, мало отличалось от бывшего в коридоре. Такое же нагромождение мертвых роботов — своих и вражеских. И такое же страшное количество трупов перед вражескими роботами. Несколько роботов Децемвирата, разбитых грудой камней, и трупы студентов, продолжающих держать пращи мертвыми руками. Двигаются только суперроботы, уже завершившие свою работу, но и из них сколько-то застыли неподвижно.

Оставшиеся живыми — наверно, не более четверти количества — громко приветствуют Горгла издалека: отступили с поля боя, увидев, как расправляются с врагом суперроботы. А кто-то уже взлетел на пристяжках высоко вверх и начал штурмовать окна верхних этажей.

Появление Горгла послужило знаком того, что оборона здания сломлена: рванули к входу и устремились внутрь. А он кричал, чтобы они не совершали там расправу: децемвиров будут судить. Так указали Конбл и Дордж. Наверно, уже можно связаться с ними.

Громкие стуки в бронированную дверь его апартаментов. Сейчас эти сопляки, недолюдхи, ворвутся и разорвут его или сбросят вниз через окно. Они уже подлетали к ним, но они укрыты толстыми стальными ставнями, в которых им удалость только прорезать крошечные отверстия. Но он находился во внутренней комнате, служившей кабинетом: оттуда следил за тем, что приходило с камер наблюдения.

Сомнений в том, что сопливое войско будет и на этот раз уничтожено, не возникало: многократное превосходство в количестве боевых роботов, несмотря на наличие у атавистов каких-то двух особых аппаратов, давало полную уверенность. А то единственное, что могло обеспечить их победу — суперроботы Конбра, уведены у них Варлхом и надежно укрыты в таком месте, о котором им никогда не узнать.

После этого уже можно безапеляционно объявить себя Наимудрейшим вместо — ах, убитого коварно зверями-атавистами — придурка этого, Погра. Причем, с наделением себя, величайшего победителя атавистов, покусившихся на мировой порядок общества сверхвысокого интеллекта планеты Гардрар, абсолютными полномочиями. И жить потом долго-долго: пересаживая столько раз, сколько удастся, свою голову на тело молодого примитива.

Но вдруг, почему-то, из хранилища вместо боевых роботов Децемвирата появились совсем другие: роботы Конбра. Действительно, непобедимые: парализовавшие все их роботы. Как узнал Конбр, где хранились они? Изобрел еще что-то: суперприбор, позволивший их обнаружить, или…

Или предал кто-то? Уж не сам ли Варлх, неожиданно куда-то исчезнувший. Или… Вспомнилась вдруг фраза обреченного им на смерть Погра: «Вы же без меня победить не сможете». Потом их безмолвный поединок глазами. Погр-то понял, что думал он в ту минуту: «Ты надоел мне, и потому умрёшь». А он — из привычного чувства собственного превосходства — не захотел понять, почему Погр так уверенно и произнёс это, и потом смотрел ему в глаза. Отчетливо вспомнил этот взгляд, и догадка переросла в уверенность: Погр переиграл его — отомстил за свою смерть. Страшно!

Грохот стуков в дверь всё усиливался, и вдруг она слетела с петель. Опрокинулась вовнутрь, и по ней вломилась орава сопляков-студентов: с горящими глазами — готовых немедленно расправиться с ним. Но с ними какой-то взрослый — явно мудрый.

Но напрасно эти недолюдхи могли думать, что он, децемвир Грой, испугается и начнет умолять их о пощаде. Он готов умереть: жаль только, что не успел, как, наверно, Погр, так же страшно отомстить им.

Гордо глянув на ворвавшихся ледяным взглядом, бросил в лицо:

— Кто вам позволил врываться в личные апартаменты члена Децемвирата Мудрости? Немедленно вон отсюда!

— Если бы наш командир, Конбр, не запретил нам, ты бы, предводитель наших убийц, летел бы сейчас вниз, — ответил один из юношей.

— Только это вам мешает? А вы не бойтесь: он вас простит. Ну, так и убейте, не стесняйтесь.

— Не только: чтобы не стать, как вы. Ты, в особенности.

— Правильно: их будет судить весь народ, — одобрил слова студента мудрый.

— Народ Гардрара — это мудрые, — усмехнулся Грой. — Ты — наверно, сам мудрый — разве не знаешь?

— С этого дня — больше нет: это все живущие на Гардраре.

— Неужели? Даже примитивы?

— Все — значит, все.

— И что еще?

— Преступный Децемвират отстраняется от власти: уже навсегда. Члены его до суда над ними будут содержаться под стражей.

И Грой повторил свой старый вопрос:

— Будет поставлен вопрос о физической ликвидации Децемвирата?

— Как решит народ на суде. На этот раз Конбр не станет защищать вас.

Конечно, не все были согласны дожидаться суда. Когда из здания Центра выводили связанных децемвиров, многие подняли камни или вложили их в пращи. Но Горгл и оставшиеся от его сотни заслонили их собой.

Уже рассвело: наступил первый день начала новой эпохи на Гардраре — эпохи возврата социального равенства.

53

Конбр всю ночь напряженно ждал сообщения от отправившихся штурмовать Центр координации. Валж сначала приставала, чтобы поел или поспал, но потом будто почуяла, что ему ни до того ни до другого: перестала трогать. Кормила грудью Цангл: смотреть на это помогало чуть успокоиться.

Как там? В первую очередь: не западня ли, в которую их заманили? То есть, не конец ли им всем?

Без конца кто-то заходил — даже без стука: Дордж, Марик, земляне. Не спрашивали ничего и сразу уходили, лишь глянув на него. Вряд ли и кто-то из них спал в эту ночь. Даже Валж. Она под утро, вообще, ушла куда-то и долго не появлялась.

Мрачные мысли уже почти придавили его, когда раздался сигнал вызова. Конбр сразу включил прием связи и услышал:

— Командир, всё: победа!

— Погр не обманул, значит?

— Нет! Нет! Всё было, как он сообщил. Всё-всё: суперроботы находились в том самом подземельи. Поэтому только и победили: иначе погибли бы все.

— Много погибло?

— Много. Очень.

— Децемвират арестован?

— Нет еще. Но за ними побежали те, кто уцелел. Я им крикнул, чтобы не совершали самосуд. Прости, но мы не в состоянии тоже пойти туда: уже нет сил.

— Мы сейчас прилетим.

— Уже можно. Будем ждать.

И сразу после того, как отключил связь, вбежала Валж.

— Конбр, Сиглл наша родила. Мальчика. Пойдём: покажу.

Кажется, преждевременно. Наверно, переволновалась за своего Горгла: было, из-за чего. Ей первой и следует сказать о победе — о том, что Горгл теперь скоро вернется, и она сможет показать ему их сына.

— Пойдем, — ответил он и пошел за ней.

Сиглл была еще слаба: только посмотрела на него — но он сразу понял, что хотела спросить.

— Победа, Сиглл: победа! И Горгл скоро прилетит к вам обоим.

Новорожденный, который лежал в боксе под прозрачным колпаком, удивительно был похож на Цангл, когда поднял он её из-под тел родителей. Уже двое тех, кому никогда не будет грозить жуткая отбраковка.

А в зале ждали те, кто без конца заходили что-то узнать о положении дел. И земляне закричали своё «Ура!». Но поняли правильно, когда он, извинившись, не захотел, чтобы они летели с ним и Дорджом в Город Мудрости. Только Марику отказать не смог.

Однако, полет ракетопланом был еще невозможен: действовала блокировка Децемвирата вызова с их личных номеров. И пришлось, всё-таки, воспользоваться космическим катером землян. По дороге сделали несколько посадок в горах: захватить тех, кто должен сменить усталых участников штурма.

А они в большинстве своем лежали в изнеможении. Стояли только восемь связанных людхов: децемвиры — уже бывшие. Прибывшая смена соскакивала с транспортеров.

Конбр не сразу разглядел среди лежавших Горгла. Он спал, но сразу открыл глаза, когда Конбр позвал его.

— Командир! — он поднялся и шатаясь пошел к Конбру. Тот поспешил ему навстречу. — Докладываю… — он еле стоял от усталости.

— Ладно тебе, — Конбр обнял его. — И так всё вижу. Давай лучше поздравлю тебя: с сыном.

— Что?! — Горгл сразу ожил. — Сиглл — родила?

— Родила. Такого маленького: как моя Цангл тогда. Сейчас отправим вас всех обратно: чтобы отдохнули как следует. Увидишь их: они тебя ждут.

— Погоди: надо заодно захватить продукты, чтобы все там смогли поесть досыта.

— Безусловно. Сейчас это организуем.

Он направил группу прибывших с ним доставить с ближайшего склада продукты на аэродром, а сам вошел в здание. Патрули восставших были уже на всех этажах, следя, чтобы работники Децемвирата, выгнанные в вестибюли, не проникли ни в одно из рабочих помещений.

Потребовалось немного времени, чтобы с помощью громкого оповещения вызвать тех из них, кто по распоряжению Децемвирата устанавливал блокировку вызова транспортных средств. Не больше его, чтобы они отключили её: можно было отправлять по убежищам участников штурма и продукты.

Как же она ждала его. Попыталась приподняться, когда он вошел и бросился к ней. Обнял её и замер так.

Но она спросила:

— А его ты не хочешь посмотреть? — и он встал, подошел к боксу. Сын, совсем-совсем маленький, спал, и отцу его тоже уже мучительно хотелось спать.

Он присел рядом с ложем, на котором она лежала, и сразу куда-то провалился. Она позвала Валж, та сходила за землянином Ксандром: вдвоем они осторожно переложили его рядом с ней. А он не проснулся: спал как убитый.

54

Конбр чувствовал, что что-то не даст ему заснуть. Не сразу вспомнил, что: недочитанная радиограмма Погра.

Вторая часть её — то, что было «пока неважно». Погр велел прочесть её потом. То есть, после того, как убедятся, что он на этот раз не врал им: когда победят.

Победа их — месть Грою, его убийце: она состоялась. Но это было, видимо, не всё: что-то еще хотел он сказать именно ему, Конбру.

«Ты читаешь это: значит, вы уже победили эту свору нелюдхов, в которую меня занесло по недомыслию. Из-за гипертрофированного тщеславия — свойства почти всех нынешних мудрых.

Только не подумай, что пишу это, чтобы оправдаться — даже не перед тобой — перед самим собой. Как бы не так! Просто дать себе отчет, когда уже нет ни малейшего смысла хитрить и врать.

Тебе, гению без каких-либо скидок, трудно, наверно, понять такого, как я: всего лишь посредственности. Ты ведь очутился на Зрыыре потому, что твои открытия беззастенчиво крали подобные мне, но стоящие выше по достигнутому статусу.

А я — потому что сам занимался этим, еще не достигнув его. И чтобы заслужить возможность возвращения оттуда согласился стать секретным агентом Децемвирата, наделенным его полномочиями блокировать в нужных случаях твои, координатора планеты, действия.

Потому что был всегда готов на что угодно, лишь бы добиться своего. Еще с ранних лет. Ябедничал педагогам — но так, чтобы не попадаться; льстил и угождал им. Но главное, быстро понял, что надо знать в совершенстве, чтобы незаметно проникнуть в любой компьютер и похитить чужой результат, если у самого не получается.

Наверно, поэтому мне и предложили стать их агентом тогда. После чего подучили еще этому искусству. Это мне так потом пригодилось, чтобы избежать немедленной смерти после того, как поднялся из показанного Варлхом хранилища роботов: вошел в компьютеры охраны здания Центра и стер записи с камер наблюдения.

На Зрыыре ты дал мне повод блокировать твои действия лишь после прилета землян. Воспользовавшись тем, что связью с Гардраром занимался согласно своей должности я, скрыл от тебя, что Децемвират считает нежелательным сообщение землян на Землю о встрече там с нами: это было в зашифрованной части гиперграммы, предназначенной мне. Чтобы воспрепятствовать этому посоветовал тебе предложить им для посылки гиперграммы о прибытии туда воспользоваться — якобы с целью достаточно значительной экономии энергии — наши спутником гиперсвязи. Конечно, наше предложение они с благодарностью приняли, и я без труда смог отсечь нежелательную часть их гиперграммы: на Земле о нас ничего не узнали.

Но когда ты и Лим стали знакомить с социальными взглядами землян и сумели сагитировать вернуться на Гардрар, чтобы свергнуть власть сославшего нас Децемвирата, я присоединился к вам. Сделал это не из хитрого расчета завоевать твоё доверие, продолжая оставаться тем, кем был: как Варлх. Я пришел к тебе и открыто отказался продолжать быть тайным агентом Децемвирата. А знаешь, почему?

Слишком многое, что увидел у землян, привлекло меня. Почему-то вдруг понравилось то, чего не было на Гардраре: их музыка, театральные представления. Красота их женщин с сочетанием интеллекта в них: особенно как у Лейрлинд. А еще, конечно, теплота их отношений: такой разительный контраст с нашим напряженным состоянием вечного одиночества. Я и стал активно интересоваться и изучать всё, что ты и Лим предлагали нам.

Но на Гардраре всё старое снова возобладало во мне: то же безмерное стремление к возвышению. Свергли старый Децемвират, но Комитет координации вскоре предложил мне быть его консультантом по связанному с вами.

Еще бы: память у меня была (ну, да: была — потому что меня больше нет) такая, что я без особого труда запомнил почти наизусть и книги Лима, и земную «Неполноценные: кто они — и мы?» Ларлда Старшего. А еще язык подвешен не хуже. Мой авторитет в Комитете координации поэтому быстро повышался.

Мне еще продолжало нравиться то, что было у землян. Но сидеть сразу на двух стульях было невозможно: я без всяких колебаний принял для себя нежелание всего Комитета что-либо менять в нашем социальном устройстве. Потому, что это меня больше устраивало: с вами я не видел для себя осуществления своего стремления к возвышению. Занял крайнюю позицию в рядах Комитета, и обвинителем тебя на суде уже не мог быть никто другой.

Но с устройством суда над тобой и Лимом Комитет тянул и тянул: из-за тех, кто боялся нарушить всякие демократические процедуры. Я это не понимал: из-за этого мы упустили время — ты уже начал распространять среди недолюдхов, как мы их называли, информацию о том, что каждого могло реально ожидать. Ты увеличивал свои силы — чем дальше, тем больше, и надвигалась невозможность уже справиться с вами. А мы продолжали дискуссии, бездарно теряя время.

Мне поэтому стало казаться слишком не предусмотрительным свержение Децемвирата: он, по крайней мере, действовал бы решительно. И я сделал попытку объединиться с бывшими децемвирами, входившими в Комитет. С их помощью и удалось добиться решения о суде.

А они уже готовили возвращение Децемвирата к власти: я получил предложение Гроя войти в него. Оно было повторено после суда: в качестве Первого Мудрейшего, то есть верховного главы Гардрара. Это же был предел моих мечтаний: я немедленно дал согласие. Меня абсолютно ничто не смущало: ни продолжение изготовления всевозможных изделий из мяса ликвидированных после отбраковки — под видом «из молодых сусов»; ни даже намерение Гроя полностью ликвидировать все молодое поколение, зараженное вашей пропагандой.

Я взлетел на вершину, упиваясь своим успехом. Но как на вершине высоких гор трудно дышать из-за разряженного воздуха, так в действительности неожиданно оказалось чересчур нелегко быть в Децемвирате, где невозможно было чувствовать себя спокойно. Даже в качестве Наимудрейшего, как в глаза называли меня: казавшегося мне персоной неприкосновенной — чьё мнение непререкаемо.

А на самом деле чисто представительской: потому что в Децемвирате всем распоряжался его давний хозяин — Грой. Мне оставалось лишь подписывать составленные им решения, которые, правда, у меня возражений никаких не вызывали. И еще зачитывать по трансляции речи от имени Децемвирата.

Не знаю, сколько бы еще просуществовал, даже если бы смирился со своей жалкой ролью. Ведь без твоих суперроботов, похищенных Варлхом, вы были почти бессильны противостоять Децемвирату, и дело уже неуклонно двигалось к его окончательной победе. А потому я становился ему больше ненужным: он сам, великий победитель вас, пытавшихся разрушить сверхсовершенное общество Гардрара, сможет занять моё место или даже объявить себя единоличным владыкой планеты.

Но я еще питал иллюзию, что сумею поставить на место всего лишь Второго Мудрейшего. Стал искать себе союзников, на которых смог бы опереться. Начал с Варлха: он казался наиболее подходящим. И узнал, что Грой намекнул остальным децемвирам, что меня следует уже ликвидировать и сделать потом героической жертвой атавистов. Варлх открыто сказал мне это, когда находились в подземном хранилище роботов, куда повел меня якобы для того, чтобы похвастать тем, что именно благодаря ему Децемвират побеждает.

На самом деле, чтобы угодить Грою: убить меня. Он успел вытащить и направить на меня свой лазерный пистолет; я — только сунуть в карман руку за своим, о котором он не знал. Он тогда меня предупредил, что выстрелит сразу, как только начну вынимать её. А я не стал: просто выстрелил, не вынимая пистолет из кармана.

Я оттащил потом труп его за дальний ряд роботов. Там он и должен валяться, если его еще не нашли. Поищите.

Я был обречен. Но Грой напрасно рассчитывал, что не поплатится сам: не на того напал! А с ним исчезнет и то, что олицетворяет он — без конца уничтожающий всех без разбора: врагов, соперников, клевретов. И я составил эту радиограмму, которая ушла к тебе в тот момент, когда датчик под радиобраслетом зафиксировал исчезновение ударов пульса.

Я сказал утром на заседании Децемвирата: «Вы без меня победить не сможете». Грой не поверил: усмехнулся. Потом смотрел мне в глаза, и я читал в них: «Ты надоел мне, и потому умрёшь». Но и я не отводил их — чтобы он прочел: «А ты уже не победишь». Сейчас, наверно, вспоминает мои слова — если еще жив.

Скорей всего, всё-таки, жив: ты не допустил тогда физического уничтожения Децемвирата — не допустишь, если сможешь, расправы без суда. Только больше не щади уже их: нельзя таких оставлять в живых. Ни в коем случае: опасно. Особенно, его.

Много чего можно бы еще сказать, но, пожалуй, ограничусь только этим: не поминайте меня лихом».

Дордж, спавший крепким сном, сидя в кресле рядом, заворочался, и Конбр сообразил, что надо разбудить его: дать прочесть тоже. Стал трясти его, но Дордж сразу не хотел просыпаться.

Но когда Конбр крикнул «Вторая часть радиограммы Погра», он сразу открыл глаза. Впился ими в текст и уже не поднимал голову, пока не прочитал до конца.

— Да: вот так! — наконец произнёс он. — Фактически сами себя помогли одолеть.

— В том-то и дело. Стоило им уверовать, что полная их победа над нами совсем близка, как немедленно перешли к собственным внутренним дрязгам. Сами обрекли себя: победить, будучи такими, никак не могли. И ты был прав: фактор времени сработал на нас.

— И пришел их вечер.

— И наше утро: утро нашего возрождения. Но не будет ли еще более трудной победа уже внутри себя?

55

Трупы павших в бою не отдали роботам, появившимся у здания Центра и начавшим складывать их штабелями на самоходные платформы. Наверно, чтобы отправить на переработку во всякие изделия из «молодых сусов». Они были достойны другого: торжественного погребения — как у землян.

С этим надо было поторопиться: в воздухе уже кружили во множестве хищные ависы, готовые ринуться вниз и начать рвать клювами их тела. Но при попытке это сделать их сразу сбивали, и остальные лишь продолжали кружиться в небе, оглашая пространство зловещими криками. Поневоле пришлось воспользоваться теми же роботами, которые подчинились командам охраны здания.

Трупы собирались поместить для сохранения в холодильные камеры мясных комбинатов, но они оказались полностью забиты телами ликвидированных Децемвиратом. Их было несколько миллионов: с ними тоже надо было что-то делать — не есть же их, как прежде.

Имена ребят невозможно было определить: роботы перед помещением в камеру сняли с них абсолютно всё. Их стали хоронить в длинных траншеях, отмечая концы табличками с номером и указанием количества закопанных.

Лирл еще раз рассказал подробно, как хоронили на Земле. Обязательно с музыкой: предоставил записи траурных маршей старинных композиторов. Напомнил сделать объемные фотоснимки для установки в будущем памятника с бюстом над каждой могилой.

