Кристофер Дж. Эйтс

ЧЕРНЫЙ МЕЛ

Посвящается Марджи

Потому что без тебя ничего.

Не верь художнику. Верь произведению.

Д. Г. Лоуренс

I(i).Он звонит рано. В Англии день начинается на пять часов раньше, чем у нас, и я машинально говорю «Алло» задолго до того, как мой день входит в колею. Может, поэтому я соглашаюсь со всеми его предложениями.

Не волнуйся, говорит он. Обещаю, будет весело.

Будет весело.

Пауза. Щелчок.

Да, точно так же мы много лет назад предвкушали Игру. Будет так весело!

После окончания разговора я еще долго прижимал телефонную трубку к груди. А потом подошел к окну и впервые за три года раздвинул шторы. Все-таки он меня нашел, выследил, у меня теперь пропала необходимость скрываться. Целых три года я прожил затворником: каждый день я находился в квартире двадцать три часа пятьдесят девять минут. Я — отшельник, стал белым, как мои кости, и волосатым, как власяница. Но теперь мне позарез надо окрепнуть: я просто обязан серьезно подготовиться к скорому приезду старинного друга.

Он, конечно, не случайно позвонил именно в этот момент — прошло ровно четырнадцать лет после нашей последней встречи, а через месяц и неделю мне, отшельнику, исполнится тридцать четыре года. И позвольте мне с самого начала заявить: мой рассказ послужит всем уроком, вернее, предостережением, вне зависимости от моего выигрыша или проигрыша. Таково мое признание.

Я стою перед окном и вглядываюсь в город. Грозовое небо, все цвета размыты. Сейчас середина апреля, Манхэттен, внизу по Седьмой улице мчатся машины с яростными стуками колес, по обочинам громко хлюпает вода.

Я прижимаюсь лбом к стеклу. Если я хочу выиграть, мне срочно, еще до его приезда, нужно пережить метаморфозу. Я отправлюсь в путешествие выздоравливающего воина, как в фильмах про боевые единоборства. Это месяцы тяжелой работы перед матчем-реваншем — неудачник мужественно пытается вернуться на верхнюю ступеньку пьедестала почета. Из куколки отшельника появится гордый боец. Только для грядущей решающей схватки мне понадобятся не сила мускулов, а сила ума. Интересно, какая психологическая подготовка способна сравниться с бегом по бесконечным лестницам музея, избиением бычьих туш голыми руками, пожиранием сырых яиц. Я принимаюсь мурлыкать себе под нос бодрую песню для собственного воодушевления и неуверенно размахиваю кулаками в воздухе.

Наверное, начать надо с легкой прогулки.

Да, так я и сделаю! Отшельник готов выйти из своей кельи. И, возможно, его какое-то время не будет.

I(ii).Как ни грустно, на улицу я так и не вышел. Мне помешали стаканы — все шесть штук. Прошу, поверьте, они не оставили мне никакого иного пути.

Каждое утро я невольно удивляюсь — сколько же всего приходится держать в голове и как сильно приходится суетиться перед тем, как жизнь становится жизнью.Еда, питье, санитарно-гигиенические мероприятия. Особенно последнее. Каждый день я задаюсь вопросом: какова цель этих мероприятий — особенно для отшельника? Но я приучился доверять распорядку. Утрата веры в распорядок неизбежно приводит к чему-то плохому.

Я беру стакан с водой, и привычный распорядок в очередной раз меня спасает. Спасает от томительных мыслей об Игре, ненавязчиво подталкивает и возвращает в настоящее.

* * *

II(i).Чаду пришлось проявить чудеса мужества, чтобы подружиться с Джолионом.

Отобранные для годичной стажировки американцы, среди них и Чад, приехали в Оксфорд за неделю до первокурсников-британцев. В Питте первокурсников принято называть «первогодками» — хорошо, хоть слова похожие. После начала учебы Чад довольно быстро привыкнет к гораздо более интересным лексическим курьезам (уборщиков там называли «служителями», расходы на проживание — «судебными издержками», сессию — «семестровыми экзаменами»)…

Первую неделю Чад провел в одиночестве. Из-за странного характера он не подружился ни с кем из своих соотечественников. Он сам себе казался неотесанным, неловким и каким-то ущербным. Американских студентов было шестеро, их поселили всех вместе за рекой, в тесном доме ленточной застройки, откуда путь пешком до колледжа занимал минут пятнадцать.

Оксфордская стажировка была самым смелым поступком Чада. Он приехал в Англию на поиски приключений и потому не видел смысла проводить все время с соотечественниками-американцами. Ведь приключения — не напрасные поиски каких-нибудь особо изощренных блюд. Приключения — не свитер с названием университета и гербом на груди. Кроме того, истинный искатель приключений не ограничивается всего тремя словами в отзывах об архитектурных красотах: классно, круто, обалденно.

Чад понимал — в кругу соотечественников он ни за что не избавится от тех черт в себе, от которых давно мечтал освободиться. Он ненавидел свою застенчивость, манеру мямлить, краснеть и улыбаться тем людям, которых больше всего хочется послать подальше.

Правда, иногда собственная застенчивость казалась Чаду тайной защитой, вроде воинского забрала. А может, привычка отмалчиваться — единственное, что способно скрыть от окружающих твои худшие черты? А если застенчивость — просто проклятие и если он перестанет безмолвствовать, то его ждет другая, лучшая жизнь и другой, настоящий Чад?

Поэтому он дал себе зарок действовать, совершить нечто, до тех пор абсолютно ему несвойственное. Не-Чадное. Раз уж он ухитрился отправиться на приключения, придется подтолкнуть себя еще разок. Он заставит себя подружиться с каким-нибудь студентом-англичанином. Ведь любая дружба — это тропа, а тропы всегда куда-то приводят. К другим дорогам, на интересные места. Может, даже к лучшей жизни. А потом, если, конечно, ему удастся обрести новый мир, Чад примется обследовать его закоулки. Куда бы они, эти тропы, его ни привели.

II(ii).Чад рассудил: проще всего найти себе друга среди первокурсников. Главное — вступить в игру пораньше, до тех пор, пока студенты не начали объединяться в кружки, куда никак не проникнуть, и интриговать. Такой урок Чад усвоил после учебы в колледже Сьюзен Леонард. Там он и на первом курсе был одиночкой, и на втором почти ни с кем не общался. В начале третьего курса, когда объявили о заграничных стажировках, он тут же подал заявление в деканат.

Вот почему в конце своей первой недели жизни в Англии Чад целых два часа околачивался в четырехугольном дворе Питта. Шло время, и он чувствовал себя все более несчастным, а его вре́менная решимость таяла с каждой секундой.

Да, за те два часа во дворе он видел нескольких первокурсников. Но они прибывали в Питт не поодиночке, как хотелось бы Чаду, а со свитой. Новичков окружали плотные группы родителей. Счастливым родителям приятно было еще немного подержать своих цыплят под крылышком, они стремились до последней минуты опекать любимых деток и раздувались от гордости.

На глазах у Чада снова и снова возникала одна и та же сцена. Первокурсники впервые входили в парадные ворота Питта разодетыми в лучшую, по их мнению, одежду. Эта одежда соответствовала их будущему желанному образу. Папаши среднего возраста с гордостью тащили тяжеленные чемоданы и сумки. Мамаши горделиво поправляли чересчур смелые вырезы и трогали дорогие ожерелья или броши. Они осматривали общежития и комнаты, где предстояло жить их любимым деткам, потом выходили во двор. Первокурсники с нетерпением ждали, когда же, наконец, будет перерезана тонкая пуповина, соединяющая их с родительским домом.

Родственники не спешили уезжать. Они бродили по кампусу, любовались безупречно подстриженными лужайками, обняв своих отпрысков за плечи, тыкали пальцами в готические скульптуры на здании колледжа, любовались гаргульями и решетчатыми свинцовыми переплетами на окнах, неровными винтовыми лестницами, которые вели наверх от низких сводчатых дверей. Темные каменные коридоры, где бродили новички, как будто еще больше отражали дух Питта, чем парадный двор. Гуляли в парке, осматривали старинное дерево с искривленными ветками на подпорках. Выходили на задний двор, там газон выглядел не таким ухоженным, пахло сеном. Слышали глухие удары крокетных молотков по мячу. Тень от известняковой стены падала на студентов старших курсов, устроившихся на траве с разложенными книгами и с напитками в руках.

Питт-колледж был основан в 1620 году, тогда же, когда «Мэйфлауэр» с «отцами-пилигримами» пересек Атлантический океан и бросил якорь в Плимуте. Все восемь месяцев, что Чад провел в Питте, он не переставал удивляться и восхищаться им.

Но что он мог поделать? Не подходить же к семье! Ему трудно себя заставить познакомиться и с одним-то человеком.

И вот когда Чад уже готов был малодушно смириться с провалом, появился идеальный кандидат. Один. Мужского пола. С тяжелыми чемоданами. Да, да, да!

Чад заставил себя сдвинуться с места еще до того, как продумал дальнейшие действия.

Вначале все просто: нужно поздороваться. Вторая часть плана уже сложнее: необходимо узнать, как зовут нового знакомого, запомнить его имя и удержать в памяти. Раньше это служило для него непреодолимым препятствием — уж очень он волновался. А потом часть третья: предложить помочь донести сумки.

— Привет! Я Чад.

Идеальный кандидат поставил чемоданы на землю, внимательно осмотрел Чада, поджал губы и произнес:

— Интересно, кому пришло в голову назвать сына в честь какой-то занюханной страны третьего мира?

III(i).Почему шесть стаканов с водой не дали рассказчику насладиться неспешной прогулкой? Да, я должен объяснить. Отмотать назад.

III(ii).Мой взгляд переходит от окна на середину гостиной, я вижу шесть стаканов. Они стоят на полу и как будто смотрят на меня в упор. Каждый вечер я расставляю на полу гостиной шесть стаканов с водой.

Они задерживают внимание — шесть стаканов, строй в два ряда по три. Вот в чем заключается их смысл. Суть шести стаканов. Они должны задержать меня, заставить задуматься. Сначала я застываю, думаю, а потом поднимаю голову и смотрю на часы. Время обеда. С того самого телефонного звонка прошло семь часов. Значит, я все утро простоял перед окном, мысленно повторял разговор, отматывал события назад и заново проигрывал их в голове. А шесть стаканов означают: сегодня я еще не пил воды. Совсем. Ни капли.

На первый взгляд кажется: тот телефонный звонок уже нарушил мой привычный распорядок.

Позвольте объяснить. Эти шесть стаканов, говоря простым языком, — памятная записка, хотя я предпочитаю употреблять собственный термин: физические мнемоники. Это напоминание себе — сегодня необходимо выпить шесть стаканов воды. Как-то, более года назад, я вообще забыл о необходимости пить воду. И это воздержание продолжалось очень долго, опасно долго. Вскоре я понял — обезвоживание очень ослабляет, силы истощаются.

При виде стаканов моя память оживает. Я беру один стакан и направляюсь на кухню. На кухонном полу, на линолеуме в клеточку, в ряд стоят три тарелки. Значит, я еще не завтракал (и, конечно, не обедал и не ужинал). Затем я замечаю в раковине перевернутую салатницу — она стоит так, что невозможно повернуть кран. Опускаю голову и смотрю на себя сверху вниз, вижу свои гениталии. Ну да, оказывается, я совершенно голый.

Что заставило меня связать салатницу и гениталии? Непонятно почему, но каждое утро я смутно волнуюсь. Мне бы очень хотелось изменить эту подсказку. Я бы с удовольствием поменял салатницу на тяжелую скалку или большую бутылку шампанского. Но, увы, не следует вмешиваться в привычный распорядок — это опасная игра.

Я стою на кухне, пью воду, размышляю о своей вялости (как салат?) и наготе. Потом иду в спальню. Салатницу и пустой стакан оставляю на постели. Достаю из-под подушки трусы и футболку.

Одетым возвращаюсь на кухню. В раковине стоит старая банка из-под джема — раньше ее не было видно из-за салатницы. Теперь я знаю, что надо делать. Достаю из холодильника хлеб для тоста к завтраку. Но в холодильнике висит один красный елочный шарик. Значит, я еще не принимал утреннее лекарство. Принимаю лекарство, кладу шарик в банку из-под джема, а хлеб засовываю в тостер. Выдвигаю ящик кухонного стола, чтобы взять нож и намазать тост арахисовым маслом… На меня смотрит хеллоуинская маска вуки Чубакки из «Звездных войн».

Я натягиваю резинку на подбородок, а саму маску устраиваю на макушке. Пустые глазницы смотрят в потолок (ношу маску именно так — как вы понимаете, трудновато запихнуть завтрак в рот Чубакки). Жадно пожираю тост с арахисовым маслом. После завтрака включаю душ. Значит, маску можно снять, ее задача выполнена — сидеть у меня на голове до тех пор, пока я не вспомню о необходимости включить душ. Правда, сейчас я уже не помню, почему поросший шерстью вука ассоциируется у меня с чистыми струями воды. Иногда мои мнемоники вполне логичны, а иногда нет. Часто все зависит от того, что подворачивается под руку в момент потребности ввести еще один элемент в мой распорядок. Итак, я принимаю душ, нахожу другие мнемоники, выпиваю еще стакан воды и читаю газету. А перед этим солнечные очки, которые болтаются на душевой кабине, напоминают: нужно открыть дверь и вынуть газету из ящика. Утренние процедуры отнимают часа два времени. После выполнения всех пунктов утреннего распорядка я сажусь за обеденный стол. На нем всего три предмета. Дневник, последнюю запись в котором я сделал лет четырнадцать назад, ноутбук и старый желтый зуб. Дневник уже довольно давно терпеливо ждет, когда я начну рассказ. Вот уже скоро я его открою. Но сначала зуб, старый коренной зуб лежит на крышке ноутбука. Зуб стал моим талисманом, он напоминает о том, что победить меня нельзя. Я сжимаю зуб в кулаке и закрываю глаза. Тогда я подхлестываю свои эмоции, напоминаю о собственной непобедимости и открываю ноутбук. Я записываю все, что делал утром. Правда, не могу вспомнить, в каком порядке делал (не стану вас порицать, если вы заметите: наверное, для моего возвращения к нормальной жизни нужно еще что-то, не только эти неспешные действия). Я тяжело вздыхаю, отхожу от компьютера и возвращаюсь в спальню, где стою и разглядываю свою постель. Каждый раз, когда я ложусь спать, мне трудно уместиться под одеялом из-за всевозможных стаканов, тарелок, салатниц и других предметов. Поэтому вечером перед сном я занимаюсь утомительной работой — хожу по квартире, старательно возвращаю физические мнемоники по местам, чтобы завтра успешно выполнить все пункты моего распорядка.

Сегодня я раскладываю мнемоники рано, делаю пометки на ходу, чтобы уж позже записать свой распорядок во всех подробностях. С утренними делами я заканчиваю лишь к трем часам дня. Значит, дневные дела придется сдвинуть ближе к вечеру, а вечерние — ближе ко сну. Ничего страшного, мелкие неприятности не могут воспрепятствовать моему выздоровлению. Если бы не мои хитроумные физические мнемоники, я бы сегодня вообще ничего не сделал.

Мысль о своей изобретательности необычайно радует меня. Да, скоро я смогу мыслить отчетливо, начну тренироваться каждый день, постепенно я восстановлю силы, и мой разум приобретет лучшую форму.

Вдруг в голове у меня проясняется настолько, что происходит настоящее чудо: я вспоминаю то, что не мог вспомнить целых три года. Смысл салатницы! Ха-ха, дело вовсе не в критической оценке размера или состояния моего детородного органа. Все куда очевиднее — заправка! Салатная заправка!

У меня есть пять недель.

IV(i).Джолион растирал руки, затекшие от тяжелых сумок. Да, он испытывал раздражение, досадовал на то, что нескольких студентов-второкурсников специально отправили к воротам Питта для помощи первокурсникам, например донести вещи до комнат. Сразу два второкурсника кинулись к парню, который, судя по манере держаться, привык к привилегированному положению. Его папаша — адмирал, лорд или пэр — толкал тележку, заваленную огромным количеством вещей, способным посрамить и магараджу. А оба второкурсника плелись сзади и вежливо слушали рассказ матери новичка, как малыш Тоби провел лето. Оказывается, половину времени он получал бесценный опыт, трудясь секретарем у друга семьи в Министерстве иностранных дел, а затем летал в Аргентину, где участвовал в турнире по поло.

Ну а Джолиону пришлось надрываться и самому тащить вещи. Сначала он шел двадцать минут до станции, потом ехал на поезде, потом в метро, потом опять на поезде. От станции пришлось двадцать минут идти пешком до колледжа. Его разведенные родители несколько месяцев не могли договориться, кто из них повезет сына в колледж. Поскольку выпускаемые ими друг по другу залпы рикошетом попадали в Джолиона, он в ходе боев сумел разгадать корень проблемы. Родители никак не могли решить, кто из них достоин большей чести за то, что их сын так умен. Никто не хотел уступать, а сам Джолион оказывался как будто ни при чем. А потом назначили дату заседания суда по делу об их разводе. Заседание проходило сегодня. Проблема решилась сама собой.

Поскольку адвокаты родителей ограничили их возможность передвижения, Джолиону пришлось самому тащить тяжелый чемодан и спортивную сумку, куда он постарался напихать как можно больше книг и кассет. Плечи ныли, а руки, натруженные и обессиленные, безвольно опустились вдоль корпуса. При виде малыша Тоби в голове Джолиона мелькнула мысль: подтверждаются все дурные предчувствия насчет Питта. Так что повод для небольшого раздражения у него имелся. Точнее, не для небольшого, а для довольно сильного.

И все же, услышав американский выговор, Джолион слегка воспрял духом. До поступления в колледж Джолион решил год попутешествовать и брался за любую работу, какая подворачивалась в любых уголках мира. Он боялся, что во время учебы у него закончатся деньги и придется возвращаться к перманентно воюющим родителям. Они не могли прислать ему денег: оба были школьными учителями, а почти все скромные доходы тратили на гонорары адвокатам по бракоразводным делам. В путешествиях Джолион часто знакомился с молодыми американцами, и они ему неизменно нравились. Во Вьетнаме он подружился с ребятами из Нью-Мексико, среди них была девушка, красивее и умнее которой он в жизни не встречал. Джолион даже собирался вместе с ними отправиться в Камбоджу, хотя сам только что вернулся оттуда. Но тогда та самая умная и красивая девушка призналась ему, что дома ее ждет близкий друг. Нет, не просто друг… Она с глубоким вздохом достала из кармана обручальное кольцо. Дома ее ждал жених.

Поэтому Джолион вместо Камбоджи удрал в Таиланд. Нашел работу в пляжном баре и почти не вспоминал о своих ссорящихся родителях. Он думал только о той девушке, о том, как они брели по пляжу, увязая по щиколотку в песке, сплетя пальцы.

Спустя несколько месяцев Джолион переехал из Азии в Европу и познакомился с молодыми американцами, путешествующими автостопом. Все они держались очень непринужденно, с ними было спокойно и хорошо даже в опасных ситуациях. Американцы верили в свои права и громогласно отстаивали их, такие сторонники конституционализма. С ними Джолион всегда чувствовал себя в безопасности. Однажды ночью в Венеции он попал на площадь Сан-Марко, и ему показалось, будто он идет по шкатулке с драгоценностями какой-нибудь богатой герцогини. Рядом с ним парень из Монтаны по имени Тодд ахнул от восхищения и сказал:

— Старик, вот оно! Когда закончу свой дерьмовый колледж, непременно поселюсь в Европе. Все лучшие американцы так или иначе в конце концов оказываются в Европе.

Джолиону понравилось утверждение, что все лучшие американцы в конце концов оказываются в Европе, — обычно он очень хорошо запоминал нравящиеся ему точки зрения.

Чад напоминал его прежних знакомых американцев, славных ребят. Джолион поддразнил его насчет имени, как бы намекнул, что потенциально Чад ему нравится. Но потом Джолион вспомнил: американцы, в отличие от англичан, стараются не начинать дружбу с иронии. Он повторил про себя только что произнесенные вслух слова: «Интересно, кому пришло в голову назвать сына в честь какой-то занюханной страны третьего мира?»

Да, наверное, из-за испытываемой досады слова, призванные быть легкой шуткой в начале знакомства, прозвучали резковато.

IV(ii). — При крещении меня назвали не Чадом, — ответил Чад. — Это сокращение моего второго имени — Чадвик.

Но Джолион уже не мог остановиться. Он должен был продолжать и продемонстрировать, что действительно пошутил. Поэтому он язвительно спросил:

— Значит, ты сампредпочел такое имя, в честь страны третьего мира?

Англичане так забавно тянули гласные. В первые три месяца в Оксфорде Чаду казалось, что все кругом беспрерывно острят или хотят казаться нарочито бесстрастными. «Я иду в суперма-аркет купить сы-ыру и что-нибудь вы-ыпить». Как будто он жил в окружении сплошных Оскаров Уайльдов.

Ему никак не удавалось придумать остроумный ответ насчет третьего мира. Прошло совсем мало времени, и вдруг все снова испортилось. А ведь он первым заговорил с англичанином во дворе Питта, то есть совершил второй подвиг в жизни. Но теперь собственная храбрость казалась ему глупостью. Кровь прихлынула к щекам и запульсировала, как будто кто-то бил его изнутри маленькими горячими ножками.

— Извини, я немного устал и не хотел… Я Джолион, — продолжал Джолион, протягивая руку. — Похоже на Джулиан, но произносится «джолли-он», как «джолли», «веселый», каким бы странным тебе это ни показалось.

Чад приступил ко второму этапу своего плана.

— Джолион, — осторожно повторил он вслух, чтобы не забыть. — Джолли-он. — А потом Чад напрочь забыл о своем плане. Хотя новый знакомый извинился, ему все равно было неприятно. — Зато тебя зовут как какую-нибудь певицу кантри, — брякнул он. — Ну знаешь, такую в замшевой куртке с бахромой и огромными буферами.

Услышав последнее слово, Джолион задумался. Что такое «буфера»? Может, у Чада просто произношение такое странное? Но потом Чад сделал универсальный мужской жест, обрисовав руками контуры на груди, и загадка разъяснилась.

— Ей-богу, Чад, ты прав, — со смехом ответил Джолион, совершенно не обидевшись, и ткнул пальцем куда-то поверх плеча нового знакомого: — Видишь того типа?

Во дворе появился еще один новенький; его сопровождали родители и еще два второкурсника. Новенький заправил в черные джинсы рубашку в голубую полоску, как у бизнесмена.

Джолион нагнулся еще ближе к Чаду, тому показалось — он стал доверенным лицом нового знакомого, и они вместе вот-вот совершат государственный переворот.

— Его фамилия Прост, — прошептал Джолион. — Мы с ним познакомились в баре, когда приезжали сюда на собеседование. Наверное, тебе известно — большинство людей за год перед поступлением в университет ездят по странам Азии и возвращаются оттуда буддистами. Ну или стараются переспать со всеми встречными шведками, путешествующими по Европе автостопом…

За неимением остроумного или верного ответа Чад просто кивнул.

— Так вот. Прост решил начать учиться через годик. Угадай, чем он занимался! Работал в банке, клянусь богом, целый год работал в крупном банке! В отделе коммерческих займов! Я угостил его пивом, и он рассказывал мне о своей работе, и было видно: он считает себя гораздо лучше тех, кто хочет повалять дурака в последний год перед вступлением в огромный и страшный мир взрослых. — Джолион выпрямился и подмигнул: — Он — стопроцентный, первосортный козел!

Чад с облегчением рассмеялся, затем громко и бессвязно что-то залопотал в ответ.

Джолион хлопнул его по плечу и улыбнулся:

— А знаешь, если вдуматься, Чад — классное имя. Мне представляется неподкупный коп, шериф, который в одиночку противостоит бандитам.

В этот момент Чад почувствовал себя польщенным. А потом Джолион сказал:

— Если поможешь донести вещи, с меня пиво.

— Конечно, — ответил Чад. — Знаешь, я и сам собирался тебе предложить.

— Превосходно! — обрадовался Джолион.

Значит, они все же будут друзьями. По обоюдному согласию. Джолион так решил.

V(i).У меня в голове застряли слова, услышанные много лет назад. Хотя я точно не помню, кто именно процитировал избитую фразу, что, мол, победа — еще не все. А один из нас… я точно не помню, может, даже я… ответил: «Разумеется, победа — это все. Иначе почему мы, по-твоему, называем себя человечеством?»

* * *

V(ii).Объясните, что мы делали плохого?

Мы играли в игру. Только и всего. В игру! Разве не через игры дети учатся познавать мир? Разве не всем нам на том или ином этапе жизни приходится мириться с поражением?

Правда, были еще и задания или последствия, например цена, которую приходилось платить за поражение. Ах, эти последствия!

Да. Мы зашли слишком далеко.

Ну конечно, мы зашли слишком далеко. Иначе с какой стати я поселился бы в своей темной дыре и почему у меня так дрожат руки, когда я осмеливаюсь впервые за три года впустить в свою квартиру солнечный свет? Ведь очевидно — мы зашли слишком далеко. Но мы не рассчитывали, что кто-нибудь пострадает.

Как бы ни относиться к спорту, но, когда боксер погибает на ринге, все сходятся во мнении: он знал, на что шел. Мы не виним противника. Даже в законах есть соответствующий принцип. Volenti non fit injuria. Нет обиды изъявившему согласие, или согласие потерпевшего устраняет противоправность вреда.

Да, volenti non fit injuria. Именно это должно стать моей защитой. Почему же я каждый день вижу на своих руках кровь? Почему я снова и снова позволяю чувству вины душить меня?

Мы зашли слишком далеко. Я зашел слишком далеко.

Но никто не предполагал, что дойдет до такого.

VI(i).Бар находился в подвале, старинном, каменном. За столом Чад глазел по сторонам. Запах плесени навевал мысли о монастыре. Анфилада тускло освещенных залов… Деревянные столы и скамьи, как в церкви…

Во время учебы Чада в оксфордском Питт-колледже студенты часто находили повод для того, чтобы сдвинуть бокалы. В тот день, в полночь 3 октября 1990 года, две Германии официально объединились. Поэтому они пили за конец холодной войны. Тост провозгласил Джолион. Он же настоял на своем угощении всего стола в честь такого события. Они поднимали кружки с криками «Прозит!» и «Цум воль!». [1]Потом Джолион научил их застольной немецкой песне, услышанной им в Мюнхене. Один парень по имени Ник передразнил немецкое произношение Чада. Тогда сидящий напротив Джолион погрозил Нику пальцем:

— Ты ведь не знаешь, что Чад бегло говорит по-испански, да? Ну а как у тебя с испанским, сеньор Ник?

— Никак, Джолион. В школе я учил латынь, французский и язык колбасников… Извини, Чад. Значит, бегло говоришь по-испански? Ты просто молодец!

Джолион прекрасно знал, что Чад почти не говорит по-испански. Они уже успели рассказать друг другу, чему и как учились в школах. Чад изучал испанский только в старших классах.

— Салюд! — Он поднял кружку и кивнул Нику.

Когда Ник в ответ почтительно кивнул, Джолион ткнул Чада локтем:

— Пошли, Чад, пошли отсюда. Здесь стало нечем дышать!

Джолиону казалось, будто мир все больше переполняется народом. Чад знал, что имеет в виду Джолион, ведь он быстро научился понимать нового друга: Джолиону становилось душно, когда он оказывался в центре толпы, а это случалось довольно часто. К Джолиону окружающие относились как к камину зимой. Всем нравилось греться вокруг него.

— Может, пойдем к тебе и выпьем коктейлей? — предложил Чад.

— Давай, — согласился Джолион. — И сегодня нас будет только двое. Мне не хватает простора.

Всего одиннадцать дней назад Чад ринулся на поиски приключений и весьма преуспел, в чем ему очень помог второй в его жизни подвиг. Несмотря на короткий период их дружбы с Джолионом, Чад перешел в разряд привилегированных. Все, кто знакомился с Джолионом в те первые дни в Питте, стремились проводить с ним как можно больше времени. А сам Джолион почти все время, когда не спал, предпочитал общаться с ним, Теодором Чадвиком Мейсоном. Какое унизительно напыщенное имя для мальчика из захудалого городишки! Имя Теодор казалось ему слишком официальным, а Тед, или Тедди, смахивало на мягкие игрушки. Имя Чад было выбрано как меньшее из зол. Кроме того, приятно было досадить отцу, тому имя Чад почти не нравилось. Чад допил пиво, улыбаясь в кружку. Его американские вкусовые рецепторы привыкли к «Баду» и «Куэрсу», отец называл такое пиво отличным пойлом для газонокосильщиков, хотя на их ферме никаких газонов и близко не было. Прошло несколько месяцев, прежде чем у Чада появился вкус к английскому пиву. С дрожжевым сладковатым привкусом и вместе с тем горьковатым, как пригорелый арахис.

Их окликнул симпатичный первокурсник по имени Джейми:

— Эй, Джолион, Чад, не бросайте нас!

— Да мы сейчас вернемся, — ответил Джолион.

Джейми подмигнул, изобразил пальцами пистолет и цокнул языком.

VI(ii).Они поднялись из подвальчика по ступенькам и очутились позади красивого Халлоугудского музыкального зала в форме луковицы. Яркий лунный свет заливал все вокруг. Они полюбовались самой высокой башней Питта. Рядом высился горделивый флагшток с опущенным на ночь флагом. Кое-кто называл башню «Последний прыжок неудачников». Джолион рассказал Чаду, что пять лет назад одна девушка после провала на экзамене поднялась на башню и прыгнула вниз. С тех пор башню запирали. Потом всякий раз, проходя мимо, Чад невольно поглядывал на усыпанную гравием дорожку, как будто хотел различить капли крови на камнях.

По пути к шестому корпусу Джолион делился с Чадом занимательными историями о тех, с кем они только что так весело выпивали.

— Помнишь Тамсин? Такая симпатичная девчонка в шубке из искусственного меха… Так вот, у нее фобия на звуки чужой рвоты. Вначале ей досталась комната рядом с «Гербом Черчилля», и она опасалась, что посетителей будет выворачивать около ее окна. Джейми и Ник любят мастурбировать в соседних кабинках в туалете и болтать о спорте. Не стесняйся того, что твои родители небогаты, Чад. В богатых семьях полно уродов. Поэтому не смущайся, а гордись!

— Откуда ты столько всего знаешь? Я сидел за столом рядом с тобой, но ничего подобного не слышал.

— Мне просто рассказывают, и все, — ответил Джолион.

Они дошли до корпуса, где на двери красовалась римская цифра VI, и Чад с удовольствием гладил ладонью холодные камни, пока они поднимались по узкой лестнице. В своей комнате Джолион сразу схватил «Справочник бармена», который они купили в старом букинистическом магазине на Мартир-стрит, рядом с Оксфордским театром. Кстати, Чад узнал, что Оксфордский театр — еще один местный курьез. В нем проводились официальные церемонии, давались концерты, читались лекции… но никогда не ставились театральные спектакли. Джолион с почтением и осторожностью листал страницы книги, выпущенной почти тридцать лет назад. Они купили ее после первой ночи в переполненном баре Питта, тогда Джолион быстро устал и из-за шума не слышал, что говорит Чад.

Они начали с коктейлей «Манхэттен», в честь Чада, и решили: более сладкий вариант лучше. Потом они смешали «Ржавый гвоздь» из ликера «Драмбуйе» и виски — напиток отдавал вереском и медом. До конца семестра Чад и Джолион экспериментировали с джином, смешивая «Розовый джин» и «Гибсон». Затем они стали выбирать коктейли по названиям, какие понравятся: «Обезьяньи глотки», «Не горюй», «Оживляющий мертвецов».

На письменном столе Джолиона громоздилась внушительная коллекция спиртных напитков. Он потратил не одну сотню фунтов из своей студенческой стипендии на то, что в книге называлось «основами». Брать деньги у Чада он отказался наотрез со словами:

— Что посеешь, то и пожнешь.

На кофейном столе стояла нераскупоренная бутылка ликера «Фрамбуаз».

— А вот, кстати! — воскликнул Джолион. — Я специально купил, сегодня можно попробовать сделать «Флорадору».

Чад улыбнулся:

— Ну если ты настаиваешь…

VI(iii).Сильное впечатление комната Джолиона производила ночью при искусственном освещении: мерцали голые стены, потолочные балки отбрасывали театральные тени. Правда, свет из других окон мешал любоваться оксфордскими башнями и куполами, но хорошенько разглядеть башни и купола можно было и днем.

С бокалами «Флорадоры» в руках они довольно долго обсуждали свою любимую тему — игру нового типа, о ней они мечтали последние несколько дней. Потом, допив коктейль, Чад устроился боком в кресле, положил ноги на подлокотник и блаженно вздохнул. Счастье клубилось вокруг него как дым.

Ему казалось, что Джолион уже заснул, но друг неожиданно открыл глаза:

— Чад, по-моему, ты тем девчонкам понравился, Хамсин и Элизабет. Это сразу видно.

Чад покраснел, надеясь, что Джолион ничего не заметил. Он не знал, каков он на самом деле и надежно ли спрятан за его застенчивой, еще подростковой маской мужчина, на которого стоит посмотреть.

— Разве я им понравился? — удивился Чад. — Да ведь болтали они весь вечер с тобой.

— Болтать легко. Можно и компьютер запрограммировать, он будет говорить очень здорово, и его собеседник отнесется к нему как к особенному существу. Завидую твоей внешности, Чад, твоей мягкости… Вот это настоящее обаяние!

Чад готов был лелеять в душе такой комплимент до конца своей жизни. Его приключение закончилось успешно… а теперь еще и это! Голова закружилась от комплимента сильнее, чем от коктейля.

— Умираю с голоду, — сказал Джолион. — Давай закажем пиццу!

— Нет, давай лучше куда-нибудь пойдем. Знаешь, можно опять купить мясо гриль в лотке, как в прошлый раз… Тебе же понравилось? Возьмем шаурму с сыром и всем полагающимся и побольше соуса чили. Пальчики оближешь!

Джолион лежал на кровати с раскинутыми руками и ногами, выпятив живот, и рассеянно смотрел на штукатурку и балки.

— У меня сейчас как будто бы нет ног, — сказал он. — Правда, там ничего нет — ни костей, ни кожи, ничего. Полная пустота. — Джолион упивался сознанием полной неподвижности. — Если хочешь, — продолжал он, — попросим, чтобы курьер доставил пиццу прямо сюда. Я расплачусь, а ты ее возьмешь.

— Я пиццу не люблю, — сказал Чад.

Джолион поднял голову и озадаченно посмотрел на друга.

— Кто же не любит пиццу? — спросил он. — Ее все любят.

— А я не люблю. Не люблю, и все.

— Из-за помидоров?

— Какая разница, почему я не люблю пиццу?

Джолион снова уронил голову на подушку, и Чад немного успокоился; услышав ненавистное слово в первый раз, он невольно вцепился пальцами в подлокотник кресла. И вдруг, когда ему тема показалась исчерпанной, Джолион снова заговорил:

— Я же видел, как ты ел томатный соус! И сыр. И хлеб. С логической точки зрения непонятно, почему ты не любишь пиццу. — Он приподнялся на локтях и с любопытством посмотрел на Чада.

Чад снова извернулся в кресле, подтянул колени к животу, обхватил их руками и сказал:

— Дело не в моих вкусовых пристрастиях.

Он не находил места своим рукам и ногам, передвинулся на край кресла, закинул ногу на ногу.

— А в чем? — спросил Джолион.

Чад почувствовал: голова стала легкой, словно ее наполнили воздухом. После коктейля ему вдруг захотелось поделиться.

— Ну ладно. — Он опустил ноги на пол. — Видишь вот это все? — Он постучал себя пальцем по лбу и переносице.

— Что?

— Шрамы! Кратеры и ямы.

— Я не замечал, — солгал Джолион. Он прищурился и притворился, будто разглядывает лицо друга в первый раз.

— У меня первого в классе появились прыщи, — продолжал Чад. — В тринадцать лет огромный желтый прыщ выскочил между глаз. Согласись, трудно не обращать внимания, если вся школа пялится на тебя.

— Прыщи бывают у всех подростков. И у меня какое-то время их было довольно много.

— Нет, Джолион… — в голосе Чада послышалась глубокая решимость, — у тебя не было того, что было у меня, иначе ты не остался бы собой. Поверь мне, это просто невозможно. В общем, за неделю меня обсыпало. Прыщи набухали и желтели, а когда созревали, то краснели. Целое море красных точек, здесь, здесь и здесь. — Чад тыкал себя в подбородок, щеки, лоб. — И сразу же появлялись новые, ярко-желтые, которые созревали на поверхности красного моря… — Он помолчал, вздохнул. — Сейчас-то все уже не так. Мне кажется, тогда моя физиономия сильно напоминала пиццу. Очень меткое прозвище!

Джолион вздохнул и покачал головой:

— Дети бывают такими скотами!

— Точно, — кивнул Чад. — И кличкой Пицца дело не ограничилось. Меня дразнили еще так: «доставщик пиццы», «сыр и помидоры». Когда я входил в комнату, кто-нибудь обязательно спрашивал: «Кто заказывал доставку?» Я не мог слышать самого этого слова… пицца. Даже сейчас меня всего передергивает. И если по телевизору идет реклама, я сгораю от стыда. Как тебе известно, в Америке часто показывают рекламу… ты знаешь чего.

Чад рассмеялся, и Джолион тоже рассмеялся.

— И долго это продолжалось? — спросил он.

— У меня до сих пор время от времени выскакивают прыщи, — ответил Чад, — но в старших классах была прямо беда. Меня изводили до самого выпуска. Только в последние два года лицо более-менее очистилось. По сравнению с тем, что было, сейчас я выгляжу не так плохо.

— А ты ничем не пользовался? По-моему, сейчас куча всяких средств от угрей и прыщей.

— Ну да, — кивнул Чад. — Только у меня были не угри, а настоящая бубонная чума. — Он опустил глаза. — Помню, врач выписал мне какую-то жидкую дрянь, от нее лицо воняло и зеленело. Я горстями глотал разные таблетки. Пробовал мазаться тональным кремом, но кто-то в школе пустил слух, что я крашусь. А один прокричал в коридоре, и все сбежались посмотреть. В общем, ничего не помогало. Разве что с тональным кремом я выглядел лучше, но мне хватило одного дня, и я перестал им мазаться.