Как много столетий Гардрар не знал такого погребения. Тела умерших мудрых, даже самых выдающихся, утилизировались, как и всё прочее: здесь тоже существовала тотальная утилизация.

Для мемориального кладбища был выбран гигантский холм, на котором удалось разместить все тысячи могил. Машины-роботы быстро отрыли их и установили у каждой табличку с именем и датой рождения.

Хоронили на следующий день. Ракетопланы беспрерывно доставляли тела, и ждавшая каждое группа укладывала их на покрытые белой тканью носилки, поднимала их на плечи и под звуки непрерывно звучавших траурных маршей медленно поднимались на холм. Ставили на вынутую из могилу землю и ждали остальных.

Шла трансляция: весь Гардрар смотрел, как их несли и несли — немало часов. От непревычных звуков щемило почему-то сердце и слёзы невольно текли из глаз.

Музыка смолкла, когла последняя группа поставила ношу возле могилы. Зазвучала речь Конбра:

— Склоним головы перед этими молодыми, которые предпочли героически умереть в бою с надеждой победить участи покорных жертв. Отдавших жизнь, чтобы прекратить бесконечные убийства таких, как они, совершавшиеся во имя ложно понятой цели, якобы единственно оправдывающей существование мудрой жизни во вселенной. Погибнув, подарили нам победу.

И теперь очередь за нами — теми, кто больше может уже не бояться, что в какой-то день его беспрепятственно убьют. Теперь мы должны победить: иначе их смерть окажется напрасной.

Кого же, спрашивается? Себя: таких, как мы есть. Свергнутый порядок, при котором мы существовали, внутренне влиял и на и нас. И в результате такие, как мы есть — с нашим эгоизмом, стремлением превосходства над другими, мы во многом сами не совсем отличаемся от тех, кого победили они. Враг того хорошего, что мы ждём получить, затаился внутри нас: если не уничтожить его, он может опять привести к свергнутому сейчас.

Эта бескровная борьба с самим собой может оказаться еще более трудной. И более длительной тоже.

В первую очередь придется избавиться вырабатывающейся с малых лет привычки относиться ко всем окружающим взаимно враждебно. Привыкнуть к иному: дружелюбию, чувству необходимости другим, уважению друг друга. Искоренить в себе зависть к чужим успехам. Не таить мысли в себе, опасаясь, что ими могут воспользоваться, чтобы опередить тебя. Научиться стремлению помогать друг другу.

Ведь вы не могли расти иными. Каждый чуть ли не с самого начала мог рассчитывать исключительно на одного себя среди других таких же. В постоянной готовности в любую минуту оборонять себя от жестокости окружающих: как самих детей, так и ваших педагогов.

Ведь система делала педагогами неполных мудрых — помимо их желания, и они не могли любить порученную им работу. Лишь отдельные смогли найти в ней призвание: их ученики только могли ощущать заботу о себе и даже любовь.

Мы сделаем, чтобы теперь, когда с отменой отбраковки все станут равны в положении, ими могли стать только те, которые сами выберут для себя это занятие. Но из них к ней допущены будут лишь, кто докажет, что способен по-настоящему любить своих учеников.

В будущем дети будут окружены окружены не только их любовью. Как когда-то давно у нас на Гардраре и сейчас на Земле, дети не будут общими — фактически, ничьими: будут рождаться в семьях, образованных людхой и людхом. Это будут их дети: самое дорогое для них — они будут окружены их любовью с самого рождения. Они — родители его — уже никогда не позволят причинить ему вред: никакая отбраковку уже не будет возможна.

Откуда взялась она — эта отбраковка? Когда кто-то стал уступать в своих умственных способностях достигшим высокого уровня роботам с искусственным интеллектом, сочли допустимым отбраковывать их, превращая в примитивов. Потом стали предпочитать лишь потомство самих примитивов как более качественное, а отбракованное потомство превосходящих становящихся всё совершенней роботов не сочли больше нужным оставлять живыми.

Отделение примитивов от интеллектуалов и явилось отправным моментом созданного порядка. Оно — это разделение необходимо будет уничтожить на нашей планете вместе с отбраковкой. Навсегда.

Нам надо будет возродиться и духовно. Вернуть то, что мы утеряли: искусство — музыку, в том числе. То, что напомнили нам земляне, но о чем мой друг, убитый Децемвиратом, историк Лим нашел упоминания в древних архивах еще до их прилета. Всем должно быть понятно, насколько оно прекрасно, как очищает, заставляет чувствовать глубоко: я видел, как не могли вы сдержать слёз, слушая музыку, с которой мы провожаем наших героев.

За время, когда пришлось им скрываться в убежищах, объединенные общей высокой целью, прошли они часть того пути, который предстоит пройти нам. И мы пройдем его уже до конца.

Хороня их, мы должны твердо пообещать, что сделаем всё, чтобы осуществить всё, ради чего отдали они свою жизнь. Будем помнить их и сделаем, чтобы память о них сохранилась навечно.

Сейчас над телами их каждый пусть молча произнесет это обещание и собственные прощальные слова.

И снова звучала музыка, похожая на сдавленное рыдание. Тела завернули в белую ткань и опустили в могилы.

Принесшие их бросили туда по горсти земли и присоединились к длинной цепи остальных, чтобы бросить в другие могилы. Роботы стояли наготове, чтобы завершить погребение, но людхи делали всё сами. Вертолеты, зависнув над кладбищем и устроив дождь темно-красных цветов, укрыли ими могилы.

Часть VIII: После победы

56

В бывшем домике Лима жил теперь Конбр с дочерью, Валж и Марком. В другом, построенном рядом, поселились Горгл с Сиглл: Валж настояла, чтобы они жили рядом, и она могла присматривать за их ребенком.

— Она разве понимает, как обращаться с ребенком? Молодая же еще, — потребовала она. Но разве Сиглл с ней когда-нибудь спорила? Понимала сама, что Валж знает, а она нет — и слушалась беспрекословно.

И не только она: Маркд тоже. Когда говорила:

— Марык, иди есть, — не отговаривался, что срочно занят сейчас. Ведь чем-то её забота напоминала мамину, которой, оказалось, не хватало.

Не только он испытывал потребность в этом: и все его бывшие гвардейцы, которых опекала Валж, пока они жили в убежище. При любой возможности прилетали навестить своего командира и её: она радостно встречала их. И маленькая Цангл, которая уже могла ползать и стоять, узнавала и протягивала к ним ручки.

Ребята отдавали Валж собранные по дороге полевые цветы и ягоды лесной фрагарии, которыми она, тщательно помыв, начинала кормить ребенка. А их усаживала за стол и угощала чем-нибудь приготовленным самой. По их мнению, вкусным необыкновенно. Они рассказывали обо всех своих делах, и она радовалась на них: до чего ж они умные.

Многое, конечно, не понимала. Но они объяснили, что оттого, что её ничему не учили, и предложили научить её грамоте. Сказали, что надо: а то Цангл вырастет, пойдет учиться, а она её не всегда сможет понимать. Она подумала — и согласилась.

А это поначалу показалось так трудно — так трудно: думала, что ничего у неё совсем не получится. Зато потом стало получаться, и ей стало нравиться. Удобно же: можно прочитать или самой написать, нажимая кнопочки на компьютере, а потом посмотреть, если забыла.

Потом и считать научили: такие умные ребята. Недаром так она их любит. А они её: она видит. Так еще бы: называют-то её как — мама Валж. Это после того землянин Лирлх рассказал им про свою земную Маму Хеву.

Лима и Цангл решено было похоронить у большого дерева. Где погибли они оба, заслонив собой свою дочь, носящую теперь имя матери. Но решили отложить до возвращения на Гардрар землян: ведь Лейрлинд непременно захочет проститься с Цангл.

Суд над Децемвиратом едва ли тоже произойдет раньше. Проводится тщательное расследование всех его преступлений после возвращения к власти. Картина страшная: миллионы убитых согласно намерению Гроя ликвидировать полностью учащихся, узнавших правду о судьбе большинства их. Попытка уничтожения землян.

То, что скрывалось ото всех: еще до первого его свержения; что не стал отменять Комитет координации; после возврата к власти. Использование мяса убитых для изготовления паштетов и колбасных изделий. Якобы из мяса молодых сусов: чтобы не возникало ни у кого лишних мыслей о каннибализме.

Бывшие децемвиры держались по-разному. Третий Мудрец припоминал Грою попытку ликвидировать его и рассыпался в благодарности Конбру, спасшего тогда. Валил всё, что творил Децемвират, на Гроя, ставшего полновластным диктатором, уже не считавшегося с остальными децемвирами. Убившим неугодных ему двух Первых Мудрецов.

Сам Грой, надо сказать, держался упорно: не рассчитывал на снисхождение — не пытался сохранить себе жизнь. Категорически не признавал ни в чем вины: всё, что делал, было необходимым.

Единственной своей виной считал зато, что проявил роковую недальновидность: посчитал цивилизацию землян настолько ниже гардрарской, что не воспрепятствовал заселению ими Зрыыра. А ведь мог обратить внимание на такую, казалось бы, мелкую деталь в докладе тогдашнего координатора Зрыыра, оказавшегося потом главным врагом, Конбра, на наличие у них семьи.

Не вспомнил, что уже было: когда-то принятое в космосе гипераппаратом одного из экспрессов послание некой цивилизации, которое удалось расшифровать достаточно быстро. Несмотря на не менее высокий научный и технологический уровень, социальный строй тех был атавистическим: удивительно похожим на то, что потом оказалось у землян. И поэтому не стали выходить с ними на Контакт.

… Земляне, когда Конбр дал прочесть протокол допроса Гроя, были поражены: гардрарцы получили, очевидно, послание тех же, какое доставил при возвращении на Землю Дан. И его так и не удалось расшифровать до их отлета оттуда. Но Дан не торопился с этим: пока не завершилось гуманистическое возрождение на Земле, вступать в контакт, еще оставаясь высокоинтеллектуальным зверьем, недопустимо. Совсем по иным соображениям, чем здесь.

Попросили ознакомить их с содержанием послания. Среди прочего было полное совпадение предлагаемого теми способа выхода на контакт со способом Дана и Арга. Тот самый способ, который поможет Лейли.

Значительное число мудрых предрекали резкий регресс уровня дальнейшего развития как науки, так и технологии. За счет того, что наименее способные уже захотят заниматься тем же, чем и они — мудрые. Общие ресурсы поэтому будут предоставляться всем: вместо того, чтобы ими распоряжались лишь те, кто способен это делать с наибольшим эффектом.

К тому же подготовка нынешнего поколения неизбежно станет никуда не годной. Ведь педагогами становились не по своей воле, и сейчас полу- и четверть-мудрые получили право заняться тем, что их больше устраивает. Дети, оставшись без педагогов, окажутся полностью предоставленными самим себе. И что их тогда заставит стремиться к упорной учебе, обретению обширных и глубоких знаний? Что с того, что существуют компьютерные учебные программы высочайшего качества? Одним компьютерным контролем за их успеваемостью обойтись не удастся.

То, что в последнем они правы, слишком понимал и Конбр, и ставший координатором образования Филбд — тот самый учитель, с которым не дали расправиться его ученики. Он сумел обнаружить какое-то количество подобных себе — умевших относиться к собственным ученикам с любовью: но их было слишком недостаточно. И Конбр очередной раз обратился к землянам: бывшему лицеисту Марику и Лирлу, любившему рассказывать о своей матери — педагоге, одной из первых начавшей борьбу за ликвидацию отбраковки на Земле.

Лирл и подсказал самое нужное в тот момент. Рассказал, как педагоги на Земле, на которых после прекращения отбраковки свалилась неимоверная нагрузка по вытягиванию до нужного уровня, открыли старинный метод «ланкастерского взаимного обучения». Смысл его состоял в том, что лучшие учащиеся привлекались к репетированию отстающих или к преподаванию младшим.

Маркд дополнил его слова: он хорошо успевал по большинству предметов и поэтому занимался с отстающими. Но ведь и ему помогали: рисовал он вначале неважно.

— А с младшими?

— С младшими — нет: с ними занимались их педагоги и свои хорошо успевающие однокласники.

— Не возникало при этом чувство превосходства одних над другими?

— Ну, ведь мало кто отставал сразу по всем предметам. В большинстве случаев, кто отставал в одном, мог превосходить в другом.

— И как складывались ваши отношения?

— А как могли они складываться? Кто занимался, чувствовал ответственность за того, с кем занимался; а тот, в свою очередь, ценил его помощь. Больше из-за этого общались: ну, и больше потому дружили.

— А это еще один аспект: сглаживания непонимания детей с разным уровнем способностей, — обрадовался Филбд. — Принятие совместного обучения поможет нам решить проблему хотя бы до того времени, когда станет достаточно настоящих педагогов: ставших ими уже по призванию.

Заканчивалось погребение замороженных трупов безжалостно ликвидированных Децемвиратом. В такие же длинные траншеи, как и самых первых. И как они, завернутыми в кусок белой ткани. И в завершение погребли и колбасные изделия и содержимое консервов «из молодых сусов». Всё производилось роботами, но их работа сопровождалась негромкой музыкой, разносящейся, тем не менее, далеко вдаль от страшного кладбища.

57

Лейли не узнавала сына. Вместо прежнего мальчика, мечтавшего о героических приключениях, обнаружила как-то странно повзрослевшего, серьезного и не слишком веселого подростка. Что успел пережить здесь он? Явно не оставался в стороне от всех событий, предшествовавших победе, позволившей им вернуться на Гардрар. Недаром несколько мальчишек и девчонок назвали его «командир Маркд».

Но Лал, Ли и Александр, а тем более Конбр даже словом не обмолвились об опасностях, через которые прошел её Марик. Зато много обо всем другом.

Конбр, в частности, что Цангл родила девочку перед самым их отлетом с Гардрара. И в тот же день она и Лим были убиты роботом-ликвидатором, бросившись защитить от него свою дочь. Подробно рассказал о том, как это происходило.

— Теперь это моя дочь.

— И моя, — добавила Валж, забирая девочку у Лейли. — Я её мать теперь, раз Цангл больше нет. Но я её так же назвала: Конбр мой согласился. Он хороший, мой Конбр.

— Он твой?

— Мой: конечно… Это хорошо! Я его люблю. И Марыка нашего люблю: он тоже хороший. И ребята его хорошие: меня научили читать. И Сиглл хорошая. Ты тоже: ты правильно Цангл мою держала.

Эта примитива, по-видимому, действительно любит Конбра — не меньше, чем Цангл любила Лима. Ну, что ж: может быть, он последовал примеру того. И вероятно, в данном случае её слова «Я сплю с ним и грею его» уже могут значить не только это.

Почему нет: «неполноценные» роженицы, они же кормилицы и няни, и на Земле занимались, всё-таки, трудом — требовавшим многого от них. Помнила, как высоко ценила их Ева: «Они ведь для младенцев — то же, что матери. И они любят детей; а дети — их, и смутно помнят потом очень долго». А эта Валж перенесла способность любить, опекать и заботиться на всех других. В том числе и на её сына, которого называет Марыком.

Однако, Конбр не подтвердил её предположение относительно себя и Валж.

— Нет, это не так. Но кто знает: не придется ли мне повторить то, что сделал Лим? Не все считают, что примитивы такие же людхи, как они: слишком умственно вырождены. Достаточно лишь прекратить использование их: дать спокойно дожить, но не оставив после себя детей.

Единственного примера Лима и Цангл может оказаться недостаточно для доказательства, что и они должны внести свой вклад в создание нашего потомства. Совершенно необходимо повторение: а кто еще сейчас готов на подобное, чтобы потом решились и другие?

— Похоже, действительно, это придется сделать тебе первому. Кстати, повторить пример не только Лима, но и мой. Тебе, как и мне тогда, придется пойти на компромисс.

— Что поделаешь? Но, понимаешь, ни одна нынешняя мудрая не даст мне той ласки, что она: им пока это несвойственно. А мне это необходимо: привык уже. И к ласке её, и к ней самой. Она же добра, как никто — причем активно, деятельно.

— Марик мне говорил. Как приставала к нему, чтобы поел. И как его гвардейцев опекала. А теперь скажи мне честно, что мой сын делал всё это время? Я же не верю, что носа он не высовывал из убежища. Валж мне уже кое-что успела сказать про то, как он отказывался поесть, потому что куда-то спешил.

И Конбр решил, что незачем мучить её: надо сказать.

— Да, он не прятался. Умел находить общий язык с гимназистами, устраивающими погром, когда они не хотели слушать ни меня, ни Горгла — чем оказывал нам неоценимую помощь.

— Но Валж сказала, что один раз вернулся в убежище с огромным синяком на глазу.

— Пришлось единственный раз действовать кулаками: не хотели его слушать сразу. Но в последнем бою не участвовал. Я тоже.

— Это всё?

— Всё, из-за чего ты могла беспокоиться. Но помогал он очень много: в частности, рассказывая скрывавшимся в убежищах о жизни на Земле. Еще и занимаясь их физической подготовкой.

— Но где он скрывался от нас, чтобы остаться здесь?

— В горах. Не бойся: не один. Горгл и Сиглл были с ним. И втроем прилетели на космодром перед самым вашим отлетом.

— А потом?

— Потом… Потом было страшно.

Это страшное тоже пришлось рассказать ей. Не упуская ни одной подробности, потому что она, как бы догадываясь, что он что-то не договаривает, начинала вопросительно смотреть ему в глаза.

— Кажется, Цангл сыграла слишком немаловажную роль, первой родив собственного ребенка. И она не ушла бесследно: ты же сказал мне, что того же захотела Сиглл.

— Да: и она это решила, если помнишь, сделать сама — без Лима. Я не дал Сиглл взять себе их ребенка, и тогда она сама захотела родить. А Марик рассказал о земной свадьбе, и они произнесли свои клятвы друг другу над телами Цангл и Лима. Уже одна семья на Гардраре есть: очередь за появлением других. Возможно, уже кто-то из скрывавшихся решит последовать их примеру. Но…

— Но пока еще никто? Так почему же вы не занимаетесь пропагандой этого?

— Руки не доходили до сих пор. А теперь займемся и этим.

— Думали, как?

— Создать книгу: пусть читают все. Потом предложить им книги Ларлда Старшего. Ты могла бы предложить что-то еще?

— Свое: театральную постановку. Должно подействовать быстрей. Помнишь, как подействовал показ вам «Девы рая»?

— Еще бы! И ты готова написать пьесу? И подготовить тех, кто будет в ней играть?

— Пьесу — вместе осилим. А с актерами сделаем так: если не получится с гардрарцами, используем землян. Сперва попробуем, конечно, с гардрарцами.

Погребение Лима и Цангл, которое Конбр откладывал до прилета Лейрлинд, транслировалось, но произошло в присутствии ограниченного числа пришедших. Прозрачный ящик не открывали до самого последнего момента.

Прощальную речь сказал Конбр:

— Людхи Гардрара! Все: вы все людхи теперь.

Сегодня хороним мы двух замечательных людхов, не доживших до победы, в которую вклад их неоценим. Это Лим и Цангл — самый прозорливый философ нашего времени и бывшая примитива. Он первый обнаружил начало неизбежного общего регресса, обусловленного социальным устройством общества Гардрара. Она — первая поняла необходимость для себя родить самой ребенка, кормить его своей грудью, любить и оберегать его. Они стали первыми, любившими друг друга и родивших собственного ребенка, который стал для обоих дороже собственной жизни. Что и доказали, не задумываясь пожертвовав ею, когда своими телами заслонили его от робота-ликвидатора.

Вот лежат они мертвые, и вот он их ребенок: живой, — он протянул руки и взял у Валж маленькую Цангл, которая обняла его за шею.

… - А теперь каждый может подойти перед тем, как мы погребем их, и мысленно попрощаться с ними.

Все подходили для прощания. Лейли стояла дольше всех: смотрела на Цангл, которую полюбила еще на Земле-2. У которой собиралась принять роды, но никак не ожидала снова увидеть её уже неживой.

С удивлением обнаружила, что уже все, кроме неё, отошли от ящика с их телами. Посмотрела на Конбра — тот сказал:

— Сейчас мы все вместе еще раз попрощаемся с ними.

И Лейли запела. В том, что пела, не было надрывного чувства прощальной музыки при погребении павших в последнем бою. Лишь тихая грусть колыбельной спящим последним сном. Спите спокойно, милая добрая Цангл и замечательный, как Лал Старший, Лим: мы не забудем вас.

Все слушали, и у многих катились слезы из глаз. У неё самой, у Валж, у Сиглл. Даже у Конбра, крепко прижавшего к себе маленькую Цангл.

Потом роботы вскрыли ящик, завернули оба тела в один большой кусок белой ткани и опустили в могилу. Конбр отдал Цангл Валж и первый бросил в неё горсть земли. А когда подошла её очередь, она сунула маленькую горсть в ручку девочки и сказала:

— Брось тоже: там твой папа и твоя мама.

И девочка тоже бросила свою горсточку туда, а потом пролепетала:

— Ма-ма.

58

Создать театральную постановку оказалось необыкновенно трудно. Главное, из-за того, что найденное в глубинах архивов Гардрара слишком мало подходило. Не сочли годным и начать с показа «Девы рая»: проблема существования примитивов пока не превалировала над остротой необходимости восстановления семьи.

Неизбежно было написать пьесу, и этим вплотную занялась Лейли. Неустанно расспрашивала Конбра, который, к сожалению, не мог уделять этому достаточно времени из-за напряженной работы в Комитете координации, который он возглавил. Неожиданную помощь она получила от Александра, тоже немало знал о произошедших на Гардраре событиях и притом, как оказалось, обладавшим литературными способностями.

Затем бесценной оказалась тоже неожиданная просьба Сиглл.

— Многоуважаемая Лейрлинд, ты так замечательно пела, когда мы хоронили родителей Цангл: у меня до сих пор оно звучит в голове. О, если бы я смогла тоже хоть как-нибудь!

— Хочешь научиться петь?

— Еще бы: очень! Почему мы совсем не поём, как вы: земляне? Или хотя бы как примитивы?

— Они поют?

— Да: я слышала, как пела Валж, укачивая маленькую Цангл. Конечно, не как ты. Просто, повторяя нараспев «А-а-аа» или какие-нибудь слова, которые, наверно, приходят ей в голову. Но, все-таки, поёт. Не думаю, что только она.

Лейли обрадовалась, хоть представила, что научить пению никогда не певшую Сиглл будет очень и очень нелегко. Но с чего-то ведь надо начать возвращение музыки и пения на Гардрар. А пока хотя бы чтобы Сиглл, которая должна будет играть в спектакле саму себя, смогла в нем петь.

В том, что Валж в не пример Сиглл могла, не учась, петь, она убедилась вскоре. Но потрясло, что это оказалось не «А-а-аа», а точным повторением прощальной мелодии, что пела сама. Без высот вокала, поставленного Лейли педагогами, но без единой фальшивой ноты.

— Ты поёшь?

— Пою: а как же? Мы все поём. Это не такие, как мы, только не поют: не умеют. Они считают себя умными, а сами много чего не умеют. Рожать детей не умеют, грудью кормить их. Еще любить не умеют. А мы умеем.

— А как ты запомнила то, что я пела?

— Не знаю. Только ты очень хорошо пела, мама Марыка: я так не могу.

— Я тебя поучу. У тебя очень хороший музыкальный слух: ты пела так правильно. Скажи мне, а Цангл тоже пела?

— Наверно! Мы же все поем: я ведь говорила тебе.

Поразительно: они, эти гардрарские «неполноценные», примитивы, сохранили то, что утратили как ненужное больше интеллектуалы, мудрые. Конбр об этом и говорил, считая, что и они должны внести свой вклад в создание потомства людхов.

Исполнительница роли Цангл обязательно должна будет петь: музыка глубоко действует на забывших о ней гардрарцев. И может быть, именно Валж станет ею: грим сделает её красивой.

Работу над созданием пьесы прервало важное для всех событие: суд над Децемвиратом. Обвиняемым в тяжелейших преступлениях: проводившемся тотальном уничтожении всех абсолютно «недолюдхов», знавших страшную правду о своей судьбе; скрытом изготовлении мясных изделий из ликвидированных роботами, делавшее всех людхов, помимо их ведома, каннибалами.

Как и на следствии, большая часть децемвиров валила вину друг на друга. И больше всего на Гроя: единственного, кто продолжал держаться непримиримо. Всё делалось так, как диктовала необходимость дальнейшего продвижения научного и технологического прогресса Гардрара. А для него требовались лишь те, кто превосходил роботов, а не уступавшие им: потому превращавшиеся в ненужных паразитов. И те, которых роботы пока еще не могли заменить.

Да, в процессе непрерывного отбора более способных лишние недолюдхи поэтому ликвидировались. Но так, что не знали наперед об этом: поэтому продолжали спокойно жить и учиться. А мясо ликвированных было просто мясом, как любое другое — и ничем больше. Это всего навсего лишь белок, годный к употреблению в пищу — незачем было превращать его в почву. Всё это не более, чем осознанная необходимость, к пониманию которой людхи наконец пришли в процессе своего социального развития, освобождаясь шаг за шагом от отживших представлений и понятий.

Да, он один в течение очень долгого времени принимал на себя всю ответственность за действия, направленные на продолжение сохранения существующего сверхсовершенного социального строя, на который покусились те, кого сумели совратить атавистические взгляды низшей цивилизации землян. И в случаях необходимости шел вопреки других децемвиров. Первые Мудрецы, Рорв и Погр, были устранены опять же в силу необходимости. Последний, как оказалось, тайно готовил предательство, приведшее к насильственному перевороту, совершенному атавистами: из-за него и произошел трагический крах всего, что достигнуто гением Гардрара.

— Я знаю, что пощады нам не будет, — закончил он свое выступление. — Лично для себя я и не прошу её. Но казнить меня вам, все равно, не удастся: когда мне умереть, я решу сам.

Сотни тысяч голосов мудрых за признание децемвиров невиновными, так как лишь продолжали следовать веками сложившейся социальной системе, утонули в сотнях миллионов требовавших возмездия за безжалостно ликвидированных учащихся. Из них всего незначительная доля за бойкот, вплоть до пожизненного, против проголосовавших за физическое их уничтожение. Опять же подавляющее большинство, составленное гимназистами, против легкой смерти с помощью наркотического газа: за очень древний жестокий вид казни — побиение камнями.

— Ты допустишь это? — спросила Конбра Лейли. — Зачем нужна лишняя жестокость? Неужели не достаточна безболезненная казнь, раз нельзя без неё обойтись совсем?

— К сожалению, она необходима. Один раз я не дал ликвидировать их, и сколько жертв потом это стоило. Они заслужили свою смерть.

— Но таким зверским способом?

— Согласен с тобой, многоуважаемая Лейрлинд, но придется на это пойти. Гимназисты не в состоянии простить, что с ними безжалостно творили: не успокоятся, если так же безжалостно не отплатят им. Понимаешь, они не могут простить. Ведь недаром и твой сын за этот, безусловно зверский, способ их казни: не может забыть, как у него на глазах таких же ребят убивали во множестве роботы-ликвидаторы.

Да, её сын, когда-то такой ласковый, шаловливый ребенок, был неузнаваем, когда казнили децемвиров. Он, суровый ныне командир своей гвардии мальчишек и девчонок, беспрекословно подчинявшихся ему, сам не участвовал в казни, но стоял среди них, готовящихся к ней. Смотрел, не отрываясь, и глаза его точно так же, как и тех, кому досталось произвести казнь, горели ненавистью, а губы что-то шептали. Она не сразу поняла, что почему-то не на земном языке, а по-гардрарски.

Децемвиров поставили в отрытой яме — восьмерых. Гроя обнаружили мертвым, когда пришли за ним: его положили впереди. И рядом завернутый в пленку полуразложившийся труп Варлха, обнаруженного по запаху между роботов в подземном хранилище.

Первый ряд мстителей взял в руки камни, чтобы метнуть их. И они полетели, сопровождаемые криками:

— За ребят наших! — с перечислением имен тех, именем которых казнили их убийц. Потом обрушил град камней следующий ряд, и так продолжалось, пока уже лежавшие трупы децемвиров не оказались погребены под огромной грудой камней.

А сын её продолжал смотреть. И продолжал что-то беззвучно шептать перекошенными губами.

59

Итак, первый этап, закончившийся победой Децемвирата, позади. Страшно тяжелый, сопровождавшийся невероятно многочисленными жертвами. Завершившийся неожиданной победой почти на краю: перед уже почти неизбежным поражением.

Но следующий, как и ожидал Конбр, был, хоть и бескровным, но не легче первого. Победа над собой, над тем, какими оставались людхи, большая часть которых, учащиеся, была избавлена от угрозы уничтожения, не обещала быть быстрой.

Глобальным голосованием были сразу же отменены отбраковка и всякие номера. Последние — несмотря на сопротивление большей части бывших мудрых.

Изменено было и положение примитивов: в первую очередь прекращено производство на них каких-либо экспериментов. Как на Земле, наложницы и наложники получили полное право отказа от нежелательных им половых контактов — хотя лупанары еще не могли быть ликвидированы.

Сначала мало изменилось лишь положение рожениц, продолжавших свою важную миссию воспроизводства. Но вскоре воспроизводство с их помощью сочли необходимым в отсутствие отбраковки приостановить.

Но необходимо, чтобы оно происходило в семьях: это и было первоочередной задачей гуманистического возрождения. Слишком нелегкой, судя по малочисленности появившихся к моменту победы над Децемвиратом победы. Их образовали исключительно те, кто скрывался до неё в пещерных убежищах. Но из них пока только у Горгла и Сиглл родился ребенок.

Затем агитация семьи медленно стала действовать: семьи стали образовывать и другие. Но далеко не всегда такие семьи были похожи на земные: сексуальные контакты в лупанарах было обычным делом состоящих в браке: как мужа, так и жены. Был не слишком редким распад семьи — даже в которой уже появился ребенок.

Притом людхи резко разделились на тех, кто считал, что в дальнейшем потомство вправе иметь все — как потомки мудрых, так и примитивов, и тех, кто не признавал за последними это право. И вторых было подавляющее большинство — причем не одной семьи, образованной мудрым и примитивой или мудрой и примитивом не появилось. Примера погибших Лима и Цангл оказалось недостаточно: остро требовалось создание еще хотя бы одной подобной семьи.

И Конбр решил больше не откладывать то, что когда-то обещал Лейрлинд: жениться на Валж. То, чему до сих пор еще мешали тщательно скрываемые от себя самого мучительные колебания: была еще какая-то слабая надежда найти другую. Интеллектуальную, которая сможет хорошо понимать его, и в то же время привлекательную внешне и способную дать ласку, которую получал от Валж.

Такую, как она — замечательная земная женщина, мать Марика, с которой общался теперь почти постоянно. Неустанно трудившаяся вместе с ним и теми гардрарцами и землянами, кто составил главный его актив. Переоценить то, что она уже сделала и что продолжает делать, невозможно. Силой театрального искусства она добивалась порой быстрей того, что пытались они словами.

Созданная ею вместе с Александром театральная постановка по написанной ими же пьесе играла огромнейшую роль в пропаганде того, что должно было появиться. Она до сих пор еще продолжает оказывать свое действие на тех, кто уже не один раз смотрит её. Можно сказать, что только благодаря Лейрлинд искусство — музыка, пение, танцы — вошло в жизнь забывших о нем гардрарцев: стало их потребностью.

И еще: как красива она. Как ни одна гардрарская людха: даже наложница. Хочется неотрывно смотреть на неё: огромным усилием он заставляет себя не делать это. Когда-то он сказал ей, что любит в ней свой идеал. Пусть продолжает думать, что только так оно и есть!

Но подобной ей людхи нет ни одной. И слишком нескоро, наверно появится. А Валж: сможет ли он полюбить её? Несмотря на то, что очень к ней привык. На то, что ценит её активную доброту. Даже на то, что способен вместе с Лейрлинд признать её музыкальные способности: прекрасный слух, великолепную музыкальную память, становящийся всё красивей благодаря непрерывным урокам Лейрлинд голос; её способность выражать в своем пении чувство. Она талантлива: так считает Лейрлинд, и он не может не согласиться с ней.

Но всё это не может заставить его не думать лишь о Лейрлинд. Только об этом ни она, ни кто другой не узнает ни за что на свете: тайную любовь свою унесет он с собой в могилу, когда придет его час. А семью должен образовать с Валж — и немедленно.

Всё-таки, после самой Валж первой придется сказать именно ей — Лейрлинд. Свадьба их должна быть особой, чтобы послужить примером брачного союза мудрого и примитивы. Подготовить её организацию, как и всех предыдущих, как следует не сможет никто: она только.

60

Лейрлинд и на этот раз превзошла себя: все смотрели эту свадьбу, небывалую — мудрого и примитивы. Все абсолютно: даже те, кто был предубежден против такого союза — и они не могли не смотреть.

Как все предыдущие, проходила на той самой поляне, где под раскидистым деревом покоились первые гардрарские супруги — Лим и Цангл. Там, над могилой их, всегда произносились клятвы любви вступающими в брак. Но еще длинней были столы для многочисленных гостей, еще больше цветов на них; громко звучала музыка, впервые в живую исполняемая самым первым гардрарским оркестром, которым пока еще дирижировал землянин, обучивший игре на некоторых инструментах.

Валж никогда не забыть, как её, одетую в белое платье, подвел к могиле родителей их Цангл, которую он взял на руки, чтобы произнести слова, которые она уже могла понять:

— Светлой памятью Цангл и Лима, не пожалевших жизни ради своего ребенка, обещаю быть вместе с Валж всю жизнь! Любить и беречь её! Продолжить нашу любовь в рождении детей!

А теперь я хочу сказать следующее. Знаю, что не все пока одобряют наш союз. Из-за опасения, что потомство считавшего «мудрым» и «примитивы» наверняка будет в отношении своих способностей уступать потомству «мудрых» и людха, и людхи. Но обязательно ли?

Здесь присутствуют наши друзья-земляне. Но кто один из них: отец нашего Маркда — Ларлд? Его отцом является гениальный земной математик Дангкх, прошедший «обновление», дающее вторую жизнь, когда голова его была пересажена на тело молодого «неполноценного» донора-смертника, земного «примитива». Передавшего с этим телом и какие-то гены потомству Дангха: Ларлду и его сестре, внешне похожей на того «примитива».

Едва ли кто-то сможет усомниться в высоких способностях Ларлда. По свидетельству всех, знавших его сестру, то же можно сказать и о ней, ставшей ученой-генетиком. А следующее поколение Дангкха: наш Маркд?

Так почему не поверить в то, что появление потомства «мудрых» и «примитивных» не приведет к деградации способностей людхов? «Примитивные», якобы полностью умственно вырожденные, своими генами восполнят то, что утрачено «мудрыми»: чувство и физическую красоту. А «мудрые» передадут свои способности. Верю, что таким и окажется будущее наше потомство с Валж.

Как и потомство незабвенных Лима и Цангл, ставшее нашей дочерью: в ней не заметно, что в чем-то отстает от детей своего возраста из потомства исключительно «мудрых», — он передал Цангл Валж и сказал: — Ты теперь.

И она сама тоже прочитала, добавляя что-то:

— Светлой памятью Цангл и Лима, не пожалевших жизни ради своего ребенка, обещаю быть вместе с моим Конбром всю жизнь! Любить и беречь его! Продолжить нашу любовь в рождении детей! — и дальше уже от себя:

— Я ведь давно его люблю, моего Конбра: мы-то, роженицы, хоть и не такие умные, как «мудрые», любить умеем. И я рожу ему наших детей — много: это будут его дети. Потому что без всякой операции, а как другие теперь: соитием с ним.

Я еще не знаю, что это, но думаю, что что-то очень хорошее, раз от этого тоже родятся дети. Конбр, наверно, теперь мне объяснит и покажет, чтобы я знала что это, и потом родила нам нашего ребенка, которого я вместе с ним стану любить, и который будет любить нас обоих. Я буду кормить его своей грудью и петь ему, чтобы он заснул, вот такую песню.

Она запела, и Цангл у неё на руках, положив голову ей на плечо, уснула. Осторожно, чтобы не разбудить, повернулась к своему Конбру и крепко прижала губы к его губам. Потом отдала спящую дочь Сиглл, чтобы та унесла её в дом.

Много еще запомнилось Валж: того, что не было на других свадьбах до этого. Больше, чем на них пела Лейрлинд. Пели хором земляне, и к ним присоединились многие людхи. Гвардейцы Марыка вместе с ним, положив руки друг другу на плечи, хороводом медленно пошли в танце вокруг «командира Конбра» и «мамы Валж».

Но почему-то с волнением ждала окончания её, когда очутится лежащей рядом со своим Конбром — уже женой его.

…Это не походило ни на что, испытывавшееся до слияния с ним: невиданная наполненность осуществлением желания, непонятно почему вдруг возникавшего раньше благодаря получению более острой пищи незадолго перед «операцией», после которой начиналась беременность. Только совсем не так: тогда для необходимого расслабления ей вставляли вибратор, удовлетворявший желание.

Но теперь она не принимала никаких таблеток, даваемых врачом, и ела то, что сама хотела: желание иногда приходило. Появилось и сегодня, когда крепко прижались они на свадьбе с Конбром губами, и вновь возникло, когда уже были одни, и он обнял её и снова прижал губы к её губам. И было высшее счастье ощущать его внутри себя.

— Это и есть соитие? — тихо спросила потом.

— Ну, да. Оно самое.

— И теперь будет ребенок?

— Наверно. Но, может быть, не сразу: после нескольких.

… Она чувствовала, что любит его еще сильней: мужа уже своего. Крепче его обняла перед тем, как заснуть.

Часть IX: На Зрыыре

61

Гиперэкспресс землян «Ковчег» вышел из переноса. Еще не более двадцати часов до своей орбиты и потом гораздо долгий, чем перенос, полет к Земле-2, он же Зрыыр по-гардрарски. Потому что они тоже летели туда: те, которые должны были вместе с возвращамися землянами преподавать остававшимся на Зрыыре знания Гардрара.

Отлет на Землю-2 оттягивался до последнего. Все годы до него прошли в усиленной учебе вместе с напряженной работе, которую требовало оказание помощи в осуществлении гуманистического возрождения. Но многие всё сильней тосковали по оставленным на Земле-2 женам и детям, которые успели без отцов вырасти и неузнаваемо измениться. Сам «Ковчег» нужно было отправлять на Землю за следующей партией поселенцев. А Лейли предстояло по его прибытию обратно участие вместе с Ли и прилетевшим Ги в полете для установления настоящего Контакта с теми, чьё послание когда-то получили Дан, Эя и их дети.

Как раз то, что решит её собственную проблему из-за значительной разницы возраста с Лалом. Их полет будет длиться лишь пять лет, но на Земле-2 успеет пройти пятьдесят. Эти годы она, всё равно, проведет в разлуке не только с мужем, но и с сыном. Так что не страшно, что он наотрез отказался покинуть вместе с ними Гардрар.

— Я здесь еще нужен, — кратко мотивировал он свое решение.

— А как же дед и бабушка? Прилетят, а тебя не увидят.

— Дед меня поймет. И бабуля тоже. Нашими гиперэкспрессами общаться можно будет намного чаще: прилетят к нам на Гардрар. И Эрька с ними.

«Нашими гиперэкспрессами», «к нам на Гардрар» и другое подобное слышали от него непрерывно: он считал себя куда больше гардрарцем, людхом — не землянином. И Конбр явно был ему не менее близок, чем они, его родители. А Цангл любил, как сестренку: всячески опекал и не жалел времени, занимаясь с ней, чтобы она не отставала от тех детей, которые родились от обоих «мудрых» родителей.

Земля-2 встретила сюрпризом. Буквально на следующий день после прибытия на неё пришла полученная с Земли гиперграмма: вылет следующей партии поселенцев откладывался.

Главной причиной назывался недостаточный темп перестройки общества. Оно еще не завершено до сих пор, как рассчитывали в самом начале. Не создана полностью система непрерывного наблюдения — СНН. Продолжается, хоть и в крайне ограниченных размерах, использование доноров-смертников. И поэтому Дан с Эей и еще многие — в первую очередь те, кто занимался работой по исправлению отставания в развитии — не считают пока возможным покинуть Землю.