— Значит, в самом деле не любишь пиццу?

— Да нет, лет до тринадцати любил… хотя точно не помню. Потом я убедил себя, что даже запаха ее не выношу.

— Тогда давай ее закажем, — сказал Джолион. — Нет лучшего способа изгнать демона, чем разорвать его собственными зубами! Обещаю, тебе понравится. А если нет, я лично спущусь к лотку и куплю тебе шаурму и все, что ты захочешь. И море острого соуса чили.

VI(iv).Они подсели к кофейному столику и ели пиццу прямо из коробки.

Ни один не произнес ни слова, пока не был съеден последний кусок. Тогда Чад откинулся на спинку кресла и похлопал себя по животу.

— Замечательно. Я отлично себя чувствую, — признался он. — Спасибо, Джолион!

VII(i).Новый день. Я стою перед окном и смотрю вниз, на Седьмую улицу, беспокойный, как лошадь, которая скучает по своему стойлу. Я будто бы пристально рассматриваю страницы атласа. Солнце врывается в комнату и сильно соблазняет меня покинуть сырую пещеру отшельника.

Через пять недель мы снова сыграем, закончится четырнадцатилетний перерыв. Неужели мне действительно казалось, будто я способен бежать? А если я не могу бежать, если вынужден играть, тогда должен основательно подготовиться. Если я не могу даже взглянуть в лицо внешнему миру, какие у меня шансы противостоять Игре?

Да, я выйду на улицу средь бела дня. Целых три года я покидал свою квартиру только в предрассветные часы, рано утром. Каждые две-три недели трусил на помойку, выбрасывал мусор и заходил в магазинчик на углу. Этого было достаточно, чтобы удовлетворить мои потребности. Их не так много — потребностей. Они скромные. Молоко, кофе, хлеб, чай. «Липтон» в ярко-желтой коробке напоминает мне об Англии. Одного пакетика на кружку недостаточно для крепкого чая, нужно заваривать два пакетика, но жалко тратиться. Арахисовое масло «Джиф». Банки с чили, пакеты риса. Сахарная пудра, ее я ем ложками, чтобы восполнить недостаток энергии, — такое случается время от времени. Если все сделать как надо, во рту пудра превращается в тягучую сахарную помадку. И еще виски, моя причуда — хотя виски, конечно, не купишь в магазинчике на углу. В шесть утра виски не купишь нигде. Но в двадцать первом веке все стало проще, даже жизнь отшельника. Все или почти все можно заказать по Интернету. Однако время от времени я отваживаюсь выходить в свет — иду в магазинчик на углу. Если я когда-нибудь отважусь выйти из своей кельи, я должен быть готов ко встрече с реальным миром.

Я смотрю вниз на улицу, где едут машины, половина из них такси, они скользят и останавливаются перед светофорами. Светофоры переключаются, лениво мигая. Стайка голубей пролетает мимо окна — фр-р-р… Они взмывают влево и рассаживаются на краю крыши.

Да, так всегда выглядел мир. Мокрый, сухой. Светлый, темный. Голубой, серый.

Меня это очень утешает. Да, пожалуй, я отважусь. Отшельник выходит наружу.

* * *

VII(ii).Я выхожу из квартиры в состоянии близком к трансу. Целых три года я общался только с курьерами, не переступавшими порога моей квартиры, или с продавцами за прилавком магазина. При мысли о более тесных контактах мне делается не по себе, поэтому я напеваю себе под нос довольно бодрую песенку. Боксер идет на тренировку. Я представляю, как от зажатого в кулаке зуба исходят сила и тепло. Вот я спускаюсь вниз и поворачиваю не направо, к магазину, а налево, в неизведанное, в забытое.

Припоминаю, каким городом светотеней становится Нью-Йорк, когда солнце заходит и небоскребы опускают длинные серые капюшоны. На солнце я вздрагиваю от жары, потом попадаю в тень, улыбаюсь, когда солнце снова щекочет мои руки. И вот первое испытание силы. Навстречу идут люди. Ей за сорок, голова ее выбрита. На ней розовая шапочка-хирургичка, как у медсестры. На каком-то человеке джинсовый комбинезон поверх гавайской рубашки. Мужчина весит килограммов сто, имеет бульдожью челюсть и коротко стриженные черные волосы. Он похож на массовика-затейника, который в состоянии выбить тебе зубы.

Ах, Фрэнк, говорит она, тебе непременно нужно посмотреть малыша. Фрэнк кивает: очевидно, он знает, о каком малыше идет речь. Ах, Фрэнк, как он одет! Она присвистывает. Не как мы… не как ты и я, Фрэнк. Он одет замечательно красиво!

Я мысленно повторяю за незнакомкой и соглашаюсь с ней. Мы, ты и я… да, какая чудесная оговорка! Реальный мир снова приветствует меня. Я не отошел и двадцати шагов от дома, а уже принял первые витамины, которые положены мне по новому тренировочному режиму. Мы, ты и я. Мир несовершенен, но очень красив. Да, пожалуй, я справлюсь. У меня все получится.

Я приближаюсь к зданию, обнесенному строительными лесами. За металлическим каркасом и деревянными помостами замечаю еще не застывшую грунтовку, темно-коричневую, похожую на запекшуюся кровь. Под ржавыми стойками на тротуаре пятна — вчера прошел дождь. Мне нравится все, что я вижу. И ржавчина, и угловатые граффити, и весело капающая вода, подсвечиваемая солнцем. Жизнь вокруг меня кипит свежей красотой; после трех лет жизни в темноте я наконец вышел на свет. Мир заново зажег в моей душе любовь.

Подхожу к концу квартала и вижу большие зеленые пятна. Там прохлада, там растения, там тень и солнечный свет, который попадает на землю сквозь зеленые ветки. Да, припоминаю, там ведь парк!

Я нетерпеливо жду, когда можно будет перейти дорогу, мне не терпится побродить под деревьями и насладиться бутылочно-зеленым светом. Указатель на углу: «Авеню А». Мир проникает в меня.

Я поднимаю голову и вдали, в дымке, появляются белые буквы «НЬЮ», а перед ними еще какие-то. Буквы выводит в небе самолетик, он кружит и петляет. Вот в инверсионном следе на размытом голубом фоне появляются еще буквы. Я останавливаюсь и читаю: «НЬЮ-ЙОРК». Вдруг холод пробирает меня. Перед «Нью-Йорком» виднеются еще три буквы: «ЛЮТ». Неужели пилот что-то не рассчитал или забыл?

Я стою на месте и жду, но больше букв нет. Самолетик удаляется. Наверное, кончилось топливо, и он возвращается на аэродром.

Неожиданно меня охватывает слабость. Ноги подкашиваются, я едва не падаю, снова и снова читая: «ЛЮТ НЬЮ-ЙОРК».

Я со всех ног кидаюсь назад, возвращаюсь в свою квартиру.

VII(iii).Какой ужасный знак! «ЛЮТ НЬЮ-ЙОРК». Словно символ моей жизни… Точнее, название второй серии. В кино в такое время показали бы ретроспективу: четырнадцать лет назад мы начинаем Игру… Через пять недель продолжение следует! «Лют Нью-Йорк: Игра наносит ответный удар». И все-таки я снова выйду на улицу. Завтра. Да, мне уже лучше. Надо идти потихоньку, несколько минут. Мне хватит времени, чтобы вспомнить, сколько всего есть в мире, надо только набраться сил. А страху на меня нагнал маленький самолетик, пилот которого что-то не рассчитал.

Даже сейчас от воспоминаний об этом я никак не могу успокоиться. Пришлось заварить чай и пить его, перечитывая написанное. К черту расходы — я бросил в кружку два пакетика, поэтому чай получился крепкий и вкусный. Чай меня утешает — напоминает об Англии. Мои руки обхватывают кружку, вот и щекотное тепло…

И вдруг я начинаю смеяться. Смеюсь впервые за много лет, вспоминаю, как удирал от слов, написанных на небе. Я несся с вытаращенными глазами, бешено размахивал белыми, без загара, руками и ногами. Вряд ли меня взяли бы рекламировать достоинства затворнической жизни.

Отсмеявшись, понимаю, насколько замечательно, что у меня еще сохранилось чувство юмора. Оно поможет мне вернуться. Не сомневаюсь, через пять недель я заново проявлю лучшие свои качества. Я сумею победить, искренне верю в это.

И вот как часть тренировочного режима я должен каждый день выходить в мир. За пределами моих четырех стен меня ждут не только демоны, но и источники наслаждения. И скоро я плавно выйду на свет — свободный и сильный, нырну в теплую, ошеломляющую красоту американской жизни.

VIII(i).Семестры в Питте назывались старомодно, но изящно: Михайлов, Рождественский, Троицын. Последняя неделя перед Михайловым семестром называлась Неделей первогодков. Тогда все новички могли выбрать себе занятия по душе перед началом серьезной учебы. В ту неделю почти каждую ночь они вдвоем проводили какое-то время в комнате Джолиона. Наслаждались коктейлями и свободой. Говорили о справедливости и курили гашиш. В их разговорах и планах о переустройстве мира все преобразовывалось, все противоречия сглаживались, а социальное неравенство исчезало бесследно.

Рядом с Джолионом Чад все больше и больше раскрепощался: он чаще изливал душу, забывал о своем судорожном внутреннем цензоре. Он решил, что когда-нибудь даже расскажет Джолиону о своем отце, как тот смотрел на него, словно в нем, его сыне, имеется какой-то изъян, что-то отвратительное. Джолион будет молча слушать и качать головой. А потом они, вероятнее всего, съедят вместе целую пиццу.

Ближе к концу той первой недели с шутками и притворным негодованием они начали спорить, кому первому в голову пришла мысль об Игре. Буквально спустя несколько дней после первого озарения Джолион начал приписывать эту честь себе. Однако Чад был убежден: Игру придумал он. Каждый пылко приводил доказательства в свою пользу, ни один не желал признавать себя побежденным.

Если бы им довелось оспаривать первенство спустя несколько месяцев или даже лет после начала Игры, скорее всего, никто и не подумал бы называть первооткрывателем себя. Наоборот, они бы, наверное, взваливали вину друг на друга. Вначале они лишь смутно представляли, что собой должна представлять Игра, наметили только общие ее черты. Крупное финансовое вознаграждение победителю. Многочисленные задания или последствия для того, кто проигрывает, вроде подростковой игры на «слабо». Первые задания должны быть просто немного неприятными или стыдными, позже — унизительными, оскорбительными. Участники вносят приличный залог — такая гарантия, что все задания будут исполнены. Накал увеличивается постепенно. И задания или последствия должны оставаться чисто психологическими, никакого риска, никаких физических увечий. Игра разума.

Первым непреодолимым препятствием вскоре стала крупная награда победителю. Чад был сыном фермера, он учился на стипендию. Джолион, сын разведенных учителей из Суссекса, находился лишь в относительно лучшем положении, чем его американский друг. До тех пор пока финансы оставались серьезной преградой, они не видели смысла подробнее разрабатывать стратегию Игры.

VIII(ii). — О, вот такое личико всегда приятно видеть на конце моего члена!

Хотя Джолион и Чад не следили за Джеком, они сразу поняли, какую девушку тот имеет в виду.

— Дже-ек! — вздохнул Джолион.

— Что? — Джек обернулся к двум разочарованным лицам и выставил вперед ладони: — Не смейте меня судить! Слушайте, я ведь просто шучу.

В Питте уже началось обычное разделение, расслоение. Появлялись ядра, центры притяжения, вокруг которых образовывались группы. Часто студенты объединялись в кружки по интересам, например вступали в секции гребли, регби или кружок изучения «Беовульфа» в оригинале, на англосаксонском. Иногда новых друзей объединяли деньги, красота или претензии. Отличительные признаки их группы Чад вряд ли мог бы назвать. Он сам удивлялся тому, что может навесить ярлыки на все группы, а на свою — нет. Похоже, их объединял только Джолион. Сам Джолион, наверное, назвал бы только их «нормальными людьми в Питте».

С Джеком они познакомились несколько дней назад. После официального представления Джек сообщил, что изучает историю. Они стояли в тени главной башни. Мимо них, держась за руки, прошли парень и девушка — математики. Она в строгой юбке, он в строгом свитере. Михайлов семестр еще не начался, а они уже нашли друг друга. Джек начал шутить — как, по его представлениям, математики занимаются сексом. Гнусаво пародируя компьютерный голос, он зачитывал инструкцию к миссионерской позе:

— Пункт тридцать, введите пенис. Пункт сорок, вытащите пенис… — Закончив пародию, он сказал: — А знаете, я имею полное право судить о таких вещах. Историков всегда называют секс-бомбами среди ученых. Наверное, мне стоит предложить историкам такой девиз: историки — ученые, которые все записывают в аналы. Через одну «н».

Джолиону импонировала склонность Джека к самоиронии. Высмеивая весь мир, Джек и себя считал винтиком в большой комедии жизни. Кроме того, в своих рассказах Джек всегда охотно преувеличивал собственные недостатки и пороки, если считал, что это позабавит слушателей.

Они втроем стояли в переполненном экзаменационном зале. Вокруг толпились такие же, как они, первокурсники, все взволнованно болтали и смеялись. В конце зала бок о бок составили деревянные кафедры.

— Давайте подойдем вон к тем весельчакам! — предложил Джек.

В большом зале проходила «Ярмарка для первогодков», где университет представлял все мыслимые сообщества и кружки. Первокурсников приглашали в студенческие газеты, спортивные секции, дискуссионные клубы, кружки по интересам. Их зазывали к себе любительские театры, доминошники, коммунисты, любители народных танцев, франкофилы, генеалогическое общество, кружок вязания, общество противников охоты, гомосексуалисты, лесбиянки, шопоголики…

Студенты с удивлением прочли рекламу «Сельскохозяйственного общества», которое предлагало желающим «попахать для университета». Джеку ужасно хотелось позабавиться, хотя он никуда не собирался вступать, но подошел к «пахарям» и спросил, каким образом они предлагают пахать для университета. Неужели у Оксфорда имеются свои пахотные угодья? А может, в университете разводят овец, шерсть же потом продают вязальщицам-радикалкам, которые записывают в свой кружок через три кафедры отсюда? А бойня у них есть? Можно ли студенту, ограниченному в средствах, подзаработать, забивая животных для университета?

В ответ Джека наградили уничижительным взглядом и холодно сообщили, что все куда проще. Время от времени устраиваются региональные и общенациональные соревнования пахарей, если ты зарекомендуешь себя хорошим бойцом, тебя возьмут в университетскую команду.

Соревнования пахарей? Ну конечно! Джек хлопнул себя по голове, извинился за свое невежество и поспешил удалиться.

В названии многих кружков и клубов по интересам присутствовало слово «общество»: «Общество драмы», «Общество любителей футбола», «Общество любителей тенниса», «Метеорологическое общество». В углу помещалось «Пси-общество», а рядом с ним — «Общество физиков». Физики косились на психологов с плохо скрываемой ненавистью. Целых два общества зазывали сыграть в игру «Подземелья и драконы». Джек не поленился подойти к обоим и выяснить, в чем между ними разница. Оказалось, представители первого общества переодевались в волшебников и орков, играли в лесах и полях, так сказать, на местности. Второе общество проводило сеансы игры в уютных старинных пабах или комнатах студенческих общежитий. Конкурирующие общества терпеть не могли друг друга.

Неожиданно Джек заметил новую мишень. Он ахнул, прикрыл рот рукой и ткнул пальцем в вывеску «Общество носочников». Над вывеской между двумя черенками метел была протянута синяя нейлоновая бельевая веревка. На ней под старомодными деревянными прищепками болтались носки всех возможных цветов и размеров.

Джек целеустремленно зашагал к кафедре «Общества носочников».

— Вы только посмотрите, как они веселятся! — восхитился он, обернувшись через плечо. — Траляля и Труляля, мать их за ногу!

На самом деле двое представителей «Общества носочников» были не такими толстыми, как персонажи из «Алисы в Зазеркалье». На груди у обоих были прикреплены карточки с именами в виде носков. Одного «носочника» звали Уильям, а второго — Уоррен.

Подойдя к кафедре, Джек облокотился на нее и попросил:

— Братцы, расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашем «Обществе носочников». Мне ужасно хочется в него вступить, вы мне сразу понравились. И название у вас такое… оригинальное.

— «Общество носочников» — это общество для проницательных НОЧНИКОВ и СОЧНИКОВ, — начал Уильям.

— Правда, наши собрания проходят довольно нерегулярно, — подхватил Уоррен.

— Собрания подвергаются переНОСКЕ, — хихикнул Уильям.

— А когда мы все же собираемся, мы любим обсуждать философские вопросы.

— Уоррен хочет сказать, что мы ведем… ноСОКратические диалоги!

— Президент «Общества носочников» — я, — продолжал Уильям.

— Зато я — серый кардинал, — сказал Уоррен. — Некоторые называют наше общество СОЧНЫМ! — Последнее слово они выкрикнули хором.

Надув толстые щеки и от смеха стараясь не прыснуть, Уоррен продолжал рекламировать:

— Естественно, все члены «Общества носочников» получают определенные гарантии.

Видно было, что сохранять серьезный вид ему удается с трудом.

— Да, мы обещаем никогда никого не оставлять с НОСОМ, — сказал Уильям.

Уоррен с ухмылкой подхватил:

— Тех, кто нам не подходит, мы просто бьем пыльным НОСКОМ!

Он вдруг, как фокусник, извлек откуда-то носок с рисунком из розово-голубых ромбов. Оба «носочника» расплылись в улыбке и уставились на Джека. Наверное, они страшно гордились собой. Джолион решил: ребята будто сошли со старой фотографии, снятой на взморье, на каком-нибудь пирсе. На старых фотографиях все очень любят валять дурака.

Впервые с момента появления на «Ярмарке первогодков» Джек лишился дара речи. Он рассмотрел розовые и голубые ромбы на носке и, совершенно ошеломленный, медленно повернулся к своим друзьям.

Чад какое-то время рассеянно озирался по сторонам, потом уловил перемену в настроении и вспомнил, где находится. Он посмотрел на Джека — тот робко пятился от кафедры «носочников». Чад встревожился: неужели что-то случилось?

Джек отошел подальше от «Общества носочников» и наконец дал себе волю — расхохотался так, что все тело у него сотрясалось, а из глаз катились слезы.

— Иногда я задаюсь вопросом: зачем я, на фиг, вообще сюда поступил? — сказал он, отсмеявшись. — Знаете, в нашей стране все-таки есть нормальные университеты, где полным-полно нормальных людей. Я мог бы поступить в один из них.

Чаду «Общество носочников» показалось вполне невинным… наверное, он не ухватил сути, а скоро совсем перестал понимать, о чем говорят друзья.

Джолион торжественно покачал головой:

— Джек, учеба — это не только книги. И я полагаю, сегодня мы все усвоили важный урок.

Джек важно кивнул и произнес:

— В низших слоях общества, где распространены близкородственные браки, как правило, недооценивают значимость такой процедуры, как аборт.

— Джек, я очень рад знакомству с тобой! А ведь мог бы подружиться с уродами, которые считают верхом остроумия низкопробные каламбуры о предметах одежды. — Джолион с благодарностью похлопал Джека по плечу. — Как ты считаешь, кто они такие на самом деле?

— По-моему, все вполне очевидно, — ответил Джек. — Труляля не желает признаваться самому себе в том, что по природе он голубой. И не признается, пока не разменяет шестой десяток. Тогда он будет уже лет тридцать как женат, пройдет в парламент от какого-нибудь спального района вроде Саттон-энд-Чима. Ну а Траляля через десять лет трагически погибнет — станет жертвой несчастного случая. Задохнется во время эротического эксперимента… Его последний сожитель вернется слишком поздно. Траляля с возбужденным членом, но без признаков жизни валяется на кровати в номере дешевого отеля… Рядом на полу лежит зачитанный до дыр номер журнала «Звезды бодибилдинга», а изо рта Траляля торчит носок с мандаринами. Скорее всего, на носке будет узор из розовых и голубых ромбиков…

— Не знаю. А не грех ли издеваться над такими людьми? — с сомнением спросил Джолион.

— По-моему, не грех, — ответил Джек. — Так я справляюсь с ненавистью к самому себе в самые мрачные минуты жизни… Мне помогает смех и еще выпивка. Кстати, может, по пиву?

* * *

VIII(iii).Чад не слушал разговора Джека с «Обществом носочников», потому что отвлекся. Он не воспринимал каламбуров Уильяма и Уоррена, его внимание привлекла соседняя кафедра. Вывеска над ней была мельче остальных: «Общество Игры». Слова были написаны от руки на листе бумаги не больше карточки, на которую заносят результаты в гольфе.

За кафедрой «Общества Игры» стояли не ухмыляющиеся второкурсники, а люди постарше. Их было трое. Чад подумал: «Наверное, студенты старших курсов, а может, даже аспиранты». И ни у одного он не увидел бейджа с именем.

Вот к кафедре «Общества Игры» подошли два парня. Все закончилось довольно быстро. Хотя Чад не слышал их разговора, но он увидел реакцию представителей «Игры». Самый длинный из троих со скучающим, равнодушным видом трижды отрицательно покачал головой и произнес три раза:

— Нет, нет, нет.

Потом к кафедре подошли две девочки, каждая обладала внешностью, по мнению Чада, способной смягчить каменные сердца представителей «Общества Игры». Чад осторожно подобрался поближе и принялся прислушиваться к их разговору.

— Здрасте! — поприветствовала всех троих одна из девочек. — Вот, увидели ваше объявление и хотим спросить, в какие игры вы тут играете?

— А вы какие предпочитаете? — спросил Длинный без всяких, даже косвенных, намеков.

— Я люблю игры для компании вроде «Твистера», — ответила вторая девочка.

— Нет, — сказал Длинный и отвернулся.

— Может, у вас проводятся игры для большой компании?

— Нет.

— Значит, играют в настольные?

— Нет.

— Так в какие же?

Девочке ответил второй по росту представитель «Игры»:

— Вряд ли вам понравится то, во что у нас играют.

— Но ведь вы ничего о нас не знаете.

Другие представители «Игры» переглянулись. Они как будто криво усмехнулись, а может, телепатически обменялись осуждающими словами, трудно сказать.

Наконец заговорил самый низкорослый представитель «Игры»:

— Давайте не будем напрасно тратить ничье время.

— По-моему, вы просто грубияны, — заметила вторая девочка. — Ваши конкуренты наперебой заманивали нас к себе. — В доказательство она помахала стопкой листовок и брошюр.

— А у вас даже листовок нет, — сказала первая девочка. — Так что вряд ли кто-то вступит в ваше дурацкое общество.

Три представителя «Общества Игры» бесстрастно и молча смотрели на девочек.

Девочки ушли, переговариваясь и кивая, — видимо, у них сложилось невысокое мнение об «Обществе Игры». И все же Чад заметил в их позах и жестах признаки разочарования. Паруса обвисли, ветер утих.

На долю секунды Чад восхитился жестокостью «Общества Игры», даже немного позавидовал им. Вот бы и он мог стать таким… Впрочем, он быстро опомнился. Девочек все-таки жаль.

Джек и Джолион куда-то пробирались. Чад брел в нескольких шагах позади и лишь вполуха слушал их разговоры. Что-то об абортах, каламбурах и мандаринах. Чад никак не мог забыть вопросы девочек и ответы представителей «Общества Игры».

— Бар в Питте уже закрылся, может, двинем в «Герб Черчилля»? — предложил Джек.

— Пошли, — согласился Джолион.

— Нет, погодите, — остановил друзей Чад. — Давайте подойдем еще к одному обществу… последнему.

IX(i).Внутри у меня еще не все улеглось после прогулки. Попробую забыть, как ужасно она закончилась. Теперь в голове ясность, мне почти не нужны мнемоники, чтобы выполнять послеобеденный распорядок. Надо воспользоваться драгоценным временем не только для творчества, но и для подготовки не к таким светлым дням.

Я выхожу на кухню, достаю из жестянки из-под печенья запас таблеток на три недели и принимаюсь раскладывать их по лоткам для льда, но в них мало места. Приятно с усилием отвинчивать крышки, которые придуманы специально, чтобы лекарства случайно не достали маленькие дети, и с хрустом вскрывать новые упаковки. Большим пальцем я выдавливаю таблетки из фольги. Это такое же приятное занятие, как и хлопать пузырьки на пузырчатой упаковке.

У меня скопилась солидная коллекция медикаментов. Диазепам, лоразепам, кодипар, диклофенак, викодин, дигидрокодеин, оксиконтин, перкоцет… Обожаю странные названия лекарств. По-моему, необычные названия тоже играют определенную роль в моем пристрастии — такую же роль для филателиста играют марки, выпущенные в чужих, далеких странах.

Я собираю свою коллекцию уже четырнадцать лет, мне помогают многие уловки, в том числе и простой шантаж — оказывается, этот метод необычайно действенный. Записываюсь на прием к доктору, обычно пожилому, которому осталось несколько лет до пенсии. Постепенно упрашиваю его увеличить дозу. Как только он идет мне навстречу — все, он мой. Визиты учащаются, я прошу новые препараты, в больших дозах. В какой-то момент доктор отказывает, тогда я угрожаю пожаловаться на него в медицинский совет, властям, напишу в газеты. Я журналист, говорю я, и всегда могу сослаться на проводимое независимое расследование. Врач уже влип по уши и сильно рискует.

Коллекция пополняется.

IX(ii).Я ненадолго отвлекаюсь от компьютера. Мне хочется впустить в себя внешний мир, вдохнуть его ароматы. Поэтому я подхожу к окну. И вдруг вижу чудо. Самолетик вернулся! Он снова выводит в небе петли. Теперь в небе написано: «САЛЮТ, НЬЮ-ЙОРК». Спустя несколько секунд буквы выцветают и постепенно исчезают.

Я хлопаю в ладоши, и мой внутренний мир из черно-белого превращается в разноцветный.

Вот я описываю чудесное зрелище, и вдруг мне открывается его таинственный смысл — в нем зашифровано важное послание. Итак, пора завязывать с таблетками. Я начну серьезно тренироваться. Отныне мое главное лекарство — внешний мир. А от таблеток надо отвыкать.

Обещаю. Не забуду. Начну с завтрашнего дня.

X.Они стояли по росту, самый длинный слева. На нем был шерстяной зеленовато-серый однобортный пиджак, а под пиджаком — накрахмаленная белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Рубашку он заправил в джинсы — белесые, выцветшие, такие уже лет десять, а то и больше, как вышли из моды. Стрижка у Длинного короткая и аккуратная, волосы на косой пробор. Он носил очки с большими линзами, похожие на «авиаторы». В целом Длинный напоминал молодого лондонского бухгалтера, одевшегося для выходных в Котсуолде. Двадцать пять лет, а выглядит на все пятьдесят.

Двое его спутников походили на него: рубашки тоже заправлены в джинсы, но без пиджаков и нет очков. У Среднего волосы черные и жесткие, из носа торчат волоски. Коротышка — почти бесцветный блондин. Со своими серьезными минами они напоминали аспирантов естественно-научного факультета — те тоже всегда невозмутимы, даже когда цитируют Дугласа Адамса [2]или «Монти Пайтон». [3]

Хотя обычно Чад робел, он вдруг направился прямо к кафедре и положил на нее ладони. Джек собирался что-то сказать, но Чад его опередил:

— У меня к вам предложение, совершенно оригинальная и необычная игра.

Представители «Общества Игры» не шелохнулись.

— Но если вы считаете, что оригинальные и необычные идеи — это не ваше, так и скажите, я сразу же уйду. — Чад поднял руки и собрался уходить.

— Продолжай! — велел Длинный.

— Игроков шесть, игра состоит из нескольких раундов — по одному раунду в неделю. Чем-то напоминает салонную игру в последствия. Каждому проигравшему назначается задание, которое надо обязательно выполнить, иначе он выбывает. Задания предполагают чисто психологические действия: проигравшие должны сделать нечто неудобное или унизительное для себя. В ходе розыгрышей выбывают те игроки, которые не сумеют исполнить свои задания до конца. Игра продолжается до тех пор, пока не остается один победитель.

Джолион шагнул вперед и стал плечом к плечу с другом.

— Игра ведется в обстановке строжайшей секретности, — подхватил он, будучи уверенным в необходимости упомянуть о секретности сразу же.

— Да, совершенная секретность жизненно необходима, — кивнул Чад.

— Успех в игре зависит от сочетания везения и искусства, — продолжал Джолион, — совсем как в реальной жизни…

Он замолчал и невольно задумался — тогда впервые задумался — над интересной аналогией, которая ему очень понравилась: да, игра в реальную жизнь.

— Все игроки вносят залог, — сказал Чад.

— Конечно, — подхватил Джолион, — и если кто-то отказывается выполнить задание, он автоматически теряет залог. Причем залог должен быть не мелкой суммой… Все отчужденные залоги добавляются к гран-при.

— Погодите, — остановил Длинный, поднимая указательный палец. Затем произнес, глядя на Чада: — Имя, пожалуйста.

— Чад Мейсон.

Средний достал из кармана джинсов блокнотик, из нагрудного кармана рубашки — ручку и что-то записал.

— Имя, пожалуйста, — повторил Длинный, переводя взгляд на Джолиона.

Джолион назвался, и Средний записал его тоже.

— Продолжайте! — велел Длинный.

— А я Джек. Джек Эндрю Томсон. Не Томпсон, а Томсон. Без «п» в середине.

— Продолжайте, — повторил Длинный. — И расскажите подробнее, какого рода задания… последствия.

Джолион покосился на Чада. Игру во всех подробностях они еще не успели обсудить.

— Вначале задания простые… смешные, юмористические, — нерешительно начал Чад.

— Да, юмористические, — повторил Джолион. Он тянул время в попытке что-нибудь придумать. — Вообще задания обсуждаются всеми игроками совместно, но на ранних этапах они достаточно легкие в исполнении и могут вызвать лишь небольшое неудобство. Например, вы извещаете всех в колледже — с помощью плакатов, заметки в еженедельнике и так далее, — что вы в определенное время и в определенном месте дадите сольный концерт.

Выражение лица Длинного не изменилось.

— Или устроите показ фокусов, — продолжал Джолион. — Фокусы — так несовременно, вы согласны?

Длинный по-прежнему никак не реагировал. Вероятно, слова Джолиона не произвели на него никакого впечатления.

— Фокусы ни за что не понравятся в Питте, — продолжал Джолион.

— Вполне возможно, придется сделать что-то совсем простое — например, явиться на консультацию с голым торсом или в бикини, если задание выполняет девушка, — сказал Чад.

Он представил себе одну девушку в синем бикини, промелькнула мысль, что ее лопатки щекочет кожаное кресло в кабинете наставника, а эссе легко лежит на коленях, как накрахмаленная белая салфетка.

— Или наоборот, — продолжил Джолион, ему показалось, что им пока не удалось произвести впечатление. — Проигравший обязан целый месяц всюду ходить в костюме и при галстуке. — Джолион посмотрел на Длинного, кажется, песок в песочных часах иссякает слишком быстро. — А залог теряет не только тот, кто не выполнит задания, но и тот, кто расскажет хотя бы одному постороннему человеку, кроме участвующих игроков, почему он так странно себя ведет. Повторяю, секретность в нашей Игре — очень важный фактор.

— Дальше по ходу Игры задания становятся все труднее, — подхватил Чад, но тут же замолчал, ведь для продолжения пришлось бы вступить на еще неизведанную территорию.

— Мы не намерены подвергать кого-либо опасности или требовать от кого-то противозаконных поступков. Но, как уже сказал Чад, задания будут постепенно усложняться и делаться все неудобнее. Лично для меня в этом заключен один из самых интересных элементов Игры — подвергаться унижению на глазах у очевидцев! Лично меня ужасает сама мысль о пении на публике. Если мне достанется такое задание, я, возможно, выкину белый флаг и сразу же лишусь залога. С другой стороны, для кого-то пение — удовольствие, и игрок будет только рад такому испытанию. Тут дело не столько в унижении действием, сколько в психологическом надрыве. Ну и конечно, кому как повезет… — Джолион снова тянул время в надежде быстро придумать какое-нибудь задание сложнее. — Например… например, проигравший обязан будет три раза обежать голышом парадный двор. — Он поморщился и подумал: «Как перепившийся регбист… Хотя это ужасно банально!»

— Или устроить выставку картин, — брякнул Чад, сразу же пожалев о своем предложении.

Длинный расправил плечи. Судя по всему, его заинтересованность постепенно проходила. В задумчивости он отвел взгляд от Джолиона и Чада и посмотрел в пространство.

Джек кашлянул и, хотя слышал об Игре впервые, начал говорить:

— У нас есть и другие идеи. Можно, например, вступить в левацкую студенческую группировку и произнести речь, которая будет признана расистской или сексистской… Такие речи их больше всего заводят, потому что у них напрочь отсутствует чувство юмора… Или, например, проигравший будет обязан прочесть лекцию о Маргарет Тэтчер и объявить, что для вас она не злодейка, а, наоборот, героиня и спасительница нации. Надо будет внушать высоколобым либералам, что убивать аргентинцев на Фолклендах было необходимо, а Тэтчер спасла экономику, дав хороший пинок шахтерам. — Джек ухмыльнулся, собственное предложение нравилось ему все больше и больше. — Представьте, что тут начнется! Аудитория взорвется, ведь лектор разворошит их уютный муравейник… Настоящий бедлам! С тем, кто произнесет такую речь, не будет разговаривать ни один человек во всем колледже.

Длинный снова слегка оживился и, задумчиво прикусывая губу, спросил:

— А что еще?

— Да мыслей у нас до фига, — ответил Джек. — Постепенно задания делаются серьезнее и мрачнее. Но мы уже рассказали достаточно, чтобы вы уяснили общий смысл.

Длинный повернулся влево и приказал:

— Запиши его имя.

— Томсон без «п», — напомнил Джек, пока Средний заполнял третью строчку в блокноте.

— Ну а почему вы обратились к нам? — спросил Длинный.

— Нам нужно финансирование, — ответил Чад.

Представители «Игры» переглянулись и, видимо, без слов пришли к согласию. Сначала улыбнулся один из них, потом заулыбались все трое.

— Десяти тысяч фунтов вам хватит? — спросил Длинный.

— Как вы понимаете, предложение делается небескорыстно, — добавил Средний.

А Коротышка осторожно и вместе с тем язвительно подхватил:

— Вам придется представить официальную заявку. Объемом… думаю, достаточно будет одной стороны листа формата А4.

— Извините, десять тысяч фунтов? — спросил Чад. — Вы сказали — десять тысяч, верно?

— Да, мистер Мейсон, десять тысяч фунтов, или примерно двадцать тысяч ваших американских долларов, — ответил Длинный. — Если вы представите нам заявку. И если мы ее одобрим.

Чад изо всех сил старался не расхохотаться.

— Мы вынуждены настаивать еще на одном важном условии, — продолжал Длинный. — При каждом раунде или розыгрыше на всем протяжении Игры обязательно будет присутствовать хотя бы один из нас троих. Наше присутствие необходимо не только на розыгрышах, но и при выполнении заданий. Отказаться от данного условия нельзя. Мы ни в коем случае не станем вмешиваться. Мы всегда будем действовать всего лишь в качестве молчаливых наблюдателей, если только не произойдет какого-нибудь существенного нарушения правил. И последнее. В заявке вы должны подробнее описать характер заданий.

— Нам очень понравились идеи… — Средний глянул в блокнот, — идеи мистера Томсона.

— Пожалуй, вам стоит развивать стратегию в направлении, намеченном мистером Томсоном, — сказал Коротышка.

Затем Длинный застегнул пуговицы на пиджаке:

— Мистер Мейсон, мы не раздаем деньги кому попало. Для этого требуется нечто особенное. Но у вашей игры, как нам кажется, есть потенциал.

Средний взял маленькую вывеску «Общество Игры», а Коротышка достал из заднего кармана джинсов карточку и что-то записал на ней.

— Связаться с нами можно только по этому номеру. Номер мобильного телефона, так что на вашем месте я не стал бы напрасно тратить время, пытаясь разыскать нас в каком-нибудь колледже или другом учреждении.

— Мобильник, — фыркнул Джек. — Значит, вы богатенькие извращенцы?

В Питте мобильный телефон тогда имелся только у одного студента — виконта и будущего наследника одного из самых крупных состояний в Европе.

Словно намеренно не замечая Джека, Длинный взял карточку у Коротышки и протянул ее Чаду.

— Вам дается время до понедельника, — произнес он. — Скажем, не позднее полудня. Место встречи выберите сами, позвоните и дайте нам знать. — Он дважды стукнул костяшками пальцев по краю кафедры.

Чаду показалось, что Средний и Коротышка вздохнули с облегчением, а может, даже с благодарностью. Длинный кивнул своим низкорослым спутникам, и они ушли гуськом. Первым шел Длинный, совсем как утка, которая ведет выводок. Вскоре над толпой осталась видна только его голова.

XI(i).Сегодня меня разбудило солнце. Должно быть, вчера вечером я не задернул шторы из-за волнения после прогулки, первым днем тренировки. Кстати, надо больше гулять.

Целых три года, с самого начала моего затворничества, я просыпался только от противных звуков мусоровозов, которые приезжают каждое утро. Они занимаются сизифовым трудом — убирают мусор большого города.

Но сегодня я просыпаюсь от радости. Я совершил поразительное новое открытие. Позвольте вначале коротко рассказать своего рода предысторию. Моя квартира на местном жаргоне называется «паровозиком». Такое название она получила из-за планировки: три узких и длинных помещения идут друг за другом, как купе поезда. Кухня находится сзади, гостиная впереди, а спальня — посередине. Дверные проемы имеются, но двери есть только на концах. И если на кухню и в гостиную свет извне еще проникает, спальня в моем «паровозике» — настоящее сердце тьмы.

Поэтому утром, когда я впервые просыпаюсь в залитой солнцем спальне, я вдруг замечаю в изножье кровати большой платяной шкаф. Откуда он взялся? Нет, конечно, я помню, что там стоял большой платяной шкаф. Хотя с женой я развелся, рассудок еще не окончательно меня покинул. И все-таки… Сколько времени, оказывается, я не раздвигал шторы и не поднимал жалюзи!