Еще сообщалось, что до сих пор не удалось расшифровать послание тех, с кем удалось впервые выйти на Контакт во время возвращения на Землю. То же послание было получено и гардрарцами, но им удалось расшифровать его. Оно было обнаружено после последнего свержения Децемвирата, скрывавшего его от остальных.

Естественно, в пришедшей гиперграмме не было ничего о гардрарцах. И неудивительно: знали из предсмертного письма Погра, что он когда-то отсёк сообщение о встрече с ними на Земле-2, когда хитростью добился, что гиперграмму о прибытии туда отправил он, используя гардрарский спутник гиперсвязи.

Надо было, конечно, сообщить на Землю о встрече с гардрарцами и переслать расшифрованное содержание послание тех, с кем должны будут выйти на контакт Ли, Ги и Лейли. Но пришедший сигнал, несущий гиперграмму, был слишком сильно ослаблен, и усиление его требовало очень уж большого количества энергии по сравнению с тем, что тратилось на пересылку на Гардрар. Очевидно, из-за того, что Земля не обладала еще гипераппаратами, такими совершенными, как гардрарские.

В результате, от посылки ответной гиперграммы на Землю решено было воздержаться. Хотя и после долгих обсуждений и споров.

«Если бы еще хоть немного отложили вылет, то сообщение с Земли успели бы переслать нам туда. Ну, и тогда можно было бы задержаться на Гардраре — быть подольше рядом с моим сыном. И так, впереди годы разлуки, когда буду в полете с Ли и Ги: коло пяти для меня, но почти пятьдесят для него — он уже изменится неузнаваемо, мой дорогой мальчик. Если сейчас уже двадцать ему, то будет больше семидесяти: не исключено, что уже может стать и дедом. Да: если бы, если бы…». Сложившаяся ситуация была ударом.

— Может быть, будет возвращаться из разведывательного полета один из гардрарских гиперэкспарессов, — пытался как-нибудь утешить её Лал.

— Если только произойдет чудо. Пока еще ни одного не было с самого нашего появления здесь, — печально улыбнулась она. — Надо было, конечно, дождаться гиперграммы отсюда об их прибытии.

— Была же договоренность с Отцом, что через десять лет прилетят, — попытался хоть как-то оправдаться Лал: понимал, что Лейли слишком права. Ведь надеялся, что темп гуманистического восстановления, достигнутый перед их отлетом, не снизится. Но тогда, целиком занятый подготовкой отлета сюда, он мало очень участвовал в тех делах и не понимал, какие проблемы могут возникнуть и затормозить процесс. А на Гардраре пришлось участвовать только в этом: стало ясно, насколько непросто происходит он. Наверно, было бы настоящее чудо, если бы всё проходило гладко.

62

Немало всего произошло за время их отсутствия. Продолжали увеличивать число энергостанций: накопление энергии должно было обеспечить в будущем более частую связь через гиперпространство с Землей и Гардраром.

Важнейшим занятием поселенцев продолжало оставаться и создание плодородных почв. Разрослись стада скота: уже не столько для обеспечения мясом и молоком, сколько для получения больших количеств навоза. Для того же значительно увеличили число куриных и голубиных ферм: для получения богатого азотом помета.

Немалым источником внесения азота служило и использование сидератов. Не ограничиваясь этим, использовали всё, что могло служить органическим удобрением: превращенные в опилки сухие сучья деревьев и древесную кору, не слишком пока значительное количество человеческих экскрементов. И, особенно, компост: создаваемый непременно с помощью вермитехнологии: использовании дождевых червей.

Но куда более значительным оказалось то, что произошло с оставленными на Земле-2 «примитивными» гардрарцами. С бывшим подопытными и, особенно, бывшими «наложницами» и «наложниками».

Первых было несравнимо больше. Из них умерло некоторое количество тех, на которых произвели наиболее бесчеловечные эксперименты. Но оказались и другие: кто после прекращения таких на них, смогли стать здоровей. Что говорить: они все теперь жили совершенно иначе. Спокойно, занимаясь чем-то доступным, чему научили земляне: несложным играм, в том числе и спортивным; ужению рыбы; выращиванию цветов на клумбах и овощей в маленьких огородиках, обрабатываемых ими вручную. Научились плясать и петь. Полюбили смотреть всякие представления и состязания — в том числе по связи. Но лишь единицы смогли освоить грамоту и какой-то счет.

Зато это оказалось по силам почти всем вторым. Но не это показалось наиболее поразительным: все они обзавелись детьми, хотя и не все составили по примеру землян семьи. И эти людхи-дети представляли нечто особенное.

Как и дети землян, они посещали детские сады, и некоторые уже школы. Вместе с землянскими детьми. Хотя и уступали землянам в успехах в развитии и учебе, но отнюдь не разительно. Ведь с ними непрерывно дополнительно занимались ученики-земляне старшей ступени, как это было принято на Земле.

И потому смогли воспринять язык землян настолько, что даже друг с другом предпочитали говорить на нем, а не на языке своих родителей. В разговоре с теми из них, кто уже учился в школе, в том, что касалось именно учебы, прилетевшие гардрарцы могли вести разговор только с помощью блока-переводчика: дети по — гардрарски обладали лишь ограниченным словарным запасом, полученным от родителей.

Но, как оказалось, всё же некоторые гардрарские слова и даже целые выражения от них переняли в свою очередь их землянские товарищи по детскому саду или школе. Так что молодая поросль Земли-2 уже чем-то отличалась от детей не только Гардрара, но и Земли.

Однако, и взрослые земляне, заселившие Землю-2, своими знаниями отличались благодаря оставленной им копии Центрального архива Гардрара. Изучение его, которое интенсивно вели до возвращения «Ковчега», однако, встречало немало трудностей: многие исходные понятия землян и гардрарцев не совпадали. Требовались дополнительные разъяснения.

Появление гардрарских преподавателей оказалось своевременным: смогло помочь преодолеть эти трудности. И начались напряженнейшие семинары под их руководством, которым не виделось конца. Немалую помощь гардрарцам активно оказывали земляне, побывавшие на Гардраре: они уже знали немало — напряженно учились еще там несмотря на то, что слишком хватало работы по оказанию помощи «атавистам».

Параллельно шла не менее важная работа по подготовке заселения планеты следующей партией землян. Выросли многочисленные каркасы для жилых блоков для них.

И шло полное переоборудование гипераппарата «Ковчега», обеспечивающее не только крайне малое отклонение от намеченной точки выхода из переноса, но и огромное сокращение необходимой для него энергии. На Гардраре совершенно не было возможности заниматься этим, а сейчас ничего уже не мешало совершить в ожидании прихода гиперграммы с Земли о готовности к прилету новых переселенцев. Переоборудование «Ковчега» сулило в будущем возможность уже достаточно частых общений с ней и с Гардраром.

63

«Ковчег», уже переоснащенный, продолжал еще не один год делать обороты по своей орбите в ожидании отправки на Землю. Немногочисленный его экипаж из землян должен был возглавить Ли.

Но с ними собирались лететь и половина той тысячи гардрарских ученых, которая находилась на Земле-2. И с собой доставить полную копию Центрального архива Гардрара: в ней находилась и расшифрованное послание Тех, на установление настоящего уже Контакта все эти годы собиралась лететь вмести с Ли и Ги Лейли.

А она еще продолжала надеяться, что прилетит для подзаправки энергией и провизией возвращающийся из сверхдальнего путешествия гардрарский экспресс, и тогда, может быть, удастся снова увидеть своего сына. Как он там: каким стал?

Но когда чудо, казалось, совершилось — экспресс гардрарцев прилетел, об этом уже не могло быть и речи. Пока шла подзаправка его, пришла гиперграмма с Земли: о готовности вылета новых переселенцев.

Сами гардрарские астронавты предпочли присоединиться к улетавшим на Землю, чтобы потом вернуться оттуда вместе с переселявшимися на Зрыыр землянами. Не хотели не упустить возможность посетить еще одну планету: тем более, обитаемую. Родную для тех, кого ожидали когда-нибудь встретить на Зрыыре и, наконец-то, встретили.

Встретили здесь и людхов: неузнаваемых. Особенно молодое их поколение: как оказывается, потомство примитивов. Предпочитавшее говорить на языке землян. Вместе с детьми которых ходили вместе в детские сады и школы. Мало того, незначительно отличавшихся от них по уровню своего развития: по-видимому, благодаря тому, что старшие землянские дети непрерывно помогали им справляться с учебой. Такое им, астронавтам, подолгу живших в отделенном от всех малочисленном мирке в отличие от живших на Гардраре «мудрых» было понятно: в космосе иначе нельзя.

Но другое понятно меньше: дети из садика или школы возвращались домой к родителям, которые почти все жили парами — семьями. В них-то и рождались они: без всякого подбора. Поначалу думали, это потому, что эти самые семьи образовали примитивы, почему-то уравненных в правах с мудрыми, которыми они, всё равно, были не в состоянии пользоваться. Однако, такие пары были и среди «мудрых» людхов: и не только на Зрыыре, но, оказывается, и на самом Гардраре.

Немало оказалось и другого непонятного, к чему присоединились и людхи. Какие-то зрелища вымышленных чужих историй, слушание длительных звучаний модулируемых звуков и движение под них. Пение: но такое было у примитивов. Накаченные мускулы: такое было только у них, астронавтов, в результате тренировок для создания необходимых для дальних путешествий физических данных. Спортивные состязания множества видов. И другое: совсем непонятно, зачем.

Но на Земле, еще не соприкоснувшейся с гардрарской цивилизацией, может удаться понять до конца, в чем смысл произошедшего дома за время их отсутствия.

Часть X: Земля, Данэя, Гардрар

64

Сообщение о неожиданной встрече с инопланетянами, произошедшей на Земле-2, удалось со всеми подробностями передать на Землю, лишь когда «Ковчег» вышел из переноса. Восторг от получения его едва ли не превзошел всё предыдущее: открытие Тупаком Земли-2, возвращения оттуда Дана и Эи.

Встреча прибывших на «Ковчеге» была грандиозной: люди увидели людхов, прилетевших на Землю поделиться знаниями своей цивилизации, сильно превосходящими земные. И за исключением небольшого количества, собирающихся остаться на ней на длительный срок.

Это не были представители той цивилизации, послание которой когда-то доставили Дан и Эя: предстояла встреча еще с одной. И в полете в гиперпространстве для установления уже настоящего контакта с Теми примут участие вместе с землянами и гардрарцы: трое астронавтов, побывавших на Земле. Не на земном экспрессе «Контакт», конечно: на гораздо более совершенном, своем. А тот, хоть и переоборудованный гардрарцами, останетсяся в Солнечной системе для обеспечения связи через гиперпространство с Данэей и Гардраром.

Прибытие с «Ковчегом» гардрарцев изменило планы Дана. Уровень знаний последних обеспечивал возможность достаточно частого общения между тремя планетами, и поэтому стоило рискнуть покинуть Землю на некоторое время. Тем более, что главный виновник опасения отсутствовать на ней, любимый ученик, неугомонный Арг, сам горел желанием побывать на обеих тех планетах. Так что можно было не беспокоиться, что он успеет в отсутствие Дана натворить что-нибудь грандиозное, что придется расхлебывать потом.

…Они вышли из крейсера первыми, Дан и Эя. Следом за ними шел улыбавшийся Арг. Громкие крики приветствия огромной толпы встречавших эхом отражались в горах:

— С прибытием! Как долго ждали вас! — толпа бросилась навстречу им. Впереди всех — Лал и Лейли: подбежали и сразу обняли их.

А из крейсеров появлялись Дэя с мужем и Дэлией; Ева, Дзин; Милан с Ритой, Эриком и подростком Ладой. Экипаж «Ковчега» во главе с Ли и с ним Ги и гардрарские астронавты. За ними другие: огромное количество.

Лал, приветствуя прибывших с возвышения, произнес:

— Добро пожаловать, друзья, на эту планету — на Землю-2, - и тут же Арг перебил его:

— Нет, дорогой: она больше не Земля-2. Благодарное человечество решило назвать её именами тех, кто первые освоили эту планету: именами твоих родителей — Дана и Эи. Её имя теперь Данэя. А Солнце-2 — Лал. Наши гардрарские друзья сочли это справедливым.

— Да: больше и не Зрыыр, — подтвердил капитан гардрарского экспресса. — Гардрар тоже знает: они, высокочтимые Дангкх и Эгхья, сделали её пригодной для жизни.

Как оказалось, многие прибывшие не собирались задерживаться на Данэе. В том числе и Дан, хотя и стосковавшийся по этой удивительной планете, на которой произошло столько важного для него и Мамы. После посещения дорогих для памяти мест надо лететь на Гардрар: встретиться там с Конбром, о котором столько услышал от Ли. И увидеться с любимым внуком, Мариком, ставшим, по словам того же Ли, достойным имени того, в честь которого был назван при рождении. Того же в первую очередь хотела и Мама: обнять своего первого внука.

А об Эрике и говорить было нечего: если было бы возможно, он и дня не стал бы задерживаться — сразу улетел бы на Гардрар к Марику. И Лада, столько от него наслушавшаяся об их старшем брате, тоже. Ну, и родители тогда, конечно.

Но отец, Милан, не только из-за них. Еще на Земле генетики во главе с Дзином дали обещание остававшимся там гардрарцам принести на Гардрар созданную ими систему: оказание методом деформации генов исправление отставания в развитии. Мысль о которой не могла появиться на почти во всем далеко обгонявшем Землю Гардраре, где оценивали человека исключительно по возможности превзойти непрестанно совершенствовавшихся интеллектуальных роботов, а потому безжалостно уничтожавших всех уступавших им. И поневоле Земля, где гуманистическое возрождение началось раньше, тут обогнала Гардрар.

Летела туда вся группа Дзина: Милан, Альд, Олег, Дэя. Уно и Рита, разумеется, с ними. Тем более, что дети их, все как один, стремились на Гардрар: не только Эрик и Лада, но и Дэлия.

Потому что Ли должен был оттуда отправиться вместе с Лейли и Ги в долгий полет. А она станет ждать его, любимого, вместе с их сыном, которого успеет родить совсем незадолго перед их отлетом: все пятьдесят лет. Но на их экспрессе пройдет лишь пять, и их разница в возрасте сократится сильно: как у дяди Лала с тетей Лейли.

А ведь он не мог поверить своим глазам, когда она вместе с мамой встречала прилетевших на «Ковчеге»: вместо одной Дэи вдруг увидел двух. Переводил взгляд с одной на другую, пока не догадался, кто же настоящая. И взгляд его изменился: смотрел уже неотрывно на маму. Дэлия видела: с любовью, но смешанной со скрытой болью.

И тогда она первая подбежала к нему и посмотрела прямо в глаза. И сама сказала:

— Я давно ждала тебя. Сильно!

— Ждала меня: почему? Кто ты: дочь Дэи и Уно?

— Да. Их дочь: Дэлия. Ждала потому, что знала то, что не знала и не знает моя мама: что ты любил её. И мне казалось обидным, что она не ответила тебе тем же, — и она продолжала смотреть ему прямо в глаза так, что он не смог отрицать это.

— Откуда ты знаешь: от моей мамы? Евы?

— Нет: Евонька ничего такого мне не говорила. Но я как-то попросила её рассказать о тебе, и потом сама поняла это. Сердцем: потому что полюбила тебя. Скажи, храбрый и самый добрый: ты смог бы полюбить меня и сделать своей женой? Чтобы я родила тебе нашего ребенка и вместе с ним ждала твоего возвращения из долгого полета, который тебе предстоит?

Что он мог сказать ей? Этой девушке, как две капли воды похожей на ту Дэю, какой видел в последние минуты прощания перед отлетом «Ковчега» на Данэю, тогда еще Землю-2. Будто произошло чудо: Дэя родилась второй раз, чтобы уже быть с ним. Но, всё же, это не была сама Дэя.

— Не торопи меня с ответом, — попросил он.

— Понимаю: тебе трудно сразу дать его. Думай: я буду ждать.

Разговор их прервался: к нему приближались родители — Ева с Дзином. И Дэя, тоже сразу обнявшая его.

Но вечером, когда можно было после торжественной встречи очутиться наедине с самыми близкими людьми, родителями, Ева первая спросила:

— Ты понял, почему дочка Дэи первая бросилась к тебе? Судя по тому, сколько меня расспрашивала о тебе, Дэлия только тобой и дышит. Может, она и составит твое счастье — только теперь уж постарайся не упустить его.

— Мать права, сынок, — добавил Дзин. — Девочка редкостная, не сомневайся. Понимаю, нужно какое-то время: познакомиться ближе, узнать получше.

— Но не тяни: время до твоего отлета не так уж велико. Успей сдержать обещание: подарить нам внуков.

Времени, чтобы самому убедиться в сказанном родителями, действительно, потребовалось очень немного. Уже вскоре они произнесли свои клятвы на горной поляне у священной могилы редактора «Новостей» Марка.

Свадьба была необычной: впервые присутствовали инопланетяне — прилетевшие для передачи своих знаний Земле гардрарцы. Один из них, математик Дордж, поздравляя Ли и Дэлию, сказал, что и на их планете многие вступающие в брак произносят свои клятвы над священной там могилой первой семейной пары, подобного земному Ларлду историка Лима и примитивы Цангл. Как и здесь, благодаря Лейрлинд.

65

Данэя… Для них, всё-таки, Земля-2 — планета, где началось в их жизни столь многое. На которой пережили одни из самых счастливых дней и немало страшных. Где родили они сами своих детей и стали неразделимыми Отцом и Мамой. Где потеряли незабвенного Лала, именем которого нарекли своего первенца. То, что не удалось забыть: как вынуждены были умертвить и потом даже съесть верного Пса, когда оказались на грани голодной смерти сами, внезапно потеряв в ближнем космосе планеты почти сразу два из своих трех крейсеров.

И перед отлетом на Гардрар хотелось посетить все те места. Вдвоем только: чтобы, не торопясь, задержаться там, молча вспомнить связанное с каждым. Остальным пусть покажут Дети: Лал и Дэя.

Конечно, начали с той, печальной, террасы. Огромный камень, который помог спастись Дану стоит, не тронутый новыми пришельцами благодаря оставленной предупредительной надписи на нем, оставленной ими при отлете.

Тихо: оксигенизатор был отключен еще тогда. Они сидят возле камня, сбросив пристяжные вертолеты. Спинами: чтобы не видеть невольных слез на лице друг друга. Глубоко погруженные в воспоминания: о Лале, обо всем, что произошло с ними самими.

Встали не скоро: только когда улеглась в душе буря чувств, поднятая ими, и успели высохнуть слезы на лице. Взявшись за руки, еще долго стояли молча, не в силах покинуть террасу.

— Здесь поставим памятник ему, — наконец сказал Дан. Эя только кивнула в ответ.

Но довольно печального: ведь хватило и хорошего.

Посещение края Лазоревых скал, решили оба, должно было в точности повторить самое первое. Также появились там, когда еще стояла ночь, и долго плыли в тумане на вездеходе к неповторимым форм скалам то по узким протокам, то по широким плесам. Хоть краски еще более поблекли по сравнению с тем временем, но оставались такими же чистыми и холодными.

По пути к конечному месту Дан еще предложил Эе козье молоко, как тогда. Отказываться не стала, но заставила его тоже.

И всё было почти совсем, как тогда. «Солнце», Лал теперь уже, видимо, взошло: пробившись сквозь облака, с помощью ветра расправилось с туманом. Становилось все ясней, и за поворотом, у высокой скалы вся картина разом предстала перед ними.

Скалы: вытянутые вверх, острые. Как зубья. Сказочного дракона. Целый лес скал. Впереди, сбоку, вблизи, вдали. Через них текла вода, образу каскады, то невысокие и очень широкие, то узкие — значительно выше.

Скалы очень разные. Дальние в основном темные; несколько скал впереди их, освещенные Лалом, ярко сверкают. Одни скалы — как чудовищные зубья; другие — перевернутые гигантские сосульки; третьи торчат прямо из воды ровными рядами, как трубы старинных органов. Четвертые напоминали огромные старые ели. Пятые — как таинственные башни неведомых цивилизаций.

И в какой-то момент снова увидели точно такие же, как тогда, поразительные краски. Глубоко синие тени, нежные светлоголубые блики, серо-бирюзовые облака; бесконечные переходы лилового, сиреневого. Прежняя чистая холодная гамма, никогда не виденная на Земле.

Но хоть и долго потом дожидались, это чудо красок не повторилось снова.

Они смогли не возвращаться к воспоминаниям, давящими горечью, когда, войдя в пещеру, где прожили все те годы, двигались вглубь её.

— А помнишь, Отец, как Сын ушел без разрешения за гипсовой веткой, и Дочка, хоть и маленькая, пыталась его выгородить?

— Конечно, помню, Мама. А ты помнишь, как ты ему влепила пощечину, а он, чтобы не волновать тебя, стал просить прощение? Не стал говорить, что только что спас меня. — Этим напоминаниям не было конца.

Долго не могли покинуть волшебной красоты залы, заполненные великолепными сталактитами, сталагмитами, колоннами. Не решились снова отломить и взять белоснежную гипсовую ветку или небольшой цветок.

И вернувшись к входу в пещеру, вышли не сразу: уселись на камни и продолжали вспоминать, вспоминать. И потом тоже, когда переплыв озеро, очутились в лесу, первом на этой планете, безжизненной до того: таком разросшемся теперь.

На опушке его небольшой сад фруктовых деревьев, посаженных Мамой для Детей. Яблоня, на которой выросло самое первое яблоко, обещанное Сыну, но отданное им Сестре. Сейчас оно усыпано ими: вкус их еще больше напоминает о том незабываемом времени.

66

Конбр видел: подготовленная им торжественная встреча Дангкха и Эгхьи никак не получится. Потому что Марик, сразу как увидел деда и бабушку, вместо того чтобы вместе с ним пойти им навстречу, рванул изо всех сил. На мгновение остановился, прежде чем подбежать к кому-то из них или мужчине своего же возраста, тоже явно порывавшегося броситься к нему. Наверно, Эригкху, о котором так часто вспоминал.

Подбежал, всё-таки, к бабушке, которая сразу стала его целовать, повторяя:

— Каким же ты стал уже, дорогой мой!

— Мама, ну дай же и мне обнять своего внука, — попросил дед.

А Эрик должен был терпеливо ждать своей очереди. Но дед слишком понимал, насколько трудно ему это дается: отпустил внука, и братья обнялись.

— Братишка, я ждал тебя намного раньше.

— Не получилось: хватало сложностей.

— Здесь их и сейчас хватает.

Только разговаривать им не дали: Марка хотели обнять и мама с отцом, потом Арг, Ева с Дзином, Рита с Миланом, Ли с Ги.

Конбр уже махнул рукой на торжественный церемониал встречи. Просто протянул руку Дану и сказал:

— Разреши тебя приветствовать у нас на Гардраре, достопочтенный Дангкх. Несказанно рад вашему появлению тут: не сомневаюсь, оно сможет способствовать тому, что мы по примеру Земли совершаем сейчас. Прилету тебя и твоей жены особенно: столько наслышался от моего ученика — вашего замечательного внука.

— Не меньше и я о тебе, дорогой Конбр. Мои сын и невестка и все земляне, принявшие участие в ваших событиях, порассказали столько!

— Жду, что ваш прилет сюда сможет оказать немалую помощь в завершении еще не закончившегося процесса гуманистического возрождения. Думаю, что вы бы не прилетели, если бы у вас он был еще не закончен.

— Можно, конечно, считать законченным: «неполноценных» больше на Земле нет — все люди. Но…

— Что-то, о чем я не подозревал?

— То, о чем я в любом случае должен предупредить: о неисчезнувшей опасности возврата существовавшего и у вас, и у нас. До тех пор пока прагматизм не станет строго ограничен неотъемлемым пониманием, что не всё можно. Ты видишь того седого, который сейчас обнимает Марика?

— Да. И что?

— Это мой любимый ученик по имени Арг. Талантливейший инженер, построивший самый первый гиперэкспресс, а потом «Ковчег».

— Не могу не разделить твое мнение о его таланте: «Ковчег» немало превосходит самый первый гардрарский экспресс.

— Так вот именно он представлял для меня главную опасность, из-за которой я не мог позволить себе покинуть Землю вместе с теми, кто прилетел на Землю-2 сейчас.

— Прости, но я знаю, что она теперь не Земля-2 и не Зрыыр, а Данэя: ведь это справедливо.

— Понимаешь: он замечательный практик и организатор — но дальше своих задач почти не видит. Они главное для него: он не видит возможных последствий грандиозных практических действий, которые в силах совершить — при его способностях он может натворить такого…! Положит почти незаметно для самого себя под ноги своим великим задачам все что угодно: равенство, человечность, демократию.

— Не могу, конечно, сказать, что у нас таких же совсем нет.

— Если бы он сам не загорелся желанием посетить Гардрар и ознакомиться с чудесами вашей техники, я бы так и не смог оказаться здесь. На Земле глаз да глаз требовался за ним.

— Понимаю.

— А теперь спешу задать тебе следующий вопрос. Касающийся вступления в Контакт с еще одной мудрой цивилизацией. Цивилизация Земли сейчас готова предстать перед Теми на надлежащем этическом уровне. А ваша? Ведь у нее был более сложный путь, чем у нашей, а времени с начала возрождения прошло, возможно, еще недостаточно. Поэтому не стоит ли задержать вылет экспресса с нашими общими астронавтами?

— Нелегкий вопрос для меня. Конечно, нам требуется время для завершения процесса возрождения, но… С помощью вашего опыта у нас дело, тем не менее, происходит быстрей. И есть почти полная уверенность, что через пятьдесят лет, когда наши с вами астронавты вернутся, процесс будет завершен.

— Ну, а если нет?

— Тогда в Контакт с Теми вступите пока вы одни. Но, наверно, они, зная о происходящем у нас, сочтут возможным не отказаться от Контакта и с нами.

— Что ж: пожалуй, ты прав. Тем более что мы привезли то, что не может вам ощутимо помочь: оказание исправления в отставании в развитии с помощью деформации генов. Мы дали обещание вашим ученым, оставшимся на Земле, чтобы передавать нам великие знания Гардрара, что наши генетики, создавшие эту систему, прилетят сюда. Вон они: Дзин, Милан, фактически мой сын, Альд, Олег, Дэя, моя дочь. Должны помочь осилить оставшиеся проблемы.

Скажи еще: вы готовили нам торжественную встречу, как мне показалось, а Марик и мы устроили совсем другое?

— Получилось гораздо лучше: встреча близких друг другу. Несмотря на то, что вы люди, а мы людхи.

А Лейли в это время обнималась с Валж.

— Как сын мой был здесь без меня? Расскажешь?

— Конечно, Лейрлинд: всё расскажу. Он же с нами жил: в нашей семье. Прямо старший брат был для наших с Конбром деток. А Цангл даже мечтает женой его стать: любит его. Только я против: у землянина и людхи дети родиться не могут. Конбр мне об этом сказал. Жалко так. Хорошо, что вы уже прилетели: с вами, я вижу и земная девушка — пусть уж она будет лучше женой его. Цангл тогда станет женой людха и родит детей. Людха же должна: и родить, и вскормить своей грудью. Правда ведь?

— Какая она теперь?

— Как настоящая мать её: красивая, увидишь. Но училась: знает много — умней её. Отец-то её не был примитивом: ученым, мудрым — да еще каким. И еще Марык ей много уделял времени, боясь, что она сможет отставать от тех, у кого оба родителя были потомками мудрых. Она и не отставала от них. А еще, знаешь, захотела, чтобы Марык научил её вашему языку: может говорить с ним и читать даже. Да можешь посмотреть: вон она стоит. Просто стесняется подойти: она же тебя не помнит — совсем маленькая еще была, когда улетели вы.

— Позови её, пожалуйста.

— Цангл! Дочка! Иди к нам: мама Марыка хочет видеть тебя.

Она, действительно, оказалась красивой и до слез напоминала Лейли ту Цангл — свою мать. Подошла и, сложив ладони перед грудью, произнесла на хорошем земном языке:

— Радостный день, сеньора! Очень рада видеть маму нашего Марика. Он мне много про тебя рассказывал. Но ты даже еще красивей, чем он говорил.

— Ты тоже очень красивая. — «Как бедная мать твоя», подумала Лейли, но не сказала это: неизвестно, сказали ли ей, кто были её настоящие родители.

— Еще он говорил, что ты актриса и режиссер.

— Это важно для тебя?

— Да. Я же учусь на актрису.

— Вот как?

— Она уже и играла в театре даже, — добавила Валж. — Знаешь кого? Молодую Гурию. Вот так вот!

— Ты тоже будешь играть в нашем театре, сеньора? Или руководить им?

— Нет, девочка: мне скоро предстоит очень надолго улететь. Но прилетела моя подруга, бывшая лучшей актрисой Земли: она и будет всё это делать. И еще те, кто сможет учить музыке, пению, танцам, создать балет. И учить живописи тоже.

— Как зовут твою замечательную подругу?

— Рита.

67

Группа Дзина почти сразу обнаружила очень ощутимые отличия генов гардрарцев от земных. Требовались значительные коррекции разработанной ими системы.

По предложению Конбра создали институт Исправления, в состав которого вошли и несколько крупнейших генетиков Гардрара. Но далеко еще не все они были, как и когда-то на Земле, сторонниками возрождения.

Виделось, что работы предстоит невпроворот. Он сможет возглавлять институт до завершения доработки системы, но после её завершения руководить Исправлением станут, конечно, сами гардрарцы.

Удивление гардрарцев вызывал Арг. Старый совсем, но энергии его позавидовал бы и молодой: едва очутившись на Гардраре, стал влезать во всё, что здесь обнаружил. Мало того: на основе узнанного высказывал порой неожиданно весьма полезные соображения. Поразительно быстро, поэтому, обзавелся многочисленными друзьями.

Большинство остальных землян, в том числе Эрик вместе со своей женой, бывшей коллегой, упорно занимались учебой, осваивая знания Гардрара. Впрочем, находились дела и для них.

Слишком немало дел было у Лейли: помимо напряженной предполетной физической подготовкой под руководством Ли. Старалась успеть еще и ознакомить Риту со всеми подробностями возрождения тех видов театрального искусства, которое организовывала во время своего первого пребывания на Гардраре. Кому еще, как не ей, одной из лучших актрис Земли и своей ближайшей подруге, почти сестре, могла она оставить начатое самой дело?

— Не бойся: таланты есть. Возьми ту же Валж. Бывшая «неполноценная», «примитива», а как поет: с каким чувством. И как сыграла Гурию первого плана.

— Да и голос у неё какой: настоящая естественная постановка! А дочка её, сама вижу, необыкновенно перспективна: буду с ней заниматься индивидуально. Кстати, знает она, кто её настоящие родители?

— Не знаю.

— Не можешь спросить Валж?

— Боюсь нечаянно расстроить. Но с ней есть еще проблема, о которой ты должна знать. Тем более, она может непосредственно касаться тебя.

— Слушаю: говори.

— Валж мне сказала, что Цангл любит моего Марика и мечтает стать его женой. Валж против, и недаром. Из-за различий организмов землян и гардрарцев у них не только не смогут родиться дети, но и физическое общение будет тоже затрудненно. Так что… А Цангл то ли не знает, то ли не хочет в это верить.

— Но почему ты считаешь, что это будет касаться меня, как ты сказала, непосредственно?

— Валж, когда говорила мне об этом, сказала, что поэтому хорошо, что с нами прилетела земная девушка: пусть она станет женой Марика.

— Моя Лада?

— А кто ж еще? Надеюсь, ты не против?

— За: обеими руками. Но она же и не девушка: подросток еще. Рано пока ей замуж.

— Ничего: он подождет, пока станет старше. К сожалению, меня уже здесь не будет. Так что надзор за ними тремя останется на тебе, а не только на Эе и Валж.

— Всё поняла.

Конечно, на Риту можно было полностью положиться. Но, всё же, она не выдержала: не терпелось убедиться, что сын сам правильно оценивает положение. И оказалось, женой ему виделась именно Цангл.

— Что поделаешь, что для меня лучше её нет. Была мне как младшая сестренка, а я ей старшим братом. А потом…

— Хочешь сказать, что полюбил её?

— Да, мама: кроме неё мне никакая другая не нужна — лишь бы она была рядом.

— Даже земная девушка? Которая, в отличие от людхи, может родить тебе ребенка? Или вам не нужны собственные дети?

— Но откуда мы с ней возьмем их? Приемными тоже сделать некого: дети рождаются теперь только в семьях. А те, которых родили еще тогда примитивы-роженицы, уже её возраста. Поэтому что можно поделать?

И она попыталась переубедить его:

— Что? Только понять, что такой брак — землянина и людхи — не даст ни одному полного взаимного счастья: природу не обманешь. Ведь даже нормального физического общения ты с ней не сможешь иметь. А она — приложить к груди собственного ребенка. Поэтому вы можете продолжать платонически любить друг друга, но создать семьи внутри своей планетной расы.

— То есть, мне — оставаясь на Гардраре — на собственной двоюродной сестре, на Ладе, так? Ведь другой земной девушки здесь нет. И ты уверена, что Лада сможет быть со мной счастлива, зная, что я люблю не её, а Цангл?

— Ты и её будешь любить.

— Сразу двух?

— Да. Только иначе, чем Цангл.

— Да как такое возможно?

— Представь себе: возможно. Вот послушай историю твоей собственной матери.

… - И стала поэтому женой твоего отца, хотя еще продолжала любить твоего деда. Вот так! А потом ты у меня родился, — закончила она.

— Подожди: а отец?

— С тобой к нему любовь моя перешла. Ведь было его за что любить. А дед стал отцом его для меня.

— И больше его не любила уже?

— Почему? Просто совсем иначе: как и бабулю твою. Все мы любим друг друга: семья мы, понимаешь? Потом и Рита с Миланом вошли в неё, стали их детьми, как твой отец и я, а ты и Эрик их любимыми внуками. И наверно, не было бы всей этой любви без наших детей: не могло быть.

Только такая любовь — полная, хочу я, чтобы была и у тебя: пойми. Прошу: подумай! Я ведь улетаю скоро — очень надолго.

Часть XI: Первопричина

68

В ближайший день отдыха после возвращения Дана и Конбра с проводов улетавших на «Контакт» Валж устроила многолюдный званный обед. Он казался им обоим нескончаемым: не терпелось вернуться к разговорам, которые вели на протяжении всего обратного полета на Гардрар. Так и не дождавшись окончания его, под предлогом, что еще не отошли от полетной усталости, попросили извинение и удалились: якобы для отдыха.

Устроились в тени огромного дерева, под которым находилась могила старших Лима и Цангл, огражденная прозрачным пирамидальным сооружением. Уселись в поставленные роботом кресла.

Соседство с могилой располагало к молчанию, но его удалось сохранить, даже несмотря на действительную усталость, недолго. Первым не выдержал Конбр.

— Продолжим? — спросил он.

— Можно, — сразу ответил Дан.

— Так что, всё-таки, скажем им? Не как, а почему и у нас, и у вас могло подобное произойти? Он, — показал Конбр в сторону могилы, — не успел добраться до этой стороны вопроса. А что Ларлд Старший?

— В опубликованных работах — ничего. Но в архиве его удалось что-то найти. Совсем немного.

— И что же?

— Высказал мысль, что свою роль сыграло исчезновение религии. Процитировал изречение из Торы, самой первой книги Библии: «И утучнел Йешурун, и стал упрям; утучнел, растолстел и разжирел; и оставил он Б-га, создавшего его, и презрел твердыню спасения своего». Почему-то сразу после высказывания Альберта Швейцера, философа и теолога: «Несмотря на большое значение, которое мы придаем победам знания и нашим достижениям, ясно тем не менее, что только человечество, которое стремится к этическим целям, может в полной мере воспользоваться благами, приносимыми материальным прогрессом, и справиться с опасностями, которые его сопровождают».

— Ларлд склонялся к религии?

— Трудно сказать, насколько тогда: судя по тому, что он рассказал мне и Эе, еще когда впервые летели на Землю-2. Это о мистиках: тех, кто внезапно вернулся к модернизированной ими религии — очень ненадолго. Сейчас загружу.

«Я впервые был в их храме в молодости, когда учился в институте. Давно, очень.

Вспышка религии казалась мне крайним проявлением нашей всеобщей депрессии, столь же неожиданной для людей предыдущей эпохи, как и появление неполноценных. Тогда, казалось уже всем, религия во всех разновидностях умерла, и память о ней сохранилась лишь как о мировозрении человека на определенном этапе исторического развития. Религиозные произведения рассматривались только как образцы древней литературы, и никто более уже не критиковал их содержание. Боги и святые этих произведений стали лишь поэтическими образами. Никто не искал истин в туманных пророчествах и изречениях древних книг.

И вот в наше время кто-то, отчаявшись в силе научного мышления, наткнулся на эти изречения и увидел в них для себя живой смысл. Нашлись и другие, подобные ему, которым показалось, что возврат к религии поможет людям обрести душевный покой.

Они построили себе подземные храмы, где собирались беседовать и молиться. Туда мог прийти каждый желающий; но большинство приходивших было с закрытым лицом, потому что общественное мнение, несмотря на существующую терпимость, не было к ним благожелательно. Там, в храмах, отправлялся культ Таинственного, как называли единого бога всех некогда существовавших религий, слившихся в последний момент.

Это была уже совершенно не та религия, что прежние. По мере распространения образования они теряли свою основную базу среди наименее культурных слоев, и новой единой религии пришлось ориентироваться на интеллектуалов, ради которых она была вынуждена очиститься от всего казавшегося примитивным или вульгарным.

Утонченный мистицизм стал её основой, делая привлекальной для остатков верующих. В ней нашли своё место мистические учения Платона, Пифагора, квинтэссенция мудрости древних религиозных книг, Каббала, вера в существование бессмертной души. Уже не было рая, где после смерти блаженствовали души праведников, строго соблюдавшие установленные религией заповеди, и ада, где испытывали муки нарушавшие их грешники. Души проходили вечные перевоплощения, поселяясь в новом теле — другого человека, животного или растения, как учили Каббала, буддизм и индуизм. Был мобилизован весь художественный арсенал воздействия на верующих.

В наше время религия возродилась в форме еще более утонченной. И в целом ряде вещей не похожей на прежнюю.

Религия как вид мировоззрения людей, господствующий в древнее время, не мог пройти мимо меня при занятиях историей. Я узнал немало по этому вопросу и, беседуя однажды с человеком, оказавшимся мистиком, услышал, что при моих знаниях любой из храмов счел бы за честь иметь меня в составе своих жрецов.

Тогда-то я и отправился в один из нерабочих дней в ближайший из них. Вход в него находился за городом. Спустившись на лифте, я очутился под землей: на площадке, от которой шла длинная цепь многочисленных высоких залов. Я двинулся по ней.

Каждый из залов был выдержан в архитектурном стиле культового здания одной из существовавших когда-то религий и оборудован соответствующими ей атрибутами. Друг за другом шли древнеегипетский храм, вавилонский, древнеиудейский, греческий, буддистский, индуистский, даосский, конфуцианский, зороастрийский, манихейский; западнохристианский костел и восточнохристианская церковь, мусульманская мечеть, храмы майя, ацтеков и инков. Статуи и барельефы, фрески и иконы, яркие витражи, священные одеяния и принадлежности культа заполняли их.

Анфилада залов сменилась еще более длинным коридором с нескончаемым числом арок, украшенных изречениями. Одно из них особенно врезалось в мою память: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

Я медленно шел, читая изречения, вызывавшие раздумье, нагнетавшие чувство отрешенности от реального, земного. Благоухали цветы, установленные в нишах пришедшими в храм. Стены от арки до арки были завешаны произведениями мистического и религиозного содержания таких мастеров, как Джотто, Эль Греко, Сурбаран, Милле, Рублев, Ге, Суриков, Нестеров, Рерих, Чюрленис, Беклин, Дали.

Стояла мертвая тишина. Изредка кто-то обгонял меня, или я проходил мимо застывшего у изречения или картины человека. Никто ни с кем не разговаривал. Я шел долго и даже устал, пока дошел до конца коридора.

Там висела занавесь: откинув её, я очутился в большом зале, наполненном людьми. Разглядеть его не было возможности, так как всё тонуло в полумраке. Люди сидели на ковре, покрывавшим пол; кто-то вел негромкие беседы.