Более того, я не очень-то люблю свет настольных ламп или люстр. В спальне нет ни одной неперегоревшей лампочки. Если подумать, мне одному чем еще можно заниматься в спальне, если не спать? В темноте! Более того, для самых мрачных часов у меня имеется фонарик на бечевке, иногда я вешаю его на шею. Фонарик я включаю, когда он нужен. Когда нет — экономлю батарейки. Настенные или потолочные светильники приходится включать только в том случае, если какая-то работа требует задействовать обе руки.

Но я отвлекся от более насущных вопросов. Да, сегодня утром я замечаю в лучах солнца шкаф, и меня посещает интересная мысль. Шкаф так давно не открывался, что я позабыл о его содержимом.

Позвольте ненадолго вас покинуть. Душа требует открытий. Обещаю, я сразу же расскажу о находках.

XI(ii).Настоящий ад! Девять, десять, одиннадцать часов назад я спустился в какой-то круг ада. Большой шкаф — не что иное, как пыточная камера самого Сатаны.

При свете фонаря я жадно разглядываю содержимое. Вот что находится в шкафу: «Монополия», «Змеи и лестницы», «Родео», шахматы, «Угадайка», «Улика», «Операция», «Риск», нарды, «Пятнашки», «Эрудит», покер на костях, «Морской бой», «Уно», шашки, маджонг…

Сначала я бурно радуюсь. Мне кажется, что я набрел на настоящую сокровищницу, на пещеру Али-Бабы. Столько игр! Столько материала для тренировок! Настоящий тренажерный зал для ума.

Сначала я вытаскиваю коробку с любимой семейной игрой «Монополия» и выбираю противников.

Я кидаю кубик первым и покупаю, покупаю, покупаю. Мои вымышленные противники играют безрассудно, свою собственность я продаю по выгодным для себя ценам. И все-таки, несмотря ни на что, я проигрываю. Кубик против меня, вскоре мне не хватает даже на булочку в булочной. Конечно, «Монополия» — ужасно глупая игра. В ней многое зависит от везения. Такую тупую игру даже заканчивать не хочется. Доску я швыряю через всю комнату, а бумажные доллары подбрасываю в воздух. Рву карточки «События» и «Счастливый случай». Никогда в жизни не буду больше играть в эту тупую, идиотскую игру.

Я решаю выбрать игру, в которой не все определяется везением. Вынимаю «Эрудит» из старой коробки, раскладываю доску на кровати и снова испытываю растущее волнение. Я решаю сыграть один на один (не для увеличения шансов на выигрыш, поймите, а просто немного подкорректировать расклад).

Я всегда играю сдержанно и скупо. Не спешу расходовать «дорогие» буквы. Партия близится к концу, я почти на сто очков впереди. Меня ждут лавры победителя. И вдруг… Интересно, что у меня с головой? Я замечаю: у ненавистного соперника скопились буквы Р, А, Д, Ж, И, Е, О, Я, Д, Ж. Сообразив, что из этих букв складывается название штата Джорджия, я громко фыркаю. Как жаль, говорю я противнику, имена собственные запрещены! Играй мы где-нибудь в Атланте, может, тебе и дали бы скидку и присудили дополнительные очки. Но мы в Нью-Йорке, в городе янки… Что тебе сказать, дружище? Правила есть правила.

Я живо представляю перед глазами слово «ДЖОРДЖИЯ». Буквы в моем воображении ленивым облачком проплывают над доской. И вдруг… Неужели я заслуживаю такого невезения? Я вижу, как из букв противника складывается великолепное слово «АРПЕДЖИО». Причем «П» — от моего слова «ПРОКАЗА», которым я так гордился. И вот противник набирает пятьдесят очков, а одна буква попадает на желтую клетку, где все очки удваиваются!

Даже сейчас пальцы у меня дрожат, я еле сдерживаю ярость. «Эрудит» летит следом за «Монополией» — к черту! К дьяволу! Неужели мне и дальше так же не будет везти?

Удача мне полностью изменила, просто можно обалдеть.

Я достаю из коробки «Операцию» и собираюсь исцелить пациента по имени Кариес Сэм. Сначала пробую вылечить вывих лодыжки, потом подставляю ведерко для откачки жидкости из коленной чашечки, хочу также излечить его от «гусиной кожи». Но всякий раз как инструменты приближаются к Сэму, пальцы у меня начинают дрожать, я дергаюсь, и…

«Операция» повторяет судьбу двух предыдущих игр. За ней летят «Змеи и лестницы», нарды…

Наконец вмешивается судьба и спасает меня. Батарейки в моем фонаре садятся на середине игры в «Родео». Снаружи сгущаются сумерки, квартира погружается во мрак. Я спрыгиваю с кровати и бегу в гостиную включить лампу. Но вдруг спотыкаюсь обо что-то, слышу звон бьющегося стекла. Ступню пронизывает острая боль. Я скачу по гостиной на одной ноге и пытаюсь найти выключатель. Наконец свет зажигается, и я вижу на полу четыре стакана целых и один разбитый. Из порезанной ступни хлещет кровь.

Я скачу назад в спальню и ищу «Операцию». Хватаю коробку, возвращаюсь в освещенную гостиную и зубами выгрызаю щипчики, прикрепленные к игровой доске. Морщась от боли, трясущимися руками кое-как извлекаю из ступни большой осколок, процедура оказывается болезненной и довольно долгой.

Хотя ступня болит невыносимо, я вдруг испытываю огромное облегчение. У меня же полно болеутоляющих лекарств! Скачу на здоровой ноге на кухню. Все мои мнемоники не тронуты и стоят по местам. Выходит, сегодня я не продвинулся вперед ни на шаг. Не ел, не пил, вообще ничего не сделал. Возможно, именно поэтому у меня так дрожат руки. Я беру лекарство, но мне не хочется класть его в рот — смотрю на маленькую голубую таблетку с каким-то предубеждением. Потом решительно встряхиваю головой. Голова затуманена, ногу дергает. Прием таблетки — первое достижение за день. После того как боль немного ослабевает, я ложусь на кровать и закрываю глаза. Придерживая больную ногу на весу, я размышляю обо всех моих поражениях. После «ЛЮТ НЬЮ-ЙОРК» сегодняшние поражения — еще один дурной знак. Зря я все затеял. Я должен окрепнуть.

* * *

XII(i).На обратном пути в Питт они говорили только об Игре. Во дворе они вдруг увидели Марка. Зевающий Марк брел по двору в носках, но без ботинок, в ушах были наушники от плеера, пристегнутого к поясу. Когда они подошли к Марку, тот вынул из ушей наушники, и они повисли на его шее.

— Марк, в твоем плеере нет кассеты. — Джолион пальцем ткнул в плеер.

— Надо же! — ответил Марк. — Неужели это так заметно?

— И вообще, чего это ты сегодня так рано встал? — поинтересовался Джолион.

— Не спится, — ответил Марк. — Надеялся, прогулка поможет. Но здесь есть люди, с которыми мне совсем не хочется общаться. Вот почему… — Он отцепил от пояса плеер и многозначительно повертел его в руке.

— А вдруг тебе поможет «Дайкири» по рецепту Хемингуэя?

Зажмурившись от яркого солнца, Марк блаженно улыбнулся и ответил:

— Бесспорно!

XII(ii).Джолион объявил Чаду: Марк — умнейший человек в Питте. Чад, правда, не совсем понял, как Джолион пришел к такому выводу. Еще Джолион добавил, что умнейшие люди никогда не осознают своей гениальности… правда, Марк, похоже, вообще ничего не осознает. Он всегда в слегка улетевшем состоянии и готов дрыхнуть круглые сутки.

Как-то вечером Джолион взял с собой Чада на благотворительную миссию. Им предстояло разбудить Марка, чтобы тот не пропустил третий ужин подряд. Им не сразу удалось его растолкать: Марк проспал шестнадцать часов кряду и нехотя проснулся только после того, как Джолион сорвал с него одеяло.

Во время ужина и потом, в баре, он зевал не переставая. Потом они перешли в комнату Джолиона. Марк все время задремывал между затяжками марихуаны и коктейлем «Джин Рикки» из джина, сока лайма и содовой. Во сне губы у Марка шевелились, иногда он что-то бормотал себе под нос. Чад подумал: «Наверное, во сне он вспоминает уравнения или излагает новые теории». Марк изучал физику. И, как у всех в их кружке, интересы Марка в глазах его друзей накладывали отпечатки на его личность. Физик, гений, сумасшедший ученый.

Волосы у Марка дыбились вверх крутыми спиральками, его шевелюра напоминала нечто среднее между разросшимся кустом и пружинным матрасом. И его ярко выраженный орлиный нос плохо подходил для летаргического сна. Всякий раз, закрывая глаза, Марк ненадолго сосредоточивался на кончике собственного носа. Потом его веки плотно смыкались.

XII(iii).Когда они пришли к Джолиону, тот извинился за ложную информацию. Оказывается, еще днем он решил, что для «Дайкири» по рецепту Хемингуэя день неподходящий, и выстроил на кофейном столике ингредиенты для «Сингапурского слинга».

Джолион и Марк заговорили о физике, Чад благоговейно внимал им. Хотя в Питте Джолион изучал право, он отличался необычайно широким кругозором. Похоже, его интересовало все, чем занимаются его друзья. Иногда Джолион демонстрировал глубокие знания и обсуждал с филологами какие-то малоизвестные романы, причем часто оказывалось, что Джолион читал больше собеседников. Со студентами отделения философии, политики и экономики Джолион свободно беседовал о политике, философии и экономике. С химиками он обсуждал красоту Периодической системы Менделеева… Казалось, ему доступны все области знания.

Марк нудно бормотал о времени, которое зарождается в миг Большого взрыва, о других вселенных, находящихся по ту сторону черных дыр, и о том, что пространство на самом деле состоит из десяти измерений. Чаду все его речи казались абракадаброй. Он тогда решил: все понимать вовсе не обязательно. Достаточно удобно устроиться в кресле и наслаждаться жизнью, пока мимо, расплываясь, проносятся новые миры.

Именно тогда Чад вдруг понял — Джолион прав. Марк как будто жил в другом измерении. Он постоянно думал о чем-то великом. Наверное, он так утомлялся именно из-за огромности, непомерности своих замыслов. Вот и сейчас вихрь иных миров подействовал на него. Создатель новых вселенных потер глаза, зевнул, извинился и объявил, что ему пора вздремнуть.

— Джолион, еще раз спасибо за коктейль, — поблагодарил Марк, устало поднимаясь из кресла.

— Завтра… то есть уже сегодня вечером я тебя опять разбужу, — обещал Джолион. — Пока это зависит от меня, ты больше не пропустишь ужин.

— Спасибо, Джолион, — сказал Марк. — И прости, если я опять полезу в драку… Терпеть не могу вставать. — Потягиваясь и почесываясь, Марк направился к выходу.

Все с ним попрощались.

Чаду показалось: стоит ему уйти к себе, он найдет Марка где-нибудь в углу двора. Тот будет безмятежно спать, свернувшись клубочком, как ореховая соня из «Алисы в стране чудес». Или как сама Алиса, которая мечтает о других мирах по ту сторону черных дыр.

XII(iv).Они остались втроем, чтобы поговорить об «Обществе Игры».

Решили: еще трех игроков выберут завтра. На одно из оставшихся вакантных мест нужно пригласить Марка. Джолион не сомневался в его согласии.

— Вы сами слышали. Ему ужасно хочется сделать что-нибудь интересное.

— А как насчет Эмилии? — спросил Джек.

— Она замечательная, — ответил Чад.

— Ну да, в самом деле, — согласился Джолион.

— Получается пять, — подытожил Джек. — И зачем мы заявили шесть игроков?

— Не знаю, — ответил Чад. — Просто показалось, шесть — как раз нужное число. Может, вспомнился кубик?

— Значит, нужно найти еще одного, — вздохнул Джек.

Все замолчали и начали думать. Правда, Чад не подбирал кандидатуру шестого игрока, он думал об Эмилии, раскручивая в голове медленные и желанные сцены, его любимый сон наяву.

XII(v).С Эмилией они познакомились в очереди на медосмотр, первокурсники его проходили до начала семестра. Джолион, Чад и Джек стояли в очереди вместе. Из кабинета вышел Марк, когда он поравнялся с ними, Джек спросил, что там делают.

— А, ерунда, — ответил Марк. — Проверяют зрение, слушают, меряют давление манжеткой…

— Хочешь сказать, сфигмоманометром? — уточнил Джек.

Эмилия стояла впереди них, при этих словах она медленно повернулась и окинула Джека презрительным взглядом.

— Что такое? — вскинулся Джек. — Просто прибор так называется.

— А как называется существо вроде тебя? — спросила Эмилия.

— Может быть, придурок, который умеет пользоваться словарем?

Эмилия один раз моргнула своими большими зелеными глазами.

Джолион рассмеялся и сказал:

— Я Джолион, а это Чад. Это существо зовут Джеком. Поверь, он лучше, чем может показаться при первом знакомстве. А ты?..

— Эмилия.

— Что ты изучаешь?

— Психологию.

— Психология — замечательный предмет, — заметил Джолион. — Я только что закончил читать Фромма. Просто невероятно, до чего он злободневен. Настоящий гений.

— Значит, ты тоже психолог? А мне казалось, я знаю всех психологов-первокурсников.

— Нет, я правовед, — ответил Джолион. — Просто интересуюсь Фроммом.

Эмилия прищурилась и склонила голову набок, а потом вдруг сказала:

— Знаешь, ты один из немногих, кто, узнав, что я изучаю психологию, не просит: «Ну тогда скажи, о чем я сейчас думаю».

Джолион посмотрел на Эмилию в упор.

— В чем дело? — спросила она.

— Ни в чем. Просто… ты напомнила мне одну девушку, с которой я когда-то был знаком… совсем недолго.

— Надеюсь, девушка была хорошая, — сказала Эмилия.

Джолион на миг как будто куда-то уплыл, и над ними повисло неловкое молчание.

Чад поспешил заполнить паузу:

— Эмилия, почему ты выбрала психологию?

— Очень хороший вопрос, Чад.

Чад ощутил прилив знакомого жара к лицу.

— Сама не знаю, — продолжала Эмилия. — Надеюсь выяснить до того, как окончу курс.

XII(vi).Пока Джек барабанил пальцами по щеке, прикидывая, кого бы пригласить на шестое место, а Чад грезил об Эмилии, Джолион тоже думал об Эмилии. Во всяком случае, с Эмилии начались его воспоминания. Он вспоминал месяц, проведенный во Вьетнаме, американку с такими же светлыми, как у Эмилии, волосами и такими же глазами цвета морской волны. Сходство было поразительным. Они могли быть сестрами. И такие же коралловые губы.

XIII.Игры пробудили во мне неприятные воспоминания о разводе. Эти коробки — часть совместно нажитого имущества, их я забрал себе, когда четыре года назад ушел от Блэр. Я захватил даже детские игры, которые мы купили для ее племянниц и племянников. Моя бывшая жена решила не сражаться за «Змей и лестниц». Игры всегда становились у нас камнем преткновения. Я терпеть не мог проигрывать даже в самом невинном состязании. А Блэр заслуживала лучшего, она хотела только одного — помочь мне. Бедная Блэр!

Вчерашний день — ерунда, обыкновенная оплошность. Я разложил игры по пакетам вместе с мусором. Больше никаких легкомысленных затей. Кстати, сегодня мне лучше. Мой зарок нерушим, я понемногу прогрессирую. Я выполнил все пункты вечернего распорядка. Вечер — вещь в себе, китсовская осень, «пора туманов и плодоношенья»…

Чили и рис. Галочка. Маленький глоток виски. Галочка. Стакан воды. Галочка.

Раздеться, почистить зубы, принять лекарства. Одну розовую таблетку, одну желтую, одну голубую.

И ложка сахара — чтобы лекарства лучше подействовали. Жизнь — как качели. Вверх — вниз. Работа — игра. Бодрствование — сон. Стимулятор — наркотик.

Сворачиваюсь калачиком, мне уютно и хорошо. Что-то негромко пою себе под нос. Галочка.

XIV.Чад постучал в дверь. Он услышал скрип — Джолион подошел к двери. Чад невольно сжался. Может, не вовремя? Может, не стоило приходить? Нет, глупо бояться. Он пришел просто так, без повода. Захотелось побыть с Джолионом. Хорошо бы вместе пообедать в «Гербе Черчилля». А потом они зайдут в букинистический магазин, будут рыться в книгах… Или никуда не пойдут, примутся пить кофе и говорить об Игре. Так что, скорее всего, стеснение в груди не от страха, а от радостного предвкушения.

Открыв дверь, Джолион улыбнулся. Молча развернулся и зашагал к кровати, на ней была расстелена газета, накрывшая все одеяло, кроме небольшого кусочка, на который и уселся Джолион.

— Внизу, на лестнице, я встретил Проста, и он попросил тебе это передать, — начал Чад и помахал несколькими листами бумаги, исписанными от руки.

— Спасибо, — поблагодарил Джолион, — положи на стол.

— Зачем Просту понадобилось твое эссе по римскому праву?

Джолион слегка смутился. Взял газету, ткнул пальцем в первую полосу:

— Отлично написано… Скорее всего, Михаилу Горбачеву дадут Нобелевскую премию мира.

— Джолион, мне казалось, ты называл его… надеюсь, я правильно тебя понял… ты говорил, Прост — стопроцентный, первосортный козел.

Джолион вздохнул и пояснил:

— Слушай, вчера я дописал эссе и вдруг увидел его в библиотеке. Была полночь, и он не написал ничего, кроме нескольких разрозненных отрывков. Консультация у него сегодня, он трясся от страха. Поэтому я дал ему свое эссе… на время.

— Хотя он стопроцентный, первосортный козел?!

— Мне показалось, так будет правильно, — сказал Джолион.

— То есть тебе стало его жалко? — уточнил Чад.

Джолион еще больше смутился:

— При чем здесь жалость?

— Да ладно… — фыркнул Чад, положил эссе на письменный стол и устроился в кресле рядом с кофейным столиком.

Джолион вырвал из газеты статью о Горбачеве, отложил в сторону и переключился на Чада.

— Хочешь, я приготовлю завтрак? — спросил он.

Чад огляделся по сторонам и заметил тостер и электрический чайник.

— Тост? — спросил он.

— Нет, — ответил Джолион, — настоящий завтрак.

— Ну да, — с сомнением ответил Чад, — валяй!

Джолион широко улыбнулся и включил чайник. Достал из ящика письменного стола два яйца и скатерть. Чад молча следил за тем, как Джолион стелет скатерть на кофейный столик. Скатерть была круглая, из тонкого белого кружева.

— Ты как пьешь чай? — спросил Джолион.

— Как я… что? Как пью чай? Из чего, ты хочешь спросить? Из чашки.

— С молоком? С сахаром? Только не говори, что с лимоном.

— Я в жизни не пил чая, — признался Чад.

Джолион одобрительно кивнул:

— Отлично! Значит, тебе я сделаю как себе: крепкий, без сахара, с капелькой молока. Отлично!

Когда вода закипела, Джолион налил две трети в глазурованный керамический заварочный чайник, который извлек из-под кофейного столика. У электрочайника откинул крышку и половником положил в оставшуюся воду яйца. Закрыл крышку, засек время по часам. Из того же ящика, где были яйца, он достал два толстых куска белого хлеба и засунул их в тостер.

Пока готовился завтрак, Джолион рассказывал Чаду о только что прочитанной книге. Он очень заразительно рассказывал, Чаду тоже захотелось ее прочесть. Джолион снял томик с полки и протянул Чаду.

— Если понравится, оставь себе, — небрежно предложил он. Потом посмотрел на часы и сказал: — Ровно пять минут. — Щипцами он извлек из заварочного чайника два чайных пакетика, накрыл чайник специальным стеганым чехлом с вышитыми яркими колокольчиками и зелеными листьями. Потом включил тостер и продолжал: — Он был алкоголиком. Как и все лучшие американские писатели.

Чад посмотрел на книгу, ему стало стыдно, что он до сих пор не слыхал о Раймонде Карвере. Он прочел текст на задней стороне обложки. Карвера называли одним из величайших представителей американской литературы. И вот вам пожалуйста — он узнает о книге своего соотечественника от англичанина! Чад полистал страницы, прочел содержание. Названия рассказов показались ему простыми, но емкими.

Джолион сидел у чайника и смотрел на часы.

— Девять минут двадцать семь секунд, — провозгласил он и, снова взяв половник, быстро извлек из чайника яйца и положил их в миску для каши. Затем он направился к буфету, открыл дверцу, за ней над маленьким умывальником висело зеркало, не переставая говорить: — Фолкнер, Фитцджералд, Стейнбек. Конечно, Хемингуэй. Хемингуэй был королем среди писателей-пьяниц. — Джолион поставил яйца под холодную воду. — Чивер и Карвер. Трумэн Капоте. — Джолион вынул яйца из воды. Покатал их в миске, чтобы надбить скорлупу, быстро и умело очистил, вначале сняв по полоске из середины, как будто вытаскивал пояс из брюк. — А если взять более ранний период, можно вспомнить Эдгара По и Мелвилла.

Звякнул тостер. Из-за умывальника Джолион достал две мелкие тарелки, довольно старые — глазурь на них потрескалась. Джолион показал их Чаду, как пару фазанов.

— Из чайного сервиза моей бабушки, — пояснил он. — Она умерла год назад. До самой ее смерти я звал ее бабушкой Фред. Фред — это кличка ее пса… — На тарелках был узор: осенние листья. Джолион положил на каждую по тосту, а на них выложил яйца. — Знаешь, что в яйцах самое лучшее? — спросил он. — Не то, что они символ плодородия. Скорлупа похожа на куколку насекомых. Но то, что внутри появляется, — это может оказаться чем угодно, вариантов множество. — Он поднес одну тарелку к носу и с любовью осмотрел содержимое. — Подумать только, на что способно яйцо… Бесчисленное множество вариантов! — Он принялся вертеть тарелку на кончиках пальцев.

— И еще ты забыл сказать: они вкусные, — произнес Чад, но Джолион его как будто не слышал, и Чаду стало неловко.

Под кофейным столиком также хранились самые разные чашки с блюдцами. Джолион достал две чашки и два блюдца, расписанные розами и васильками. На чашках красовались розовые ободки, на блюдцах — розовые каемки. Когда Джолион медленно поставил их на кружевную скатерть стола, чашки еле слышно звякнули о блюдца.

— И еще, конечно, яйца — символ плодородия, — продолжал он. — Знаешь, наутро после секса мне почему-то всегда хочется яиц. Я пожираю их с жадностью… Как тебе кажется, в этом есть что-то тревожное?

— Имеешь в виду — во фрейдистском смысле? — спросил Чад.

— Может быть, — ответил Джолион.

— Наверное, — сказал Чад.

Оба одинаково хохотнули — не разжимая губ.

Джолион забрался на кровать и открыл окно. Снаружи, на карнизе, стоял молочник из того же сервиза, что и чашки. Он поставил кувшин на стол, снял крышечку из фольги и налил в чашки молоко. Потом разлил чай. Носик чайника высовывался из специального отверстия в стеганом чехле.

— Будь я приговоренным к смерти, наверняка выбрал бы яйца для своего последнего ужина, — сказал Джолион и придвинул Чаду тарелку.

Яйцо на идеально золотистом тосте казалось особенно белым и чистым. Джолион подал Чаду вилку и поставил на середину стола маленькое деревянное блюдце с кристалликами крупной соли. Затем Джолион размял свое яйцо вилкой и размазал его по тосту. Желток оказался ярко-оранжевым, не жидким и не застывшим.

— Очень важно, — заметил Джолион. — И я никогда не скажу этого никому, кроме тебя. — Он заговорщически покосился на Чада и продолжал: — Надо варить яйца девять минут и ровно двадцать семь секунд, вот в чем секрет. — Тут он посыпал яйцо солью, приподнял тарелку над столом и откусил большой кусок. — Брускетта по-английски!

Чад повторял действия за другом. Он понятия не имел, что такое брускетта. Но завтрак оказался восхитительным, все было идеальным, и ему на миг показалось — секрет заключался именно в двадцати семи секундах. Во всяком случае, Джолион относился к этому совершенно серьезно.

XV(i).Неожиданная мысль. Весенний воздух оказался таким свежим, что мне вдруг захотелось позавтракать на пожарной лестнице за окном. Надеюсь, вы извините меня, если в этом месте я прерву рассказ запиской-напоминанием. Я предпочитаю физические мнемоники, но, если я как-то не фиксирую то, что приходит мне в голову, все куда-то улетучивается, просачивается сквозь трещины.

Заметка для себя. Не забыть поставить какую-нибудь безделушку на тарелку для завтрака для напоминания, что я хочу позавтракать на свежем воздухе.

Да, очень неплохая мысль.

XV(ii).Жужжит домофон. Доставка.

Я впускаю курьера в дом, но свою дверь открываю с подозрением и только чуть-чуть — не помню, чтобы я что-то заказывал. Расписываюсь в его листке и прошу оставить коробку в коридоре. Жду ухода курьера, открываю дверь шире и втаскиваю на кухню тяжелую коробку.

Дюжина бутылок виски. Я достаю их и выстраиваю в ряд на кухонном рабочем столе. В настенном шкафчике еще три непочатые бутылки. Зачем я заказал еще виски до того, как допил прежнее? И почему так много?

Я подхожу к компьютеру, проверяю. Так и есть — нахожу подтверждение заказа, вчера я действительно заказал двенадцать бутылок виски.

Я возвращаюсь на кухню и с недоумением складываю запасы в шкафчик. Что тут такого особенного? Я заказал больше виски, чем мне строго необходимо — ну и что? Может, вчера я подумал о чем-то, а сегодня забыл… И чем больше я смотрю на виски, тем разумнее мне кажется собственный поступок. Да, мне еще следует основательно потрудиться — записать мою историю. И потом, сейчас я выздоравливаю и тренируюсь. Меня ждет многодневный, тяжелый труд.

Двенадцать зеленых бутылок. Награда за работу. Делает белка запас — злая зима впереди.

XVI(i).Ночи проходили одинаково: в комнату Джолиона набивалось много народу. Менялось только количество гостей. Полночь, прошел час после закрытия бара. Джолион, Джек и Чад с нетерпением молча ждали. Их объединяла тайна — «Общество Игры». Эмилия, Марк и Тоби болтали и пили коктейли «Том Коллинз». Из музыкального центра Джолиона неслась песня «Хочу, чтобы меня обожали» группы «Стоун Роузиз». [4]Гитарные рифы и хриплый вокал, как сигаретный дым, клубились, поднимались к потолку.

Тоби сладко потянулся и зевнул:

— По-моему, я все. Джолион, спасибо за коктейли!

Джолион как будто его не слышал, он что-то черкал на обрывке бумаги, лежащем на колене. Тоби резко тряхнул головой:

— Завтра в два консультация, а у меня только половина эссе готова. Иначе непременно еще посидел бы с вами. — Он встал, нашел свою куртку. — Ну, пока!

Все ответили, кроме Джолиона, тот продолжает черкать. Эмилия дождалась, когда Тоби вышел и больше не мог их слышать, и все равно спросила вполголоса:

— Джолион, чего ты так взъелся на Тоби?

Джолион наконец оторвался от своих записей и ответил:

— У его папаши есть скаковая лошадь, чистокровка. — На что Эмилия пожала плечами, а он продолжал: — Ты же знаешь, Тоби учился в Итоне.

— Ну и что? Тоби не виноват.

— Эмилия, я совершенно с тобой согласен. Но ведь в таких местах, как Итон, учеников готовят к поступлению сюда. Поднимите руки те из вас, кто специально готовился к вступительному экзамену… А к собеседованию?

Никто не двинулся с места.

— Одного моего близкого друга, самого умного парня из соседней школы, не приняли сюда. Он не готовился и растерялся на собеседовании. По-моему, я прошел только потому, что профессор Джекс, мой наставник по праву, — наверняка тайный марксист, — решил таким образом сравнять счет. Так что мне просто повезло. А моему другу — нет. Вот Тоби специально готовили, натаскивали, тренировали, как чистокровную лошадь его папаши. Мы, все, кто сейчас здесь остался, по сравнению с ним — просто старые клячи. Поэтому нам так важно быть заодно, держаться вместе. Ведь Тоби и ему подобные люди тоже держатся вместе. Их объединяют титулы, привилегированные школы и «узы старой дружбы». И потом, мне не хотелось доставать травку, пока Тоби не уйдет. Если хочет забить косячок, пусть приглашает нас к себе. И сам покупает травку, отщипнув от денег на содержание лошади.

— Но Тоби очень славный, — возразила Эмилия, — он никогда не кичится своим происхождением.

— Ты права, Эмилия, извини. Лично я ничего против Тоби не имею. Он просто не совсем годится для… Ладно, потом объясню. — Джолион вычеркнул что-то в своих записях. — Джек, выдвинь второй ящик. Сегодня твоя очередь крутить.

— Почему не Чада? Я скручивал вчера.

— Потому что вчера вечером мы поручали скручивать косяки самому красивому парню в комнате, а сегодня выбрали самого смешного. Лавры победителя опять достались тебе, Джек.

Эмилия покосилась на Чада, и он быстро опустил глаза. Раньше он следил за тем, как Джолион скручивает самокрутку, и старался запомнить порядок действий. Но сам он еще ни разу не набивал косяк гашишем. Судя по всему, у остальных опыта в этом деле было гораздо больше.

— У сестры Джека есть пони, а против Джека ты как будто ничего не имеешь, — заметил Марк, не открывая глаз. Он лежал на полу, стакан с «Томом Коллинзом» стоял на его груди, как раз на вырезе футболки. Оттуда Марк удивительно ловко перемещал бокал к губам.

— У меня самого нет никакого сраного пони, — возразил Джек. — Не вздумай навешивать на меня ярлык поневладельца. Знаете, какой я получил подарок, когда мне исполнилось столько же лет, сколько сестре? Тогда увлекались «Звездными войнами», и у всех моих ровесников были джедайские мечи и целые батальоны игрушечных роботов. А мне на Рождество подарили джемпер с картинкой из «Звездных войн».

— Не так уж плохо, — заметила Эмилия.

— Ты так думаешь? Тогда имей в виду: во-первых, моя мама сама его связала. А во-вторых, вязать она совершенно не умеет. Буквы вышли кривые, не «Звездные войны», а «Морозные волны» какие-то. — Джек почесал затылок. — Если я сбрею волосы, вы увидите, весь мой череп в шрамах от ударов ботинками «Док Мартенс». — Он притворился, будто глотает слезы, даже потер глаза кулаками. — В школе мне приходилось несладко. Уж я-то знаю, что такое «несладко». — Он ткнул рукой в сторону Джолиона на кровати. — Мне было куда хуже, чем нашему маленькому лорду Фаунтлерою на его троне!

— Во-первых, я в своей комнате, — заметил Джолион. — А во-вторых, если хочешь сесть сюда, ничего не имею против!

— Нет, мне и на галерке неплохо, — ответил Джек, ерзая на раскладном стуле, стул скрипел. — Знаешь, у меня родители и не учителя, но они научили меня знать свое место.

— Ты хоть представляешь, как мало платят учителям в нашей стране? Твой отец — какой-то там менеджер. Ты трубишь направо и налево, что твой старик служит на почте, и все представляют, как он пешком ходит по улицам с мешком на плече. А ведь он сидит в лондонском офисе и подсчитывает прибыли и убытки.

— Да он один зарабатывает меньше, чем двое учителей.

— А вот и нет — пони-то купил!

— Ладно, ладно. Значит, ничья. — Джек вскрыл оранжевый пакетик, лизнул бумагу, скрутил самокрутку и начал ее раскуривать. Он ловил ртом завитки дыма, чтобы добро не пропадало.

Марк лежал с закрытыми глазами с тех самых пор, как попрощался с Тоби, но тут вдруг оживился — допил коктейль, перекатился на бок и спросил:

— Кого-нибудь из вас уже вызывали на встречу с ректором?

— Да, моя очередь в ближайшее воскресенье, — ответил Джек. — Эмилия, тебе ведь тоже назначено, да?

Чад посмотрел на Джека, стараясь не испытывать горечи. Американцев пригласили к ректору всех вместе, группой, через три недели.

— А я получил повестку на следующие выходные, — сказал Джолион.

— Туда стоит сходить, там подают хорошее вино, — продолжал Марк. — Но противно, что ректора интересует только одна тема: чем занимается ваш отец.

Эмилия презрительно покачала головой.

— Я пришел на встречу вместе с той фифой, Элизабет, ну, вы ее знаете, — продолжал Марк, — и вдруг к нам бочком подходит ректор в своей шерстяной кофте и тапках из кожзаменителя. «При-ве-ет, — говорит, — я Рейф Уайзмен, ректор Пи-итта. Здра-асте, и вам тоже здра-асте. Ну, расскажите, чем занимается ваш отец». Я и сказал, что мой отец работает в книжном магазине, а мать… но я даже не договорил, как старик уже отвернулся, гремя костями, и обратился к Элизабет: «А ва-аш оте-ец?» — Марк огляделся и увидел: все взгляды были прикованы к нему. — И оказалось, что папаша милашки Элизабет — судья апелляционного суда. Старина Рейфи тут же хватает ее под локоток. По-моему, больше он за весь вечер ни с кем и словом не перемолвился. — Марк лег на спину и снова закрыл глаза.

— Марк, мы не мешаем тебе? Будешь спать? — поинтересовалась Эмилия.

— Нет. Если честно, в это время я как раз прихожу в себя. — Марк поправил подушку под головой и снова стал впадать в сон.

Чад попытался придумать, что бы сказать, на какую бы несправедливость по отношению к себе пожаловаться, но в голову так ничего и не пришло. Наоборот, он вспомнил слова представителя ректората: мол, американцы обладают правом внеочередного доступа в компьютерные залы, так как компьютеры в Питте закуплены на пожертвования американцев.

Но Джолион заговорил до того, как у него хватило времени обдумать сказанное:

— Ладно, Джек. Спорим на десятку, Уайзмен выкажет меньше интереса к моему папаше-учителю, чем к твоему — начальнику отдела почтовой службы. Если ты, конечно, не соврешь, как обычно, и не скажешь, что он у тебя простой почтальон.

— Ну хоть почтальона-то позволь оставить! — взмолился Джек. — Хочу посмотреть, как Уайзмен умчится от меня, как будто столкнулся с косолапым прокаженным!

— Вы бы себя послушали, — сказала Эмилия. — Ведете себя как маленькие, хвастаете, у кого родители меньше зарабатывают и ниже по положению: мой папа не такой, мой папа не сякой, а уж твой отец определенно другой.

Чад не сразу привык к их манере вести беседу. Сам он всю жизнь стеснялся того, что вырос на ферме, а его новые друзья-англичане, наоборот, словно гордились отсутствием знатных или богатых предков. Все хвастали бедностью и рассказывали, в каких ужасных школах они учились. В Питте Чаду показалось, будто американские ценности вывернуты наизнанку или скорее поставлены с ног на голову. Постепенно Чад начал понимать своих друзей. Все они поступили в Питт благодаря своим способностям. Все они считались лучшими учениками в своих школах. Здесь же они оказались равными среди равных, пока еще никого нельзя было назвать лучшим.

Зато прошлое имелось у всех. Отсутствие наследственных привилегий или денег становилось почетной медалью, ее они полировали на публике ежедневно. Они были самыми пышными цветками, расцветшими на самой грубой почве, как тот чемпион-стайер из Кении, который тренировался в пыли, без кроссовок. Естественным образом. Каждый из них мечтал о том, чтобы возвыситься именно благодаря начальному невыгодному положению. Откровенно говоря, все они испытывали страх. Им казалось: они оказались в Питте случайно и скоро их разоблачат и выгонят с позором.

Даже Эмилия включилась в их игру. Она делала вид, будто мальчишки ей надоели, будто ее тошнит от их манеры публично бить себя кулаком в грудь, от их петушиной задиристости. С таким же успехом парни могли бы извлечь из штанов свои достоинства (или недостатки) и мериться длиной. Она напоминала школьницу, которая вслух поносит дерущихся на школьном дворе мальчишек, а сама бегает на свидания с тем, кто ухитрился собрать больше всего скальпов и шрамов.

— Слушайте, — сказал Джек, — пусть отец Марка и работает в маленьком книжном магазине, он ведь не хозяин магазина! А его мать читает лекции в Лондонской школе экономики. А учителя, как родители Фаунтлероя, хотя бы учились в университете. Мой папаша начинал свой трудовой путь за прилавком — пошел работать в шестнадцать лет, сразу после школы. Ни у кого из моих предков нет высшего образования.

— Вы просто выводок мягкотелых южан, — с презрением заявила Эмилия. — И, кстати, вы все проиграли, хотя это и не имеет значения.

— Хоть ты из Йоркшира, но это не означает, что ты автоматически становишься победительницей, — возразил Джек. — Все равно, выкладывай. Вперед, блондиночка!

Эмилия молниеносно пнула ботинком в голень Джека. Тот вскрикнул:

— Черт, больно же!

— Вот именно, — кивнула Эмилия. — Еще раз назовешь меня блондиночкой, получишь по морде!

— Ладно, ладно. — Джек поднял руки вверх. — Ну, давай, рассказывай нам о том, как тяжела жизнь на Севере.

— Мой отец был шахтером, — сказала Эмилия.

— Ничего себе! Вот здорово! — воскликнул Джек.

— Что ты имеешь в виду? — Эмилия снова приподняла ногу.

— Ничего, ничего. — Джек замахал руками, в притворном испуге глядя на ботинки Эмилии. — Правда, ничего плохого. Объяснимся позже. Джолион, мы ведь им потом все расскажем?

— Ну да, — ответил Джолион. Он сложил пополам обрывок бумаги и положил на прикроватную тумбочку. — Шахтер. Знаешь… Эмилия, это просто… здорово. — Ему хотелось сказать «круто», но он боялся показаться Эмилии поверхностным и нечутким. — И что с ним случилось, когда Тэтчер объявила рабочему классу решительный бой?

— Он проиграл, — ответила Эмилия. — Они сражались и проиграли. — Она опустила голову и тяжело вздохнула. — Сейчас-то у него все наладилось. Какое-то время просидел без работы, а сейчас нашел себе дело — ремонтирует кухни. Время от времени. Но из-за тех событий в прошлом родители развелись.