И вдруг раздался нежный звон серебряного колокольчика. Всё стихло. Заиграла музыка — тихая, торжественная, и стало еще темней. В музыку вплелся человеческий голос, засветились словами экраны — зазвучал хор присутствовавших, ведомые голосами сменявших друг друга солистов.

Песнопения следовали одно за одним. А затем наступила минута молчания, чтобы каждый мог обратиться со своими мыслями к разлитому повсюду Таинственному.

И снова зазвучала музыка: весь оркестрион сменял орган, орган — вина[11]. Цветовые волны, сменяясь непрерывно, сопровождали музыку, звучание которой становилось всё напряженней. При вспышках можно было разглядеть, что многие уже находятся в состоянии экстаза. А музыка всё усиливалась, звуча сверху — с недосягаемой высоты невидимого купола.

Потом в темноте зазвучал голос пожелавшего обратиться к остальным со своей проповедью. Мир погряз в заблуждениях: люди, поверившие, что с помощью разума можно совершить всё, убедились в своем бессилии — мир катится в бездну. Близок конец рода человеческого, пророчествовал он: неминуемая космическая катастрофа прекратит его существование.

Нет, — возразил ему следующий, — ибо появится тот, кто безраздельно слившись с Таинственным, силой наделенного Им откровения раскроет людям новые истины, сокрытые в глубинах подсознания, недоступных разуму.

Ораторы сменяли друг друга, и всё возраставшее возбуждение охватило уже большинство участников мистерии. Тогда высокий жрец в белом плаще и светящейся короне призвал к прекращению диспута. Он начал произносить молитву, которую все хором повторяли за ним.

Потом он встал в самой середине, остальные выстроились за ним, и длинная лента, извиваясь, медленно двинулась, кружась по залу. Вслед за ведущим жрецом люди нараспев повторяли одни и те же слова, хлопая ладошами в такт. Движение перешло в танец — всё ускорявшийся, бешенный, как вихрь.

Теперь уже все находились в состоянии наивысшего напряжения, изнемогая от него — и вдруг раздались протяжные звуки трубы, и затем серебряный звон колокольчика. Танец оборвался, сразу, и люди с негромким пением стали расходиться по своим местам.

Опять пели хором, но теперь уже в музыке не было ничего мрачного: она звучала спокойно, умиротворенно, и постепенно в зале становилось всё светлей. Наконец, продолжая петь, люди встали и двинулись к выходу.

Я тоже хотел уйти с ними, но высокий жрец остановил меня и предложил задержаться. Пение звучало всё тише, замирая вдали.

За длинным столом я ужинал с жрецами — теми, кто обладал мистическими знаниями. Они были избраны в коллегию храма с возложением на них заботы о нем и организации мистерий. Были довольно высокого мнения о моих знаниях: повторили предложение стать мне жрецом. Голосование можно было бы провести уже во время следующей мистерии. Но, несмотря на любопытство, отказался: чувствовал тогда, что мистика чужда мне.

Позже, уже будучи журналистом, снова побывал в храмах. Я сразу же заметил, что мистерии стали спокойней и малочисленней.

Мне снова предложили стать жрецом во время кампании против употребления в пищу мяса неполноценных, обещая взамен поддержку всех мистиков. Они рассчитывали этим повысить свой моральный авторитет, чтобы привлечь в храмы новых приверженцев — взамен тех, кто в большом количестве покидал их. Но я и тогда считал, что мне с ними не по пути: союз с ними поэтому не был для меня приемлем.

Храмы просуществовали после этого всего лет десять. Мистики ждали прихода того, кто перевернет или уничтожит мир, но прекратит состояние безнадежности. Но ничего не происходило: их надежды не оправдались. И вера людей, не обладавших беспредельным терпением предков, угасала. Храмы пустели, и — наконец — мистерии прекратились.

Один из храмов потом сохранили как музей, остальные переоборудовали. Исчезли и жрецы: вернее, прекратили деятельность — жречество ведь не было их профессией. Среди них было немало высоко талантливых людей: философов, психологов, художников, поэтов, артистов, режиссеров. Это способствовало успеху мистицизма на первых порах.

Но мистики были, всё же, сугубо дети своей эпохи. В том, что в религии, воссозданной ими, не было места культу матери. И среди скульптур и икон в их храмах отсутствовали изображения матерей с младенцами на руках: Исиды с сыном Гором и Марии с Иисусом. Среди картин не было ни «Мадонны Лита» или «Мадонны Бенуа» Леонардо да Винчи, ни «Сикстинской Мадонны» Рафаэля, ни «Мадонн с младенцем» Перуджино или Кранаха Старшего. Не звучали никогда «Ave Maria» и «Stabat mater». Матери были не нужны никому из современных людей».

69

— Было ли подобное на Гардраре?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да. Мы же прошли более долгий путь общественного развития, и слишком давно религия была объявлена заблуждением, порожденным недостаточным уровнем знаний. А раз так, то её больше нет места: людхи должны были полностью от неё очиститься.

И очистились: уничтожили все религиозные книги — едва ли что-то осталось. Как и подобия ваших храмов, где до самого их конца безжалостно сжигались многочисленные человеческие жертвы грозным богам космоса, имен которых теперь никто даже не знает.

Подобное возродили потом, уничтожая тех, кого отбраковывали. Так же — не жалея — совершенно: людхи были более бессердечными, чем люди.

К сожалению, мне почти нечего больше сказать, мой старший брат Дангкх. Поэтому давай снова вернемся к тому, что удалось вам обнаружить в архиве Ларлда Старшего.

— Как я уже сказал тебе, почти ничего. Только то, что нашел там Марк, имя которого дали мы Марику.

Как оказалось, Лал в определенной степени пересмотрел свои взгляды на религию. Основным предметом рассмотрения успел он сделать книги, входящие в так называемый Танах, то есть древнейшую часть Библии, с которой был знаком, еще когда начинал делать свою докторскую диссертацию.

«Шесть из десяти заповедей древнейшей части Библии, Торы, кажутся мне нисколько не устаревшими и сейчас.

В пятой заповеди сказано: Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Г-сподь, Б-г твой, чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Г-сподь, Б-г твой, дает тебе. Кто сейчас знает своего отца или свою мать? Ведь оттого творится сейчас то, что значительная часть людей превращается даже не в рабов, а чуть ли не домашних скотов.

В шестой: Не убивай. А мы убиваем: доноров, подопытных. Не из жестокости, правда: исключительно «для пользы дела».

В седьмой: Не прелюбодействуй. А чем мы все занимаемся? Иначе, как промискуитетом не назовешь. Сколько-то постоянные связи, где присутствует определенная привязанность друг к другу, ведь являются редчайшим исключением.

В восьмой: Не кради. Иначе говоря, не бери не свое — тайно, без согласия владельца. Ну, так именно это делается с неполноценными донорами-смертниками: внушая им ложную мысль, что будущее у них еще счастливей, и они с нетерпением дожидаются «переезда», для которого старательно тренируются.

В девятой: Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Мы мысленно произносим, что неполноценные вообще не могут считаться людьми в полном смысле. Это открыто высказали некоторые в пылу полемики о допустимости употребления в пищу мяса неполноценных: я слишком хорошо запомнил.

И в десятой заповеди: Не желай жены ближнего твоего, и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабы его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего. То есть, имущества другого: но что теперь является главным имуществом этого другого? Ничего из перечисленного: только большая научная слава, предоставляющая координационное разрешение на проведение сложных и энергоемких экспериментов и увеличение фонда времени использования суперкомпьютеров. И как не пожелать того: недаром были попытки плагиата, повлекшие наказание длительным всеобщим бойкотом».

— Но это еще больше можно отнести к нам, людхам. Сразу две заповеди: нет ни отцов, ни матерей — убивали в неимоверных количествах собственное потомство. Насчет прелюбодейства — много хуже, чем у вас: совершенно не признавая примитивных людхами, беспорядочный секс с ними был, вообще, подобен скотоложству.

А заповедь «не кради» была уже точно не про нас! То, что ты рассказывал о плагиатах на Земле было еле слышным шепотом по сравнению с оглушительным громом на Гардраре. Почти каждый неудержимо желал отобрать у другого его славу и номер, не останавливаясь ни перед каким лжесвидетельством.

Но продолжай, пожалуйста. Или больше ничего сверх того, что сказал?

— Увы: почти ничего. Можно сказать, одна единственная фраза из древнего молитвенника. Упоминание о грехе, в котором каются и просят прощения. Но в ней-то, наверно, и содержится ключ к разгадке. Вот она: «И за то, что полагались только на собственный разум».

Понимаешь, дорогой мой Конбр, об опоре именно на разум мне пришлось услышать еще до того, как мы получили доступ к архиву Лала. От человека, являвшегося полным антиподом его: небезызвестного тебе крупнейшего генетика Йорга. Единственного, скорей всего, кто считал социальное расслоение людей на интеллектуалов и «неполноценных» ценнейшим шагом исторического развития на Земле: а потому страшный для всех научный кризис — необходимым благом. Того, кто боролся против Лала, а потом против нас.

Сделал попытку убедить меня после похорон нашего Малыша, не вышедшего из анабиоза во время возвращения на Землю, признать его и тогдашних генетиков правоту и прекратить пропаганду взглядов Лала. Вот, послушай!

«Я понимаю, что каждый имеет право на ошибки, — но из них необходимо своевременно делать соответствующие выводы.

— Какие же?

— Воспроизводство должно производиться на основе существующих научных методов. С помощь правильного, основанного на достижениях генетики, подбора с использованием всего генофонда Земли, осуществляемого путем перебора и обработки всего массива информации суперкомпьютером.

— И это гарантирует от нежелательных последствий?

— Да, с очень высокой степенью надежности. А в вашем случае — один из детей, если бы не погиб, стал бы отставать в развитии.

— Наверняка?

— Семьдесят процентов вероятности. Достаточно много. Я не отрицаю, что существующий метод подбора тоже не имеет стопроцентной гарантии — но, все же, гораздо надежней. Тебе трудно возразить против этого!

— Тем не менее — я попробую. Чем ты можешь объяснить стабильно высокий процент появления неполноценных, существовавший до начала ограничения отбраковки? Один на десять, не так ли?

— Да. Значительно меньше, чем в вашем случае. Но он был неизбежен: законы генетики носят статистический характер, и других быть не может. Ты это знаешь. К тому же, уровень требований к интеллектуальным способностям человека необычайно высок и не может быть снижен — наоборот, непрерывно повышается.

— Как же объяснить принятие снижения отбраковки?

— Как жертву неизжитым эмоциям, которую в период кризиса себе не могли позволить. Отдача от тех, кто только благодаря введению ограничения отбраковки будет заниматься нормальным трудом, недостаточна, чтобы окупить усилия на их вытягивание до предельного уровня. Это придется понять.

— Понять придется не только это. И то, что есть человек, каким он может и каким не должен быть ни при каких условиях. И что необходимо ему. Понять все это — еще раз. И может быть, не последний.

— Это был достаточно больной вопрос в каждую эпоху.

— Но всегда — неизбежный.

— И который каждый раз будет решаться по-разному. Меняются условия — и с ними взгляды, философия и мораль.

— Но — не безгранично. Есть черта, пересекать которую нельзя будет — никогда.

— Но отодвинуть саму черту? Если это окажется разумным? Даже вопреки эмоциям, которые мешают? Ведь разум выше эмоций, — человек должен пользоваться не ими.

— Без них он был бы намного сильнее?

— Безусловно.

— И перестал бы быть человеком. Стал бы бездушным роботом.

— Я не приемлю слово «душа». Оно годится только для поэзии. Я — за разум. Чистый разум, дающий безграничное господство над природой».

— Понимаешь: опять разум — чистый разум. Непогрешимый, почему-то.

— А еще и то, что было в речи жреца мистиков, произносившего в рассказе вам Ларлда проповедь. Помнишь? «Мир погряз в заблуждениях: люди, поверившие, что с помощью разума можно совершить всё, убедились в своем бессилии — мир катится в бездну».

— Да, именно так. Сочли разум всемогущим, а себя возомнили пределом совершенства во Вселенной. А так ли на самом деле? Имеем ли хоть какое-то доказательство этого? А может быть, просто пренебрегли доказательством иного, когда отвергли религию?

— Скорей всего. Ведь и люди и людхи — все без исключения — не случайно же имели какие-то религии, которыми признавалось существование высших существ — богов, духов. И даже Единого Б-га, всеобъемлющего вселенную и управляющего всем — Творца и Мирового Разума. Пользуюсь исключительно земными понятиями, полученными от тебя, старший брат: то, что было у нас, пока еще покрыто неизвестностью.

— Ты правильно всё запомнил. Но есть свидетельства того, что монотеизм на самом деле старше политеизма. В той же Торе встречаем: «и Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино, — он был священник Б-га Вс-вышнего, — и благословил его, и сказал: благословен Аврам от Б-га Вс-вышнего». Упоминается Всевышний Б-г и в повествовании о прорицателе Валааме, который по Его велению произнес благословение вместо проклятия.

То, о чем повествует Тора, было, повидимому, не появлением, а возрождением старой веры в Высшую Силу, бестелесного Единого Б-га. Согласно Торе Его и признавали первыми созданные Им Адам и Ева. Затем их праведный потомок Ной, спасшийся во время всемирного потопа на Земле, о котором остались предания чуть ли не всех существовавших народов.

Совершенно непохожий на многочисленных богов различных земных пантеонов. Бессмертных, могущественных — но в остальном мало отличавшихся от людей: похотливых, коварных, нечестных. И только Единый Б-г неоднократно повторяет в Торе: «Будьте святы, ибо свят Я, Г-сподь, ваш Б-г». И дал главные десять заповедей, которые им надо выполнять для этого. И другие: в том числе «Люби ближнего твоего, как самого себя». А потому: не превосходит ли мудрость Его нашу?

— Трудно не верить, что не так. Но почему ж тогда смогли поверить в каких-то слишком похожих на самих людей многочисленных богов, забыв Его? Почему?

— Сохранившиеся мифы и сказания древнейших цивилизаций на нашей планете давали возможность предположить, что ими сочли посетивших её инопланетян. Огромных размеров, обладавших несравнимо большей по сравнению с людьми продолжительностью жизни — оттого казавшимися бессмертными. Владеющих знаниями и технологиями, благодаря которым то, что в состоянии были делать они, казались чудесами. И многим другим, недоступным пониманию людей.

Источники самого древнего народа, шумеров, и нескольких других народов, унаследовавших их культуру, позволили создать гипотезу, что это были аннунаки, «пришедшие с небес», явившиеся с некой планеты Нибиру для добычи необходимых им цветных металлов. Эти боги затем получили новые имена у других народов. Но вера в них почти вытеснила веру в Единого.

Однако, в XXI или XX веке до начала существовавшего когда-то на Земле летоисчисления последователь веры в него, носивший шумерское имя Аврам, вместе с теми немногими, кто разделял с ним эту веру, ушли из шумерского города Ур в страну Ханаан. Аврам затем принял имя Авраам и стал прародителем нескольких народов, из которых потомки внука его, Яакова, составили народ, чьей религией стала тогда вера в Единого Б-га.

Немногочисленный, он дважды терял свою государственность — последний раз на целых восемнадцать веков — и находился в изгнаниии, живя в других странах, где подвергался за приверженность своей вере преследованиям и истреблению со стороны господствующих там двух более поздних монотеистических религий. Не исчезнуть как народ дала ему только приверженность своей вере и надежда на появление избавителя — Мессии, после пришествия которого воцарится всеобщий мир среди всех народов на Земле. Как сказал один из их замечательных поэтов, всё это время Тора оставалась их портативной родиной.

Наконец, в XX веке, но уже после начала того летоисчисления, когда пытались полностью уничтожить его, им удалось воссоздать свое государство и затем отстоять его в войнах с врагами. И тогда же произошло то, что только лишь казалось чудом.

70

Согласно твердой вере её почитателей, Тора не была создана людьми, как позже Евангелия и Коран, книги младших двух монотеистических религий: дана Вс-вышним пророку Моше, Моисею, на горе Синай. Когда же он спустился с горы, пробыв там сорок дней, то часть полученного была сразу записана. А другая передавалась из поколения в поколения устно — до тех пор, пока народ не очутился в рассеянии среди иных народов, и возникла тогда необходимость записать и её.

— Ты сказал, что неоднократно прочел её, но продолжаешь читать снова и снова. Я пробовал читать её тоже, но у меня возникли сомнения: почему там немало такого, что вызывает недоумение? Например, подробные повторения чего-то вместо краткого «такое же». И зачем обильные перечисления всяких имен, нигде больше не повторяющихся в тексте? Кажется страшно нелогичным. Не понимаю, какой смысл мог быть в этом, если Тора была, действительно, продиктована именно Вс-вышним? Как могло быть тогда в ней что-то случайное?

— Понимаешь: наверно, именно благодаря такому давно возникла мысль, что текст её — это код. Скрытой информации мироздания. Как сказал один из вероучителей народа Торы: «Все, что было, есть и произойдет до конца времен, содержится в Торе… и не только в общем смысле, а включая мельчайшие подробности жизни каждого человека, все, что с ним происходит, начиная от его рождения и до смерти; точно так же сказано и о всяком животном и о звере существующем, о растении и обо всем живом, равно как и неживом».

— То есть, будущее тоже уже существует? Оно уже определено до мельчайших подробностей, и ничто не в силах изменить её: так?

— Нет: далеко не всё. Исследовавшие Тору предполагали, что в ней было закодировано не меньше двух вероятных вариантов хода событий будущего. Какой из них осуществится, зависит уже от самих людей — от их поведения и дел: за ними Вс-вышний оставляет, таким образом, свободу выбора этого будущего. Вот так!

— Ясно!

— Но удалось кому-то раскрыть этот код?

— Только когда появился компьютер. До того попытки это сделать кончались безрезультатно.

С древних времен старались раскрыть код духовные лидеры народа Торы. Потом и ученые, в том числе великие, других народов: Паскаль и, особенно, Ньютон.

— Тот самый великий ваш математик и физик, который создал дифференциальное и интегральное исчисления и открыл закон гравитации?

— Не в меньшей степени и крупный теолог. Он также считал, что Библия содержит скрытый код и был настолько уверен в этом, что потратил более половины жизни, чтобы вычислить его. Верил, что Библия — это «криптограмма, составленная Всемогущим»: хотел разгадать божественную загадку, загадку прошлого и будущего, предопределенного свыше. Был настолько полон решимости достичь своей цели, что ради этого даже выучил язык народа Торы и написал более миллиона слов на различные теологические темы. Поиск Ньютона потерпел неудачу по одной причине: у него не было компьютера — был тогда конец XVII века по тому же летоисчислению.

— Код просто не мог быть прослежен до момента его изобретения, получается?

— Некоторые мелкие открытия его, тем не менее, были сделаны и без компьютера еще задолго до Ньютона. Но только, почему-то, теми, кто принадлежал к народу Торы. Последнее такое в самом начале XX века, в котором появились компьютеры, давший уже возможность раскрытия кода полностью.

Это совершили опять же сыны народа Торы: математик Рипс и физик Вицтум — в конце того же XX века. Они использовали текст Торы без пробелов, каким был он получен на горе Синай, применяя ранее использованный их предшественниками эквидистантный метод: нахождение слов, составленных буквами, расположенными через равные шаги. При этом рядом с найденными таким образом словами располагались другие слова — логически с ними связанные. Вычисленная вероятность случайности такого расположения была слишком ничтожна, чтобы вызывать сомнение в не случайности найденного.

Обнаружилось и другое: запретное для произношения четырехбуквенное имя Вс-вышнего располагалось через последовательные шаги промежутков, равных так называемым числам Фибоначчи, т. е. таким, когда каждое последующее число равно сумме двух предыдущих. Что вызвало предложение какого-то оставшегося неизвестным математика-любителя использовать и некие другие числа, исследованием которых занимался он.

71

О том, что именно в Торе была найдена возможность аккумулирования электрической энергии несказанно плотно, стало известно настолько позже его обнаружения, что даже не сохранились имена тех, кто работал над этим. Такое длительное сохранение тайны имело слишком серьезные политические причины в то время.

Произошел ведь огромный технический переворот: отпала необходимость использования уже давно морально устаревших двигателей внутреннего сгорания, нещадно пожиравших нефтяные ресурсы планеты и создававших на ней губительный тепловой эффект. И с ним становилось неизбежным полное банкротство паразитировавших на своих источниках нефти и газа стран, где господствовали последние реакционные режимы правления.