Чад тихо сидел в кресле у стены. Он мог смотреть на Эмилию, не поворачивая головы, ему нужно было лишь чуть скосить глаза, чтобы она не заметила его взгляда, если вдруг поглядит на него. Чад все время приказывал себе посмотреть на нее в упор и не отводить глаз в сторону.

— А ты, Чад? — спросила Эмилия. — Наша малышня не успокоится, пока не втянет в игру всех.

— Я американец. — Чад пожал плечами. — Что тут скажешь?

— Ваш культурный уровень значительно ниже нашего, — заявил Джек, — и вы нахально присвоили себе почти всю славу за победу во Второй мировой войне. — Он раскурил самокрутку, жестикулировал ею, хохотал и пытался говорить с американским акцентом. — Йоу, Эмилия! Чад из крутейшего на свете города Ну-Йорка! Извините, это худшая пародия с тех пор, как Дик ван Дайк [5]изображал кокни. — Джек еще некоторое время пробовал говорить с акцентом, но быстро переключился на другое: — Придумал! Знаете, что нам всем надо сделать? Летом слетать в гости к Чаду. Будем есть «пастрами на ржаном», хотя я понятия не имею, что это значит. Свою пастрами я съем на вершине Эмпайр-стейт-билдинга. Как Кинг-Конг.

Чад быстро понял: для англичан Нью-Йорк ассоциируется только с Манхэттеном. Но поправлять Джека он не стал. Чад никому в Англии, кроме, конечно, Джолиона, не рассказывал о ферме, на которой он вырос. Ферма его родителей находилась на расстоянии целого мира от Манхэттена.

Манхэттен — совсем узкая полоска земли в штате, остров, похожий на очень маленький пенис на античной скульптуре. Чад был на Манхэттене только один раз, в детстве, пришлось добираться туда целых четыре часа с его свиноводческой фермы в северной части штата, между Катскиллскими и Адирондакскими горами. А четыре часа к северу от города Большого яблока — это уже на полпути к Канаде. Нет, англичане не понимают, что американцы, говоря «Нью-Йорк», чаще всего имеют в виду штат, территорию размером с Англию. Поэтому всякий раз, если говорили, что Чад из Нью-Йорка, он всеми силами старался изобразить уроженца Манхэттена. Правда, получалось у него неважно.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Приглашаю всех! Кстати, Джек, пастрами на ржаном — это сэндвич. Копченая говядина, нарезанная кусочками и наваленная между двумя ломтями ржаного хлеба. В Нью-Йорке эти сэндвичи размером с твою голову.

Джолион улыбнулся Чаду, но промолчал. Если Чаду так хочется, он, Джолион, ему подыграет.

И все равно Чаду было очень стыдно. Довольно скромное детство Джолиона по сравнению с его детством казалось несправедливым преимуществом. Они делились друг с другом детскими воспоминаниями несколько дней назад, пробуя коктейли «Александр». И чем больше Чад рассказывал о своем детстве, тем больше Джолион завидовал своему новому другу и восхищался им. Мальчик из богатейшей страны на земле — сын фермера, который разводит свиней. Запах семейного бизнеса каждый день пропитывал его одежду. Утром он специально выходил на остановку школьного автобуса заранее, чтобы одежда хоть немного проветрилась, но тот запах въедался в кожу и волосы… Вечная слякоть с прожилками зелени…

Но все-таки Джолион представлял себе его жизнь в слишком мрачном свете, а подробности позволяли ему еще больше наслаждаться рассказом. Джолиону такая биография, как у Чада, казалась необыкновенно романтичной. Чад — мальчик из небогатой семьи фермера, выросший на соломе и в навозе, стал лучшим учеником школы, ему поручили произнести речь на выпускном вечере. Этот круглый отличник получил стипендию и бежал оттуда.

Если Чад не желал больше ни с кем делиться подробностями своей прежней жизни, наверное, имел на это право. Чаду не хотелось, чтобы другие знали о его прошлом. Даже он.

Джолион похлопал себя по бедру и объявил:

— Похоже, победу одержала Эмилия!

Чад пожалел, что не он объявил о победе Эмилии. Когда косяк перешел к нему, он затянулся. Ему показалось, что самокрутка отдает шалфеем и горелым тостом, а еще смутно напоминает начинку для праздничной индейки, которую готовила мать на День благодарения. Он выпустил дым, стараясь не брызгать слюной. Голова стала легкой, как будто бы превратилась в яркий воздушный шарик.

Эмилия ненадолго закрыла глаза, и Чад получил возможность смотреть на нее не отрываясь. Ее лицо успокаивало, как закат, прядь светлых волос упала на щеку. Чад представил, как осторожно заправляет ее за ухо, любовался нежным пушком на ее лице и представлял, как будет с ней нежен, а она затрепещет и тихо застонет от удовольствия. Потом она бросится к нему в объятия и уткнется носом ему в шею.

Чаду казалось: ему не хватает тестостерона. Думая об Эмилии, он в основном представлял себе невинные поцелуи и объятия. Может, отец прав насчет него? Наверное, у настоящих мужчин мысли более плотоядные. Правда, нельзя сказать, что его созревание проходило без эрекции и тайных процедур в ванной комнате. Но он пытался себя ограничивать. В мастурбации ему чудилась напрасная трата сил (и почему он всегда, даже про себя, употребляет такие ужасные, наукообразные слова?), ему представлялось что-то неправильное, неуважительное по отношению к неизвестной будущей жене. Сейчас же больше всего ему хотелось прижать к себе Эмилию и нежно ее целовать.

Она открыла глаза, улыбнулась ему, и он мимолетно улыбнулся в ответ, правда, потом поспешил отвести глаза, как будто просто озирался по сторонам. Чад ненавидел себя за жалкую бесхребетность. В тот миг он дал себе зарок: однажды он признается Эмилии в любви к ней. Но обстановка должна быть правильной, тогда он произнесет нужные слова. Они останутся только вдвоем. Свечи, хорошая музыка, Билли Холидей, Чет Бейкер. А внутри его — полбутылки вина, согревающего и вдохновляющего.

XVI(ii).Джек протянул косяк Марку, а потом начал играть с вещами Джолиона, перебирать их и рассеянно передвигать по столу. Там стояла кружка, флакон с аспирином, зубная щетка, пластмассовая вилка и полоска фотографий Джолиона, сделанная в фотоавтомате. Кружка возвышалась на дневнике Джолиона и тонком томике по римскому праву. Книги, в свою очередь, лежали на двух стаканах для воды. На дне одного стакана валялись наперсток и маленький высушенный бутон розы.

— Не трогай! — крикнул Джолион, когда заметил, чем занят Джек, подскочил к нему и вырвал кружку. — Оставь мои вещи в покое, понял?

— У тебя там какая-нибудь долбаная инсталляция?

— Нет, его список дел, — ответил Чад, увидел перекошенный рот Джолиона и пожалел о том, что не сумел удержать язык за зубами. — Не спрашивай, — добавил он. — Так, пустяки.

Джек отошел от стола и снова устроился в кресле, а Джолион с бормотанием принялся раскладывать свои вещи по местам.

Эмилия почувствовала растущее напряжение и попробовала все сгладить.

— Ну, Джолион, — сказала она, — когда же мы наконец услышим то, что ты весь вечер собирался нам сообщить?

Джолион повернулся к ней, уголки губ приподнялись в улыбке.

— Сейчас, Эмилия, уже совсем скоро, — ответил он, поставил флакон с аспирином в кружку и запрыгнул на кровать.

XVII.Позвольте мне кое-что прояснить. Я не собирался вас обманывать, цель моего рассказа совершенно другая. Сейчас я перечитал все написанное до сих пор. Похоже, я так и не назвался. Просто забыл. А впрочем, в подсознании я собирался лишь проиллюстрировать расстояние, какое я прошел со времени моей юности — очутился на другом континенте. Итак, позвольте представиться по всей форме. Здравствуйте, меня зовут Джолион Джонсон. Очень рад с вами познакомиться.

Кроме того, я не объяснил кое-что еще. Рассказ мой должен служить не только предостережением и моим признанием. Я пишу для понимания настоящего Чада, того, все время скрытого. Если я сумею понять истинного Чада, возможно, мне удастся его победить.

XVIII(i).Рассказывал в основном Джолион, который не возражал, когда Джек расцвечивал его повествование яркими деталями. О пахарях и о «носочниках». В изображении Джека трое из «Общества Игры» стали какими-то ведьмами из «Макбета».

В комнате плавали облака сизого дыма. Марк по-прежнему лежал на полу с закрытыми глазами, но, услышав об «Обществе Игры», слегка приподнялся на локтях — признак небывалого воодушевления, и вдруг сказал:

— Записывайте меня!

— И все? — спросила Эмилия. — Ты хочешь участвовать в игре, Марк? И никаких вопросов?

— Предложение очень интересное, — ответил Марк. — Сейчас везде мало интересного.

— И представь, сколько у тебя появится возможностей унизить Джека, — сказал Чад.

Эмилия нахмурилась и возмутилась:

— Как я могу унизить Джека больше, чем он сам унижает себя каждый день? Собственными словами!

— Нет, все правильно, — возразил Джек, — твои слова лишний раз доказывают, что психологам до историков далеко. — Джек изобразил, будто раздирает рубашку у себя на груди.

— Эмилия, а вдруг он прав? — сказал Джолион, испытующе глядя на нее. — Что, если Джека победить невозможно?

— Еще как возможно! — презрительно ответила Эмилия. — Ему щитом служит чувство юмора. Остается выяснить, от чего он себя защищает, и наш историк… уйдет в историю. — Она поморщилась: — Каламбур получился. Извините, я не хотела!

— Видите, милая с виду студентка-психолог уже на шаг впереди всех нас, — произнес Марк, и его локти безвольно заскользили по полу. Наконец его голова снова очутилась на подушке, и он пробормотал: — А это уже интересно.

— Десять тысяч фунтов, Эмилия, — сказал Джолион и присвистнул. — И потом, представьте, как будет весело! Наверное, Игра нас всех очень сплотит. А нам нужно держаться вместе, не забывайте.

Эмилия поерзала в кресле, как будто ей вдруг стало неуютно, и призналась:

— Лично для меня дело вовсе не в деньгах.

— Не в деньгах? — удивился Джек. — А ты подумай, сколько красивых туфель ты сможешь на них купить!

— Джек, заткнись, а?

— Да ладно тебе, Эмилия, скажи «да», хотя бы на время, — сказал Джолион.

Чад узнал знакомые интонации в его голосе, такую просьбу Джолиона не разочаровывать его.Но Джолион, похоже, как будто не сознавал силы своих слов. Чад полагал, что друг не был бы и вполовину убедителен, будь его методы всего лишь уловкой, трюком.

— Эм, пожалуйста… ради нас всех!

Эмилия какое-то время смотрела в пол, а потом перевела взгляд на друзей:

— Ну ладно… Допустим, я участвую. Но прежде чем мы пойдем дальше, мне бы хотелось узнать больше об этом странном маленьком «Обществе Игры».

С закрытыми глазами Марк еще раз затянулся и помахал самокруткой в воздухе.

— Да ведь это почти самое интересное, — заметил он, когда Джолион забрал из его рук бычок.

— Кто они такие, я не знаю, — начал Джек, — зато могу точно сказать, кем они не являются. Они не скрытые гомосеки, как «носочники».

— Джек, да ты гомофоб! — воскликнула Эмилия.

— Что тут гомофобского? — наигранно возмутился Джек. — Неужели надо называть человека гомофобом только потому, что он признает в другом настоящего скрытого гея? Достаточно взглянуть и увидеть в его глазах то, что он прячет свое истинное «я» от равнодушного общества! Согласитесь, прежде чем на самом деле посочувствовать человеку, вначале необходимо разобраться, кто он такой! Разве моя проницательность и склонность замечать, что кое-кто подавляет свои истинные потребности и желания, — гомофобия? Он подавляет свои мечты, свою жажду… свою всепоглощающую любовь к длинному и твердому мужскому члену!

Джолион закашлялся дымом, он пошел у него из носа, и глаза наполнились слезами.

— Вот видишь, Джек, — сказала Эмилия, — ты считаешь нетрадиционную ориентацию чем-то смешным. Ты постоянно шутишь про голубых, хотя на самом деле нет ничего смешнее, чем секс обычный. Одни сплошные поезда и туннели. С помощью юмора ты пытаешься отгородиться и защититься от всего, что тебя пугает. А это тебя явно пугает. У тебя настоящая фобия, Джек, страх — это и есть фобия.

— Слушайте, — начал Джек, — ничего я не боюсь. А гомосеков так просто обожаю. И потом, мне кажется, у нас нет особых причин для разногласий. Наоборот, мы можем кооперироваться, чтобы достичь целей. Взять, к примеру, женщин. Нам хочется их трахнуть, а геи любят с ними разговаривать. Ни мы, ни они не интересуемся действиями друг друга. Так что мы, конечно, можем прийти к какому-то взаимовыгодному соглашению.

— По-моему, они шпионы, — произнес Марк, вдруг садясь. — Ой, Джек, извини, я имел в виду не геев, а «Общество Игры». Я не хочу сказать, что моя догадка гораздо любопытнее твоих постоянных шуточек и подколок.

Тут Марк и Джек переглянулись, как дуэлянты, которые оценивают расстояние до барьера. Затем Марк продолжил:

— Всем известно, что наш университет долгое время был и, возможно, остается до сих пор вербовочной площадкой для британских спецслужб. Кстати, Джек, ходят слухи, что твой наставник по истории — один из их «охотников за талантами».

Джек кивнул и одними губами ответил:

— Так и есть.

— Вероятно, «Общество Игры» подыскивает умных и предприимчивых молодых людей, а игра, чем бы она ни кончилась, — своего рода проверка, испытание. Достойны ли мы вербовки?

— Но если они из английской разведки, с какой стати они прислушались ко мне, американцу? — спросил Чад. — Всем остальным, кто подходил к ним до нас, они тут же отказывали!

— Ты что же, думаешь, что англичане не шпионят в Америке? — поинтересовался Марк. — Я не сомневаюсь, американцы, в свою очередь, тоже шпионят за нами. И, наверное, делают это гораздо лучше, чем мы. А вдруг они увидели в тебе потенциального двойного агента? — Марк допил коктейль одним мощным глотком. — Вот смотрите: мы все, кто сейчас здесь, друзья. Но я вовсе не ожидаю, что мы все время будем говорить правду о себе самих. Не сомневаюсь, то же самое происходит с так называемыми англо-американскими особыми отношениями. И потом, кто еще, кроме спецслужб, способен выкинуть на ветер десять тысяч фунтов?

— Кстати, денег мы еще не видели, — заметила Эмилия. — Может, это обман, какой-нибудь дурацкий студенческий розыгрыш?

— Я знаю, кто в состоянии себе такое позволить, — сказал Джолион. — Помните, позавчера Тоби рассказывал о каком-то тайном обществе? Как они называются?

— «Сарацины», — произнес Джек и в ответ на вопросительный взгляд Эмилии пояснил: — Клуб для пафосных богатых мальчиков. Помните, фото на паспорт, мы сдавали их вместе с анкетами и заявками на комнату в общежитии? Так вот, «Сарацины» каким-то образом раздобыли фото всех первокурсниц и отобрали самых симпатичных. Они собираются приглашать тех девушек на свои вечеринки с шампанским, кокаином и сексом.

— Элизабет поделилась со мной на приеме у ректора, — вспомнил Марк. — По ее словам, с неделю назад она тоже получила приглашение на какую-то таинственную вечеринку с шампанским.

Джек пытливо посмотрел на Эмилию и заметил:

— Не переживай, Эмилия. Наверное, твое приглашение просто затерялось на почте.

Эмилия снова замахнулась ногой, но Джек успел подготовиться: отъехал подальше от опасности, ведь его стул был на колесиках.

— Как будто мне хочется, чтобы на меня плотоядно пялились богатенькие мальчики в дурацких бабочках, у которых счета в банке «Куттс»! — Эмилия грязно выругалась. Она редко это делала, поэтому после ее слов в комнате воцарилась тишина, как будто кто-то сказал: «Аминь».

— Нет, «Сарацины» не подходят, — возразил Марк. — Судя по их внешнему виду и разговорам, у них просто мозгов не хватит тратить деньги на что-нибудь получше, чем выпивка, кокаин, охота за девочками и возмещение ущерба после того, как они разнесут рестораны, где встречаются.

— Не похоже, что троица из «Игры» любит устраивать дебоши, — заметил Джолион.

— Вовсе не обязательно, что за всем стоят «Сарацины», — сказал Чад. — Разве в Оксфорде мало других богачей? И тысячи клубов. А может, это психологический эксперимент? По-моему, студентов часто используют в качестве подопытных кроликов…

Все посмотрели на Эмилию. Хотя в университете они пробыли недолго, но уже привыкли считаться с мнением друг друга в тех специальностях, которые они для себя избрали.

— В наши дни такие опыты считаются неэтичными, — ответила Эмилия. — В отличие от недавнего прошлого, когда проводились эксперимент Милгрэма или Стэнфордский эксперимент. [6]— Она отмахнулась от Джека, протянувшего ей самокрутку: — Убери от меня эту гадость!

Джек пожал плечами и сказал:

— Эм, соглашайся! Ты ведь прекрасно понимаешь, рано или поздно мы все равно тебя соблазним. Букмекеры даже ставок не предлагают. Ты и сама прекрасно знаешь, что так будет.

XVIII(ii). — Первым делом нужно решить самое главное, — сказал Джолион. — Кого еще нам пригласить? Нужно шесть игроков. А нас пока только пятеро. — Он помахал своим листком бумаги со списком из двадцати с лишним имен, он их вычеркнул. — Так никого и не придумал, — признался он.

— Давай сначала обсудим задания, — предложил Джек.

— Нет. Игра должна вестись честно и демократично. Пока не соберется полный комплект, больше ничего решать не будем. На обсуждении должны присутствовать все участники. И все вопросы необходимо решить голосованием.

— А! Значит, у нас демократия? — ехидно спросил Джек. — И ты только что сам это решил, да, Джолион? — Он размял в пальцах самокрутку и нагнулся к Марку.

Тот щелкнул зажигалкой:

— Джек, ну-ка, скажи, кто все придумал?

— Я просто так, — ответил Джек. — Я пошутил, ясно?

Марк сильно затянулся и надул щеки, глубже втягивая дым. После каждой затяжки он называл имя очередного кандидата на вакантное место. Но ни один из них не подошел: слишком богатый… слишком самонадеянный… слишком манерный… слишком самодовольный. С каждым новым отказом Джолион все плотнее поджимал губы.

— Ну, я больше никого не могу придумать, — произнес Марк.

Эмилия огляделась по сторонам и сказала:

— Нам определенно нужна еще одна женщина.

— Согласен, — кивнул Джолион. — Целиком и полностью.

— Может быть, Касси? — предложила Эмилия. — Она живет в соседней комнате со мной.

— Кто такая Касси? — спросил Джек.

— Да ты ее знаешь, — ответил Марк. — Кассандра Аддисон. Только ты ее зовешь Дэ.

— Нет, только не Дэ! — воскликнул Джек. — Мы с ней приехали в Питт в один день, одновременно, и я чуть не попросил отца сразу везти меня домой. Представляете — выхожу из машины, а мимо идет она и тащит чучело кролика! Не мягкую игрушку, а настоящего кролика, который когда-то жил и грыз морковку! А сама в каком-то драном свадебном платье из магазина подержанных вещей… На вид платье пятидесятилетней давности.

Джолион взволнованно ткнул в Эмилию пальцем:

— Ты имеешь в виду Хэвишем! Мы с Чадом прозвали ее мисс Хэвишем! [7]Большой Дейв — ты его знаешь, такой волосатый шотландец — однажды пригласил ее выпить, и она заявилась в «Герб Черчилля» в свадебном платье. Дейв уверяет: ему придется несколько лет лечиться у психоаналитика, прежде чем он еще раз осмелится заговорить с какой-нибудь девушкой… — Джолион взял ручку.

— Джек, почему ты зовешь ее Дэ? — спросил Чад. — Она что, увлекается китайской философией? Даосизмом?

Джек разложил на книге все составляющие для изготовления самокруток и ответил:

— Она сочиняет стихи. Ну да, я знаю, здесь многие считают себя поэтами. Но с Дэ дело другое. У Дэ Аддисон особая миссия… По ее словам, когда она напишет пятьсот стихотворений, — слушайте дальше, вам понравится, — так вот, как только она допишет последнюю строчку пятисотого стиха, — Джек взволнованно задрыгал ногами, — она покончит с собой.

Марк выпустил дым с угрожающей скоростью и выпалил:

— Вот черт! Нет, такую нам не надо… Кстати, — продолжил он уже спокойнее, — если вы поймаете меня на том, что я пишу пятьсот стихов, позволяю вам меня расстрелять.

Эмилия вздохнула и сказала:

— Все неправда. Какие же вы иногда бываете зануды!

— Это правда, на сто процентов, — возразил Джек, хлопая себя ладонями по бедрам. — Нам обо всем рассказал Рори, а он посещает с ней один семинар по «Беовульфу». Как-то он зашел к ней за какими-то примечаниями к занятиям, увидел — она пишет стихи. Он и поинтересовался, чем она занимается.

— С какой стати нам верить Рори? — спросил Джолион.

— Такое не выдумаешь, — ответил Джек и подался вперед. — Это еще не самое страшное! Она пишет стихи красными чернилами в огромной толстой книге, и у нее есть большая книга с пергаментными страницами. А каждый стих нумерует римскими цифрами. Вот почему Рори прозвал ее Дэ. Если помните, этой буквой в латыни обозначается число пятьсот. А может быть, она и выбрала такое число, потому что оно начинается с буквы «Д»? Как в слове «дурь». Говорю вам, крышу у нее давно совсем снесло.

Джолион написал на листе «Дэ/Хэвишем» и задумчиво спросил:

— Интересно, какой по счету стих она пишет сейчас?

— Я точно не знаю. Но Рори уверял, что он заметил несколько букв «С», по крайней мере три. Кто знает, с какой скоростью она сочиняет свои вирши? Ну разве не замечательно, что в нашем колледже появится еще одна самоубийца?

Эмилия нанесла удар так быстро, что Джек не успел отскочить. Она заехала ему подошвой в то же место, что и в прошлый раз, только вдвое сильнее.

— Джек, просто ужас, что ты говоришь! — Она подскочила к нему и замахнулась, собираясь влепить ему пощечину, но Джек проворно упрыгал в угол на здоровой ноге. — Как можно думать о таком? Да еще произносить вслух?

Джек спустил носок и показал всем свою голень.

— Ничего себе! Завтра будет багровый кровоподтек, — сказал он. — Посмотри, что ты со мной сделала!

— Что значит «еще одна самоубийца»? — спросил Марк.

— А ты вспомни происшедшее лет пять назад, — ответил Джек.

Марк недоуменно пожал плечами.

— Господи, Марк, ты что, газет не читаешь, телевизор не смотришь? Ну и невежда же ты!

Марк поморщился:

— Извини, наверное, для газет и телевизора я слишком занят: пытаюсь понять скрытый механизм жизни, лежащий в основе Вселенной.

— Ну прости, Эйнштейн, — ответил Джек. — Пять лет назад та история наделала настоящую сенсацию. Студентка Оксфорда кончает жизнь самоубийством из-за плохой оценки на экзамене. Неужели в элитных университетах такая жесткая обстановка? Виноваты ли наркотики в смерти симпатичной умницы Кристины Балфур? Или нет? Она специализировалась на античной филологии, провалила первый публичный экзамен на степень бакалавра, не справилась с напряжением и прыгнула с башни.

Марк опять пожал плечами и затянулся, а Джек продолжил:

— Мы собираемся впустить в свой круг психически неустойчивую девицу, которая вот-вот вскроет себе вены, и если нам удастся помочь ей живой сдать первые экзамены, то удостоимся высших баллов за человеколюбие.

Эмилия вскочила на ноги.

— Эмилия, Эмилия! — воскликнул Джолион. — Перестань! Мы все знаем, какой Джек бывает мерзкий и противный. Но если ты будешь постоянно применять к нему методы физического воздействия, ты так поддержишь его, он больше всего жаждет внимания. И еще есть реальная опасность, что когда-нибудь он по ошибке примет это за влечение.

Эмилия села, скрестила руки на груди и поморщилась, как будто съела лимон.

— Ну вот, Эм, — продолжал Джолион, — ты живешь по соседству с Дэ, наверное, ты успела лучше ее узнать, тебе стало известно не только об ее пристрастии к свадебным платьям. Так, теперь важный вопрос. Ее родители богаты?

— Нет, — ответила Эмилия. — Точнее, она понятия не имеет, богаты ли они были. Ее мама умерла, когда ей было три с чем-то года, а кто ее отец — неизвестно. Тогда ее забрали в приют. В подростковом возрасте она жила поочередно в нескольких приемных семьях, но ни в одной ее не могли выносить дольше года. Так что ты, Джек Томсон без «п», вполне заслуживаешь пинка!

— Ладно, ладно! — буркнул Джек. — Значит, она — сиротка Энни. Простите великодушно. Я не знал.

— Дамы и господа! — сказал Джолион. — По-моему, мы нашли шестого! — Он помахал своей бумажкой, как флагом, положил ее на колени и подчеркнул «Дэ/Хэвишем», после короткого раздумья подчеркнул имя еще раз.

XIX(i).На улице свежо, голова моя немного успокоилась. Перечитывая уже написанное, я вспоминаю некоторые происшествия последних дней. Правда, остается несколько черных дыр. Читая строки, я не могу вспомнить, как писал их. Нахожу напоминание для себя и сразу вспоминаю его смысл. Кладу спичку в кофейную чашку, а кофейную чашку ставлю на тарелку для завтрака. Да, завтрак на свежем воздухе.

Кстати, я придумал еще кое-что…

Не забыть поставить кроссовки на кровать. А когда наткнусь на них перед сном, надо найти им место в повседневности. Может, под второй тарелкой? Ежедневные послеобеденные прогулки пойдут мне на пользу. Распорядок жизненно необходим.

XIX(ii).Я помню: отныне мое главное лекарство — внешний мир. После обеда заканчиваю необходимые дела, надеваю кроссовки и подхожу к двери. Дверь рядом с окном во двор. Делаю несколько глубоких вдохов и одновременно смотрю из своего окна на окна других квартир. Вижу человека, который машет пультом от телевизора, как волшебной палочкой, женщину, которая с вилки кормит своего жирного рыжего кота, вижу внизу темный двор, металлические трубы, проволочную сетку. И вдруг мое внимание кое-что привлекает. Я смотрю на крышу дома напротив с низкой оградкой из белого штакетника. На крыше разбит садик: в больших синих кадках растут чахлые деревца, рядом стоят терракотовые поддоны с цветами, столы и стулья. Я вспоминаю Блэр и наш с ней садик на крыше в Верхнем Ист-Сайде. Как мы прохладными вечерами пили розовое вино с соседями. Жизнь, замусоренная поверхностными радостями. Все это я потерял.

XIX(iii).Я спускаюсь на улицу, поворачиваю налево и вскоре дохожу до тенистого парка. Сажусь на скамью у входа, наискосок от каменных шахматных столов, сгрудившихся в углу, как грибы на лесной поляне. Игра ведется только за двумя столами, но все места за остальными тоже заняты. При наблюдении за игрой у меня появляется прежний зуд. Встаю со скамейки и бреду по парку. Тропинки извилистые и тенистые. Прохожу мимо собачьей площадки, мелкие собачки тявкают и возятся в грязи. Крупные собаки бегают кругами, взметая комья земли.

Несмотря на внутренний зуд, начало было хорошее. Наверное, это все, что мне следует ожидать от жизни, — радоваться возможности наблюдать за тем, как вертится земля.

Бросил я Питт, не проучившись и года, диплома нет, вот мечта стать адвокатом так и осталась мечтой. Да я бы все равно не стал хорошим адвокатом из-за расшатанных нервов. Поэтому все кончилось. Цель моей жизни — крестовый поход за справедливость, защита невиновных — рассыпалась в прах.

Бросив университет, я почти год проработал на заводе, на конвейере, жил у матери. И вдруг — сюрприз, рука помощи от ректора Питта. Я переехал в Лондон и поступил в одну юридическую газету. Так я попал в журналистику. Писать я умею без особого труда, и мне показалось — наконец-то нашел дело, где могу отличиться. Теория была хороша, но на практике все мои замыслы оказались необоснованными.

Журналистом я оказался посредственным. Забитое создание, в которое я превратился, не могло приставать к людям с нескромными вопросами. Я сплетал красивые слова ни о чем, в каждом интервью боялся кого-нибудь обидеть. Я стал человеком, который предпочитает не совать нос в чужие дела. В юности, когда меня интересовало все, окружающие часто поверяли мне свои секреты. Тогда я смотрел на мир с жаждой, это вызывало симпатию людей. Но после двадцати лет я постепенно изменился, стал совершенно другим человеком — кто смотрит внутрь себя и видит тени. Мир для меня замкнулся.

Если не считать работы, я жил уединенно. Понемногу шелуха сознания вины и горя отваливалась. Я начал совершать робкие вылазки во внешний мир, даже обзавелся несколькими друзьями. А потом познакомился с Блэр, красавицей Блэр. Она надеялась меня вылечить. Она на самом деле очень хотела меня вылечить. Именно желание действовать всегда притягивало меня к американцам, живущим за границей. Она приехала в Лондон из Бостона и год училась в Лондонской школе экономики. Временные рамки ускорили процесс. Я сделал Блэр предложение до того, как она окончила курс. Мы поженились в Фулеме. Мы были счастливы, были влюблены. Но уже тогда я с ужасом ждал даты, когда мне исполнится тридцать четыре года. Бегство за границу стало разумным выходом по нескольким причинам.

Мы переехали сюда, в Штаты, где мне снова помогли проникнуть в мир журналистики. Отец Блэр задействовал нужные связи, и меня взяли в газету. Естественно, я оставался нервным и застенчивым. Меня быстро понизили и поручили перерабатывать тексты, написанные другими. Я переписывал и компилировал, излагал своими словами чужие статьи, я переделывал материалы тех, кому хватало мужества общаться с людьми и кто не потерял интереса к жизни.

И все время, пока мы были вместе, Блэр пыталась меня вылечить. Она старалась, но у нее ничего не вышло. И виноват во всем только я. Потом мы развелись, и папаша Блэр снова нажал на нужные кнопки, очень постарался. Через несколько дней меня уволили.

Так что, как видите, Игра лишила меня всего. Образования, будущего, о котором я мечтал, возможной карьеры, жены, счастья…

И сейчас, если я хочу снова радоваться жизни, мне нужно сделать только одно — я обязан победить. Если не считать смерти, победа — единственный выход из ловушки.

Но прежде чем я вернусь к тренировкам, должен задать вам вопрос. Потому что вам придется все обдумать и, еще до того, как я закончу рассказ, высказать свое мнение обо мне.

Кто я такой? Убийца или невинный человек?

XX.Она пришла вся в черном. Джек смотрел на нее разочарованно. Правда, ее платье было кружевным, с оборками. Склонившись к ней и протянув зажигалку, Джек спросил:

— Касси, а где твое свадебное платье?

Касси посмотрела на него без всякого выражения.

— Вот оно, — указала она, потом достала бирюзовую сигарету из жестянки, раскрашенной всеми цветами радуги. — Но мне пришлось выкрасить его в черный цвет.

— Интересно, — заметил Джек. — А зачем?

Чад и Джолион сидели рядом на кровати Джолиона. Чад внимательнее посмотрел на черное платье и теперь ясно увидел — когда-то оно было подвенечным. Потом посмотрел на волосы девушки, в тон платью черные и блестящие, как виниловые пластинки. Чад вспомнил: в прошлый раз, когда он видел Касси, волосы у нее были каштановые.

Она выпустила дым из угла рта:

— Джек, я покрасила платье в знак траура по утраченной девственности! — Касси язвительно прищурилась. — Белый цвет мне больше не к лицу.

Джек сглотнул слюну, адамово яблоко заходило вверх-вниз.

— Видел бы ты сейчас свое лицо, Джек! — продолжала Касси. Потом она повернулась к Эмилии: — Он гораздо симпатичнее, когда смущается, ты не находишь?

Эмилия пожала плечами, она молча наслаждалась происходящим.

— Ничего я не смутился, — проворчал Джек, разваливаясь в кресле. — Расскажи, как ты потеряла свою вишенку. В какой форме все происходило? Девочка сверху? Оральное удовольствие? А может, анальный секс?

Касси лукаво улыбнулась, в ее красоте было что-то озорное.

— Когда у тебя свидание с экипажем гребной лодки, то можешь наслаждаться всеми тремя вариантами одновременно, — ответила она.

Джек расхохотался:

— Все, все, ты победила! — Он так развеселился, словно предвидел еще много схваток с Касси.

Касси прижала руку к животу и поклонилась, благодарность ее была чуть более заметна, чем простой кивок.

— Не волнуйся, Джек, — сказала она. — На самом деле я не очень люблю гребцов. И я уже довольно давно не девственница. А платье выкрасила потому, что мне просто захотелось выкрасить его в черный цвет. — Она затянулась и выпустила дым тонкой струйкой. — А почему ты делаешь то, что делаешь, Джек? Например, задаешь нескромные вопросы, притворяешься, будто просто шутишь?

— Потому что я по натуре сволочь, — ответил Джек. — У меня это наследственное. Я происхожу из старинного рода сволочей. И, наверное, я должен признаться, хотя и не без смущения, мне нравится быть сволочью. Кроме того, меня неправильно воспитывали. В молодости мои родители хипповали, а после сорока превратились в консерваторов. И коммуна распалась… Все четверо решили разбежаться.

— Тебя воспитывали четверо родителей в коммуне? — с сомнением переспросила Касси.

— Да, — сказал Джек. — А теперь прикинь: с четырьмя родителями по математическим законам существует шесть возможных вариантов совокупления. И я точно знаю: пять из этих вариантов имели место. Все сложно, но если хочешь, нарисую тебе схему…

— Все трахались со всеми, — подал голос Марк, как всегда лежащий на полу. — Он любит рассказывать все подробности сложнее, чем все было на самом деле, видимо, считает, что так экзотичнее. Но по сути все сводится к тому, что все трахались друг с другом всеми возможными способами, если не считать двух его папаш. А если его подпоить, он признается, и насчет папаш у него есть подозрения. — Марк поднес стакан к губам. — Вот чем заканчиваются разговоры с нашим любимым Джеком-разрушителем, с Джеком Томсоном без «п».

— Легче всего свалить все на родителей, — заметила Касси. — Кстати, по некоторым меркам, четверо родителей — довольно скромно.

Все замолчали, Касси опустила голову и медленно прислонила кончик сигареты к краю пепельницы. Дождавшись, когда на кончике образуется аккуратный конус пепла, она снова затянулась.

Чад одновременно жалел Касси и немного завидовал ей. Он часто представлял, что он — сирота, усыновленный в младенчестве. Не сын фермера-свиновода, а тайное дитя интеллектуала, писателя-бабника или ученого, погибшего во время рискованного эксперимента. В своих фантазиях он не представлял миллионера своим отцом. Ему только хотелось понять, почему он так не похож на остальных членов семьи. Вот о чем он мечтал. Когда-нибудь мать признается ему: у нее был роман на стороне, что фермер на самом деле не его отец, их физическое сходство ничего не значит, это просто совпадение. Все, что угодно, лишь бы не быть его сыном…

Чад завидовал новым друзьям даже из-за того, что у них у всех родители развелись. Как, наверное, интересно жить на два дома, с расколотым прошлым. У них есть причины быть интересными, а у него есть только предлог, чтобы быть скучным.

Касси вскинула глаза на Джека, лукаво улыбнулась и, пуская дрожащие колечки в сторону Джека, сказала:

— Говорят, если пускаешь дым в лицо мужчине, значит, он тебе нравится. Как, по-твоему, Джекки, это верно?

Джек преувеличенно закашлялся и начал руками отгонять от себя дым.

— По-твоему выходит, если насрать кому-то на голову, значит, ты его по-настоящему любишь… — ответил он. — Кстати, как продвигается творчество самой богемной поэтессы в Питте?

— Стихи выскакивают как пулеметные очереди, — бодро ответила Касси. — Так несутся дикие жеребцы в брачный период.

— Сколько ты уже сочинила?

— Кто их считает?

Джек изобразил изумление:

— Полагаю, ты, Касси. По крайней мере, такие у меня сведения из надежных источников. Если только ты не врала, чтобы поинтересничать.

Касси наморщила нос — носик у нее был короткий, в веснушках.

— Терпеть не могу интересничать.

— Значит, правду говорят, — не унимался Джек, — когда напишешь пятьсот стихов, ты покончишь с собой?

— Если отвечу да, у тебя встанет?

— Я просто стараюсь отделить правду от обычного студенческого трепа. У нас столько болтают, нельзя доверять каждому. Правда, ты изучаешь английскую литературу, так что положение обязывает, как бы заключила договор с музами. — Джек замолчал в ожидании ответа.

— Иди-ка подрочи, Джекки, может, полегчает, — ответила Касси с деланым равнодушием.

— Значит, твой ответ «да». А если учесть римские цифры, мы придумали для тебя особое прозвище. Мы будем звать тебя Дэ. «Дэ» обозначает пятьсот. И заодно «дурь».

Чад внутренне сжался. Ему не хотелось, чтобы эта девочка думала, будто и он вместе с другими тайно обсуждает ее, повторяет сплетни, придумывает обидные прозвища.

— Мне нравится! — Дэ захлопала в ладоши. — Да, Дэ! Поддерживаю и одобряю. Ну а я буду звать тебя Джекки. Как Джекки Онассис. У тебя такие же широко поставленные глаза, как у нее, и печать трагедии, которую ты распространяешь на всех, кто тебя окружает. И когда я вернусь к себе в комнату, я напишу стихотворение о тебе, Джекки-о! Мой самый первый в жизни лимерик.

Джек уставился в потолок и сказал:

— С Джекки-о ничего не рифмуется.

— Ральф Мачио! — встрял с пола Марк. — Актер из «Малыша-каратиста».