Готовившееся нанесение одним из этих государств ядерного удара на страну народа Торы было предотвращено исключительно благодаря открытию возможности создания таких супераккумуляторов. Питаемые ими аппараты могли создавать одновременно мощные импульсы электромагнитных излучений различных частот, которые воздействовали на химический состав облучаемого ими. Превращая в парафин бензин и керосин и, главное, делая неспособными к действию любые взрывчатые вещества. Но, к удивлению, ничтожно мало воздействуя на организм подопытных животных.

Самолеты, вооруженные этими аппаратами, двигаясь над территорией того государства, сделали полностью безоружной его армию: ни одна пуля или снаряд не смогли вылететь из стволов, боевая ракета — взлететь. Последовавшие сразу ответные ракетные нападения других государств уже без труда были отражены с помощью таких аппаратов, а их вооружение приведено затем в негодность.

И прекратились тогда войны на Земле: мир воцарился на ней. Как сказано было много задолго до этого библейским пророком: «…и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать». Именно того ждал в течение долгих веков народ Торы и, следом за ним, многие другие народы, связывая веру в наступление этого с приходом Мессии, посланника Вс-вышнего, который должен принести его.

Может быть, это был кто-то из тех, кто отыскал в Торе секрет сверхаккумуляции электричества. Но имя его осталось неизвестным, как и настоящие имена всех их: лишь очень-очень нескоро стали известны только псевдонимы их. Эти величайшие люди были необыкновенны скромны. Совсем не слава интересовала их: желание окончательно закрепить наступление мира на планете Земля. Долго охраняли они свой секрет от чьих-то еще возможных злостных попыток воспользоваться им, чтобы вернуть прежнее.

Потому, когда создан уже был Мемориал Гения Человечества, в память этих людей, которым так было обязано всё человечество планеты, не смогли появиться их скульптурные изображения. Взамен встал безликий обелиск с псевдонимами. Так и осталось неизвестным, прикрывали ли также какие-то из них, этих псевдонимов, имена первых открывателей кода Торы или того математика-любителя, результатами числовых исследований которого, возможно, удалось воспользоваться.

— И что: воцарился всеобщий мир, и сразу же всеобщее счастье и благополучие? Истинный рай для всех? Без каких-либо исключений?

— Ты мудро заподозрил, что нет. До всеобщего благоденствия добрались не так уж быстро: оттого сохранялся строгий секрет супераккумуляции. Но без наступившего мира это было бы совсем невозможно.

Человечество Земли в тот момент нашей истории представляло собой такой невообразимый конгломерат! Отнюдь не сплошное постиндустриальное общество высокоразвитых государств с демократической системой правления — изредка с сохранением еще номинальных монархий.

Ведь предыдущий век был веком двух мировых войн, революций и распада колониальных империй. В нем успел, оставив страшное воспоминание о себе, произойти жуткий социальный эксперимент — преждевременная попытка построения коммунизма: до достижения достаточного уровня производства продукции. Вылившийся в действительности в государственный капитализм вместе с немалым государственным рабством, полным тоталитаризмом и беспощадной расправой с инакомыслящими.

После краха этого «коммунизма» еще оставались страны, перешедшие к частному капитализму, но сохранявшие многое от прежнего тоталитарного режима. И еще несколько государств, продолжавшие оставаться «коммунистическими», из которых не все допустили у себя даже экономическую свободу — полностью сохраняя тоталитарный либо авторитарный политический режим.

И еще большее количество других стран. С различным уровнем экономики, среди которых и такие, в которых свирепствовал периодически голод населения. Также и различными государственными режимами: кое-какой демократией, квазисоциализмом, архаичным феодализмом с легальным рабством, диктатурой религиозного экстремизма. В поисках лучшей жизни эмигранты из них заполонили развитые страны.

А где-то в джунглях и пустынях, вдалеке от цивилизации, еще продолжали по-прежнему существовать охотой и собирательством ничтожные остатки примитивных племен.

Полное исключение из государственных бюджетов военных расходов, непомерных порой, сразу дало возможность поднять всеобщий уровень жизни. Увеличились доли расходов на медицину и образование, которым постепенно удалось охватить всех без исключения. А получившие образование уже не хотели мириться с реакционным правлением в тех странах, в которых жили. Вместо того, чтобы покинуть их, они, организовавшись, смещали своих правителей и устанавливали демократию.

Конечно, всё это не совершилось мгновенно — но время неотвратимо делало своё дело. И демократическим государствам становились ненужными их границы: они все слились вместе. Только произошло это ой как нескоро!

Народ Торы, выполнив свое предназначение, о котором сказано в их священных книгах, тоже исчез — как и все остальные народы — оставив человечеству свои имена. Одно из них — это моё: Дан — сын внука Авраама, Яакова; родоначальник одного из племен, колен, народа Торы. Об этом сказал мне Лал в ту ночь на Земле-2, незадолго до своей гибели.

72

А обретение сверхаккумуляции привело не только к политическим изменениям. Благодаря ей удалось создать невиданные запасы электроэнергии, накопленные за счет возобновляемых источников: термоядерных, ветровых, приливных, геотермальных.

Огромный ресурс энергии дал, уже пренебрегая низким коэффициентом полезного действия, возможность механизировать и автоматизировать все сельскохозяйственные работы. Это обеспечило огромную интенсивность производства продуктов питания: их небывалое изобилие.

Но лишь поначалу. Потому что одновременно стала слишком быстро расти и деторождаемость — в особенности у наиболее отсталых еще народов. Пришлось тогда подумать об использовании фактора экстенсивности: об орошении пустынь и освоении амазонской сельвы — в допустимых для экологии планеты пределах; продвижении на север, закрывая грунт теплицами; использовании поверхности и глубин океанов и морей.

Однако, становилось ясным, что и этого когда-нибудь станет недостаточно без разумного ограничения людьми своей численности. Наконец, вспомнили о Мальтусе, «мальтузианской ловушке». И тогда приняли всеобщее решение добровольно ограничить деторождаемость. Чтобы не истощить ресурсы планеты. И обеспечивать всех здоровой для организма пищей — исключительно натуральными органическими продуктами.

Введение всеобщего образования, хоть и не настолько быстро, как надеялись, всё-таки позволило отстававшим народам достичь уровня народов-лидеров цивилизации. Прежние национально-культурные рамки играли уже всё меньшую роль: непрерывно росло количество смешанных браков. Все языки стали заменяться единым, разработанным лингвистами. Так произошла полная интеграция человечества Земли.

Близилась та короткая блестящая эпоха, почти сказочно богатая крупнейшими, фундаментальными открытиями. Люди, освобождавшиеся с помощью всё более совершенных роботов и машин с компьютерным управлением, почти полностью переключились на науку. Кроме оказавшихся совсем не способными к интеллекетуальному труду, которым предоставлялась возможность заниматься тем, что было им по силам: они тогда еще находились под надежной защитой родителей или братьев и сестер, чтобы кому-то могла прийти в голову мысль сотворить с ними то, что сделали в эпоху кризиса.

А когда наступила она, та самая блестящая эпоха величайших научных открытий, следовавших одно за другим, люди совершили, о чем предупреждала Тора: уверовали исключительно в собственный разум и посчитали себя вершиной всего существующего во Вселенной. Именно тогда произошло то, что обнаружил в ней Лал: «И утучнел Йешурун, и стал упрям; утучнел, растолстел и разжирел; и оставил он Б-га, создавшего его, и презрел твердыню спасения своего».

Конбр, сосредоточенно слушая Дана, неожиданно вздрогнул: ползший по руке мирмекс укусил достаточно больно. Но Конбр задумался, глядя на него, и почему-то не стал его сбрасывать с себя. Вместо этого показал на крошечного инсекта Дану:

— Как ты думаешь, мой земной брат по разуму, как он воспринимает нас, людей и людхов? Чем нас считает, если может видеть целиком своими глазами? Не считает ли и он, что именно они, мирмексы — общественные инсекты, самые мудрые существа на свете? Но способен ли при этом понять, почему я не сшиб его щелчком с руки?

— Ты имеешь в виду, что и мы…

— Ну, да: именно. Дано ли нашим органам чувств видеть того Единственного или других, которые по сравнению с нами, как сами мы по сравнению с этим мирмексом? И чей разум может значительно отличаться от нашего: как наш от его?

— То есть, может ли быть дано нам это: до конца понять Вс-вышнего?

Конбр не ответил. Но Дан и не ждал ответа. Оба молчали, глубоко задумавшись.

Совсем стемнело, звезды усыпали небо, когда жены, Эя и Валж, оторвали их от раздумий, позвав спать.

Придя после зарядки и завтрака к месту их вчерашнего разговора, Дан застал уже давно, похоже, сидевшего там в ожидании его Конбра. Который сразу сразу нетерпеливо задал вопрос:

— Но почему же тогда… Понимаешь, я так и не заснул: думал, почему всё так совпало по времени. Как будто совсем не случайные совпадения с, как кажется, ничтожно малой вероятностью, а что-то совсем другое. Почему?

— Ты о чем, брат?

— Две обитаемые планеты, находящиеся в совершенно разных созвездиях нашей Галактики, мудрые обитатели которых встречаются можно сказать точно в нужное время. Земляне, остановив на своей планете губительный процесс движения к смене себя бесчувственными суперроботами, затем помогают обитателям Гардрара остановить этот же жуткий процесс почти уже на краю.

Ведь подумать: всего миллион «мудрых», отобранных из десяти миллиардов «недолюдхов», невероятно огромный остаток которых безо всяких сожалений «ликвидируется». Безумное соотношение!

И усиливающееся этическое вырождение тех, кто пока еще управляет суперроботами, чей искусственный интеллект не прекращает приближаться к человеческому. Гениальные интеллектуалы, больше похожие на диких хищников: в погоне за славой и номером готовые в любую минуту перегрызть друг другу горло. Не сравнимые с землянами даже в обращении к другим: насколько корректными были выражения оппонентов во время вашей великой дискуссии в сравнении с грубыми выражениями на аналогичном нашем суде — не только обвинителя и судей, но и мои с Горглом.

Мы уже быстро двигались к концу нашей цивилизации как человеческой: надвигающееся преобладание интеллектуальных роботов и усиливающаяся борьба между собой «мудрых», которые вот-вот неизбежно должны уже стать последними. Но на самом почти краю губительный процесс останавливается почему-то внезапным появлением вас, преодолевших то же самое в самом начале.

Так почему? Не похоже ли на то, о чем рассказывала Лейрлинд: «бога из машины» в древнем театре, который вдруг появлялся в конце действия вроде ни с того ни с сего, чтобы разом решить все проблемы и сделать счастливой развязку пьесы? Только если там это всего лишь актер, то здесь…

— Тот, кто держит под контролем Вселенную, хочешь сказать?

— Но если да, то почему не сделал то же самое Он в начале? Или, вообще, допустил?

— Ты сам ответил на этот вопрос. Вчера: когда не сшиб с руки щелчком мирмекса, укусившего тебя. «Может ли быть дано нам это: до конца понять Вс-вышнего?»: это ты сказал.

— То есть, признать, все-таки, непостижимость мудрости Его: покорно смириться с этим?

— Но ведь ты уже веришь, что Он есть?

— Как могу я отрицать то, что кажется мне очевидным? Ведь произошедшее с нами, людхами, представляет слишком убедительный аргумент в пользу Его существования.

— Несомненно. И еще другое: «Библейский Код — неопровержимое математическое доказательство Б-га». Сказал тот, кто его открыл: Рипс.

— Поэтому уже веришь в это и ты.

— Ты прав: верю, конечно.

73

— Неужели же её никогда не было у нас, гардрарцев: веры в Единого? Только те ужасные боги-чудища, о которых, оказывается, сохранялись предания у наших «примитивных»?

— Ты же мне сказал вчера, что у вас были уничтожены религиозные книги, и осталась лишь память об ужасных капищах, где сжигались бесчисленные жертвы грозным богам космоса. О преданиях, которые сохранили «примитивные», ты, почему-то, сказал лишь сейчас. Можешь тогда рассказать мне поподробней?

— Понимаешь, я ведь и сам узнал про эти предания только сегодняшней ночью. От моей Валж.

Дело в том, что она, проснувшись в середине ночи, увидела, что я не сплю. Забеспокоилась, спросила: почему? Хотела что-нибудь дать мне выпить, чтобы уснул, но я знал, что мои неотвязные мысли не дадут мне. Попросил её:

— Лучше поговори со мной, — надеялся, что разговор с ней сколько-то отвлечет меня от них.

— Хорошо, давай поговорим, хороший мой. А о чем? — И неожиданно для себя я спросил её:

— А ты знаешь, кто такой Б-г? — я, конечно, имел в виду Вс-вышнего, о котором мы столько говорили с тобой вчера.

— Бог? Какой из них? — к моему удивлению спросила она. — Их же было страшно много.

— Да откуда ты знаешь?

— Рассказывали же. Многие. Такие, как я. То, что слышали сами и потом помнили.

— А теперь расскажи всё это мне.

Как они появились на Гардраре? Про то рассказывали ей по-разному: думаю, что и домысливали после. То ли прилетели с неба на каких-то летающих штуках, как нынешние; то ли верхом на огромных ависах, то ли даже на собственных крыльях. Даже говорили, что спускались с него, просто вытянув вперед руки.

Огромные они были, в несколько раз больше людхов. И толстые все.

Страшно многое, говорили, могли они, чего людхи ни тогда не могли, ни сейчас даже не могут. Такое, как летать без всяких крыльев. Еще без слов разговаривать как-то. И даже одним взглядом поднимать вверх и переносить куда-то любые тяжести, огромные-огромные. Много поэтому построили для себя. Пирамиды высоченные, а на них здания, в которых и жили сами.

А людхи тогда жили племенами, и все воевали друг с другом. Но пленных раньше всех убивали, а потом стали отдавать богам. Те их ели, наверно: потому как из их огромных домов высоко на пирамидах всегда дым шел, а пах он жареным мясом.

Но работать на себя людхов не заставляли. Даже некоторые из богов стали учить их многому: наукам всяким своим тоже. Воевать им между собой запретили, но продолжали требовать себе людхов: чтобы есть их, должно быть.

Мало видели их людхи: редко спускались они вниз со своих высоких пирамид. Родились ли у них там дети, в тех домах в вышине, так и не узнали никогда.

Потом сами воевать стали между собой боги разных пирамид и разрушать их, а спускались вниз совсем уже редко. Но людхов себе продолжали требовать по-прежнему, и им их давали, потому что боялись могучих богов — как и раньше.

Давали, даже когда боги совсем перестали появляться — те людхи сами забирались наверх по бесчисленным каменным ступеням с вязанками дров за спиной. И дым с запахом горелого мяса не прекращал подниматься к небу оттуда.

Не одно гардрарское столетие прошло с того времени, как перестали боги появляться среди людхов. А те уже сами такими мудрыми стали. И пришла кому-то в голову мятежная мысль, что и нет совсем никаких богов. Сказал он всем: и не было их никогда, а сами дикие предки наши про них напридумывали да со страху настроили этих самых пирамид и зданий на них, в которых сжигали других в угоду воображаемым богам.

Когда поднялись на уцелевшие пирамиды, чтобы проверить, то обнаружили, что правда: как никакие не боги, а людхи какие-то жарили там других да жрали их. И уже никого больше не стали посылать туда. Не горел там огонь, и дым перестал подниматься оттуда. Заросли пирамиды со зданиями на них деревьями и лианами: поглотил их густой лес, и никто не интересовался, что сокрыто там.

«Мудрые» никогда не вспоминали о тех грозных и могучих богах, имен которых никто не мог выговорить, а потому, и запомнить. И только «примитивные» продолжали помнить и рассказывать полузабытые предания о них.

XIV: Те

74

Радиограмма с «Контакта», посланная сразу, когда он только вышел из гиперпереноса и стал двигаться на стационарную орбиту за пределами планетной системы светила Гардрара, принесла долгожданную весть о вступлении в Контакт с цивилизацией Тех. И, одновременно, ошеломляющую подробность о них: невероятную.

… Лейли потом припоминала о всех опасениях Ли, как всегда чего только не предполагавшего: в том числе, и неожиданные опасности встречи с Теми. На всякий случай.

— Чтобы не пригодилось, — повторял за ним Ги. Гардрарцы с ними не спорили: действительно, Вселенная полна всего.

А ей самой, в отличие от всех их, какой-то внутренний голос говорил, что ничего плохого не случится. Может быть, оттого что с самого начала всё шло как по маслу. Если бы еще не потребовавшийся для этого полета срок, необходимый и для решения её собственной проблемы, не казался таким мучительно долгим.

Ощущался ли он таким же Ли и Ги, трудно было понять: земные спасители ничем не выказывали своего настроения. Ли — даже то, что тоскует по своей Дэлии и сыну, которого оставил маленьким, а снова встретит уж имеющим собственных детей, если даже не внуков.

Для гардрарских же астронавтов этот полет не представлял ничего необычного: предыдущие мало отличались по длительности. Поэтому продолжали обычную свою жизнь, в отличие от землян не испытывая никаких лишних эмоций.

Трое: два людха и одна людха. Еще связанные и физически: она продолжала периодически быть близка с каждым из них, как в предыдущих продолжительных полетах. Но не удивлялись нисколько, почему то же самое не делают земляне: красивейшая Лейрлинд и дивно мускулистые Лирл и Гирд. Наверно, и для них, людхов, побывавших на Земле, на Гардраре это уже будет казаться тоже столь же невозможным. Ведь предыдущий полет должен был стать последним, так что этот явится им уж точно, и они тоже станут жить, как все теперь: обретя семью.

Полученное в ответ на их сигнал ответное послание Тех содержало нечто совершенно неожиданное. Проанализировав данные температур поверхностей планет Земля и Земля-2, содержавшиеся в Послании Земного Человечества, давно-давно отправленное им Даном, Те поняли, что они чуть ли не вдвое ниже абсолютной температуры их планеты. На которой поэтому невозможна та форма органической жизни, что на обеих тех планетах: углеродная. Поэтому жизнь у них основана на иной органике: кремниевой.

Судя по обнаруженной углеродной жизни на всех без исключения исследованных ими планет, она, их кремнийорганическая жизнь, является необыкновенно редкой. Ни разу не была обнаружена где-нибудь еще.

Тем не менее, на их горячей планете возникла даже разумная жизнь на основе неё: причем совершенно внезапно, как показали проводившиеся исследования. Каким-то непонятным чудом: будто по пожеланию чьего-то могущественного разума. И это побудило вернуться к отвергнутой страшно давно вере далеких предков о существовании Верховной Силы, обладающей сверхразумом и управляющей всей Вселенной.

«Но жизнь, обнаруженная на других планетах, не включала в себя разумные цивилизации, с которыми можно было бы вступить в Контакт. Поочередное обнаружение ваших двух цивилизаций было самой первой счастливой возможностью установить его. А ваше теперешнее послание добавляет к этому еще более счастливую возможность установление его даже сразу с обеими, соединившимися уже.

Только из-за того, что мы, в отличие от них, представляем совершенно иную химически форму жизни, не можем, к глубокому сожалению, иметь такой же непосредственный контакт. Всё, что сможем поэтому: лишь взаимно обмениваться гиперграммами.

В своем нынешнем послании вы сообщили, что задержка с вашим выходом на постоянный Контакт была вызвана не только трудностями с прочтением нашего послания. Но и с нежеланием предстать перед нами в невыгодном свете: из-за существования у вас несправедливого общественного строя — разделения на полноправных интеллектуалов и абсолютно бесправных «неполноценных» на Земле и что-то еще более страшного на Гардраре. Только полностью покончив с этим на Земле и приближаясь к завершению на Гардраре, решились вы выйти на Контакт с нами. Мы прекрасно понимаем эту ситуацию: подобное не миновало и нашу цивилизацию.

Конечно, то, что происходило у нас, имело свои особенности, ибо мы живем на очень горячей, с вашей точки зрения, планете. И потому являемся не углеродной, а кремниевой формой жизни. В результате чего вживленные в организм пластины монокристаллического кремния, позволявшие создавать в придачу к собственному мозгу еще и связанный с ним внутренний компьютер, не отторгались организмом.