— Нет, не то. — Дэ покачала головой и в порыве вдохновения принялась ломать пальцы. — Лимерик будет начинаться примерно так: «Жил Джек недалекий и грубый…»

Джолион постучал костяшками пальцев по прикроватной тумбочке:

— Лично я могу слушать вашу перепалку хоть всю ночь. И я точно знаю: Джек способен продолжать до бесконечности. Но сейчас настало время поговорить об Игре.

XXI.Рано утром я вижу чашку на тарелке для завтрака, в ней лежит спичка. За несколько минут мне удается расшифровать мнемоник.

Чашка — чай. Спичка — пожар. Пожарная лестница!

Утром я выхожу завтракать на шаткую площадку пожарной лестницы, я чувствую себя туристом, который наслаждается вкусным завтраком в отпуске, пользуется редким случаем, когда можно неспешно и с удовольствием поесть в ожидании радости грядущего дня.

Сосед из дома напротив тоже завтракает на пожарной лестнице. У него есть шезлонг, в нем он сидит без носков, разгадывает кроссворд и пальцем подбирает крошки от круассана. И вдруг до меня доходит — так и я вел себя три года назад, до того, как задернул шторы и закрыл жалюзи. Мы с ним даже здоровались, если сидели на лестнице одновременно. Сосед замечает мой взгляд и наклоняет голову, как будто приятно удивлен моим появлением. А потом поднимает чашку. Я отвечаю тем же. Мы улыбаемся. Потом сосед снова углубляется в кроссворд. Я чувствую, как в мою грудь вливается новая сила.

Неожиданно мое настроение меняется. Я вспоминаю вчерашний сон. Нас снова было шестеро. По-моему, я уже много лет не видел во сне нас всех вместе.

Сны бывают грубыми и неумолимыми, они размывают едва ощутимые оттенки «почему» и «для чего», лишают причинно-следственные связи их сложности. Во вчерашнем сне все происходит исключительно по моей вине, она тычет в меня пальцем в виде простой, тупой метафоры. Во сне я держу ружье и, защищаясь, нажимаю на спусковой крючок. Игра окончена.

И я просыпаюсь, как обычно, и снова вижу перед собой их лица.

Жертва. Мать жертвы.

Я чувствую, как ее руки обнимают меня. Вижу слезы, бегущие по ее лицу, она благодарит меня и говорит, каким я был хорошим другом. И я принимаю ее благодарность. Правду приберегаю для себя. И чувство вины поглощает меня. Сжимает хватку. Вина — это узел, который никогда не распутать.

XXII(i).В конце разговора об «Обществе Игры» Эмилия предложила начать игру не сразу, а немного подождать. Чад возразил без особых признаков неодобрения в голосе, хотя чувствовал себя как ребенок рождественским утром, которому разрешат открыть подарки только перед обедом. Он объяснил, что пробудет в Питте всего год, поэтому начать лучше прямо сейчас. Эмилия, в свою очередь, сказала: но ведь это их первый семестр в Оксфорде, и ей хочется вначале испытать все радости новой университетской жизни. Решили провести открытое голосование. Джолион примкнул к Чаду, но вдвоем они проиграли первое голосование в группе.

XXII(ii).С Длинным, Средним и Коротышкой они встретились в маленьком кафе, где на завтрак подавали жирную колбасу с хорошей жареной картошкой. Джолион, Чад и Джек пошли вместе. Чад казался себе полководцем на разработке плана битвы.

Во время переговоров они ели, больше всех говорили Длинный и Джолион.

Длинный начал с извинений. «Общество Игры» выдвинуло еще одно условие, о котором по оплошности он не упомянул раньше. Они оставляют за собой право предложить одно задание. В одном-единственном случае «Общество Игры» само назначит задание проигравшему. Когда это произойдет, будет объявлено позже, в подходящий момент. Длинный заверил участников: от них не потребуют ничего противозаконного, и им не придется нарушать правила Игры или идти наперекор ее духу.

Джолион повернулся к своим спутникам. Джек пожал плечами, Чад кивнул. Кроме этого, никаких разногласий не было. Длинный очень обрадовался примерам заданий, которые они представили, самые дурные и унизительные предложил Джек. Длинный согласился с их просьбой не придумывать все задания заранее, оставшиеся в Игре будут представлять их по ходу дела. Самые крепкие или везучие, самые смелые или искусные будут усложнять Игру в каждом новом раунде.

Джолиону стало ясно: «Общество Игры» довольно их предложением, и почти вскользь упомянул, что играть начнут в начале второго семестра. Последовало недолгое молчание. Средний как будто собрался что-то сказать, но вдруг поморщился от боли и посмотрел на свою ногу с той стороны, где сидел Коротышка. Потом Средний скрестил руки на груди и затих. Длинный улыбался, не реагируя на Среднего и Коротышку. Не очень удачное предложение, заметил он. А есть возможность начать как можно скорее? Но Джолион был тверд: мы проголосовали, и больше ничего сделать нельзя. Демократия в действии. Длинный поднял брови, но жестом велел Джолиону продолжать.

Играть будут каждое воскресенье, закончить рассчитывают примерно к концу второго семестра. Или, почти наверняка, к концу третьего. Это не значит, что Игра будет как-то ограничена по времени. Она продолжится до тех пор, пока в ней не останется один человек.

Тогда еще никто не представлял, насколько затянется Игра.

XXI(iii).Представители «Общества Игры» нехотя согласились с отсрочкой, но все же настояли, чтобы участники внесли залог через неделю после их совместного завтрака. Тысяча фунтов. Чуть меньше этой суммы каждый из них, кроме Чада, получал в семестр в виде стипендии. И они уже заплатили за проживание в Питте, что съело большую часть их финансов.

Выход придумал Джолион. Он выяснил: местные отделения банков очень любят, когда студенты Оксфорда открывают у них счета. Некоторые заманивали студентов высокими процентами, и все предлагали выгодные условия овердрафта. Джолион предложил всем открыть счета везде в городе, где только можно. А потом они несколько дней будут снимать в разных банкоматах дневной лимит.

Чад ранее сэкономил немного наличных, которые мог внести. Все лето перед поступлением в Оксфорд он работал в канцелярии колледжа Сьюзен Леонард и вводил в базу данные о выпускниках. Он собирался потратить сбережения на путешествия по Европе в весенние каникулы и летом, перед возвращением в Штаты. В конце концов, конечно, он так и не дотянул до лета в Питте.

* * *

Длинный явился в комнату Джолиона в заранее оговоренное время с коричневым кожаным портфелем. Медную пряжку на замке заклеивала синяя изолента.

— Требуется мелкий ремонт, — ответил он, когда Джолион обратил внимание на изоленту.

— Похоже, вы не хотите, чтобы мы узнали ваши инициалы, — возразил Джолион.

Длинный ответил почтительным кивком и сказал:

— Раз уж мы затронули эту тему, позвольте надеяться, что никто из вас не попытается тайком выяснить что-нибудь о нас, об «Обществе Игры». Правила Игры мы уже утвердили, поэтому менять их поздно, но выслушайте дружеский совет. Назовем это простой вежливостью. Вы все люди умные и пытливые. Но не забывайте — любопытство погубило кошку. — Длинный пожал плечами, словно желая сказать, что вовсе не имеет в виду таких серьезных последствий. — И вообще, перейдем скорее к важному делу, ради которого мы собрались, — продолжал он, похлопывая по портфелю. — Деньги!

— Но сначала нам нужны гарантии, — сказал Чад. — Откуда мы знаем, что это не какое-то мошенничество? А если вы смоетесь с нашими наличными?

— Таких гарантий я вам дать не могу, — сказал Длинный. — Хотите — верьте, хотите — нет… к сожалению. Вот все, что я могу вам предложить… — Он открыл портфель, поднял его на уровень головы и быстро перевернул. На пол упали десять пачек купюр, перевязанные красными ленточками. — Я попросил выдать всю сумму пятифунтовыми банкнотами, — пояснил Длинный. — Так будет убедительнее.

Все молча смотрели на деньги.

— Теперь ваша очередь. — Длинный протянул руку.

Джек начал засучивать рукава рубашки и обернулся к другу:

— Чад, держи его, а я сейчас тресну по башке пепельницей.

— Да, но тогда вам всем придется делиться, — заметил Длинный. — И вы лишитесь половины удовольствия. — Он нагнулся и кинул каждому по пачке денег. — Вот, убедитесь сами, они настоящие.

Все осторожно вертели деньги в руках, как будто они могли растаять. Джек перелистнул свою пачку и присвистнул. А потом все быстро бросили деньги на колени (Джолион первый), как будто десять тысяч фунтов не представляли для них особого интереса.

Джолион закурил, остальные ждали его реакции. А он невозмутимо вернул пачку Длинному и достал из кармана конверт. Длинный, не вскрывая конверт и не проверяя содержимое, сунул конверт в портфель со словами:

— Хорошо. Один есть, осталось еще пять.

Все по одному подходили, возвращали Длинному его деньги и передавали свою тысячу фунтов. Джек плотно упаковал свой взнос в сигаретную пачку.

— Осторожно, эта дрянь тебя убьет, — предупредил он.

— Очень смешно, — отозвался Длинный. — Знаете, во всех моих любимых трагедиях есть добрый дурак. — Он достал из пачки скатанный рулон двадцаток и, перед тем как бросить его в портфелем, неодобрительно повел носом.

Дэ перевязала свои деньги черной ленточкой.

— Подумать только, у нас одинаковые мысли! — сказала она Длинному с притворной обидой.

— Но вы выбрали куда более подходящий цвет, Кассандра, — ответил Длинный, потом подобрал свои деньги с пола, защелкнул замок и перекрестил портфель. — Прошу извинить мой черный юмор, — сказал он с язвительной ухмылкой. — Трагедии, зловещие ленты, благословения… На самом деле я просто пытаюсь веселиться вместе с вами, не нужно смотреть на все так серьезно. Не беспокойтесь, обещаю, будет весело. До следующего семестра! — Длинный зашагал к двери, покачивая портфелем, и закрыл ее за собой.

Чад представил, как Длинный топчется за дверью и подслушивает происходящее после его ухода. Что же понравилось Длинному? Ничего, кроме молчания. Десять секунд, двадцать… Чад представил, как тот разворачивается и несется вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

* * *

XXII(iv).Первые месяцы в Питте стали для Чада новой эпохой. Один семестр — восемь недель, самые лучшие дни его жизни. Сначала он злился на Эмилию, ведь по ее предложению Игру отложили, но досада быстро прошла. Эмилия оказалась права: и в самом университете, и в городе нашлось много интересного. И хотя Чад с нетерпением ждал начала Игры как нового приключения, но предложения Эмилии обладали своим очарованием. Один или два дня в неделю она брала бразды правления в свои руки. По ее инициативе они осматривали старомодные и изящные деревушки Оксфордшира, гуляли по полям или шли в Ботанический сад. Иногда кое-кому не хотелось смотреть матч по регби или гулять по лесу. Но Эмилия умела убеждать. Дело было не столько в самом регби, сколько в том, чтобы вместе стоять на трибунах и пить горячий пунш из термоса. На опушке леса красовался паб семнадцатого века. И хотя Чад тоже кривился для виду, в глубине души он радовался всякий раз, когда Эмилия вытаскивала их из Питта в очередную экспедицию.

Утром они ходили на лекции, а после обеда или вечером собирались вместе, обычно ни о чем не договаривались заранее. Подтягивались по одному в любые излюбленные места. Встречались в комнате Джолиона, в баре на кампусе Питта, приходили в столовую на ужин. Или сидели на лужайке под старым деревом — там обычно их ждала Дэ с книгой. Она читала на траве почти до самого конца Михайлова семестра, до наступления суровой зимы. По ночам они всюду ходили вместе, как труппа странствующих актеров, и вносили оживление туда, куда попадали. Они часто посещали вечеринки, бары, концерты. И странные университетские дискотеки, которые на местном жаргоне назывались «танцульками».

Тот семестр был полон восторженных радостей. И Чаду казалось — он совершенно случайно подружился с самыми лучшими в мире людьми. Всем им тогда так казалось. Они все были так молоды!

* * *

XXII(v). — Чад, что ты делаешь на Рождество? — спросил Джолион, убрав тарелки и разлив чай.

Каждую субботу Чад завтракал у Джолиона, тот неизменно варил яйца. А потом они до обеда листали газеты и читали друг другу вслух то, что в них понравилось.

— Я должен был поехать домой, — ответил Чад, беря газету с невозмутимым видом и расстилая ее на коленях. — Но из-за траты на залог за Игру мне поездка домой не по карману. Все остальные американцы улетают, поэтому общежитие будет в моем распоряжении… — Он глотнул крепкого чая. — Правда, мама огорчится. Плохо, что меня не будет дома на День благодарения.

— Может, поедешь ко мне в гости? — предложил Джолион. — Давай побродим по Лондону. Побудем с моей матерью всего неделю, на Рождество, или дольше, если захочешь. Я покажу тебе нашу жизнь здесь.

Чад осторожно разжал пальцы, судорожно сжимавшие газету, и сказал:

— Джолион, я не хочу навязываться. Что подумает твоя мама?

— Я ее уже спросил, — сказал Джолион. — Ей не терпится с тобой познакомиться.

XXII(vi).Восьмая, и последняя неделя семестра стала временем праздников. С каштанов опали листья, приближалось Рождество. Их окутывала атмосфера дружбы и туманных утренников. Прохладные дни тянулись медленно. Ночи пролетали быстро от тепла, дружбы и звенящего смеха. В середине седьмой недели Маргарет Тэтчер подала в отставку с поста премьер-министра, и Чад порадовал друзей, напомнив, что ее отставка совпала с Днем благодарения. Он отказался разделить с соотечественниками традиционную индейку, а пошел с друзьями праздновать в бар, где они провозглашали начало новой эры и без конца поднимали тосты. По такому случаю в бар набились почти все студенты Питта, было даже шампанское, по крайней мере игристое. В конце ночи Чад вскочил на табурет и прокричал:

— С Днем благодарения! Всех с Днем благодарения!

Кто-то поставил в музыкальном автомате «Нью-Йорк, Нью-Йорк» в исполнении Фрэнка Синатры, и Чада подняли на плечи. Все пели и пили за него, а он, радостный, сидел наверху и дрыгал ногами в такт музыке.

Маргарет Тэтчер, которую Эмилия называла не иначе как «Сатана в юбке», официально оставалась в должности еще неделю. А в среду последней недели семестра она покинула резиденцию на Даунинг-стрит, 10, и Джолион снова устроил вечеринку, на сей раз у себя в комнате. В тесном пространстве, не больше боксерского ринга, толкались человек двадцать, а то и тридцать. Все пили текилу из бутылки. Скоро решили устроить состязание, кто больше выпьет. Чад сдался последним, он подбежал к окну, и его вывернуло на старинные камни. Дэ принесла свой проигрыватель и старую пластинку с саундтреком из «Волшебника страны Оз» в бумажном конверте. Всю ночь они снова и снова проигрывали одну и ту же песню «Дин-дон! Ведьма умерла!» — и все пылко подпевали.

Когда вечеринка почти закончилась и злая ведьма умерла в последний раз, Чад высунулся из окна. В комнате остались только они шестеро, ставшие самыми близкими друзьями. Снизу, с узких улиц, до них доносились пьяные голоса, студенты колобродили всю ночь.

Чаду показалось, во рту у него что-то вроде муслина, но, несмотря на это, он чувствовал себя замечательно. Его Михайлова эпоха. Возврата не будет. По крайней мере, Чад постепенно освобождался от той части себя, от которой он всегда страстно мечтал отделиться. К добру или к худу.

XXIII(i).Прочитав последние пять глав, я обнаруживаю записку, которую, кажется, сам себе написал, чтобы не забыть. Тут же бросаюсь искать свои кроссовки. Оказывается, на белом мыске одной я написал несмываемым фломастером слово «ГУЛЯТЬ», на другой — «ПОЛДЕНЬ». Я без труда расшифровываю мнемоник — так бывает почти всегда. Накрываю кроссовки тарелкой и думаю о своих успехах.

Все продвигается очень хорошо. Сегодня утром, за завтраком, я помахал соседу напротив. Я даже первымс ним поздоровался. Видите, какими семимильными шагами я иду вперед? Прогулки, приветствия, рассказ, который течет плавно и свободно.

Все пункты утреннего распорядка выполнены, и дописана еще одна глава, и вот я выпиваю два из четырех сегодняшних стаканов воды.

XXII(ii).Не забыть: я должен пить больше виски. Вода — вещь неплохая, но жизнеутверждающий стаканчик виски всегда идет на пользу.

XXIV(i).Они вошли в комнату по порядку: сначала Длинный, за ним Средний, потом Коротышка.

Обычно они посещали Игру только по одному. Но в тот первый день, в первое воскресенье рождественского семестра, явились все трое, как важные сановники на открытие какого-нибудь международного мероприятия.

Длинный сел за письменный стол на стул с колесиками, Средний и Коротышка прислонились к стене, как два неудачника. Средний время от времени что-то записывал, но как-то невпопад, не когда говорилось или делалось что-то важное.

По настоянию Дэ, они изготовили специальную музыкальную подборку — все песни должны были соответствовать случаю. Первой шла «Каждый день похож на воскресенье» Морисси, хотя Чад не понимал, что тут общего с их Игрой? Разве только собирались по воскресеньям.

И вот пока Морисси на заднем плане негромко пел об Армагеддоне, Джолион произнес нечто вроде вступительной речи. Он выражал надежду, что все получат большое удовольствие, немного пошутил насчет их таинственных благодетелей и поблагодарил их. Вот так началась Игра.

* * *

XXIV(ii).После лучших недель в жизни Чада они с Джолионом поехали в Лондон и провели там первые дни нового года. Друзья Джолиона в Суссексе как один обожали его. А поскольку Чад был близким другом Джолиона, все сразу прониклись симпатией и к Чаду. Всех интересовало его мнение — раз Джолион выбрал его в друзья, значит, у него и самые замечательные мысли на земле. Почти каждый вечер они ужинали вместе с матерью Джолиона за обеденным столом и вели долгие беседы, потом ездили в Брайтон, где покупали старые книги и любовались рождественским освещением на пирсе, пили виски с отцом Джолиона, слушали старые песни, читали книги у каминов в старинных трактирах, откупоривали шампанское в новогоднюю ночь…

Остальные вернулись в Питт за неделю до начала семестра, каждый день все встречались в комнате Джолиона, чтобы обсудить подробности Игры. Все было новым, свежеизобретенным, поэтому никто не мог получить преимущество нечестным путем, учиться и разрабатывать стратегию приходилось по ходу дела. Они договорились о возможности менять правила, если те окажутся трудновыполнимыми, или просто им так захочется, но за изменения непременно должно проголосовать большинство.

Они тянули карты, определяя очередность, и бросали кубик — олицетворение чистого везения. В их Игру вошли элементы разных игр, которые они любили в детстве. Что-то в ней было от рамми, что-то от бриджа, что-то от покера. Марк застенчиво признался: в ранней юности он увлекался «Подземельями и драконами», и после короткого раздумья кое-что они взяли и оттуда. Желание рискнуть заставило их бросать несколько кубиков сразу. Кое в чем Игра напоминала и «Монополию», и «Дипломатию», и, наверное, еще много других игр. Это была всем играм игра — так отзывался о ней Джек. И пусть он, по своему обыкновению, язвил, Джолион пылко с ним соглашался.

Фигурные карты считались сильными, самыми сильными были тузы. Чем больше очков выпадало при броске кубика, тем лучше для игрока, который состязался с противником. В случае же выбора заданий все получалось наоборот. Они сыграли несколько пробных партий, внесли небольшие поправки. Под конец все остались довольны. Решили: в Игре каждый за себя, хотя с течением времени стало очевидно — ее структура допускала бесчисленные варианты как для объединения нескольких игроков, так и для ударов в спину. Более того, некоторые правила будто даже поощряли подобную тактику.

Никто не возражал против такого. Игра казалась им всем необычайно интересной. Иногда она становилась трудной, но в основном доставляла удовольствие. И хотя победителя ждал крупный приз, они серьезно внушали себе: деньги здесь вторичны, деньги — просто украшение на торте.

Конечно, в конце концов механика Игры оказалась несущественной. Куда важнее были сами игроки. Когда же речь зашла о собственно заданиях или последствиях, никто не стал требовать ограничений. Они были молодыми идеалистами, верили в дружбу и считали — все люди по своей сути порядочны. Как младенцы, которые смеются от удовольствия, заползая в логово льва.

XXIV(iii).Пока тянули карты и бросали кубики, все разговаривали негромко и о чем-то постороннем. Заметив это, Длинный посоветовал:

— А вы ведите себя так, как будто нас здесь нет.

— А кто вы вообще такие? — отозвался Джек.

Коротышка отделился от стены и сказал:

— Не обращайтесь к нам. Это не разрешается, нельзя ни при каких обстоятельствах. Не заговаривайте до тех пор, пока мы сами вам не позволим. Всем понятно?

Длинный поднял руку:

— Ничего страшного, я отвечу на ваш вопрос. И все-таки мой коллега прав. Мы присутствуем здесь в качестве наблюдателей, а не участников. Буду очень вам признателен, если вы пойдете нам навстречу. Мистер Томсон, вас интересует, кто мы такие? Этими сведениями мы с вами поделимся позже. После окончания Игры. — Длинный снял очки, подышал на линзы и начал их протирать. — Но мы откроемся только одному человеку. И я очень сомневаюсь, что та личность захочет делиться узнанными сведениями с остальными.

— Почему? — спросил Джек. — Потому что вы такие влиятельные, тайные и ужасно важные?

— Вовсе нет. — Длинный нацепил очки на кончик нос. — Потому что к тому времени вы едва ли будете разговаривать друг с другом.

— Вы не правы! — воскликнул Чад, вскипая и краснея. — Вы… вы понятия не имеете, насколько вы не правы!

Длинный сдвинул очки на переносицу и сказал:

— Конечно, мистер Мейсон. Уверен, что бы вы ни говорили, вы правы. В конце концов, Игра-то ваша, верно?

— Она общая, — ответил Джолион. — Принадлежит всем нам, всей группе. Мы принимаем решения демократическим путем.

— Да, совершенно верно, вы — замечательный коллектив. — Длинный весело шмыгнул носом. — Повторяю, ведите себя так, словно нас здесь нет.

XXIV(iv).Первый розыгрыш не выявил ни победителей, ни побежденных. Пожалуй, Чад мог бы сказать, что оказался в самом выгодном положении. Ему выпало только одно задание, его он вытянул из первой корзинки, в которую сложили самые легкие и необременительные «последствия». Всего корзинок было три, в каждой лежали карточки с заданиями. Они договорились так: всякий игрок достает задание, прочитывает его и отдает карточку другим, а ему ее возвращают только после выполнения задания. Успешно справившийся с заданием игрок может торжественно порвать карточку при всех. Задание Чада заключалось в том, чтобы целую неделю носить шарф цветов Питта. Вначале, когда они только обсуждали задания, он даже не понял, почему туда включили шарф. Джолион объяснил: в большинстве случаев элементы формы носят только студенты, окончившие привилегированные подготовительные школы. Но даже бывшие ученики привилегированных школ, носившие шарфы цветов своего колледжа, притворялись, будто стыдятся своего прошлого или, наоборот, гордятся своим решением. Все остальные согласились — никто добровольно не согласился бы ходить в фирменном шарфе колледжа.

— Наверное, у американцев все не так, — произнес тогда Джолион.

— Хочешь сказать, что мы не боимся гордиться своими достижениями? — не понял Чад.

Джолион покачал головой, огорченный, что никак не может объяснить.

— Наверное, наши страны разделяет не только разница в языке.

Итак, для Чада ношение шарфа оказалось простейшей задачей. Правда, вначале ни у кого не оказалось особо сложных испытаний. Все понимали — постепенно задания будут усложняться. После первого раунда хуже всех пришлось Марку. Ему достались два самых серьезных задания из третьей корзинки. Первое называлось «Богатый попрошайка». По условиям, он должен был полдня просидеть на тротуаре перед старинным зданием университетской библиотеки в официальном наряде, в котором студентам следовало приходить на все важные мероприятия: черный костюм, белая рубашка, белый галстук-бабочка, черная мантия и квадратная шапочка. Перед собой Марк должен был держать плакат с надписью: «Студент принимает добровольные взносы на пиво. Все пожертвования будут поглощаться с благодарностью». В задании особо оговаривалось — пожертвования необходимо собирать в серебряную супницу, украшенную причудливой резьбой.

Марк выполнил задание, от «Общества Игры» за ним наблюдал Коротышка. Остальные игроки караулили его по часу каждый, и не только для развлечения, но и для защиты Марка, если кто-нибудь, возмутившись его выходкой, вдруг решит поколотить.

В тот вечер в баре Марк хладнокровно порвал карточку с заданием на мелкие кусочки и выкинул их в пепельницу.

— Было не так плохо, — сказал он, зевая и потягиваясь. — Хотя не скрою, раньше меня никогда столько раз за день не обзывали «гондоном». — Увидев, что друзья понимающе кивают, он добавил: — Ну кто бы мог подумать, что такое слово известно многим приличным пожилым дамам!

Для второго испытания — «Академического-полемического» — Марк должен был написать статью в еженедельный бюллетень Питта. В статье необходимо было отстаивать мнение, что английские студенты не заслуживают правительственных стипендий, а американская модель высшего образования куда предпочтительнее. Длинный настоял, чтобы показать им статью перед отсылкой в «Маятник Питта». Он боялся, что Марк подойдет к теме в сатирическом ключе, как Свифт, который предлагал в пораженной голодом Ирландии есть младенцев. Но в конце концов он не изменил в статье ни единого слова. Марк надеялся — «Маятник» ни за что не опубликует его опус. Но «Маятник» напечатал статью, да еще на первой полосе, под заголовком: «Американофил из Питта выбирает заокеанскую индейку». Казалось, Марк очень хладнокровно реагировал на колкости, которыми его осыпали после публикации статьи. Он ни разу не огрызнулся на своих обидчиков, даже если его останавливали во дворе или хватали за грудки в баре. Он невозмутимо дискутировал и отстаивал свою точку зрения, как будто на самом деле так считал. Только однажды Чад заметил какое-то напряжение. Президент Студенческого союза в баре слегка выпил и начал орать на Марка с другого конца. Он обзывал Марка тупым невеждой, идиотом. Марк в ответ поднял свою кружку, будто находил брань очень забавной. Но, опустив кружку на стол, он тяжело вздохнул. Правда, как только заметил устремленный на него взгляд Чада, Марк быстро отвернулся.

Единственное задание Эмилии оказалось из второй корзины. Она должна была на лекции поднять руку и попросить разрешения отлучиться в туалет. Далее в задании оговаривалось следующее. Лектор наверняка ответит, что для такого посещения особого разрешения не требуется. После слов лектора Эмилии следовало ответить, как было написано в карточке:

— Что, даже если по-большому?

Подобное испытание, наверное, мог без особого унижения выдержать Джек. Но Эмилии недоставало самоиронии Джека, она не могла ни голосом, ни поведением продемонстрировать, что, так или иначе, шутит. Да, в лекционном зале послышался смех, но общая насмешка не коснулась Эмилии, которая успела выйти. Всем присутствовавшим стало за нее неловко, все как будто жалели ее.

В тот вечер Эмилия выпила больше обычного. Она сидела вся красная и то и дело вздыхала. Она промучилась всю ночь, а когда проснулась на следующее утро, то была в полной уверенности, что у нее разболелось горло. Не желая заражать однокурсников, она решила не ходить на лекции. К следующему утру болезнь благополучно прошла, и радостная Эмилия снова появилась в аудитории.

Дэ досталось задание из второй корзинки: целую неделю вместо своих обычных нарядов, похожих на театральные костюмы, она должна была носить футболку с эмблемой Оксфорда. Задание выбило ее из колеи больше, чем она готова была показать. Ну а Джолиону и Джеку повезло почти так же, как Чаду. Они вытянули наименее сложные задания. Правда, в отличие от Чада, они хотя бы понимали, какое унижение скрыто в испытаниях, выпавших на их долю, и какие чувства они должны были возбуждать в других. Тем не менее их задания не были особенно сложными или противными, способными нарушить их душевный покой.

Через неделю после первого раунда все испытывали лишь немного смущения и стыда. Они вместе шутили насчет заданий, высмеивали друг друга, и все снова улыбались. На второй раунд снова собрались в комнате Джолиона, все с нетерпением ждали начала. Они демократично распределили по корзинкам второй набор испытаний, в который Длинный внес лишь технические изменения. На улице шел снег, он лежал на карнизах за окнами. Наконец с опозданием в несколько минут пришел наблюдатель — Средний.

* * *

XXV(i).Сегодня я решил свернуть на юг. Навстречу идет девушка, от нее пахнет персиками, и я понимаю, как соскучился по женскому обществу. Вскоре я оказываюсь рядом со школой, воздух звенит от детских воплей. У них молодые сильные легкие. Какой-то мальчишка хватается пальцами за ромбики проволочной сетки и обращается ко мне: «Эй, бородач! Клевая у тебя борода — как метла». Второй мальчишка повисает на сетке рядом с первым и кричит: «Эй, псих! Что у тебя написано на кроссовках? Ты похож на неудачника».

Я разворачиваюсь, мальчишки еще что-то кричат. Я вставляю в уши затычки и бегу назад, к парку.

XXV(ii).Я поворачиваю за угол, нагибаюсь и, поплевав на палец, пытаюсь стереть с кроссовок слова «ГУЛЯТЬ ПОЛДЕНЬ». Надпись не стирается, но я беру себя в руки — боец не прячет своих шрамов, а отшельник не заботится о распорядке. Но после грубых мальчишек я понимаю: мне необходимо зеркало. Я его покупаю и рассматриваю себя. Да, борода огромная и неопрятная. Не помню, когда в последний раз ее подстригал. Я направляюсь домой, где-то у меня в квартире должны быть ножницы и бритва.

XXV(iii).Еще за дверью я слышу звонок телефона. Если это Чад, на сей раз я не буду таким сговорчивым. Мне следует выдвинуть какие-то требования, по крайней мере, оставить собственный след на некоторых наших соглашениях.

Я настроен довольно решительно.

— Привет, — говорю я. — Чего ты хочешь?

— Джолли?

Я вздыхаю и признаюсь:

— Не ожидал твоего звонка.

— Джолли, ты звонил мне вчера. Ты оставил сообщение на автоответчике.

— Извини, Блэр, — прошу я, направляясь на кухню и пытаясь вспомнить. — Что я сказал?

— Ты хотел поговорить. Что-нибудь случилось?

— Нет, — отвечаю я. Зайдя на кухню, замечаю на рабочем столе стакан для виски. Черная линия подсказывает, сколько нужно наливать, она проведена на уровне почти одного глотка, четверти стакана. Кажется, в последнее время я слишком много пью, а может, у меня очередной провал в памяти.

— Извини, Блэр, — снова произношу я. — Мне очень не хотелось тебя беспокоить.

— Ты меня нисколько не побеспокоил, Джолли, ты мне по-прежнему небезразличен, ты же знаешь. Извини, давно не звонила, наверное…

— Не извиняйся, Блэр. Спасибо за заботу. И спасибо, что перезвонила.

— Ты сейчас работаешь?

— Да, — отвечаю я. — Пишу.

— Ах, Джолли! Я так рада! Знаешь, я до сих пор не простила папу. Где ты сейчас работаешь?

— Дома, — отвечаю я, — для себя. Я пишу рассказ.

Я слышу треск, Блэр тяжело вздыхает.

— Все в порядке, Блэр, — говорю я. — Не волнуйся, я должен это сделать. Прошу, пойми меня, я должен.

— Тогда ладно, Джолли. Я понимаю.

— Спасибо, Блэр, — говорю я. — Знаешь, я по тебе соскучился.

— Мне пора, — отвечает она. — Трип возвращается из туалета.

— Как поживает Трип?

— Хорошо. Джолли, слушай, мне надо идти. Извини, мы сейчас обедаем.

— Обедаете? В среду? Сегодня какой-то особенный день?

— Джолли, сегодня у меня день рождения. Я подумала, ты поэтому вчера позвонил. Извини, мне пора… Секундочку. Трип, милый… Желаю тебе удачи, Джолион. Кстати, сегодня пятница.

Она отключается.

* * *

XXV(iv).Я все еще держу перед собой зеркальце. Смотрю на свое виноватое отражение, на длинные спутанные волосы и дикую жесткую бороду. Где-то должны быть ножницы, бритва. Ну, пожалуйста, найдитесь!

В кухонных шкафчиках нет ничего подходящего, даже острого ножа. Кожа под бородой чешется, и я скребу ее, хочу вырвать бороду с корнем. Снова дразню себя своим отражением, а потом хлопаю зеркальцем о рабочий стол.

Когда-то у меня было лицо, которое можно было целовать. Блэр любила обхватывать мое лицо ладонями и щекотать скулы губами. Потом ее губы медленно скользили вниз и утыкались в крыло носа… Представляю себе Блэр, понимаю, как мне ее не хватает.

Мы жили в Верхнем Ист-Сайде, недалеко от самых богатых кварталов. Мы часто ходили в театр Метрополитен-опера, ужинали там, а потом оплакивали смерть мадам Баттерфляй, Кармен или Виолетты. Мы были знакомы с известными галеристами и богатыми наследницами. Летом отдыхали с ними в Хэмптоне. Нас начали приглашать на крупные благотворительные мероприятия: гала-концерты, аукционы. Отец Блэр хорошо к нам относился, а я к нему и к ней — плохо. Я не сволочь по натуре и не относился к ней плохо нарочно. Нет, я просто часто куда-то пропадал, исчезал в одной из своих черных дыр.

Наконец лопнуло терпение даже у такой тактичной и умной женщины, как Блэр. Когда она предложила развестись, я сразу согласился и сказал, что прекрасно ее понимаю. Я пытался скрыть от нее боль от предстоящей потери, уйти одному в пустыню. Не хватало еще, чтобы Блэр винила себя за мою бестолковую жизнь без нее. Во время разрыва отношений я относился к ней бережно, пожалуй, гораздо лучше, чем раньше.

После развода я остался с небольшой суммой наличных и чемоданом с настольными играми. И вот четыре года назад я переехал сюда, в Ист-Виллидж, где квартиры дешевле и где, как я надеялся, меня никто не найдет. Без Блэр я за год опустился на дно, мучимый одиночеством и страхом неизбежного — конца Игры. Вскоре квартира стала моей тюрьмой. Но и это было неплохо, такое тюремное заточение вполне сносно. А ведь я заслуживаю только одного — наказания.

XXV(v).Ни ножниц, ни бритвы, ни кухонных ножей. Ничего.

Интересно, что я себе вообразил, когда решил не иметь в доме никаких острых предметов?

XXVI(i).В период выполнения первого задания Чад открыл для себя кое-что почти приятное. Например, один раз ему пришлось целую неделю ходить в одной перчатке, как Майкл Джексон. Задача становилась легче день ото дня, и, как заметил Чад, не все смотрели на него с откровенным презрением. Ему даже казалось: кое-кто его одобряет. Одобряет не суть выбора, а факт хоть какого-то выбора, заявки о себе. В другой раз ему три дня подряд следовало говорить о себе в третьем лице: «Пожалуйста, дайте Чаду куриный салат», «Чад здесь на годичной стажировке», «Дориан, Чад приносит тебе свои соболезнования»… Конечно, некоторые задания оказывались довольно неприятными и немного унизительными. Но он со всеми справился. И с каждым новым заданием Чад все больше и больше учился выживать в тисках смущения. Он постепенно закалялся.

В отличие от него, Джек выполнял каждое задание с большим старанием. Кульминацией, пожалуй, стало исполнение брейк-данса на лужайке заднего двора. Он крутился, вертелся и кувыркался с совершенно непроницаемым видом, хотя по условиям задания вынужден был надеть большие наколенники и налокотники. Собравшиеся зрители скоро начали аплодировать ему. Он исполнял задание самозабвенно и с мрачным видом, а потом ушел, не кивнув и не поклонившись зрителям, он должен был притвориться, что просто занимается любимым делом. Его провожали овацией. В тот вечер в баре одна поклонница угостила его пивом.

Джолион тоже выполнял свои задания как ни в чем не бывало. Однажды ему пришлось произнести речь экспромтом на улице, стоя на перевернутом ящике для молочных бутылок. Тему речи от него скрывали до последней минуты, так что времени на подготовку у Джолиона не было. И все же его выступление «История города Оксфорда» имело большой успех. Его обступили туристы. И хотя девять десятых всего, о чем Джолион говорил, он выдумал, но излагал псевдонаучные факты очень убедительно, никто не усомнился ни в едином слове. Некоторые американские туристы даже совали Джолиону деньги. Он собрал сорок или пятьдесят фунтов.

В другой раз ему пришлось пойти на похороны незнакомого человека. Он произвел сильное впечатление на плакальщиков, и его пригласили на поминки, хотя перед приглашением он честно признался, что не был знаком с усопшим. Он пробыл на поминках несколько часов, упился шотландским виски, по возвращении рассказал несколько историй о родственниках и знакомых покойного.

Дэ труднее всего пришлось по заданию записаться в команду игры в блошки. Ее смущали не сами блошки, а то, что она якобы по собственному желанию проводит время с людьми, которые играют в блошки, — с математиками, инженерами, христианами, которые носят поверх белых рубашек темно-синие джемперы с V-образным вырезом или твидовые юбки и блузки.

Ну а Эмилия постоянно была на грани провала. Если остальные участники ухитрялись вытягивать из корзины почти необременительные для них задания, удача как будто все время отворачивалась от Эмилии. Задания, как нарочно, толкали ее на нарушение приличий, против чего восставала ее врожденная порядочность. Правда, вначале все «последствия» задумывались как смешные, курьезные. Одно особенно унизительное для Эмилии задание придумал Джек. Она должна была три раза нарисовать граффити на стене в каком-нибудь общественном месте — существо, которому Джек дал кличку «Восьмичлен». У восьмичлена было тело осьминога, но каждое из восьми щупальцев имело форму пениса. По условиям задания Эмилию должны были три раза застукать за изображением восьмичлена. Однажды вечером группа девочек увидела, как она рисует розовым несмываемым фломастером многочисленные фаллосы над раковинами в туалете рядом с баром. В тот раз выполнение задание Эмилией подтвердила Дэ — она спряталась в туалетной кабинке и выглядывала из приоткрытой двери. Затем Эмилия изобразила огромного восьмичлена на стене общежития третьекурсников, и ее засекли несколько студентов. В третий раз Эмилии пришлось спасаться бегством: какая-то старуха увидела рисунок восьмичлена на автобусной остановке и стала громко звать полицию. Эмилия бегом вернулась в Питт, вся красная от стыда. Она потом еще несколько дней боялась, что ее арестуют. И хотя другие игроки ее уверяли, что полиция не разменивается на граффитчиков и не расклеивает повсюду плакаты с их фотографиями, какое-то время Эмилия, покидая кампус, надевала широкополую шляпу, а нос и подбородок заматывала шарфом.

Марк изо всех сил притворялся невозмутимым, но внутри его что-то копилось, нарастало. После каждого розыгрыша на его долю неизменно выпадало по крайней мере одно испытание, но чаще два или даже три. Кубик был против него, и карты в руках часто оказывались слабыми. Остальные подмечали, как после очередного испытания ему все труднее было казаться безмятежным. Один раз ему пришлось в конце лекции задать лектору вопросы, обличавшие крайнее невежество того. Целую неделю он ужинал в столовой при помощи красивых лакированных палочек (однажды ему пришлось съесть, насколько возможно, палочками суп). Болеть за команду Питта по регби, натянув на себя форму и подпрыгивая на кромке поля, как будто надеясь, что его возьмут в игру (надо сказать, Марк весил шестьдесят три с половиной килограмма и был типичным хиляком-физиком). По другому заданию он должен был появиться на публике в розовой набедренной повязке поверх джинсов. Хотя, конечно, это было смешно… Тогда еще никого не волновали мысли о будущем. Никто не задумывался, что до конца Игры им придется подвергать друг друга все более и более унизительным испытаниям. И что не все задания будут так легко сходить им с рук.

В конечном счете какой смысл в игре без проигравших игроков?

XXVI(ii).Наступила середина Рождественского семестра. Они сидели в баре за одним столом. Зал был переполнен, клубы дыма окутывали потолочные светильники.

Дэ недавно перестала курить разноцветные сигареты и вносила свой вклад в общую духоту с помощью старинной трубки из кукурузного початка. Черные волосы она гладко зачесала назад и стянула в хвост ленточкой из старинного кружева, ее табак пах вишней. Она походила на Олив Ойл, подружку моряка Попая из мультиков.

— Смотрите-ка, Джек вернулся, — заметила она в предвкушении драмы.

В самом деле, в бар только что вошли Джек и Марк. За ними по пятам двигались два первокурсника с сигаретами в углах рта и с пивом в руках. Звали их Джейми и Ник. Дым ел им глаза, поэтому они все время запрокидывали головы назад.

— Джолион, приятель! — воскликнул Джейми, сильно хлопая Джолиона по спине.

— Все сделали, как я предложил? — спросил Джолион.

— Да, приятель. И ты оказался прав на все сто.

— Что я вам говорил?

— Серьезно, друг, — сказал Джейми, подмигнул и зажал свою сигарету между указательным и средним пальцами. — Я твой должник.

— А ты, мистер Ник? — Джолион полуобернулся через плечо, чтобы пожать руку приятелю Джейми. — Кстати, у меня есть для тебя та книжка, помнишь? Приходи в мою комнату, если меня не будет, просто войди, обычно я не запираю дверь. Она на третьей полке снизу, возьми, и все.

— Сэр, вы настоящий джентльмен! — воскликнул Ник.

— Слушай, друг, — сказал Джейми, — одна птичка мне напела, вы играете в какую-то игру, и, скорее всего, спрашивать о ней нужно тебя. Мы с Ником тоже хотим поучаствовать! Запишите и нас.

— Какая же птичка это тебе напела? — поинтересовался Джолион.

— Так я тебе и сказал. — Джейми затянулся и отвел сигарету подальше от лица. — В общем, ходят такие слухи, понимаешь? Только все останется между нами. Мы своих источников не раскрываем и так далее.

— Очень странно. Ты уже второй, кто спрашивает меня о какой-то игре, а я понятия не имею, в чем тут соль… Но если когда-нибудь захочешь сыграть в покер, милости прошу.

— Отлично! — воскликнул Джейми, затягиваясь и выпуская дым. Потом он снова похлопал Джолиона по плечу и, ткнув пальцем в какую-то блондинку, продолжал: — Извини, мне надо бежать.

Джолион подождал, пока Джейми и Ник скрылись в толпе, он следил за ними, обернувшись через плечо. Когда они скрылись, он быстро повернулся к столу и спросил:

— Какого хрена? Кстати, придурок Джейми не второй, а уже четвертый, кто пристает ко мне с вопросами об Игре! Кто проболтался?

Все пожимали плечами, поджимали губы и хмурили брови. Всем стало не по себе, как-то… неприятно и даже страшновато.

— Понятия не имею, — сказал Джек, тут же пожалевший о том, что подал голос первым.

Джолион ткнул в Джека пальцем:

— Мы же договаривались хранить все в тайне! Если кто-то еще не понял, может сейчас же уходить! До Джейми ко мне с тем же самым приставал Рори, а вчера два регбиста-второкурсника, которых я вообще не знаю. И когда я выясню, кто им насвистел…

— А я при чем? — обиделся Джек. — Почему ты тычешь в меня пальцем? Я никому не говорил.

— И в «Маятнике» несколько дней назад вышла дурацкая статейка, где утверждается, что мы создали своего рода секту, а я вроде Джима Джонса! [8]

— Джолион, да ведь они просто шутили, — сказала Эмилия.

Джолион пригладил ладонями волосы и сцепил пальцы в замок на затылке. Он с недовольным видом покачивался на стуле вперед-назад.

Чад подался вперед и посмотрел на всех по очереди.

— Для посторонних Игра закрыта, — сказал он. — Наверное, вначале мы как-то не особенно подчеркивали, что все остается в тайне, но ведь мы же все с этим согласились, верно? Как только Игра станет достоянием гласности, на ней можно ставить крест.

Все, кроме Джолиона, закивали в знак согласия. Джолион развалился на стуле и смотрел в потолок.

Чад встал и хлопнул друга по спине.

— Я за пивом, — объявил он. — Джолион, тебе взять?

— Валяй, — сказал Джолион, цокнув языком. — Но сейчас не твоя очередь, а Джека, мать его.

— Ничего, — сказал Чад, — я угощаю.

XXVI(iii).Постепенно подозрение в предательстве кого-то из них рассосалось. Туча вокруг Джолиона развеялась, и он снова повеселел. Разговор зашел о политике. Джолион рассказал об одном известном деятеле, как тот несколько лет назад тайком свел татуировку в виде нацистской свастики. Его татуировка — секрет Полишинеля, уверял Джолион, хотя больше никто из них за столом ни о чем таком не слышал. По словам Джолиона, один его приятель работал в каком-то таблоиде. Парень и рассказал, что газеты приберегают этот рассказ в надежде на вступление того деятеля в борьбу за власть. Тогда они и разоблачат его.

Потом Джек рассказал об одном своем однокласснике, который угодил в исправительный центр для несовершеннолетних и там сделал себе наколку. Он хотел увековечить имя своей тогдашней подружки по имени Нави. Операцию он проводил сам, с помощью булавки, чернильницы и зеркала. Зеркало его и подвело. В результате у него на предплечье внутри большого красного сердца красуется «Иван».

Все засмеялись, выпили. Дэ объявила, что не верит ни единому слову из рассказа Джека, хотя анекдот неплохой. Эмилия потянулась и зевнула.

— Ничего себе! — воскликнул Джек. — Эмилия, похоже, ты заразилась! — Он ткнул пальцем в Марка. — Подхватила марколепсию и скоро станешь марколептиком!

Эмилия изо всех сил старалась не улыбаться.

— Нет, — ответила она, — мне просто скучно… Только немножко, — добавила она, — и вы тут ни при чем. Иногда здесь становится как-то слишком душно и тесно… Стены давят.

— Тогда допивайте и пошли ко мне, — предложил Джолион.

— Дело не в баре, — сказала Эмилия. — Мы больше ничем не занимаемся, кроме этой дурацкой Игры.

Чад собрался возразить, но вдруг Марк замигал глазами и постучал костяшками пальцев по виску.

— Я кое-что придумал! — воскликнул он. — Эмилия, хочешь сменить обстановку? Приглашаю вас всех в пятницу в Лондон на мой день рождения. Не знаю, почему я собирался отметить его здесь. Выходные мы можем провести в доме моей матери. Вот будет здорово, это только что пришло мне в голову! Слушайте, моя сестра сейчас как раз живет у отца, ее спальня свободна. Есть еще кабинет, который можешь занять ты, Дэ. Тебе понравится кабинет моей матери, там полно старых книг, написанных мертвецами. А для вас, — Марк ткнул в Джека и Чада, — я найду спальные мешки. В моей спальне места хватит.

— А как же Эмилия и Джолион? — спросил Джек.

— Повторяю, — Марк заговорил медленно и монотонно, как будто обращался к деревенскому дурачку, — моей… сестры… не будет… дома.

Чаду показалось, будто он слышит похоронный колокольный звон.

— И ее спальня… свободна. — Марк заговорил быстрее: — Так что Эм и Джолион могут спать в ее кровати.

У Чада закружилась голова, ему показалось, что пространство между ними затуманивается. Сдвиг потряс его больше, чем духота в баре.

Джек возбужденно завопил. Почему никто не рассказал ему раньше? В дымке, окутавшей их, его вопли звучали как-то глухо.

Чад посмотрел Джолиону в лицо. Их взгляды встретились. Джолион опустил голову. Джек в притворной ярости начал стучать кулаком по столу, пиво из полных кружек выплескивалось на столешницу.

Лицо Эмилии, лицо Дэ, лицо Джека… Все смотрели на Чада. Марк щелкнул пальцами перед его лицом: щелк-щелк-щелк.

— Чад, выходи из своего ступора!

— По-моему, ты должен был все узнать раньше всех, — сказал Джек. С края стола стекала струйка пива, у его ног образовалась лужица.

— Нет, я ничего не знал, — ответил Чад, сглатывая подступивший к горлу ком, все его внутренности как будто скрутились в тугой узел.

Остальные смотрели на него, поэтому он притворился удивленным и обрадованным. Наверное, получилось неплохо. Вскоре все оставили его в покое и забросали вопросами Джолиона и Эмилию.

Они сидели, держась за руки, их ладони лежали между ними на сиденье.

XXVI(iv).В ту ночь, возвращаясь в свое общежитие на другом берегу реки, Чад пытался скрыть слезы от прохожих. Очень пригодилась бейсболка «Нью-Йорк-Метс», он таскал ее в кармане для экстренных случаев. Ему не хотелось выглядеть здесь слишком американцем, но теперь он надвинул козырек бейсболки низко на лоб.

Его мысли напоминали мотылька, попавшего в абажур лампы: мотылек отчаянно бьется и хлопает крылышками и, опаленный, обессиленный, в конце концов падает. А потом, слегка отойдя от ожога, он снова начинает метаться. И снова падает, и снова взлетает… И каждая новая попытка слабее и бесплоднее предыдущих.

Чад вытер глаза и тряхнул головой. Теперь он мог задать себе вопрос: что хуже — отказ или это?

Что хуже — отказ или это?

В общежитии никто не попался навстречу. Он быстро запер свою комнату, схватил стул, стоящий у стола, и ударил им в стену, потом по одному принялся хватать со стола папки, тетради, салфетку, кофейную чашку с черной гущей и швырял их в картину с изображением английской сельской идиллии. Стекло на картине разбилось вдребезги.

Чад решил, что можно и остановиться.

Что хуже — отказ или это? Что хуже — отказ или это?

Чад резко выдвинул ящики в нижнем отделении платяного шкафа и швырнул их на пол, содержимое рассыпалось. Он вскочил на ящики и принялся прыгать, пока ящики не раскололись. Покончив с ящиками, он быстро огляделся по сторонам в поисках, чего бы еще разбить.

XXVI(v).Его плечо сжимали чьи-то пальцы, и какой-то голос звал по имени. Тогда Чад проснулся и открыл глаза.

Джолион отступил на несколько шагов от кровати и сказал:

— Меня впустила твоя соседка.

— Кто именно? — спросил Чад.

— Такая… очень энергичная девица.

— Митци, — предположил Чад.

— Брюнетка, — уточнил Джолион.

— Значит, Дженна. Если думаешь, что она энергичная, ты еще не видел Митци.

Джолион огляделся:

— Что здесь случилось?

— Слыхал когда-нибудь об ураганах?

— Как в «Волшебнике страны Оз»? Ранее я полагал, они случаются только на открытой местности.

— Значит, ты ни хрена не разбираешься в сложных погодных условиях в своей дурацкой стране.

Джолион посмотрел себе на ноги и быстро вскинул глаза на Чада:

— С твоей стороны несправедливо так говорить… Как-то в Танбридж-Уэлсе шел дождь целых два дня без перерыва.

Чад фыркнул, и Джолион усмехнулся. Атмосфера разрядилась.

— Чад, я собирался рассказать тебе первому.

— Ну да, конечно.

— В курсе был только Марк… Обычно Эмилия не забывала запирать дверь, когда мы оставались одни. Но однажды… Марк ввалился в комнату, и… Только поэтому он и узнал раньше всех. Я имею в виду, раньше тебя.

— К чему такая скрытность? Все рады и счастливы за вас.

— И ты?

— И я, конечно.

Джолион снова опустил взгляд на ноги:

— Эмилии казалось, что ты… По ее словам, иногда она смотрит на тебя, и… не знаю.

— Значит, Эмилия ненормальная, ясно?

— Ты прав, — сказал Джолион, — она ненормальная. — Он кивнул. — Ну, пошли, выпьем пива. Завтра поедем в Лондон — не сомневаюсь, остальные обойдутся без нас один денек. Одевайся, я угощаю.

Чад приподнял одеяло и взглянул на себя:

— Кажется, я спал в одежде…

XXVI(vi).Извините, мне самому не хочется перебивать прошлое настоящим. И все-таки придется на время прекратить. Я должен встать, отвлечься от работы, перемотать назад.

* * *

XXVI(vii).Резко, противно жужжит домофон. Кто-то стоит у входной двери.

Я решаю не обращать внимания. Может, это просто сосед забыл ключи, такое случается постоянно. Но я сейчас пишу важную сцену, в моем старом дневнике нет точных слов и фраз, какими мы обменивались в то утро. Кто-то снова и снова нажимает кнопку, я в досаде качаю головой — пытаюсь игнорировать жужжание, как надоедливую муху. Закрываю глаза и вспоминаю, чем тогда все закончилось в комнате Чада. Неужели мы сказали друг другу что-то важное? Еще чуть-чуть — и я закончу главу. Проклятый домофон! Кто-то снова и снова жмет на кнопку, и еще… и еще… и еще… и еще.

Я захлопываю дневник, вскакиваю на ноги. Невозможно работать! Подхожу к панели домофона, кричу:

— В чем дело?

— Помогите, пожалуйста, помогите! — Женский голос.

Гнев сразу исчезает, меня охватывает леденящий страх.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Пожалуйста, быстрее, он сейчас… — И громкий, пронзительный крик.

— Иду, иду, — говорю я. — Держитесь!

Я не знаю, куда кидаться. Смотрю на свои босые ноги. Обуться — не обуться? Вытираю о бедра вспотевшие ладони.

Выбегаю на площадку, перед квартирой напротив стоит сосед и ищет ключи, хлопая себя по карманам. Может, позвать его с собой?

Нет времени объяснять. Шлепаю босыми ногами по каменным ступеням, несусь вниз, перескакивая через две или три ступеньки.

Я слишком быстро бегу, с такой скоростью можно и шею себе свернуть!

Я замедляю ход. А потом еще замедляю.

На полпути я останавливаюсь, прислоняюсь к перилам, вцепляюсь в них изо всех сил.

А потом происходит кое-что ужасное… Мне так стыдно, но… если бы только я был в полном порядке, если бы выздоровление дошло до конца, если бы я чувствовал себя крепче, тогда я бы…

Я разворачиваюсь и поднимаюсь назад. Сосед еще ищет ключи и ругается вполголоса, роясь во всех карманах.

Я закрываю дверь и с хрипом падаю на пол. Вскоре порывисто вскакиваю и бегу искать лоток для льда. Разом принимаю вечернюю порцию таблеток. Чувство вины ужасно, оно не дает мне покоя. А еще я слышу стук — тук-тук-тук… Стук похож на дурное воспоминание, мне делается тошно: мир не хочет меня принять?.. Тук-тук-тук… Господи, позвольте мне закончить эту главу, но стук не прекращается, не исключено, кто-то стучит ко мне.

XXVII(i).Прошла неделя, не меньше, с тех пор как я в последний раз что-то написал.

А может, десять дней?

Все начинается с головной боли. Я просыпаюсь, как от толчка, как будто у меня за окном разверзается земля, как будто меня будит ужасный рев. И вдруг чувствую такую острую головную боль, что целый день не встаю с постели. Не забыть: таблетки — важная часть распорядка. Таблетки нужны, чтобы унять боль. Чем больше таблеток, тем меньше боли.

Я лежу, пытаюсь вспомнить странный сон. Неужели сон разбудил меня? Я видел не нас шестерых. На сей раз я был с женщиной в каком-то людном месте. Я много и бессвязно говорил, но о чем? Кто — Эмилия или Дэ? Во сне мне казалось, я вижу то одну, то другую, и как будто это не сон. Я в каком-то трансе подходил к стойке, рассказывал об Игре и пил виски, стопку за стопкой. Я словно вижу перед глазами картинку, голограмму, расплывающуюся по краям, и вместе с тем она настоящая. Я могу протянуть руку и потрогать свои воспоминания. Меня тошнит, я лежу в постели не шевелясь, как после тяжкого похмелья. Бывает ли похмелье, если пьешь во сне? И может ли сон причинять такую сильную головную боль?

Даже на следующий день голова не проходит. Боль поутихла, но не прошла совсем, я не могу писать. А вдруг головная боль — симптом моего писательского ступора? Или она — его причина? А может, мое растительное состояние вызвано боязнью дописать рассказ до конца?

Я могу отложить неизбежное, отложить падение. История задумчиво топчется в том месте, где мы собрались в Лондон на день рождения Марка. Что нового способна поведать такая глава? Мы замечательно проводили время, и все были счастливы. Мы наслаждались своей юностью и близостью друзей, которых считали самыми лучшими людьми на свете.

Нет, не пишется. На пути моего выздоровления стоит преграда, хотя я изо всех сил стараюсь не поддаваться. Я заставляю себя каждый день отвечать на призыв кроссовок. И захожу дальше, чем во время самых первых прогулок. Я добираюсь до самой Таймс-сквер. Храбрый и дерзкий, молчаливый и красивый. Я иду по Чайнатауну, вдыхаю запахи свежей рыбы и незнакомых грибов, которыми торгуют из бочонков. Прохожу путепровод под Манхэттенским мостом, подо мной серой лентой течет Ист-ривер. Я шагаю по Уолл-стрит, и небоскребы склоняются над моей головой, словно деревья на французских бульварах. Я иду мимо старых домов с чугунными лестницами и мимо современных домов из стекла и бетона в Сохо. Миную две бухты — Кипс-Бэй и Тертл-Бэй. [9]Обхожу квартал, где до 11 сентября 2001 года стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра.

А потом кое-что происходит: мой организм испытывает встряску. Да-да, я снова начал писать.

Вот что произошло…

XXVI(ii).Без одной минуты двенадцать я надеваю кроссовки с надписью «ГУЛЯТЬ ПОЛДЕНЬ», выхожу из квартиры и спускаюсь на улицу. Собираюсь дойти до Центрального парка. Идти далеко, но мне нужно стряхнуть с себя апатию. И вдруг я замечаю соседа из дома напротив, который тоже любит завтракать на пожарной лестнице. Обычно он выходит из своего подъезда, видит меня и машет рукой, как когда мы с ним завтракали. Но теперь мы не завтракаем, и он нерешительно останавливается (запомните этот миг, наступает прорыв в тренировочном процессе!). Я набираю в грудь воздух и поднимаю палец вверх. Сосед улыбается. Я жду, пока мимо проедет такси, и перехожу дорогу.

XXVII(iii).Я здороваюсь неуклюже, но мне удается как-то выкрутиться. Правда, прошу меня извинить: напрочь позабыл его имя из-за того происшествия. Сосед спрашивает, где я пропадал последние три года, в ответ что-то бормочу о больной матери в Англии. И вдруг сосед спрашивает:

— Значит, там вы и женились — в Англии?

Я смущенно смотрю на него.

— Извините, — говорит он, — наверное, она просто ваша подружка? Я ни разу не видел вас вместе, поэтому и подумал, что она ваша жена… — Сосед натянуто смеется: — Извините, неудачно пошутил.

Я не женат, отвечаю, я разведен. И подружки у меня тоже нет. Сосед вздыхает. Ну да, конечно… Значит, она просто домработница? Он хлопает себя по лбу. Послушайте, можете дать мне ее телефон? Я вообще-то аккуратный, но ради такой знойной домработницы могу специально устроить беспорядок.

Он смеется и игриво толкает меня кулаком в плечо. В ответ я делано улыбаюсь, и он сразу умолкает.

— Значит, вы утверждаете, что видели в моей квартире женщину? — спрашиваю я.

Мой вопрос его изумляет.

— Ну да, — гнусаво отвечает он. «Ду да».

Я опускаю голову и стараюсь как можно быстрее обдумать его слова. И вдруг, глядя на полустертые слова на кроссовках, я спрашиваю соседа:

— Вы видите ее каждый день в одно и то же время? Всегда в полдень?

— То есть в двенадцать часов дня? Да… кстати, раз уж вы об этом спросили.

Я кладу руку соседу на плечо. Он медленно опускает голову, как будто боится, что по его телу снизу вверх ползет огромный ядовитый паук.

— Мне пора, — говорю я, разворачиваюсь и бегу.

XXVII(iv).Я неслышно отпираю подъезд, на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Вхожу в квартиру. Заглядываю везде, кроме одного места.

При виде платяного шкафа мне делается тошно и страшно. Что я храню в этом шкафу?

Я стучу по дверце кулаком. Выходите, говорю я, выходите, я знаю, что вы там. У меня ружье, говорю я, и, если вы не выйдете, я буду стрелять.

Может, взять нож на кухне? Неожиданно я что-то смутно припоминаю. У меня ножи только для масла.

В последний раз предупреждаю, кричу я.

Когда я в прошлый раз открывал шкаф? Такое неоткрывание шкафа вошло в мой распорядок. Но разве я не оставил бы мнемоник, который подсказал бы, что шкаф открывать не стоит — из-за какой-нибудь совершенно неуместной штуковины? Например, обмотал медную ручку проволокой или поставил рядом что-нибудь из кухни?

Я прижимаюсь ухом к шкафу и вслушиваюсь. Потом распахиваю дверцу и задыхаюсь от неожиданности и страха. Громко ахаю и встаю в бойцовскую стойку. Сжимаю кулаки.

Ничего. Шкаф пуст. В основном пуст. Потом я замечаю: на полу лежит очень маленький зеленый пластмассовый домик. Я с любопытством хватаю и верчу домик в руках.

Проходит около минуты, прежде чем я вспоминаю «Монополию», а за ней и другие настольные игры. Домик я выкидываю в мусор. Он не относится к важным воспоминаниям, которые мне нужно сохранить.

* * *

XXVII(v).Я быстро справляюсь с послеобеденными делами и спешу к своему рассказу. Мне хочется прочесть все, написанное до сих пор, с особенным вниманием к деталям с самого первого слова.

И теперь, когда сон начинает смыкать мои веки, я должен кое-что сообщить.

XXVII(vi).Для начала позвольте признаться: голова моя работает уже не так хорошо, как прежде. И даже раньше в моем разуме имелись тонкие трещинки или щели. Поэтому очень прошу, отнеситесь с осторожностью ко всему поведанному ниже.

Я не могу с полной уверенностью утверждать, что все слова в этом рассказе были написаны мной. Мне кажется — некоторые не мои.

XXVIII(i).День рождения Марка прошел непринужденно и весело. Старые и новые друзья собрались в пабе на набережной Темзы. Сколько у него друзей, думал Чад, и все похожи на персонажей из книги. Раньше такая книга вызвала бы в нем комплекс неполноценности, но ему очень хотелось подняться наверх, в этот настолько превосходящий его мир.

После закрытия паба они буквально вывалились из дверей и отправились в дом к одному из друзей Марка, чьи родители уехали на месяц — дела призвали их в Кейптаун. Дела и развлечения… Вечеринка продолжилась с новой силой.

Когда наконец они направились в дом матери Марка, уже начинался новый день, и солнце вставало над викторианскими крышами. В предрассветном сумраке Чад, пьяный и плохо соображающий, казался себе почти одним из лондонских друзей Марка. Как будто за ночь Лондон впитал его в себя.

XXVIII(ii).Проснулся он от боли, буквально раскалывалась голова. Рядом на полу лежала записка. Друзья пробовали разбудить его, но безуспешно. Записка завершалась словами: «Приходи опохмеляться в „Скворец“».

Чад чертыхнулся и вздохнул. Потом опомнился, встал, принял душ и оделся. Ничего не помогало, голова все так же болела. Паб находился в дальнем углу площади. Местные жители проходили в скверик, отпирали калитку своими ключами, за черной оградой виднелись аккуратные лужайки и дорожки с желтым гравием, как на пляже. Чад на ходу проводил пальцем по верхушкам остроконечных кольев ограды и обещал себе, что когда-нибудь будет жить в таком вот месте. Подобными мыслями он позволял себе наслаждаться, только если Джолиона не было рядом.

Он нашел их в пабе, все развалились рядом с камином. Джолион обнимал Эмилию за плечи, он сидел в кресле и пил пиво. Эмилия первой заметила его и сказала:

— Вот и хорошо. Как ты, Чад? Утром я так волновалась за тебя.

Вместо ответа Чад тяжело плюхнулся на стул и уронил голову на стол.

— Вот видишь, Эмилия, я же говорил, он молчун, — подключился Марк. — А может, это у него просто тактика такая. Как говорится, в тихом омуте…

— Знаю, — ответила Эмилия, — только не могу понять, к какому типу молчунов относится Чад?

Чад приподнял голову и посмотрел на Эмилию. Личико у нее было хорошенькое, а сейчас, озадаченная, она стала еще милее.

— Он из сильных молчунов или другой? — продолжала Эмилия. — И есть ли названия для других молчунов? Должны быть. Определенно должны быть глупые молчуны. — Вдруг она встревожилась. — Нет, Чад, не подумай, будто это о тебе. Извини, я просто думаю вслух. — Она хмыкнула и прикусила губу. — Застенчивый молчун, слабый молчун… Ну, Чад, признавайся, к какому типу молчунов ты относишься?

Чад заставил себя оторвать голову от стола и сесть прямо. Он не мигая смотрел на Эмилию. Смотрел и смотрел на нее в упор.

— Извини, Чад, — сказала Эмилия, перебирая пальцами цепочку на шее. — В самом деле, я не хотела тебя обидеть.

Чад рассмеялся:

— Нет, просто я отвечал на твой вопрос. Я молчаливый молчун.

Эмилия тоже рассмеялась, но как-то натужно.

Джек поспешил вмешаться. Никто не имел права веселиться и юморить в присутствии Джека без его участия и одобрения.

— Нет, он последний тип, психопат. Тихий, но склонный к насилию. Сильный и неудержимый. Наверное, любит пердеть на лекциях…

Дэ поморщилась с отвращением.

— Что? — возмутился Джек. — Можно подумать, ты этим не занималась в школе. Все мы этим баловались…

— Представляю, Джекки, как веселились твои одноклассники, — подколола Дэ. — С тобой и в цирк ходить не надо.

— Нет, Дэ, лучше ты расскажи. Сколько школ сменила — сто? Двести? Наверное, когда-нибудь ты и через меня проходила.

— А, понятно, — сказала Дэ. — Сейчас у нас игра «Давайте посмеемся над сироткой». Ура! Джек, мне очень нравится, как мы проводим время. Жалею только об одном. В моей жизни маловато было трагедий, которые ты в состоянии раскопать своими ловкими пальчиками.

— Что? Да я бы с радостью поменялся с тобой местами. Думаешь, четверо родителей лучше, чем нисколько? Я убить готов ради того, чтобы у меня их вовсе не было!

— Все еще впереди, — сказал Чад. — Можно в качестве одного из последних испытаний назначить убийство матери или отца. Или обоих.

— Вот видите, что я вам говорил?! — ликующе воскликнул Джек. — Тихий, но склонный к насилию. — Джек сложил пальцы, как будто держал в руках хрустальный шар, и вгляделся в воображаемую сферу. — Да, Чад! Провижу твое будущее! На тебе ножные кандалы, наручники, полосатая тюремная роба. Интересно, кого из нас он прикончил? — Джек широко раскрыл глаза и издал вопль, не обращая внимания на внезапно наступившую тишину в набитом людьми пабе. — Позвольте, я выколю себе глаза! — Он изобразил, будто протыкает глаза чем-то острым. — Ужас, ужас!

Дэ язвительно хмыкнула и похлопала в ладоши:

— Клоун Бозо опять всех насмешил. Джек, да ты у нас тот еще предсказатель!

— Если ты имеешь в виду, что я провидец, тогда все верно, — ответил Джек. — Хотя… наше будущее предсказать нетрудно!

— В самом деле? Тогда расскажи о нас, Джек! — попросила Эмилия, сразу посерьезнев, не переставая быть хорошенькой.

Джек снова посмотрел в воображаемый шар.

— Эмилия, красотка, которая притворяется, будто не ведает ненависти, — произнес он, подражая старой хриплой гадалке. — Эмилия обзаведется семьей самая первая из всех, кто здесь сегодня собрался, ведь она терпеть не может быть одна. Ее избранником станет сельский ветеринар по имени Джайлс. У его родителей конный завод на южном побережье Англии.

— Чушь, — произнесла Эмилия, скрещивая руки на груди. — Чтобы я вышла за какого-то пафосного тори? Отец перестанет со мной разговаривать!

Джек поднял палец, призывая ее не перебивать.

— Она не любит правду, но правда выходит наружу, — прохрипел он. — У Джайлса рыжие волосы и веснушки, у них четверо детей, все мальчики и все как один рыжие. В свободное от работы время Джайлс любит изображать Мика Джаггера. Его группа называется «Роллинг Клоунз». Играют они самозабвенно: их часто приглашают на свадьбы в радиусе тридцати пяти миль от Винчестера. Целых три года подряд.

Все смеялись, кроме Эмилии, она крепче сжала руки.

— К сорока годам, — продолжал Джек, — Эмилия задумается, почему так и не воспользовалась своим дипломом психолога. Она запишется в группу волонтеров, которые навещают заключенных в тюрьмах, и у нее возникнет подозрительная привязанность к одному подопечному. В тюрьме у него кличка Разрез… Ах, выколите мне глаза еще раз, Разрез — не кто иной, как наш Чад! — Джек зажмурился и почти сразу открыл глаза. — Все, остальное покрыто туманом.

— Джек, какой же ты придурок!

— Что? Твое будущее гораздо лучше моего. — Глаза Джека снова вернулись к воображаемому шару. — Да, теперь я вижу перед собой Джека, красивого и веселого. Сорок лет, а волосы по-прежнему густые и фигура не расплылась. Да, великолепный Джек, какой успех ждет его на избранном поприще! Скорее всего, он пишет киносценарии или умные комедии. Вижу два или три «Оскара». И все остальное, чего он хотел добиться в жизни. Деньги, красавица-жена, идеальная семья. Но самое главное — интеллектуальная самооценка, которая повысилась оттого, что он многого добился в жизни. Успех вознес его над друзьями… Но что я вижу? Загвоздка. О нет, Джек, нет! У него есть все, чего он желал, и тем не менее жизнь давит на него с прежней силой. Великолепный Джек вскоре открывает: его цинизм по отношению ко всей дряни мира происходит не оттого, что ему в жизни чего-то не хватает. Нет, цинизм Джека коренится в одной-единственной вещи, самой обыкновенной — неспособности быть счастливым. Бедный Джек, ведь он понимает: сердце у него есть, но любить он не может, он Железный Дровосек наоборот! Над головой сгущаются тучи. Я вижу, как великолепный Джек скатывается в ужасный кризис среднего возраста, за который он когда-то презирал стольких унылых мужчин среднего возраста и не в последнюю очередь своих отцов… обоих.

Дэ притворилась, будто вытирает слезы.

— Прекрати, Джек, — сказала она, — ты разбиваешь мне сердце.

Джек продолжал, и его хрипотца делалась все грустнее, он говорил все медленнее:

— Успех приносит великолепному Джеку одни лишь страдания и жесточайшее презрение к себе.

— Нет, Джек, нет! — воскликнула Дэ. — Я буду хорошо к тебе относиться, обещаю. Буду смеяться над всеми твоими шутками. Буду сочинять для тебя рассказы со счастливым концом и научу пересмешника выговаривать твое имя.

— Все затуманилось, — медленно произнес Джек. Он выглядел ужасно гордым собой. — Так что видишь, Эмилия, ты легко отделаешься от горькой колесницы жизни.

— Ну а я не согласна с твоими предсказаниями, — фыркнула Эмилия. — По-моему, все мы будем счастливыми, добьемся успеха и получим все, чего только пожелаем. Мы молоды, умны, и я считаю, здесь собрались одни великие люди. Даже ты, Джек… Пусть и иногда.

— Может, ты и права, Эм, — сказал Джек. — Какого хрена я знаю, в самом деле?

Ненадолго воцарилось молчание. Чад посмотрел на Джолиона и подумал: неужели он тоже думает, что Джек допустил оплошность, так сильно раскрывшись и показав свою слабость. Джолион поймал его взгляд и в ответ едва заметно пожал плечами.

— Ну перестань, Джек! — воскликнула Дэ. — Я же знаю, ты хочешь.

— Чего я хочу? — спросил Джек, изображая смущение.

— Хочешь и мне предсказать будущее. Так что давай поскорее с этим покончим.

— Нет, Дэ, ты слишком легкая добыча. С тобой и так все ясно. Написав пятисотое стихотворение, ты, кажется, собираешься покончить с собой?

— Ты не устаешь мне об этом напоминать, Джекки.

— Пожалуйста, называйте жрицу ее настоящим именем, — заявил Джек. — Ее зовут гадалка Сью. Никакого парня Джекки я не знаю… Хотя, судя по тому, с какой пылкой ненавистью ты о нем отзываешься, скорее всего, ты испытываешь к нему тайное сексуальное влечение.

Дэ вздохнула и изобразила, будто падает в обморок:

— Неужели никто не избавит меня от этого буйного Джека?

Джек пытливо взглянул Дэ в глаза, и представление продолжилось.

— А сейчас я вижу перед собой женщину, которая откликается на имя Дэ, довольно напыщенное и неестественное. Вижу обман — Дэ живой заканчивает Питт. В состязании самоубийц ее опередили; Кристина Балфур первой покончила с собой. Говорят, вторых никто не запоминает, поэтому Дэ необходимо тянуть время. И вот я вижу пятьсот стихов у ног Дэ, они не опубликованы, почти все — банальный подростковый бред. Среди них, несомненно, много хайку. Сама же Дэ по-прежнему невредима… Шестьсот, семьсот стихотворений. Она пишет новые и новые. Переезжает в Лондон и работает на Би-би-си. А тем временем продолжает жить и думает о том, какую область искусств ей почтить своим творчеством. Идет время. Десять раз Земля обходит вокруг Солнца, а Дэ все мучается там, где мы ее оставили, музы по-прежнему лишены ее благосклонности. И все же она уходит с работы. Да, она бросает работу и выходит замуж за адвоката, который может поддержать ее последний жизненный выбор. Она решает создать целую серию красивых, значительных и совершенно непечатных романов.

— Ах, какая прелесть!

— Время идет. Еще десять раз Земля оборачивается вокруг Солнца, а Дэ все не печатают. И вдруг в сорок лет Дэ круто меняет свою бедную событиями жизнь. Столько лет она не слышала ничего, кроме отказов. И вот она наконец сдается и пишет рассказ о девице, повергнутой в прах, которая работает на маленькой должности в газете, борется с засильем мужчин, становится главой компании и встречает свою любовь в самом невероятном месте. — Джек вскидывает вверх руки. — Наконец-то успех! Роман становится бестселлером, за рекордно короткое время в Великобритании продают пятьсот тысяч экземпляров… Тогда и только тогда Дэ наконец набивает карманы камнями, выходит в сад, спускается к реке и падает в воду. — Джек три раза изобразил залпы салюта. — Все затуманивается.

— Ах, Джек! — воскликнула Дэ. — Ты знаешь меня лучше, чем я сама. Это сверхъестественно. И мне нравится, как ты ловко вставил в свой рассказ число пятьсот. Оно появляется в моей жизни, когда я наконец продаю душу дьяволу мейнстрима. И способ самоубийства — совсем как у Вирджинии Вульф. Откуда ты знал, что я именно так собиралась поступить?

— Никогда не сомневайся в силах гадалки Сью.

— Обожаю гадалку Сью! Пожалуйста, еще!

— Про Чада я уже говорил, — сказал Джек. — Пожизненное заключение за зверское убийство. Кстати, жертвой, очевидно, был Джолион. Они подрались, обсуждая правила игры в снап. [10]Джолион был…

— Джек, предупреждаю, не смей предсказывать мое будущее, — со смехом сказал Джолион.

Джек не стал возражать.

— Как хочешь, Джолион, — сказал он. — Я и в самом деле не собирался предсказывать, как по иронии судьбы самый популярный студент Питта оказался совсем один, на самом дне… Так что не швыряй в меня гаечный ключ, ладно?

— Остался только Марк, — заметил Чад, когда Джолион бросил на Джека притворно угрожающий взгляд.

— А, с Марком проще всего, — ответил Джек.

Марк сидел с закрытыми глазами, но тут встрепенулся и подозрительно покосился на Джека:

— Ну говори, если считаешь необходимым.