Но невозможно описать, насколько сложную операцию представляло это. При этом слишком не всегда кончавшуюся благополучно — смертью оперировавшегося куда чаще. И, тем не менее, такие операции проводились в массовых количествах.

Для того, чтобы благополучно прооперированные становились подобными земным полным донорами-смертниками для «обновления». Но не отдельных гениальных ученых, а всех «бессмертных». Ими были потомки народа, сумевшего силой знаний и оружия, которыми владели лишь они, подчинить себе всех остальных на нашей планете. Чтобы и дальше властвовать над ними, полностью лишили покоренных доступа к знаниям и даже грамоте.

Свои интеллектуальные возможности затем стали увеличивать прибавлением внутреннего компьютера. Но так как соответствующая операция чаще кончалась смертью, чем успехом, то её производили тем, над которыми господствовали. А дальше производилось «обновление»: пересадка головы «бессмертного» на тело подготовленного донора. Эта операция редко заканчивалась не как надо.

Только затем «бессмертный», при приближении естественного срока его смерти, снова подвергался «обновлению» — и так раз за разом. Таким образом, продолжал жить очень и очень долго.

Но количество выживавших после операции вживления кремниевых пластин росло слишком медленно, и «бессмертные» стали сокращать свое потомство. В какой-то момент сведя его к жуткому минимуму.

А конец был подобен произошедшему на Гардраре. Каждый из «бессмертных» опасался, что в нужный момент ему может не хватить донора для «обновления». Тоже установили для себя, якобы путем жребиев, номера по значимости: меньший номер имел преимущественное право на донора. Это в свою очередь привело к взаимному недоверию, ненависти, интригам. «Большевики», которым в случае нехватки доноров с вживленными пластинами, предлагались совсем другие — без них, не хотели после такого «обновления» перейти в самую низшую категорию: с самыми последними номерами.

Они-то и пошли на то, что остальные «бессмертные» сочли прямым предательством. Изобразили себя сторонниками восстановления попранных прав «смертных»: стали тайком приобщать их к знаниям, чтобы с их помощью подготовить уничтожение «меньшевиков». Возглавляемые «большевиками», темные массы «смертных» подняли борьбу против «бессмертных», в которой, несмотря на свои огромные потери, одержали победу. Власть «бессмертных» была свергнута, а сами они почти все — за исключением «большевиков», конечно — были физически уничтожены.

За счет того, что во время той войны не было возможности производить операции «обновления», после победы сохранилось достаточное количество доноров высшего качества. На это и рассчитывали «большевики», втайне намеревавшиеся под каким-нибудь удобным предлогом обеспечить себе еще одну жизнь. Если удастся, то потом попытаться любым способом снова повторить это.

Пока, как наиболее образованные, они занимали ведущие места во всех органах власти. И когда должен был умереть старейший из них, они сумели убедить массы бывших «смертных» в необходимости продления жизни слишком ценного для всех лица. Потом то же удалось со многими другими.

Но под конец «обновления» потребовали для себя и бывшие «смертные», тоже вошедшие в органы власти. И «большевикам» пришлось принять очень нелегкое решение: согласиться поделиться донорами с ними. Нужных доноров тогда уже не хватало на всех «большевиков», и какая-то часть их не могла получить еще одну жизнь, но зато жертва этой частью могла быть оправдана. А как же: если и сами бывшие «смертные» станут настаивать на продлении применения «обновления», то это может стать верным путем к полному узаконению такого для «самых ценных для общества лиц». А с ним и возобновлению — несмотря на огромный отход при операции вживления кремниевых пластин — подготовки доноров.

Но одновременно выступили против другие бывшие «смертные»: успевшие стать достаточно образованными. И массы послушали уже их, а не «большевиков», хитро когда-то использовавших «смертных» в сугубо своих целях. Беспощадный гнев их обрушился на этот остаток бывших «бессмертных» и смел всех до единого. Это произошло не слишком давно: в переводе на время Земли лишь три столетия назад.

То, что подобное происходило и у нас и у вас, невольно наводит на мысль о возможной неизбежности подобного для любой разумной цивилизации на пути морального очищения её. Полагаем, предопределенного Верховной Силой для вечного закрепления в памяти всех последующих поколений».

75

Годы прошли, и она снова на Гардраре, где оставался в долгом ожидании её муж. Почти пятьдесят для остававшихся, и потому так заметно изменились они все.

И не только: прибавились еще, и кто кровно связан с ними. Успели появиться и у неё, и у Ли целых два поколения потомков: внуки и правнуки. Значит, сын, Марик её, больше теперь похожий на Лала, когда улетали они, всё правильно тогда понял: женился не на Цангл, а на Ладе. Надо будет спросить Риту, не было бы при этом, всё-таки, осложнений.

Но то, что узнала от неё, потрясло: получалось, что и с Цангл не расстался он. Хотя внуки Лейли рождены, конечно, Ладой, а не Цангл. Но…

— Понимаешь, Лейли, он не перестал любить её, хотя и не сомневаюсь, что Ладу любит теперь тоже. Получилось ведь такое, какое нигде больше не могло произойти. Ведь и Цангл родила детей, но не от Марика, а от сына Горгла и Сиглл.

— Лима?

— Ну, да. Но это еще не всё. Ты, наверно, не поверишь.

— Что же еще?

— А то, что подобная необычная любовь — детей Земли и Гардрара — связывает не только Марика и Цангл, но и мою Ладу с Лимом. Каково? Собственно, ничего удивительного: талантлив он необычайно. И, кроме того, много занимался с ней, чтобы по уровню знаний догнала гардрарских девушек. Так и полюбили друг друга.

Как и те. Да так, что жить друг без друга не могут. В смысле без ежедневного тесного общения. И Цангл — она ведь такая умная девочка была уже тогда, моя любимая ученица — предложила не больше, не меньше как начать жить вместе вчетвером.

Спросила, что я об этом думаю? Не знала даже, что ей ответить. Сказала, что посоветуюсь с другими. И вот мы все — Отец с Мамой, Конбр с Валж, твой Лал, мой Милан, Горгл с Сиглл, посовещавшись, целиком одобрили предложение Цангл. Надеюсь, ты тоже?

— Я? А сколько лет они уже так живут: наши дети?

— Да уж больше сорока.

— Ну, так и на здоровье: пусть и дальше так живут. Лучшего же не могу предложить. — «А собственно, я не то же сделала: любила ведь тогда Дана, а ребенка родила от его сына? М-да!»

Остальное Лейли узнала от Лала, выглядевшего уже не моложе её. Догадывалась, насколько нелегко далась ему такая долгая разлука с ней. К счастью, она позади. Прижимая его к себе, спросила:

— Как ты жил без меня, родной мой? Ведь мне даже эти пять лет казались без тебя нескончаемыми!

— Мыслями о тебе: в них ты оставалась всегда со мной. И о том, что дальше у нас будет, как в той сказке: «И дальше они жили долго и счастливо и умерли в один день». Мне же так не хотелось пережить тебя и очутиться одному.

— Но ведь есть сын наш. И внуки. И даже правнук.

— Даже они не заменили бы мне тебя, Лейли.

— Мне тебя тоже: ведь и я люблю тебя. Поэтому и хочу знать, как жил и что делал все эти годы без меня? Трудился без продыха, наверно?

— Да, дел хватало. Летал и на Данэю: скучал по ней — я же там родился. Но на ней шло всё прекрасно и без меня: я вернулся сюда при первой же возможности — здесь был нужней. Отец и Конбр боялись не успеть к вашему возвращению довершить гуманистическое возрождение цивилизации Гардрара, которое проходило трудней, чем рассчитывали. Так ведь не хотелось предстать в неприглядном виде перед Теми при возможном тогда контакте с ними.

И потом здесь были все наши. И гардрарцы: Конбр, Филбд, Горгл с Сиглл. Арг тоже был еще жив.

А вернулся и обнаружил: женат наш сын, хоть и не совсем обычным образом. И пару внуков нам уже подарил: девочку, а потом мальчика.

— И правнук уже тоже имеется.

— Что ты хочешь: столько лет прошло.

— А ведь мы еще не старые.

— Но и не молодые уже.

— Как проходил полет? Без неожиданностей?

— Совершенно. Как будто чьей-то волей Вселенная была настроена лишь благоприятствовать тому, что мы делали.

— Что ж: может быть, именно так и было.

Было неожиданным услышать такое — она спросила удивленно:

— То есть? Как такое может быть?

— По-видимому, может.

— И ты можешь в такое верить?

— Да: твердо. Как и Отец. И Конбр. И Мама. И еще многие теперь другие.

— Почему?

— На основе фактов, которые являются полностью убедительными для нас. Желаешь понять? Так слушай!

То, что он ей стал рассказывать, началось еще давно: сразу после её и других отлета для установления контакта с Теми. Произошел тогда разговор Отца с Конбром об обнаруженных в архиве Лала («Настоящего!») мысли его о причине произошедшего на Земле бесчеловечного разделения на «полноценных» и «неполноценных». О том, что в этом существенную роль сыграло именно исчезновение религии. Свои выводы Лал подтверждал тем, что нашел в Торе, древнейшей части Библии («Что это, ты хоть чуть-чуть, как и все, не можешь не знать»).

Долгие их разговоры — Дана и Конбра — имел результатом обретение убеждения в существовании Его. «Единого Б-га, всеобъемлющего Вселенную и управляющего всем — Творца и Мирового Разума», повторил он слова Отца из того разговора. Как иначе можно было понять очевидную не случайность своевременности встречи наших двух цивилизаций? И еще, раскрытие тайного кода Торы, когда обнаружились все варианты того, что неизбежно произойдет в соответствии с поступками и поведением людей.

— Цивилизация Гардрара готова, как и наша, вступить в Контакт с Теми, обладающими, судя по их посланию, не только высочайшим интеллектуальным уровнем, но и не меньшим этическим. Поэтому то, как проходил ваш полет, является для меня лишним подтверждением существования Его.

— Мне трудно спорить с тобой: это ново для меня. Кроме того, что ты сейчас сказал, что я пока знаю?

— Тебе лучше поговоритьс нашими учителями — Отцом и Конбром. Они знают всё это лучше меня.

— «Нашими» — чьими?

— Тех, кто стал, как и они, верить в Его существование: нас уже достаточно много. Хочешь узнать и понять больше — приходи к нам, в один из наших домов собраний, где вместе обсуждаем то, что связано с Ним.

— Наверно, хочу. Тем более, что и Те упомянули об их вере в существование Верховной Силы, обладающей сверхразумом и управляющей всей Вселенной,

Эпилог: Ностальгия

Дэлия, конечно, была с теми, о ком Лал сказал Лейли. Потому что — как историк — и раньше знала о религиях Земли немало. Может быть, не так глубоко, как Дед и Конбр, но о гораздо большем количестве их. Предпочла, тем не менее, ту же, что и они, а следом за ними Бабуля и Евонька: несомненно первоначальную веру в Единого, без искажающих последующих добавлений.

Но, опять же, как историка, возбудило сильнейший интерес то, во что когда-то верили людхи. Об этом без конца расспрашивала Валж и многих других — бывших «примитив». Мужчины, бывшие «примитивы», предания о «богах» почему-то считали женскими глупостями, которые и знать-то ни к чему. А женщины наговорили такого: что было у этих «богов» аж четыре глаза. Два впереди и сзади два тоже: сразу видели всё вокруг. И немало другого: скорее похожее на поздние вымыслы. Только давно же страшно это было: пойди проверь.

Где-то остались пирамиды этих богов, настолько заросшие густой растительностью, что невозможно отличить их от гор и холмов. Если начать археологические раскопки, то должна начать раскрываться действительная картина того прошлого времени.

Но в сложившихся условиях долго было не до этого. Да и слишком мало интересовала история большинство оставшихся «мудрых». И немалой заслугой Дэлии было, преподавая за неимением гардрарской земную историю, поэтому создание кадров историков из подрастающего поколения. Вместе с ними начала неимоверно трудный поиск обрывков исторических сведений в полузабытых архивах.

Всё-таки, пришло время и начать раскопки. Роботы-разведчики обшарили всю поверхность Гардрара, просвечивая излучением все без исключения холмы и даже горы, которые можно было счесть за погребенные под непроходимым лесом пирамиды. Целыми их обнаружили лишь две: многочисленные другие были основательно разрушены.

Расчистку, естественно, начали с одной из уцелевших. Роботы быстро, но осторожно срезали и убрали густую растительность, а следом и образовавшуюся за долгие века почву. Очищенная, пирамида смотрелась мрачно: черная, из растрескавшихся, осыпающихся каменных блоков.

Вертикальная шахта уходила от возвышения в самом верхнем этаже полуразрушенного здания куда-то глубоко вниз. Судя по тому, что на этом возвышении находилась зола вперемешку с обгорелыми костями, можно было предположить, что именно на нем жарили тела несчастных жертв и потом спускали вниз находившимся там «богам».

Но спуститься туда было нельзя: шахта, немного не достигая верха, была завалена костями и черепами. Роботы стали освобождать её от них, сбрасывая наружу к подножию.

Проникнув, наконец, в помещения ниже уровня дневной поверхности, сообщили о наличии едва ощутимого остаточного фона радиоактивности. Тогда Дэлия с Эриком и остальными решила спуститься туда: осмотреть уже всё самим.

Что представляли собой эти гигантские помещения в глубине? Наверно, и жилище этих «богов», и их лаборатории, и хранилища многого, назначение чего невозможно было и предположить. Поэтому часть спустившейся группы захотела тут же заняться попытками как-то разобраться в нем. Но вторая, включающая Дэлию вместе с её бывшими учениками Лимом и Тарном, рискнула, несмотря на опасения Эрика, проникнуть еще глубже.

— Не торопись, сестренка: не всё сразу, — еще с тех пор, как Марик улетел на Землю-2, он, как единственный старший брат её, заботился о ней и непрерывно опекал.

— Братик дорогой, я ведь уже большая девочка: как-нибудь без тебя знаю, что мне делать, — как всегда в подобных случаях, не церемонясь, отпарировала она.

— Коза ты упрямая, — негромко проворчал он: опять придется присоединиться к ней — вместо того, чтобы разбираться с оборудованием этих самых «богов». Но никуда не денешься: что если с ней что-то случится?

Но остальные без него решили не оставаться: присоединились к решению двинуться дальше — вглубь.

Проникнуть туда, несмотря на приложение усилий многих роботов, не удавалось. Наверно, в тот день пришлось бы повернуть назад, если бы Эрик не стал пробовать то одно, то другое, ничего не объясняя никому. И многотонная толстая плита из неизвестного металла неожиданно сама поднялась и повисла над темным отверстием.

Эрик первый и направился к нему, отстранив намеревавшуюся сделать то же самое Дэлию.

— А ну, не лезь поперек батьки в пекло. Мала еще, всё-таки: убедилась уже?

— Ага: ты же у нас таки гений. Впрочем, как и всё прочее на «гэ», — в привычной обоим манере ответила она, но пропустила его вперед.

… Свет их налобных фонарей осветил невероятное: огромные ящики из прозрачного материала, в которых покоились гиганты. Как и говорили предания «примитивных», толстые — очень массивные. Но главное, их огромные круглые головы: слишком узнаваемые!

— Они: головы ольмеков! — поразилась Дэлия.

Ей ли было не узнать! История исчезнувших цивилизаций американского континента Земли занимало ведь немалое место в её интересах к истории. Возникших еще в детстве под воздействием рассказов Дедули о его величайшем друге, историке Лале, погибшем на Земле-2.

Ольмеков считали самой первой цивилизацией в том регионе Америки, оставившей среди своих памятников вот такие гигантские, в рост человека, каменные головы. Естественно, Дэлия непременно должна была увидеть их. И не только их: там было много других памятников: многих цивилизаций других народов. Дэлия еще не забыла все их названия: кроме ольмеков, еще тольтеки, мицтеки, сапотеки, майя, ацтеки.

Не один раз, поэтому, побывала она там. Хватило и кроме ольмекских голов: потрясающие пирамиды оставшегося неизвестным народа в Теотиуакане и народа майя по всему полуострову Юкатан.

Воспоминания о том времени на Земле с какой-то невероятной силой нахлынули и уже не отпускали. Глядя на головы «богов», мысленно снова очутилась там, где остались не только похожие на них каменные головы, но и многое другое. Тогда это было менее важным, а сейчас казалось, наоборот.

Те длиннорукие обезьяны-пауки, раскачивающиеся на своих, тоже длинных, цепких хвостах, зацепившись ими за сук дерева. Сами деревья, каких здесь нет: на Гардраре они другие. И запахи тоже: совсем не такие, как на Земле. И обезьян здесь никаких нет: перебили их давным-давно — они же наносили вред своими набегами на поля и сады. Крокодилов — тоже: там они находились под нависающими деревьями у правого берега реки, по которой плыли они к одному из мест расположения пирамид майя, гребя веслами.

И потому так вдруг захотелось снова очутиться сейчас там, на своей родной планете по имени Земля. Увидеть земные, более теплые, оттенки зеленого цвета травы и листьев. Полежать на траве под деревом рядом с тем домом в горах, рядом с могилами маленького дяди, родившегося и умершего в Дальнем космосе, и героя гуманистического возрождения редактора Марка. Жадно втянуть в себя неповторимые запахи, исходящие разом от всего вокруг, и оттого почувствовать себя счастливой: дома!

Ведь, участвуя во всех необычных и великих делах, не могла представить себе, что почувствует непреодолимую тоску по ней, Земле своей. Слышала когда-то, как тосковал дядя Лал по планете, на которой родился — Земле-2: никак не понимала это. А теперь…

Нет, она не покинет Гардрар: слишком нужна здесь сейчас. Но потом… Потом: это когда? Наверно, когда приблизится время к естественному концу жизни. Тогда уговорит она Ли, и они вернутся на Землю, чтобы закрыть навсегда глаза и покоиться именно там.

2014, Лонг Бич

Примечания

1

Дисперсия случайной величины, средняя величина квадратов разностей значений случайной величины от их среднего значения, является мерой разброса данной случайной величины. В статистике часто употребляется обозначение. Квадратный корень из дисперсии называется среднеквадратичным отклонением, стандартным отклонением или стандартным разбросом. Во многих практических вопросах пренебрегают возможностью отклонений от среднего значения случайной величины, превышающих 3σ, т. к. соответствующая вероятность меньше 0,003 — т. н. правило трёх сигма.

2

Дисперсия случайной величины, средняя величина квадратов разностей значений случайной величины от их среднего значения, является мерой разброса данной случайной величины. В статистике часто употребляется обозначение. Квадратный корень из дисперсии называется среднеквадратичным отклонением, стандартным отклонением или стандартным разбросом. Во многих практических вопросах пренебрегают возможностью отклонений от среднего значения случайной величины, превышающих 3σ, т. к. соответствующая вероятность меньше 0,003 — т. н. правило трёх сигма.

3

Людхи — гардрарцы; людх — мужчина, людха — женщина.

4

Сексуальное желание

5

Слово стохастический (от греч. «умеющий угадывать») используется во многих терминах из разных областей науки, и в общем означает неопределённость, случайность чего-либо.

6

Простые числа, т. е. те, что делятся без остатка на 1 и на само себя. Примеры простых чисел: 2, 3, 5, 7, 11, 13…

7

В данном случае численности учащихся на каждой стадии, помноженные на номер учебной стадии.

8

Лупанарий — публичный дом в Древнем Риме.

9

Ученики колледжей

10

Насекомые (лат.)

11

Вина- старинный индийский щипковый (плекторный) музыкальный инструмент, используемый при исполнении индийской классической музыки

Content

Борис Мир
ПЛАНЕТА ЙОРГОВ

Часть I: Зрыыр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II: Гардрар

14

15

16

17

18

Часть III: «Недолюдхи»

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть IV: Не убий!

31

32

33

34

35

36

37

38

Часть V: Провокация

39

40

41

42

Часть VI: Децемвират

43

44

45

46

47

Часть VII: Погр

48

49

50

51

52

53

54

55

Часть VIII: После победы

56

57

58

59

60

Часть IX: На Зрыыре

61

62

63

Часть X: Земля, Данэя, Гардрар

64

65

66

67

Часть XI: Первопричина

68

69

70

71

72

73

XIV: Те

74

75

Эпилог: Ностальгия

Примечания