— Марк — тот, кто прячет свою безжалостность за сонными глазами! Я вижу директора-распорядителя крупнейшей и сильнейшей компании в мире, — начал Джек, — ее Марк основал с нуля, хотя располагал всего двадцатью фунтами. Он работал и работал по двадцать пять часов в сутки, ревностно пробиваясь наверх и нанося друзьям удары в спину. Подчиненные придумали ему много прозвищ, но чаще всего зовут Марком Брутом. — Джек в последний раз погладил воображаемый шар и наконец поднес к губам кружку.

Марк зевнул, снова закрыл глаза и сказал:

— Да, это точно про меня.

XXIX(i).Вчера ночью, со стаканом виски в руке, я набросал несколько замечаний, сейчас хочу ими поделиться с вами. Несколько вопросов касаются способа изложения моего рассказа. Кроме того, у меня появился ряд соображений. Прежде всего позвольте кое-что прояснить. Сегодня в полдень я покину свою квартиру и куплю мощный бинокль.

Итак, пункт первый. Похоже, у меня появились две аудитории. Первая — мои читатели. Вторая — моя гостья.

Пункт второй (для гостьи). Прошу, поймите, я не собираюсь ловить вас в своей квартире. Я позволю вам некоторое время находиться здесь. Меня не будет до двух часов, до тех пор располагайтесь здесь. Но в обмен на мою доброту жду от вас ответы на некоторые вопросы.

Пункт третий (также для гостьи). Вероятно, сейчас вы уже догадались, зачем мне понадобился бинокль. Допускаю, что в данный момент вы стоите перед окном, выходящим во двор, и ищете глазами крышу дома напротив с оградой из белого штакетника. Если хотите, помашите мне рукой. Давайте вежливо начнем общение.

Пункт четвертый. Незаконное проникновение в дом джентльмена принято считать поступком довольно невежливым.

Соображение первое. Мои ежедневные прогулки… не сомневаюсь, их придумал я сам. Ведь так и должно быть, верно? Но когда я перечитываю написанное, сам себе удивляюсь. Неужели я настолько твердо на них настаивал? Дело в том, что мне вдруг пришло в голову следующее (пункт пятый). Пока я гуляю, моя гостья заходит ко мне, читает мои тесты и вносит свои дополнения. Живо представляю, как ее пальцы порхают по клавиатуре моего ноутбука.

Кстати, соображение второе. Прекрасно помню, что собирался включить в свой распорядок прогулки. Точно помню… или нет?

Соображение третье. Я не утверждаю, что в мою историю вползла ложь. Даже если не все слова мои, читая и перечитывая текст, я все нахожу верным. И тем не менее вопросы остаются.

Заполнил ли я пробелы самостоятельно, ради связности изложения, или кто-то сделал это за меня?

Кто вы и чего хотите?

И, наконец, что вы сделали с моим рассказом?

* * *

XXIX(ii).Я совершенно запыхался. Моя покупка болтается в целлофановом пакете, коробку я выкинул по пути домой. Я заранее запомнил, какого цвета мой дом и сколько в нем этажей. Нахожу его вскоре после того, как миную тату-салон, на вывеске которого значится: «Капуччино и Тату». Я даже не останавливаюсь перевести дух, а пробегаю рукой глиссандо по кнопкам домофона.

— Чего надо? — спрашивает чей-то раздраженный голос.

Не успеваю придумать какой-нибудь предлог, уже слышится жужжание. Я толкаю дверь, вхожу в подъезд, взбегаю по лестнице, скрестив пальцы на счастье. Тут останавливаюсь, чтобы внутренне помолиться перед тем, как толкнуть дверь в холл верхнего этажа. Она не заперта.

Солнце светит ярко, в холле никого нет. Я выхожу на крышу, огороженную белым штакетником, рывком достаю из пакета бинокль, приставляю к глазам и начинаю крутить колесико настройки.

Утром сосед не вышел завтракать на пожарную лестницу. Очень жаль, я бы громко поинтересовался: «Моя гостья блондинка или брюнетка?»

Я добиваюсь четкого изображения и навожу бинокль на свою квартиру. Внимательно разглядываю, но никого не вижу. Вспоминаю странный сон, приснившийся мне до того, как я впал в ступор. Та женщина, вместе мы были в каком-то людном месте. Кто — Эмилия или Дэ?

По лбу течет пот, ест глаза. Я опускаю бинокль, вытираю лицо подолом рубашки. Блондинка или брюнетка?

Снова поднимаю голову. И вдруг дверь в мою квартиру, которая отражается в окне и оттого кажется далекой и призрачной, медленно открывается.

XXX.Джек театрально раскланялся, остальные устроились на стульях поудобнее. Все медленно пили и смеялись над чем-то другим.

Чад сидел тихо, только вполуха слушал разговоры вокруг. Похмелье притупило всякое желание говорить, но мысли его блуждали. Сначала двигались в одну сторону, затем резко поворачивали в другую.

Дэ велела Джеку не лапать своими грязными руками ее душу.

Потом Джек издевался над комиксом, который недавно появился в «Маятнике Питта». Он утверждал: в комиксе изображен Марк — мол, это сразу видно по волосам. Комикс назывался «Америкнувшийся». Поговаривают, что скоро выйдет продолжение. Чад закрыл глаза. Собственные мысли казались ему странно искаженными, как будто он видел их в хрустальном шаре Джека, свет преломлялся, и все изображения то растягивались, то сжимались.

Он открыл глаза и увидел, что в телевизоре над барной стойкой, включенном без звука, поменялась картинка. Суровые лица генералов, камера ловит яркие вспышки в ночи. Авиаудары в Персидском заливе, коалиция бомбит Багдад. И вдруг Чада как будто осенило. Пора меняться! Игра должна стать не такой случайной, а задания следует выбирать не наугад. Они должны отвечать характеру каждого игрока. Если точно прицелиться и попасть в самое слабое место противника, зная о самых сокровенных его страхах, то Игра поднимется на совершенно новый уровень, выйдет в другое измерение!

Он уже собирался взволнованно поделиться с друзьями идеей, она казалась ему очень важной, но Джолион велел всем замолчать. Он показывал на телевизор без звука. Все увидели внизу бегущую строку. Соединенные Штаты предъявили Ираку ультиматум. В течение двадцати четырех часов Ирак должен вывести войска из Кувейта. Если ультиматум не будет выполнен, начнется наземная военная операция.

Под Джолионом скрипнул стул, он оттолкнулся от стола.

— Когда пала Берлинская стена? — спросил он, прищурившись и производя подсчеты в голове. — Ну вот, у нас больше года был почти мир. — Он отпил большой глоток.

После его слов Чад решил: сейчас не время говорить об Игре. И потом, может, даже лучше пока держать свою мысль при себе, подумал он. И вообще, сначала надо посоветоваться с Джолионом. Джолион придумает, как уговорить остальных.

А перед следующим раундом они устроят голосование. Волнующая перемена! Интересная новая глава.

XXXI(i).Ее голова медленно просовывается в мое убежище отшельника. Через миг появляется и тело. Она поворачивается спиной к окну. Я подношу бинокль к глазам и нахожу верхнюю раму окна, тогда медленно опускаю бинокль. Вот она — блондинка!Светлые прямые волосы, стрижка боб до шеи. Осматриваю внимательно гостью с головы до ног. На ней невыразительная блузка, белая, без узоров, с короткими рукавами. И длинные бежевые шорты. Вижу ямочки под коленями. Из-за оконной рамы я вижу ее только до икр.

Руки у меня дрожат, я с удивлением понимаю — трудно сохранять четкость изображения.

Я опускаю бинокль, он остается болтаться на ремешке на груди. Повернись сюда, шепчу я, как будто гостья может меня слышать. Она не слушается.

Она нагибается и почти сразу же выпрямляется. Я вижу у нее в руке сандалии. Держа их за тонкие ремешки, она босиком пробирается через кухню в спальню.

Я нарочно оставил ноутбук на прикроватной тумбочке, чтобы его было видно отсюда. Блондинка берет компьютер и переходит в гостиную, где поворачивает налево и скрывается из виду.

XXXI(ii).Судя по происходящему дальше, я предполагаю: моя гостья читает записку, которую я ей оставил. Она подходит к окну через пятнадцать минут после того, как вошла.

Недолго стоит в дверях между гостиной и спальней. А потом движется вперед, как модель по подиуму, словно по тонкой линии, начерченной на полу, по-кошачьи покачивая бедрами. На ней темные очки такого фасона, который, как я успел заметить после возвращения в мир, сейчас в большой моде. Огромные стекла похожи на детские ладошки. Из-за них ее носик кажется маленьким. Темные очки и красная помада. Губы сжаты — не знаю, от нерешительности или обиды.

Она подходит к кухонному окну, опускает левую руку на левое бедро, подбоченивается и стоит, перенеся вес тела вправо. Через несколько мгновений дерзко вскидывает подбородок и смотрит в мою сторону.

Вдруг машет мне рукой!

Я машу ей в ответ. Моя гостья тянется к веревке, которая висит сбоку от окна. И опускает жалюзи.

XXXII(i). — Если мы должны вести себя так, как будто их здесь нет, — сказал Джек, — я могу не скрывать своего мнения. Сегодняшний кажется мне не таким говнюком, как двое других.

В тот день наблюдателем был Средний, он с бесстрастным видом сидел у стены.

— Я согласна с Джеком, — поддержала Дэ. — Кстати, он из них и самый симпатичный.

Чад перетасовал карты и спросил:

— А вы заметили, что у них все по росту?

— Вот именно, — кивнула Дэ. — Длинный, Средний и Коротышка. Так я их называю.

— Где называешь? — оживился Джек. — Только не говори, что написала о них стихи!

— Ну-ну, Джекки, не ревнуй. Ведь знаешь, ты — единственное живое существо, которому я посвящаю оды. А о них я просто иногда думаю.

— Главарь у них явно Длинный, — сказал Джолион. — Коротышка — Геббельс. А вот какую роль играет этот, я еще не понял.

— По-моему, вид у него какой-то потерянный и испуганный, — отметила Эмилия. — Бедный ягненочек, угодивший в терновник.

Средний скрестил руки на груди. Волосы у него на руках были густые, темные и похожие на наклеенные, будто их извлекли из нескольких душевых сливов.

— Я прекрасно понимаю, чем вы сейчас занимаетесь, — заметил он. — И уверяю вас, со мной ваши глупые мелкие игры разума не пройдут.

— Может, он — их мозговой центр? Эйнштейн? — предположил Марк.

Средний потер лицо.

— Когда сдадите карты? — спросил он. — Чем скорее сдадите, тем скорее снова начнете портить друг другу жизнь. По-моему, никто из вас еще не понял, именно к этому все идет. Уверяю вас, так оно и будет. Кстати, не для протокола, когда вы поймете мою правоту, учтите: я от этого никакой радости не получу.

Джек засмеялся было, но осекся от осуждающего взгляда Эмилии.

— А что такого? — спросил он. — Над правдой и посмеяться можно…

— Давайте начинать! — велела Эмилия.

— Секундочку, — остановил Чад. — У Джолиона есть объявление… Да, Джолион?

— Совершенно верно, — кивнул Джолион. — Слушайте.

XXXII(ii).Эмилия высказалась первой, она резко возражала против нововведения. Марк поспешил присоединиться к ней.

— Марк, ты-то, конечно, против, — заметил Джолион, — ты ведь проигрываешь чаще всех остальных!

— Да пошел ты, Джолион! — огрызнулся Марк. — Это ведь самая обыкновенная азартная игра!

— Слушай, Марк, — сказал Джолион, — нельзя быть лучшим во всем. Вероятно, тебе не везет только в нашей конкретной Игре.

— А вот теперь и в самом деле иди куда подальше. — Марк посмотрел на Джолиона исподлобья.

Дэ поспешила вмешаться:

— А я за. Мне, в общем, и до сих пор было неплохо, но нам нужно что-то новенькое.

— Дэ права, — поддержал Чад. — Ну а я… не забывайте, я пробуду здесь только год. У нас остался семестр с половиной. Надо в чем-то ограничиться.

— Пока выходит трое против двоих, — сказал Джолион, отворачиваясь от Марка. — Ну, Джек, теперь все зависит от тебя. Если ты против, значит, ничья — и сохранение статус-кво. Если ты за, тогда меняем правила.

— Меня вот что беспокоит, — сказал необычайно посерьезневший Джек. — Что помешает вам всем сговориться против меня? Я, кстати, имею в виду не одного себя, а и других тоже, — быстро пояснил он. — Вы все вместе можете придумать такое, что я скорее ногу себе отгрызу, чем выполню. А друг к другу будете относиться очень снисходительно… Когда задания выбираются наугад, тут любому может выпасть что угодно.

— Ты боишься, что мы все сговоримся именно против тебя? — уточнил Чад.

— Нет, — ответил Джек. — Я волнуюсь не за себя одного, в конце концов, вы обо мне почти ничего не знаете. Но вот, например, Джолион и Эмилия трахаются.

Он сидел далеко от Эмилии, и она не могла дотянуться до него ботинком. И все же Джек инстинктивно отдернулся.

— Извините, я хотел сказать, что Джолион и Эмилия каждую ночь нежно и романтично занимаются любовью. Значит, один потенциальный блок у нас уже сформировался.

— Верно, — сказала Эмилия. — Тогда проголосуй против, Джек. И перестань вести себя как полный придурок.

— Что скажешь, Джек? — спросил Чад. — Ты постараешься не быть таким придурком, как считает Эмилия?

Эмилия перевела взгляд на Чада. Она смотрела на него так, словно ее любовником был он, а не Джолион. Будто он был ее любовником и только что признался ей в своих изменах. Как она смеет так на него смотреть, как она смеет?!

— Ты совершенно верно заметил, Джек, — добавил он, — о тебе мы почти ничего не знаем.

Джек задумчиво грыз ногти. Спустя несколько секунд он решился:

— Ладно, ладно. Дамы и господа! Давайте шагнем вперед и обогатим нашу игру, сделаем ее интереснее.

XXXII(iii).Вот о чем они договорились. Три корзинки — легкая, средняя и трудная — сохраняются, но задания будут составляться под каждого конкретного игрока. Задания для каждого придумывают оставшиеся пятеро, они идут в бар, обсуждают все детали и составляют список. Тот, для кого придумывают задания, не должен заранее знать о сути приготовленного для него другими.

Эмилия поинтересовалась: как тот, для кого придумывают задания, может быть уверен, что с ним или с ней обойдутся по справедливости? В ответ Джолион произнес прочувствованную речь о дружбе и чести. Если даже ненадолго забыть об их врожденной порядочности, сговор всех против одного или кого-то против кого-то в конечном счете никому не пойдет на пользу. Если же кто-то из игроков предложит нечто подобное, его никто не поддержит. Мошенники никогда не процветают. Как аукнется, так и откликнется.

Великодушный сторонний наблюдатель мог бы лишь предположить, что Джолион не успел обдумать всех последствий их шага и довести их до логического завершения.

XXXIII(i).Вернулся я домой в начале третьего и нашел послание гостьи — оставила мне примечание в конце моего рассказа.

XXXIII(ii).Джолион, ужасно обидно и больно из-за обвинений меня в незаконных посещениях твоей квартиры. Я понимаю, когда ты дал мне запасной ключ, то был пьян в стельку, но неужели в самом деле все забыл? Неужели забыл свои слова, что говорил мне? Неужели это так мало для тебя значит?

Ты называешь меня «моя гостья». ГОСТЬЯ?! Ты даже не помнишь, кто я? Ах, Джолион, мне так больно! А я-то, дурочка, тебе поверила. Поверила каждому слову, которое ты шептал мне в ту ночь.

И потом, я делаю только то, о чем ты сам меня просил. Ничего больше. Ты хотел, чтобы я прочла твой рассказ — и я читаю твой рассказ. Взамен я просила только немного спокойствия и тишины. Думаешь, мне легко? По-твоему, легко вспоминать о худшем годе в моей жизни? Ты следишь за мной, в чем-то меня обвиняешь… По-твоему, это честно?

А я-то надеялась, что мы с тобой… Ладно, не важно. А теперь еще вот это.

Теперь. Еще. Вот это.

Не знаю, Джолион, смогу ли я продолжать. Извини, ты обидел меня до глубины души.

Прощай, Джолион. Прощай — и удачи тебе!

XXXIII(iii).Я нарочно оттягиваю время приема виски с таблетками, надеюсь: ясная голова мне поможет. Убеждаюсь — не помогает, наливаю виски. Она написала, когда мы встретились, я был пьян, поэтому я наполняю стакан гораздо выше черной линии — раз и другой. Я спешу напиться, надеюсь вернуться в те условия нашей встречи, хочу всколыхнуть свою память. Выпитое виски не помогает, глотаю таблетки и все равно не могу вспомнить. Опять я удваиваю дозу, выпиваю еще виски…

Наконец меня выворачивает очень сильно, даже болит спина.

Теперь я лежу навзничь на больной спине, голова раскалывается, в желудке пусто.

В полном одиночестве я обдумываю вот что.

• Неужели моя гостья играет со мной?

• Не знаю. Просто не знаю.

• Ясно одно: продолжать придется с осторожностью.

XXXIV(iii).Джек вытянул двух королев — сильная комбинация против пары троек у Джолиона. Он взял синий стаканчик, накрыл его рукой и встряхнул. Кубики ударились о ладонь. Джек перевернул стаканчик. Кубики выкатились на стол. Шесть и четыре — цифра достаточно большая. Возможности есть.

Джек стиснул кулаки, с силой выдохнул воздух и сказал:

— Джек атакует.

Марк откинулся на спинку стула и выругался. Он раскрыл свои карты — тройку, четверку, пятерку — и пожал плечами. Встряхнул стаканчик один раз и выкатил кубики, у него выпали единица и двойка. Он так отстал от Джека, что ему полагалось второе задание. Остальным не досталось и одного. Марк запрокинул голову назад и поболтал руками, безжизненными, как веревки. Потом он громко выругался и закричал:

— Вот что значит не везет! Два задания! Два задания, мать вашу!

Эмилия сидела напротив, тут она перегнулась через стол и погладила его по руке со словами:

— Твои задания хотя бы из второй корзины. Не волнуйся, Марк. В конечном счете все как-то выравнивается.

Джек расслабленно развалился на стуле и спросил:

— Последние несколько дней кто-нибудь разговаривал с красавчиком Давидом?

— Перестань так называть Дэвида, — велела Эмилия.

— А что такого? Эмилия, я ведь его не осуждаю. Но даже ты не станешь отрицать, что он очень манерный и женоподобный. А поскольку его в самом деле зовут Дэвид, как еще его называть?

— Может быть… просто Дэвид?

Дэ засмеялась:

— Джек и Дэвид на яблоне сидели… и целовались!

Джек возвысил голос на целую октаву:

— Красавчик Давид вовсе не влюбился в меня!

— Ну да, — язвительно ответил Марк, — а Северный полюс не притягивает электроны.

— Что-о?! — спросил Джек, ерзая на месте и глядя Марку в глаза, как если бы тот вдруг достал из-под стола что-то ужасное.

Марк развел руками:

— Понимаешь, электроны притягиваются к…

Джек быстро заморгал глазами, как будто у него вот-вот начнется припадок.

— Что случилось? — спросил Марк.

Эмилия снова потянулась к нему и погладила его по руке.

— Пожалуйста, Марк, не позволяй никому тебя поправлять и делать не таким странным. Тогда ты просто перестанешь быть собой.

Марк смутился, но Джек, не дав ему ничего сказать, продолжал, настороженно косясь на Марка, гнуть свое:

— И вообще, Дэвид стал очень подозрительным. Все время спрашивает, чем мы занимаемся, когда собираемся у Джолиона. Он уже спрашивал, кто такой Длинный. И глаза у него при этом нехорошо блестели. — Джек повернулся к Среднему и продолжал: — Так что, если вашему главарю нравятся бородатые любители Оскара Уайльда, только напрочь лишенные чувства юмора…

Джолион потер лоб и сдвинул брови. Его гнев сгущался в воздухе как табачный дым.

— Какого дьявола кто-то снова распускает язык? — крикнул он. — Ведь мы уже говорили о том, как важно… Джек, признавайся, это ты что-то выболтал?

Джек возмутился:

— Во-первых, если бы я что-то разболтал, то признался бы! Не считай меня таким уж идиотом!

— Марк! — Глаза Джолиона потемнели, как будто в них осталась одна только ярость.

— С какой стати ты подозреваешь именно меня? — спросил Марк. — Почему не своего закадычного дружка, не свою комнатную собачку? Или не подружку-красотку? Или другую, на кого ты все время глазеешь с таким видом, будто не прочь трахнуть и ее?

— Эй, эй, полегче! — Эмилия вскинула руки вверх. — По-моему, хватит.

Казалось, Джолиона вот-вот начнет трясти.

— Джолион, успокойся. Скорее всего, никто никому ничего не говорил. — Она встала, зашла ему за спину и принялась разминать его плечи.

Мало-помалу к нему вернулось спокойствие. В комнате стало тихо, Джолион не сразу отошел после приступа ярости. Наконец он заговорил:

— Ладно, ладно. — Он потер лоб, как будто стирал какое-то пятно. — Извините.

— Дэвид просто наблюдателен, вот и все, — продолжала Эмилия.

— Обожает совать нос в чужие дела, — уточнил Чад.

— Надеется, что мы тут оргии устраиваем, — сказал Джек. — И высчитал, раз у нас пять мальчиков и две девочки, возможно, и на его долю лишний мальчик останется.

— Джек, хватит. В самом деле хватит, — потребовала Эмилия.

— А что я такого сделал? — спросил Джек с измученным видом. — Эмилия, он голубой, и тут ничего не поделаешь.

— Необязательно без конца напоминать нам о его ориентации с такой… похотливой радостью.

Джек не нашелся с ответом, и Дэ посмотрела на него с любопытством. Глаза у нее прищурились, как у прицеливающегося лучника.

— Ах, Джекки! Эврика! — сказала она.

— Что «эврика», девочка-самоубийца? — огрызнулся Джек.

— Да так, ничего. Я вдруг поняла: ты меня бесконечно притягиваешь, только и всего.

— Слушайте все, — сказала Эмилия, — по-моему, на сегодня мы играли достаточно. Через пять минут обед, давайте для разнообразия пойдем в столовую пораньше?

Чад бросил карты и воскликнул:

— Отлично! Но сначала главное: Марк должен вытянуть задание из корзины.

— Нет, Чад, — возразила Эмилия неестественно сурово. — Задание может подождать. Сейчас мы все пойдем обедать, будем сидеть за столом вместе и не меньше часа говорить о чем угодно, кроме Игры. Сейчас же! Понимаешь?

* * *

XXXV(i).Дальше все пошло наперекосяк. Неужели в этом тоже виноват я? Неужели ход Игры переломился из-за моих ошибок? Я так не думаю. Скорее всего, виноваты все. Из нас получился хороший коктейль — идеальная смесь для катастрофы. Все мы втайне стремились к лидерству, но раньше, в школе, прятали свои желания. Стремление стать лучшим поощряется только в спорте, в мире моды или любовных завоеваний. Поэтому тщеславное желание стать самым умным, добиться успеха в жизни приходится прятать, скрывать. Вы небрежно пожимаете плечами и притворяетесь, будто получили хорошую оценку только потому, что вам повезло. Вы много лет скрываете свою тайну, а она все крепнет и нарастает внутри. Потом вы поступаете в хороший колледж, вроде Питта, и тут высвобождается нечто темное и опасное.

Вот Эмилию, по-моему, ни в чем упрекнуть нельзя. Пусть трансформация началась еще до того, как она нас покинула, жизнь в Игре начала стремительно ухудшаться только потом.

XXXV(ii).Я обнаруживаю в своей квартире две вещи, которых не помню. Неужели они были здесь и раньше? На кухонном рабочем столе стоит подставка для пивного бокала, на ней напечатана крупная и затейливая буква «Б», похожая на морской узел. Белая «Б» на зеленом диске. «Бруклинская пивоварня» — гласит надпись на краях подставки. А в чашке на том же столе я вижу картонную книжечку спичек с названием бара — «Туз». Мимо этого бара я частенько проходил во время прогулок, он в нескольких кварталах отсюда. Примерно треть спичек из книжечки сожжена, они обгорели и скукожились. Много лет назад, когда я курил, никогда не отрывал картонные спички от упаковки. Я сгибал их, чиркал о полоску серы, чтобы погасить огонь, беззаботно махал книжечкой в воздухе, оставляя спичку на месте. Вот каким я был раньше — беззаботным, хладнокровным, бестревожным.

Но, насколько помню, последний раз я выкурил сигарету десять лет назад, если не больше.

Я представляю себе бар, три большие красные неоновые буквы призывно мерцают в ночи. «ТУЗ». Судьба заводит странные игры — надо же, бар называется так! Вдруг в подсознании мелькает картинка: я стою у входа и прикуриваю для кого-то сигарету.

Но для кого?

Ничего не могу вспомнить. Вся обстановка кажется мне фальшивой. Сейчас жизнь похожа на серию ударов кинжалом в темноте. А я заперт в комнате, которую никогда не видел при полном свете.

Все поиски тщетны. Ясно одно: я не помню ее.

XXXV(iii).Скоро полдень. Пора обуваться и выходить. Когда буду гулять вокруг квартала, скрещу пальцы.

Если моя гостья вернется, попрошу у нее только одно.

Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста. Сейчас ты имеешь дело с нездоровым человеком. Дай мне несколько недель.

XXXV(iv).Она не пришла.

Мне с трудом удается набирать слова. Она не пришла. Разумеется, она не пришла.

XXXVI(i).Послеобеденная атмосфера в «Гербе Черчилля» была сонной, общий зал как будто замер. Марк закурил, и вскоре дым заслонил солнечный свет, разделил зал от угла до угла. Наискосок от них весело помигивал лампочками автомат с викториной «Самый умный». Несколько раз в день на автомате играл Дориан, их однокурсник. Начинал он тогда, когда автомат, по его словам, был готов к дойке. Готовность к дойке означала — в автомате скопилось много монет, брошенных туристами. Поэтому вопросы викторины становились легче, приходилось отвечать на меньшее количество, чтобы получить главный приз — двадцать фунтов.

Дориан тщательно записывал вопросы, на которые он ответил неверно, и почти все вечера проводил в библиотеке. Он завел особую красную папку, где содержалось множество сведений, и по часу каждый день заучивал новые факты. Все это Джолион рассказал Чаду несколько месяцев назад, и Чад запомнил. У него-то и родилась идея.

Войдя в паб, Дориан целеустремленно зашагал к автомату. По пути он озирался по сторонам, Джолион помахал ему рукой и жестом подозвал к их столу. Вблизи стало заметно — задний брючный карман у Дориана оттопыривается от пригоршни фунтовых монет, карман походил на геморроидальную шишку.

Джолион поздоровался, они пожали друг другу руки. Дориан кивнул остальным — Чаду, Марку и Джеку.

— Сколько ты надаиваешь из автомата в последнее время? — спросил Джолион.

— В плохие дни однозначные цифры. А в хорошие дни — двадцатку, а иногда и тридцатку.

Джолион одобрительно улыбнулся, Дориан нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он не злился, просто ему хотелось поскорее приступить к делу.

— Не возражаешь, если мы к тебе присоединимся?

Дориан хмыкнул. Он не мог отказать Джолиону — Джолиону вообще мало кто мог отказать. Правда, Дориан продолжал переминаться, втайне желая, чтобы его скорее отпустили.

— Н-ну… наверное… — Он стал раскачиваться сильнее.

— Если ты против, так и скажи.

— Нет-нет, не в том дело.

— Отлично! — воскликнул Джолион. — Слушай, давай придерживаться одного простого правила. Мы будем подсказывать тебе ответ только при уверенности в сто процентов.

Они столпились вокруг автомата, и Дориан выудил из кармана монету. Когда монета упала в щель, на автомате быстрее замигали лампочки. Дориан показал на разноцветный шлейф, появившийся на экране:

— Отлично, просто отлично! — Он смотрел в экран, потерянный и счастливый, потом сказал: — Тебя хорошо накормили, красавчик, настало время дойки.

Знания и ежедневные наблюдения наложили на Дориана неизгладимый отпечаток. Играл он виртуозно, все были поражены. Естественно, он молниеносно отвечал на вопросы по истории, так как изучал ее. Если Дориан был уверен в своей правоте, его кулак обрушивался на кнопку как молот. Подчас он не сразу мог вспомнить нужный вариант, тогда смотрел в потолок, рылся в памяти, перебирал в уме свою обширную картотеку. Он знал даже ответы на те вопросы, которые сам же называл «подставами», даже на вопросы, где надо было выдавать статистику. Он помнил, сколько человек осудили в Великобритании в 1987 году за скотоложство. Сколько кратеров на Луне. Каково среднегодовое количество осадков в Блэкпуле.

Дориан уже приближался к первой несгораемой сумме — десять фунтов. И хотя одна ошибка могла лишить его всех достижений, играл он уверенно и быстро.

Вот ценность вопроса повысилась до пятнадцати фунтов. И вдруг…

«Имя немецкого ученого Гейзенберга, лауреата Нобелевской премии по физике 1932 года? Варианты ответов: А — Карл, Б — Макс, В — Нильс, Г — Вернер».

— Ч-черт! — вскричал Дориан. — Раньше этого вопроса не было. Кто-нибудь знает?

— Нильс, — тут же ответил Марк.

— Сто процентов? — спросил Дориан.

— Я все-таки физик.

Дориан нерешительно нажал кнопку «В».

«Неправильный ответ. Вы проиграли».

— Мать твою, Марк! — Дориан от раздражения подскочил на месте, даже монеты зазвенели у него в кармане. — Я проиграл из-за тебя! — Звяк-звяк-звяк. — Сами же обещали, что будете подсказывать, только если уверены на сто процентов!

— А я и был уверен на сто процентов, — ответил Марк. — Но теперь, поразмыслив, я понял, автомат меня обдурил. Вернер Гейзенберг работал с Нильсом Бором. Вот почему их имена перепутались у меня в голове. Извини, Дориан, мне очень жаль.

— Да ладно, забудь. — Дориан глубоко вздохнул. — В следующий раз еще можно выиграть. Машина думает, что нам просто повезло. Она думает, что мы очень торопимся и потому ошибаемся. Не волнуйтесь, пройдет еще немного времени, и она нам уступит по дешевке.

Джек хлопнул Дориана по спине:

— «Она»? Дориан, ты проводишь у этого автомата почти все свободное время, когда не спишь, и называешь его «она»? Кстати, а как у тебя сейчас с личной жизнью? — спросил он после паузы.

Дориан даже не обернулся, он не отводил взгляда от мигающих лампочек.

— Она всегда меня хочет, — сказал он, бросая в щель еще одну монету, — и чем больше времени мы проводим вместе, тем реже она говорит, что я не прав. Джек, найди себе такую же или лучше, а потом шути. Желаю удачи!

В следующем туре вопрос, сразивший Дориана, выскочил почти сразу. «Жеребец, выигравший Эпсомское дерби 1971 года».

— Нижинский, — тут же сказал Марк.

— Точно знаешь? Разве тогда победил не Милл Риф?

— Мой отец помешан на скачках.

— Марку в спорте равных нет, — заметил Джолион.

Дориан без особого воодушевления нажал «Нижинский».

«Неправильный ответ. Вы проиграли».

XXXVI(ii).Марк еще три раза подсказывал Дориану, все три раза неправильно. С каждым разом он все многословнее убеждал Дориана в своей уверенности. После того как Марк поклялся глазами матери и сестры и снова дал неверный ответ, Дориан совершенно прекратил его слушать.

Тогда Марк начал увеличивать частоту, с какой он высказывал свое мнение. Он давал откровенно нелепые ответы на самые простые вопросы. Ближайшей к Солнцу планетой он назвал Марс. Генерал Франко был оперным певцом-тенором. На чемпионате мира по футболу 1970 года первое место заняла Шотландия.

Дориан попросил его уйти, и Марк пообещал, что больше ни слова не скажет. В шестой игре Марк сдержал обещание. Но когда Дориан замялся, пытаясь вспомнить расстояние в милях между Нью-Йорком и Торонто, Марк наклонился вперед и без слов нажал кнопку против варианта «2698». Другими вариантами были 243, 343 и 443 мили.

Дориан круто развернулся и замахнулся, как будто собирался его ударить:

— Марк, придурок! Чтоб тебе провалиться!

— Остынь, Дор, ведь это только игра, — сказал Марк.

— Имей в виду, ты мне шесть фунтов должен!

— Слушай, Дор, ты свободный человек со свободной волей. Мы ведь не при фашистской диктатуре живем. Никто не заставлял тебя меня слушать.

— Сейчас ты сам нажал чертову кнопку! — возразил Дориан.

— Ну да, один раз, — подтвердил Марк. — Значит, я должен тебе один фунт.

— Ну и где он?

— Потом отдам. — Марк пожал плечами, как будто Дориан допустил невозможную бестактность.

Дориан принялся тыкать его пальцем в плечо, Марк развел руками и ухмыльнулся.

— Ты просто сволочь, Марк, — сказал Дориан. — Больше не приближайся ко мне! — На прощание он погладил автомат и выбежал из паба, тряся головой.

За столиком рядом с автоматом сидел наблюдатель — Коротышка. Он напоминал кинорежиссера, который сидит на съемках в своем режиссерском кресле. Он вальяжно закинул ногу на ногу и что-то черкал в блокноте. Когда Дориан убежал, Коротышка поднял голову и кивнул Джолиону.

Джолион протянул Марку карточку, где были напечатаны слова: «Портрет Дориана Гнева». Марк порвал ее на четыре части, сунул кусочки в карман и сказал:

— Ну хватит. Правда, Джолион, одно испытание в неделю — более чем достаточно. Неужели мне придется выполнять и второе?

— Конечно, придется, Марк. — Джолион покачал головой и слегка прищурился. — Таковы правила. Конечно, придется.

— Достали вы меня со своими скотскими заданиями! — заорал Марк.

— Тогда выходи из Игры, — тихо предложил Джолион. — Но сначала выполни второе задание. Тогда все будет по-честному. Если выйдешь до начала следующего раунда, получишь свой залог назад.

— Отдавай мне деньги сейчас, и я сразу же выйду из Игры, раз ты так хочешь!

— Да я ничего такого особенно и не хочу, только чтобы правила соблюдались, — ответил Джолион. — Мы одинаково относимся ко всем. Ты и сам прекрасно понимаешь, мы не имеем права отдать тебе залог до тех пор, пока ты не выполнишь задание. Не проси о невозможном.

— Перестань, Джолион! Не сволочись.

Джолион резко подался вперед.

— С чего ты на меня так взъелся? — спросил он. — С чего ты решил, что я тут кто-то вроде шерифа? Спроси остальных, можно ли тебе выйти и забыть о своих собственных обещаниях. — Джолион жестом показал на Чада и Джека, но они не смотрели в их сторону, взгляды обоих где-то блуждали, губы были плотно сжаты. — Спроси Эмилию, спроси Дэ. А меня сволочью не обзывай.

— Ну ладно, Джолион, не кипятись! — Марк потер лицо. — Черт, а ведь Дориан мне нравился, — сказал он. — Мы с ним подружились, когда я только приехал в Питт. Он зашел ко мне в комнату и, когда узнал, что я еще ни с кем не общаюсь, познакомил меня с целой кучей людей. Мать вашу, он мне действительно очень нравился!

— Почему в прошедшем времени, Марк? — спросил Чад и положил руку на плечо Марку. — Дориан по-прежнему может нравиться тебе. И даже если он ненавидит тебя всеми фибрами души, это не значит, что ты непременно должен ненавидеть его в ответ.

— Чад, пошел на фиг! — сказал Марк.

Чад расхохотался. Джек тоже расхохотался, такие шуточки он любил больше всего. Но Чад смеялся так заливисто, что Джолион удивился. Раньше он так не смеялся.

XXXVI(iii).В ту ночь все собрались у Джолиона, там они забивали косяки и ели соленые фисташки. Посреди комнаты стояла металлическая корзина для мусора, бросая в нее скорлупки, парни пересказывали Эмилии и Дэ историю с автоматом.

Первым начал Джек. Он считался лучшим рассказчиком: изображал всех в лицах, иногда привирал и увлекался лирическими отступлениями. Против его выдумок никто не возражал, даже когда остальные прекрасно помнили все, о чем он уже говорил. Остальные кивали, слушая его нелепые выдумки. Когда Джек о чем-то рассказывал, всем казалось, что они гораздо лучше.

Чад развалился в кресле и разглядывал новый наряд Дэ. Она пришла в длинных велосипедках, или, точнее, обрезанных легинсах. Черные, в обтяжку, они были чуть ниже коленей. Поверх велосипедок, или легинсов, она надела балетную пачку — белую в черный горошек. Дэ сидела на полу, прислонившись спиной к кровати Джолиона и согнув ноги в коленях. Мыски громадных рабочих ботинок цвета бычьей крови изрядно поистерлись.

Только Дэ с ее неповторимой тягой к цветовой сочетаемости способна была надеть к такому наряду еще и ярко-красную куртку в стиле милитари с позолотой. От ярких шевронов, галунов, эполет и пуговиц рябило в глазах. Под расстегнутой курткой виднелась футболка с изображением группы «Секс пистолз». На груди футболка натянулась. (В голове Чада в промелькнуло сравнение: «Как прозрачная пленка поверх куска говядины».)

Чад тут же почувствовал себя виноватым за мысленное сравнение Дэ с куском мяса. Она не такая. Дэ забавная, непредсказуемая и очень умная. И бюст у нее выдающийся… даже лучше, чем у Эмилии.

Но Дэ и Чад жили в разных мирах. Он понимал: с ней у него нет никаких шансов. Интересно, когда-нибудь, хоть раз в жизни, она бывала нормальной? Нормальной в таком же понимании, что и он… Может, когда-то она сама нажала переключатель и сознательно решила измениться? А вдруг преображение случилось в момент переезда из одной приемной семьи в другую? Долгое путешествие, окошко машины, за каплями и струйками дождя — гнетущие горы еще одной неудавшейся жизни. Позади серость, впереди новая жизнь.

Митци совсем не такая. Митци жила в одном общежитии с Чадом, как и другие американцы. Она, наоборот, приехала из одного с ним мира. И… да, последнее время Митци явно проявляет к нему интерес. Несмотря на свою неопытность, Чад был не настолько туп, чтобы ничего не замечать. И чем больше он ее игнорировал, тем больше она старалась. Похоже, он совершенно случайно выбрал верную тактику. А ведь Митци совсем не уродина. Правда, очень даже хорошенькая. А кого еще он знает?

Чад снова прислушался к Джеку. Рассказ приближался к концу, и теперь даже Марк хохотал во все горло.

— Больше всего я испугался совсем не того, что Дориан мне врежет, — признался он. — Мне показалось, он вот-вот разрыдается, ведь терпеть не может проигрывать, для него ничего нет ужаснее.

— И воспринимает все так серьезно, — подхватил Джек. — Записывает ответы, планирует стратегию… Меня так и подмывало сказать: «Дор, знаешь, даже какого-нибудь сраного голубя можно выдрессировать, и он будет нажимать нужную кнопку в обмен на зерно. Кто угодно, если захочет, в состоянии выиграть в эту викторину. Только никто не хочет. Понимаешь? Всем наплевать».

Джолион лежал на кровати и курил самокрутку, которая еще не успела обойти всех присутствующих. Он выпускал дым колечками, а пальцы его свободной руки без устали расправляли простыню. Они проворно двигались туда-сюда, как будто Джолион репетировал фокус.

— Джолион, — обратился Марк, — не жадничай, дай сюда косячок, ты его сейчас весь прикончишь.

Джолион ничего не ответил. Пальцы на миг замерли, а потом снова пришли в движение.

— Джо! — Марк щелкнул пальцами. — Эй, проснись!

Джолион сел, его передернуло, как будто он проснулся после страшного сна.

— Как ты меня назвал?

— Я попросил у тебя косячок, пока ты весь не выкурил.

— Мать твою, как ты меня назвал?!

— Джолион, забей. Отдохни. Не кипятись из-за пустяков.

— Неужели ты назвал меня Джо? — Гнев Джолиона пульсировал и заполнял комнату, так черная краска постепенно окрашивает банку с водой.

— Какая разница, Джолион? — удивился Марк.

— Нет-нет-нет, Марк! Ты назвал меня Джо или не назвал? Вот видишь, я слышал, что назвал. А уж ты сам решай, хочешь ты обсудить это или нет.

Марк удивленно моргал и пожимал плечами, Джолион смерил его тяжелым взглядом.

— Ну да, — сказал Марк. — Может быть, и назвал.

— Тогда объясни, Маркус,кто такой, на хрен, этот Джо? Кто, мать твою, тебе позволил называть меня Джо? Я просил называть меня Джо? Ты спрашивал разрешения называть меня Джо? Что еще за Джо? Какой Джо? Я даже не знаю, кто такой твой долбаный Джо!

— Отлично, Джолион, я все понял. — Марк поднял руки вверх и безвольно уронил их на пол.

Джолион тяжело смотрел на Марка, но не видел его. Перед ним чернел огромный туннель, а в конце его брезжило пятнышко света — не больше монетки.

— Самое главное сейчас другое, — сказал он. — Если даже кто-то и имеет право называть меня Джо, то точно не ты, Марк. Понял? Тебе ясно?

— Джолион, остынь.

— Какое, на хрен, «остынь»? Стать таким же остывшим-застывшим, как ты, Маркус? Хочешь сказать, что я должен все время, когда не сплю, изображать из себя дистрофика, чтобы меня все жалели и не нагружали, потому что я такой супер-пупер-умный? Или, может, мне изменить говенные правила говенной Игры, потому что у меня духу не хватает им подчиняться? Ты так понимаешь смысл слова «остыть»? Считаешь себя самым крутым, что ли?

— Нет, — ответил Марк. — Джолион, пожалуйста, сбавь обороты. Я ничего плохого в виду не имел.

— Знаешь что, Маркус? Ты не станешь крутым оттого, что каждые пять минут закрываешь глаза, изображаешь из себя зомби и дрыхнешь по шестнадцать часов кряду. Ты самый обыкновенный раздолбай, Марк. Ленивый, хитрый раздолбай, только и всего.

Марк медленно встал. Переход из одного состояния в другое потребовал от него громадного количества энергии, он стоял на ногах и выглядел потерянным.

— Вот именно, Маркус, — сказал Джолион, — теперь можешь отваливать. — Он жестом показал на дверь и боком сел на кровать. — И все остальные тоже, давайте валите отсюда. — Джолион смял окурок в пепельнице. — Осточертело, у себя в комнате я никогда не бываю один. Неужели не имею права хоть немного побыть один?

Все начали вставать. Джек хотел было что-то сказать, но передумал и вышел из комнаты следом за Марком. Они шагали друг за другом, гуськом. Чад замыкал шествие. Эмилия отделилась от них и осторожно шагнула к кровати, на которой растянулся Джолион. Чад замялся на пороге.

— Все в порядке, Чад, — успокоила Эмилия. — Я справлюсь.

Чад улыбнулся, вышел и закрыл за собой дверь.

XXXVII(i).Наверное, я так резко набросился на Марка потому, что его раздолбайство угрожало нашим правилам. Марк считал не зазорным нарушать правила, ведь он умеет отличать добро от зла… Почему же обязанность отстаивать правила выпала мне? Остальные хотели, чтобы правила были навязаны, но предпочитали отмалчиваться и выжидать. Вдруг кто-то еще подаст голос первым?

То же самое я видел вокруг себя постоянно до решения отгородиться от внешнего мира. Повсюду — в автобусах, в барах, на улице — творилось одно и то же. Муж бьет жену. Та в страхе сжимается и отшатывается. А двадцать или тридцать зевак тоже сжимаются. Они переглядываются и надеются на чье-либо заступничество, кто-то вмешается и спасет жертву.

И этим «кто-то» раньше непременно оказывался я. Не сейчас, а давно. Игра лишила меня чего-то важного, украла какую-то часть моей личности. Вероятно, жизнь так или иначе обтесала бы меня, но Игра внесла первый вклад. И Чад внес первый вклад. И смерть внесла первый вклад.

* * *

XXVII(ii).Сегодня утром сосед напротив ни разу не оторвался от кроссворда. Моя бывшая жена вышла замуж за адвоката, специалиста по налогообложению. Его зовут Трип. Всякий раз, как я на улице натыкаюсь на бомжа, он свирепо смотрит на меня, словно предупреждает: «Не подходи!»

У меня не остается другого выхода. Я вынужден действовать. Но сделать, что я хочу, в одиночку не могу.

Вечерние дела готовят меня к выполнению предстоящей задачи. Я наливаю виски до линии, нарисованной черным несмываемым фломастером, — на треть. Две розовые таблетки, две желтые, две голубые. Когда сгущаются сумерки, я выхожу из дома, до сих пор я не решался подвергнуть себя такому суровому испытанию. Ист-Виллидж каждую ночь похожа на веселый карнавал.

Я дохожу до авеню А, где на улицах полно народу. Целые толпы переходят из одной забегаловки в другую. Девицы идут гуськом, взявшись за руки, отчего передние движутся боком, по-крабьи. Мне приходится посторониться, чтобы пропустить их — они заполнили собой весь тротуар. Двери баров изрыгают посетителей, как кошки извергают комочки шерсти из желудков. На капот вскочил какой-то тип в плавательных шортах и, приставив ко рту руки раструбом, орет:

— Все на вечери-и-и-нку!

Я пытаюсь вспомнить, какой сегодня день недели. Кажется, понедельник. Что-то я еще помню.

Потихоньку двигаюсь вперед.

XXXVII(iii).Бар «Туз» затягивает меня в свой мрак.

Виски, говорю я, когда мне удается наконец протолкнуться к стойке. Официантка чуть прищуривается. Нет, говорю я, не надо виски. Лучше пиво, «Бруклин».

Под подвесным металлическим потолком крутятся два вентилятора, но жару они не рассеивают. Вспотевшие посетители спешат утолить жажду. Я замечаю: женщин здесь меньше, чем мужчин, тем более молодых. Девушки загорели не по сезону рано и надели тонкие платья на бретельках. Я оглядываю их по очереди, но не вижу ни одного знакомого лица.

Я соскучился по женской близости. Мне не хватает женского тепла, змеиного райского аромата…

Шум вокруг меня то усиливается, то стихает. От здешней качки меня мутит, и я жмусь к краю барной стойки. Беру пиво и громко кричу, чтобы барменша меня услышала:

— И виски тоже! Самое дешевое, безо льда!

XXXVII(iv).Через час, после четырех или пяти порций виски с пивом, я оттаиваю и согреваюсь. Разглядываю лица в толпе, рассеянно слушаю чужие голоса. Они трещат, как сверчки в лесу или в поле. Приятно послушать их где-нибудь в походе, у костра. Смотрю поверх чужих голов и вдруг замечаю мелькающие красные цифры на жидкокристаллических экранах. Я поднимаюсь на цыпочки. На одном экране кружатся нули, на втором цифры растут: 50, 70, 170. Кто-то кивает: вверх-вниз. Периодически толпа одобрительно вопит, иногда разочарованно стонет. Я верчу головой, ищу источник притяжения и нахожу его. В противоположном углу есть две дорожки для мини-боулинга. Игра ведется только на одной.

Я вспоминаю о своей тренировке, о бое с тенью, о спарринге. Да, если я не вернусь на ринг до приезда Чада, как я могу надеяться его побить? Я должен карабкаться наверх, неустанно подниматься по лестнице…

Допиваю виски, встаю, проталкиваюсь в толпе. Игрок бросает последний шар. Он набрал 480 очков. Друзья одобрительно хлопают его по спине.

Я подхожу к нему и хлопаю его по плечу. Хотите сыграть? Мне приходится орать, чтобы меня расслышали.

XXXVII(v).На том мои ночные воспоминания заканчиваются. Просыпаюсь утром, один, в собственной постели, и голова у меня просто раскалывается.

Во время похмелья я особенно четко представляю свое внутреннее строение. Во мне бесчисленное множество атомов, вселенных, лишенных материи. Я весь состою из разных частиц и что-то жужжу, все мое тело мягко вибрирует.

Я валяюсь в постели до тех пор, пока не понимаю: до полудня не успею переделать все утренние дела. Выпиваю два из трех положенных на день стаканов воды и принимаю почти всю дозу лекарств. Надеваю кроссовки.

XXXVII(vi).Джолион, как я рада, что ты все-таки пришел!

Ты вернулся, чтобы найти меня. Правда, ты меня не видел, но какая разница? Ты приходил — сделал над собой усилие. Не представляешь, как это много для меня значит.

Вчера ночью ты оторвался по полной. Видел бы ты себя перед тем, как охранник тебя выставил! Ты прислонился к бильярдному столу, принялся выкрикивать мое имя и признаваться в вечной любви. Я даже покраснела.

Признания в любви, пожалуй, можно назвать пьяными откровениями — в очередной раз! И хотя я понимаю, утром ты совершенно забудешь это, но искренне надеюсь — ты еще помнишь, кто я такая. Во второй раз это не сможет выскользнуть у тебя из памяти. В первый раз все можно списать на стечение обстоятельств, во второй раз такая забывчивость похожа на равнодушие!

Джолион, а может, мы начнем все сначала? Мне бы очень хотелось возобновить нашу дружбу. Мы начнем как друзья, а дальше посмотрим. Ура! Предвкушаю «ДА».

Однако вначале у меня к тебе крошечная просьба: давай следовать кое-каким правилам, не будем больше кидаться в омут очертя голову. Если ты хочешь, чтобы я дочитала написанное тобой, обещай мне кое-что. Ведь при чтении этого я и так сильно расстраиваюсь. Кстати, нужны некоторые рамки, их можно назвать и общей схемой. Для дружбы общая схема очень полезна, ты не находишь? Даже если большинство правил навсегда останется невидимым. Итак, вот мои правила.

На твой взгляд, слово «ПРАВИЛА» глупое? Да, наверное. Ладно, назовем их каркасом. Да, словосочетание «ОБЩАЯ СХЕМА» гораздо лучше, по этой схеме будут развиваться наши отношения.

(i)

Джолион каждый день уходит из дома в полдень.

(ii)

Джолион возвращается не ранее 14 часов.

(iii)

Перед уходом Джолион проверяет жалюзи на кухне — они должны быть опущены.

(iv)

Все часы в квартире показывают одно и то же точное время.

(v)

В холодильнике всегда имеется достаточный запас французской минеральной воды и газировки «Доктор Пеппер».

(vi)

В 14 часов или позже перед входом в квартиру Джолион стучит в дверь и ждет 30 секунд, прежде чем войти.

(vii)

Температура в квартире в полдень или чуть позже не должна превышать 75 градуса по Фаренгейту или 24 градусов по Цельсию. (Джолион, у тебя есть кондиционер. ВКЛЮЧАЙ его, пожалуйста!)

Ладно, Джолион, я должна бежать. Если ты считаешь, — похоже, ты действительно так считаешь — я больше не приду, можешь вернуться в любую минуту. Тогда мы еще долго не увидимся. Когда я читала твой рассказ, всплывают неприятные воспоминания, о которых я предпочла бы не думать. Но как можно забыть то, что мы натворили? Если же ты должен непременно во всем признаться, — а теперь я понимаю, что ты должен, — признавайся за нас всех. В происшедшем равным образом виноваты мы все.

Но не сейчас, Джолион. Прошу, дай мне еще немного времени. Сначала я сама должна кое в чем разобраться. Давай восстановим наше доверие, нашу дружбу.

И тогда мы обязательно встретимся. Клянусь, это будет скоро!

* * *

XXXVIII(i).Рука об руку Эмилия и Джолион вошли в бар и увидели остальных за их любимым столом в углу. Дэ, Джек и Марк битый час пытались растолковать Чаду, почему тори хуже республиканцев, а Тэтчер — большее зло, чем Рейган. Видимо, они считали: просвещать его в таких вопросах — их долг.

Джолион выглядел отдохнувшим. Недавняя ссора его как будто совсем не затронула. Выпустив руку Эмилии, он объявил, что угощает, и поинтересовался, кому чего заказать. В Марка он ткнул пальцем последним.

— Ну а тебе, раздолбай? — спросил он.

Последовало долгое молчание. Марк долго смотрел Джолиону в глаза и вдруг громко расхохотался. За ним расхохотались остальные, и между ними все снова стало по-прежнему.

XXXVIII(ii).Но за Марком оставался должок — еще одно задание.

По предложению Эмилии все согласились с этим немного подождать. До следующего раунда оставалось пять дней. У Марка еще есть время вытянуть задание до этого момента.

Прошло пять дней, и они собрались в комнате у Джолиона. За окнами нескончаемо шел серый дождь. Им показалось: за последнее время перемены коснулись и «Общества Игры». Полномочия разделились. За выполнением заданий чаще всего наблюдали Длинный и Коротышка, а Средний почти всегда присутствовал на розыгрышах.

В тот день к ним опять прислали Среднего. Он вошел без стука в дверь. Ни на кого не глядя, сел на стул и отъехал к стене.

«Портрет Дориана Гнева» уже был сыгран, и в корзинке оставались всего две карточки, нужно было придумать замену. Пока все обсуждали задание, Марк ждал за дверью. Дискуссия продолжалась не более двух минут.

Ближе всех к столу сидела Дэ, она и написала слова, с ними все согласились. Чаду нравилось, как она изящно держит ручку и как тщательно выписывает петли и палочки. В тот день Дэ нарядилась в зеленые армейские брюки карго с большими карманами и рубашку стального цвета. Шею она обмотала шерстяным кремовым шарфом, таким длинным, что концы доставали до колен. Ее костюм в тот день показался Чаду довольно сдержанным и скромным, если, конечно, не считать голубых туфель-лодочек и голубой фетровой шляпы с темно-желтым пером за лентой. Он представил, как Дэ пишет стихи, как посвящает ему стихотворное признание в тайной любви. Но нет, тайные стихи для Дэ — занятие слишком пассивное. Решительная Дэ предпочла бы действовать. Она способна заявиться в комнату к любимому поздно ночью или признаться в своих чувствах как в чем-то само собой разумеющемся за ужином в Большом зале.

В то утро Митци вышла на кухню, когда Чад завтракал, и со стеснением предложила: раз Чад из штата Нью-Йорк, может быть, ему интересно послушать группу, которая будет играть в пабе сегодня вечером? Группа называется «Олбани». [11]Потом она со вздохом, как будто мысль пригласить его только что пришла ей в голову, объяснила, что идет с Дженной и Фредо. А так как Дженна и Фредо все время будут обниматься, он ее очень выручит, если пойдет с ней.

— Жалость какая, — ответил Чад. — С радостью пошел бы, но есть другие планы, уже договорился с друзьями.

— С твоими друзьями-англичанами? — спросила Митци и, когда он кивнул, фыркнула и вышла из кухни.

Дэ сложила несколько раз листок с заданием и бросила его в корзину. Джолион позвал Марка в комнату. Марк не спеша, но довольно целеустремленно направился к кофейному столу. Он сунул руку в корзину, поворошил бумажки и вытащил одну с таким видом, словно достал приз.

Листок был свернут в пять или шесть раз. Чад издали узнал почерк Дэ, ее залихватские завитушки. Дэ только писала, само задание предложил он, остальные охотно согласились. Вернее, все, кроме Эмилии. Четыре голоса против одного.

Прочитав задание, Марк побледнел.

— Так нечестно! — воскликнул он и хлопнул ладонью по столешнице. — Я не буду этого делать!

— Не переживай так, Марк, — сказала Эмилия. — Что бы там ни было, не сомневаюсь, оно тебе по силам.

— Это не имеет никакого значения, я собираюсь воспользоваться своим правом вето. Каждый из нас имеет право один раз наложить вето, ясно? Так вот, я налагаю запрет на это задание, и мы двигаемся дальше.

— Ма-а-арк! — полушепотом протянула Дэ.

Джолион изо всех сил старался держать себя в руках:

— Марк, никаких вето не существует. Мы ни разу не обсуждали права вето. Если хочешь внести изменения в правила, мы их обсудим. Но только на будущее.

— Да пошел ты, Джолион!

Дэ схватила листок и прочла вслух:

— «Портрет Дориана Гнева, часть вторая»… После того разноса, который тебе устроил Дориан, ты понимаешь, он обошелся с тобой несправедливо. Ведь ты только хотел помочь ему победить. Вот подойдешь к нему в баре и объявишь об этом, а потом достанешь из кармана кожаную перчатку, хлестнешь его по лицу и вызовешь на кулачный бой.

Общая идея принадлежала Чаду, а кожаную перчатку и кулачный бой предложил Джек.

— Во-первых, это глупо. — Марк еле удерживался, чтобы не сорваться на крик. — С каких пор студенты дерутся на кулаках? В Питте вообще не дерутся! Никто не воспримет меня всерьез, это же нелепо!

— Значит, задание не такое уж и сложное, — ответил Чад. — Все решат, ты просто так по-дурацки пошутил, ведь и так знают: ты неуравновешенный тип. Видел «Маятник» на прошлой неделе?

— А если он согласится? — Марк развернулся и метнул в Чада испепеляющий взгляд.

Чад изобразил смущение:

— Да перестань, ты только что сам сказал, в Питте не дерутся. С какой стати Дориану соглашаться?

Потом заговорил Джолион, по-прежнему сдержанно и негромко:

— Если Дориан согласится, Марк, все зависит от тебя. Либо ты доведешь дело до конца, либо пойдешь на попятный. Как ты решишь, так и будет.

— Джолион, а ты вообще заткни свой поганый рот! Тебя я не спрашивал! — Стараясь не выходить из себя, Марк глубоко вздохнул. — Ладно, подойду к нему на заднем дворе или в «Черчилле». Но только не при всех в баре.

— Что?! — удивился Чад. — Марк, неужели смысл нашей Игры дошел до тебя только что?

— Извини, Марк. — Дэ небрежно поправила перо на шляпе. — Ты обязан выполнить задание в точности так, как здесь написано.

— Тогда, повторяю, я воспользуюсь правом вето, — сказал Марк.

В голосе Джолиона послышались нотки раздражения:

— Никакого права вето у нас нет. Прекрати, Марк, ты и сам прекрасно понимаешь свою неправоту. Или у тебя и на это ума не хватает?

Марк развернулся к Джолиону с презрительной миной, но неожиданно вырвал у Дэ листок с заданием, смял его, быстро сунул в рот и стал катать на языке, как виноградину. Затем он проглотил бумажный шарик, громко рыгнул и злобно прошипел:

— Что, съел, гад ползучий?

Средний протяжно вздохнул, Чад обернулся к нему и увидел, как тот качает головой, глядя на пол между своими ногами.

Джолион сбросил всякую мягкость и взвился:

— Я гад? Ну конечно, ведь я не считаю себя лучше других настолько, что сам себе позволяю нарушать правила!

— Пошел ты, Джолион!

Эмилия положила руку Джолиону на плечо, пытаясь его успокоить, но он грубо отпихнул ее.

— Нет, Марк, я-то никуда не пойду. Не я сейчас обосрался при всех. Не я хотел всех уделать и не выполнить задание. И без залога тоже останусь не я.

— Ах вот оно что! Джолион, мать твою, ты кем себя воображаешь? Мастер Игры вонючий!

Глаза Джолиона стали похожи на металлические шарики, какими стреляют из рогатки, и он жестко заговорил:

— Кем я себя воображаю? Я, Марк, действую по правилам, стараюсь запомнить, какие карты уже сданы, и не делаю идиотских ошибок, из-за которых получаю два задания за один раунд. Кстати, не только я играю на порядок лучше тебя. Вот мой ответ на твой вопрос. А теперь хочу спросить тебя. Ты-то кто такой, Марк? Мне приходит в голову единственный ответ — ты идиот, Марк, мать твою, вот кто ты!

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал, что ты — идиот. В самом деле идиот. Наверное, ты просто плохо соображаешь. Как ты думаешь, почему тебе всегда достается больше заданий, чем остальным? Дело не в невезении и не в плохих картах. Дело в том, Марк, что ты тупой.

С самых первых дней их дружбы все, кроме Эмилии, не скупились на бранные слова и непристойности. Каждую ночь они вместе ели, пили и спорили. Часто ругались, но никто не обижался. Разве что Эмилия иногда кривилась, да и то едва заметно. И Чад, наслаждаясь словесными перепалками, чувствовал себя непринужденнее и все чаще вставлял в свою речь «козлов» и «гондонов». Но до сих пор они не ссорились всерьез, предмет спора исчезал со следующей кружкой пива. Каждый понимал: обзывая кого-то, друзья ничего плохого в виду не имеют, просто эмоционально заявляют о своем несогласии. До сих пор они еще ни разу не переходили на личности. И никогда еще всерьез не объявляли кого-то дураком.

Марк вскочил:

— Ну все, Джолион, с меня хватит. Пошел ты, говнюк! — Марк оскалился, как будто выгрызал ругательства из воздуха. — Наш Джолион замечательно ловко управляется с картами, как и со всем на свете! Так вот, ты говнюк. Да, ты, Джолион, хоть ты и изображаешь из себя человека эпохи Возрождения — Джолион-всезнайка, Джолион-любимчик! Ты просто мошенник, вот ты кто! Я прекрасно понимаю, чем ты занимаешься. Ты впариваешь всем свои банальности, красивые, но совершенно пустые идейки, и только делаешь вид, что тебе не наплевать на других. Взять хоть Чада. Можно подумать, тебе не насрать на его мнение! На всей земле нет ни одного человека, которого ты бы втайне не презирал по тысяче неясных причин. И тут же ты вешаешь всем лапшу на уши насчет врожденной порядочности и так далее. Ты просто упиваешься своей властью! А что такое твоя поганая Игра? Все равно что отрывать крылышки у бабочек или травить толстяков. Так что… достал ты меня окончательно. — Марк принялся раскачиваться, как будто хотел получше замахнуться. — Ты, Джолион, самый обыкновенный гад, любишь издеваться над другими. Такие гады есть в каждой школе, они задирают и достают слабых. У тебя не все в порядке с головой. Ты пустышка и притворщик. И когда то же самое сообразит еще кто-то за этим столом, ты дорого за все заплатишь… Джо!

Джолион привстал, но Эмилия нажала ему на плечо и удержала на месте, а сама вскочила и закричала:

— Хватит! Сейчас же прекратите оба! Джолион, не смей ничего говорить! Я серьезно! Ни слова! А ты, Марк, сядь и заткнись, я не шучу!

Марк сел и скрестил руки на груди.

— Слушайте меня! — После этих слов Эмилия слегка притормозила. — Вот что мы сейчас сделаем… мы проголосуем. Да, вот именно. Проголосуем за право вето, предложенное Марком. Каждый имеет право один-единственный раз им воспользоваться. Если мы проголосуем за, Марк, если захочет, воспользуется своим правом сегодня.

Джолион хлопнул ладонью по столешнице:

— Ты не имеешь права, нет…

— Нет, Джолион, имею. Извини, но ты не прав. Сейчас не время для твоих железобетонных принципов, здесь мы имеем дело не с теориями и не с системами правосудия из учебников. Мы все друзья и живем реальной жизнью, где иногда можно и забыть о своей непримиримости. Так что… или ты соглашаешься, или я сейчас же уйду и больше сюда не вернусь.

Джолиону больших трудов стоило удержаться от возражений. Он понимал: если слова слетят с его губ слишком быстро, пути назад уже не будет, и все разлетится на куски, станет неуправляемым.

— Мои принципы тут совершенно ни при чем, — сказал он. — Эмилия, Марк предложил вето, но его нет в правилах Игры. Вот и все. Я только за соблюдение правил и честную и справедливую Игру.

— Джолион, слушай меня очень внимательно, — ответила Эмилия. — Если я сейчас уйду, то брошу не только Игру. Ты понимаешь?

— Отлично, — сказал Джолион. — Голосуйте. Мое мнение вам известно.

Эмилия снова села и ссутулилась. Неопределенность закончилась, лицо ее раскраснелось.

— Спасибо, Джолион, — сказала она. — Итак, Джолион против вето, мнение Марка нам тоже известно, да, Марк? Значит, решать остальным.

— Я как Джолион, — тут же сказал Чад.

— Какой сюрприз! — язвительно заметил Марк. — Вы как братья-близнецы, всегда заодно… А ты, мать твою, его комнатная собачка!

— Помолчи, Марк! — велела Эмилия. — Значит, получается двое за и двое против, а я голосую за вето. И хочу объяснить почему. Для меня важнее всего наша дружба. Каких-то свойств и последствий Игры мы никак не могли угадать заранее. И тут никто не виноват, никто из нас. Если бы мы лучше понимали, чем все обернется, то поступили бы по-другому.

Чад фыркнул:

— Эмилия, каким образом право вето, предложенное Марком, что-то изменит? Он получит еще одно задание, и все вернется туда, с чего началось. Вы просто оттягиваете неизбежное. Доброту и порядочность надо отличать от полной бесхребетности. И право вето, по-моему, совершенно бессмысленно. В конечном счете никому от него не будет пользы.

— Собачка тявкает точь-в-точь как ее хозяин, — сказал Марк.

— Пошел ты! Если тебе духу не хватает признаться в слабости, это твоя проблема. Так и быть, я все скажу. Мне наплевать. Марк, я играю здесь лучше, чем ты. Пусть ты лучше нас всех разбираешься в десяти измерениях, но о нашей Игре ты понятия не имеешь. До сих пор мне доставались самые легкие задания, но если я вытяну самое трудное, то выполню его без нытья. Истерик закатывать не стану. Знаешь, мне даже хочется проголосовать за твое дурацкое вето, чтобы посмотреть, как ты снова облажаешься. Умей проигрывать достойно, по-мужски. Ты не выиграешь сейчас. Выигрыш твой может быть… разве что в другой жизни.

— Гав-гав-гав! — Марк изобразил рукой челюсти. — Р-р-р-гав!

— Джек, — сказала Эмилия, — твоя очередь голосовать.

— Знаю, знаю. Перед этим я хочу кое-что сказать. — Джек с мрачным видом опустил голову.

— Ладно, Джек, — согласилась Эмилия, — только по делу.

Джек задрал голову к потолку и немного помолчал, набираясь храбрости. А потом спросил:

— Неужели только мне кажется, что Дэ в своей шляпе похожа на средневекового трубадура? То есть… где твоя долбаная флейта, сэр Ланселот?

Эмилия замахнулась на Джека ногой, но он ожидал этого, ловко уклонился от удара и с невинным видом спросил:

— Что, я не вовремя?

— Голосуй, Джек! — приказала Эмилия и вздохнула.

Джек пожал плечами:

— Мне показалось, атмосфера в комнате стала какой-то… ледяной. Не знаю, заметил ли это кто-то еще, кроме меня. Но, должно быть, все дело в шляпе Дэ, ни о чем другом я просто не могу думать. И пусть она, мать ее за ногу, выскажется!

Дэ фыркнула, и всем показалось: атмосфера действительно немного разрядилась.

— Джекки, напрасно ты считаешь, что Средневековье вышло из моды.

— Да неужели?! — воскликнул Джек. — Не вышло, значит? О, как я ошибался!

— Перестань, Джек, — Эмилия, как ни старалась, не смогла скрыть едва заметную улыбку, — мы говорим о серьезных вещах…

— Я за вето, — сказал Джек. — Извините, Джолион и Чад. Теоретически я всей душой с вами. На сто процентов. Но на практике сейчас я думаю именно так. — Джек сглотнул слюну и посмотрел на Джолиона, но тот отвернулся.

— Три голоса за вето, два против, — подытожила Эмилия. — Дэ, к сожалению, теперь все зависит от тебя.

Дэ сняла шляпу и пригладила волосы. Она как будто совсем не задумывалась перед ответом.

— Я против вето, — сказала она.

— Твою мать! — не выдержал Марк. — Почему? Дэ, какого дьявола?

— Я не должна объяснять, — ответила Дэ. Она снова надела шляпу и сдвинула ее вперед и чуть набок.

Эмилия бросила на Дэ озадаченный взгляд, а потом поспешно повернулась к Марку:

— Извини.

— Но ведь я не проиграл голосование, — возразил Марк.

— Ты его и не выиграл, приятель, — сказал Джек.

— Нет, не проиграл! А идите вы все знаете куда? Я выхожу из этого ужастика. А вы можете продолжать свою идиотскую игру. А залог я забираю, потому что голосование прошло вничью.

Джолион и Чад сдерживались из последних сил и напряженно думали над ответом. Джолион сорвался первым:

— Нет, Марк, ничего ты не забираешь! Это против правил! Перед тем как выйти из Игры, участник должен выполнить задание, иначе он лишается залога, который поступает в призовой фонд. Мы обо всем договорились в самом начале, и все было предельно ясно!

— Пошел ты, Джолион! — снова вспыхнул Марк, но уже не так яростно, как прежде. Ему как будто приходилось искусственно заводить себя.

— Нет уж, хватит, — вздохнул Джолион. — Ты повторяешься. Ты пошел? Ладно. Пошел так пошел. А теперь, если хочешь, устроим еще одно голосование. Я говорю: никакого залога ты не получишь. Дэ?

Дэ покачала головой.

— Чад?

Чад сделал то же самое.

— Пошли вы все втроем, — сказал Марк. — А ты, Джолион, слушай. Я заберу свой залог, а тебя считаю лично ответственным за все. Тебя, Джолион, понял? Тебя лично. Ничего не закончится, пока ты не вернешь мне деньги. Ты не будешь спать, тебе не удастся в одиночку тихо почитать в столовой, ты не сможешь гулять по улицам без… без… Ну, погоди! Погоди же! До тех пор, пока эта несправедливость… до тех пор…

Щелк! На сей раз щелкнули зубы у Джолиона. Он сорвался с привязи. Слова, которые он произносил, состояли не из звуков, не из гласных и согласных. Слова состояли из чистых эмоций, и ему стало приятно. Его слова плыли, а Джолион летел.

И вдруг Марк бросился на него, Джолион с трудом отбивался от его костлявых рук и коленей. Потом на них обоих навалились остальные. Джолиону стало страшно, он начал задыхаться. Хватанул воздух раз… другой…

Наконец — облегчение. Больше никто на него не давил. Джолион жадно дышал, чувствуя, как в него возвращается жизнь. Лицо Марка отдалялось. И лица Джека и Чада.

Марк снова кричал:

— Предупреждаю, я всем расскажу о вашей идиотской Игре!

Вдруг Средний вскочил на ноги и крикнул:

— Нет! Вы не имеете права!

— Всем! — Марк обернулся к нему.

Средний шагнул к Марку. В его позе не чувствовалось никакой угрозы. Он положил руку Марку на плечо, покосился на дверь и заговорил, понизив голос, как будто боялся подслушивания:

— Прошу тебя, Марк, не надо. Ну, пожалуйста!

И все вдруг затихли, окутанные мягкостью и убедительностью последнего слова.

Джек и Чад держали Марка уже не так крепко. Он обмяк, смутился и пришел в замешательство.

Чад открыл дверь. Трое вышли. Дверь закрылась.

XXXIX.Я вне себя от радости.

Оказывается, все было на самом деле! Я говорю это не только для того, чтобы угодить моей гостье.

Да, да, да. Я согласен со всеми правилами, инструкциями, схемами…

Имею в виду и это тоже, целиком и полностью. Но моя радость от записки гостьи очень скоро перешла в леденящий страх. Дело в том, что я не помню ни бильярдного стола, ни того, как меня выкидывали из бара. Я не помню, как в пьяном виде признавался в любви. И поэтому понятия не имею, чье имя я выкликал вслух. Но если я сейчас признаюсь в этом моей гостье, если признаюсь, что я во второй раз забыл ее…

Да, ни одно имя не кажется более уместным, чем второе. Эмилия, Дэ.

Дэ, Эмилия.

Я любил их обеих. Если бы жизнь сложилась по-другому… Поэтому сейчас я должен внести в свое повествование нечто важное, сейчас расскажу. Отныне абзацы, набранные курсивом, предназначены исключительно для ваших глаз. Для вас и только для вас, мои читатели. Отныне мой рассказ существует в двух вариантах… Нет, я не собираюсь изменять историю. Оба варианта — один и тот же файл, скопированный два раза. Основа идентична, но в одном варианте появляются вставки курсивом, их моя гостья видеть не должна.

Вариант с закурсивленными вставками я спрячу, зарою, как пираты зарывали клад. Уберу его в какую-нибудь подпапку, как самую маленькую матрешку… в совершенно постороннюю папку, например, «Утилиты», «Диалоги», «Куки-файлы», «Мнемоники и предпочтения». Я нарочно создал тупики и ложные следы, вроде неправильных поворотов в лабиринте. В некоторых тупиках я оставил более старые варианты своей истории или статьи, написанные для газеты много лет назад. Моя гостья никак не сумеет добраться до спрятанного сокровища — варианта со вставками.

Хочу быть с вами честным, мои воображаемые читатели. Хочу быть честным со всем миром. Но моя гостья надеется, что я начну называть ее по имени, отсюда и мой страх. Я боюсь снова потерять ее. Не хочу потерять ее навсегда.

Я брожу по квартире в состоянии крайнего беспокойства. Эмилия или Дэ? Дэ или Эмилия? Валяюсь на кровати, сижу за столом, стою перед окном. Ничего не приходит в голову. Тогда надеваю кроссовки.

Я бесцельно бреду куда-то, мысли в голове путаются. Пытаюсь вспомнить какие-то приметы, по которым я сумел бы ее опознать. Эмилия или Дэ? Дэ или Эмилия? Моя система меня подвела. Или, может, я подвел свою систему? Долго стою в аптеке и смотрю на полки с сигаретами. Захожу в винный магазин и перебираю бутылки виски. А потом я замираю перед витриной магазина женской одежды и разглядываю одетые манекены. В голову ничего не приходит.

Вечером я неожиданно для себя оказываюсь в парке. Тогда-то все и начинается.

Кто-то окликает: «Эй! Эй, ты!» Голос все ближе. Поднимаю голову и вижу какого-то молодого человека, он злобно смотрит на меня и быстрым шагом движется навстречу. Подходит ко мне, толкает в плечо и орет: «Эй, придурок, гони двадцатку! Ты мне двадцать баксов должен!» Я смотрю на плечо, а потом перевожу взгляд на молодого человека и говорю: «Да я вас знать не знаю». Он снова толкает меня в плечо, посильнее: «Не прикидывайся, козел! Гони двадцатку». Я пытаюсь толкнуть его в ответ. «Пошел отсюда», — говорю я. Но последнее слово проглочено, острая боль пронзает левую половину моего лица. Спотыкаюсь, иду вперед, кто-то хватает меня за лодыжку, и я падаю, ударяюсь о землю головой с глухим стуком. Я перекатываюсь на спину, тот самый молодой человек наклоняется за мной, хватает меня за грудки. «Гони двадцатку», — требует он. Лицо его кажется черным на фоне ярко-голубого неба. Голова раскалывается от боли. И вдруг, совершенно неожиданно, я вспоминаю все. И радостно, по-детски смеюсь. «Да, — говорю я, — да. В самом деле я должен тебе двадцать баксов». — «Ну и где они?» — «Дай мне встать», — говорю я. Молодой человек не выпускает меня, мы оба встаем на ноги. Я лезу в задний карман за двадцатидолларовым банкнотом, отдаю его с радостным смехом. «Держи свою двадцатку, — говорю я. — Кстати, спасибо тебе». Молодой человек берет деньги как-то испуганно, выпускает меня и спешит отойти подальше. «Слышь, друг, похоже, у тебя не все дома», — говорит он. «Ты прав, — отвечаю я и стучу по своей голове пальцем, как иголкой швейной машины. — Ты совершенно прав». Молодой человек пятится, вертя банкнот в руке, отходит на несколько шагов, разворачивается и убегает.

Теперь я знаю. Боль помогла мне вспомнить. Вся сцена меньше чем за секунду повторяется в моей голове.

Играть на интерес глупо, говорю я. Может, поставим по двадцатке? Согласен, отвечает молодой человек. Как хочешь, приятель. Один из его друзей начинает массировать ему плечи.

Мы кладем деньги на стол. Друг молодого человека начинает распевать: давай, давай, давай! Я получаю девять шаров. Руки трясутся и не слушаются. Я проверяю счет. У меня девяносто очков. У моего противника втрое больше. Он выбил пятьсот. Пятьсот!

Через несколько секунд я стою у бильярдного стола. Зову ее и объясняюсь ей в любви.

* * *

Да, да, да! Я принимаю твои условия, Дэ! Все и вся. Я согласен — решительно и бесповоротно.

XL(i).Они остались впятером.

В середине дня в понедельник в баре не было никого, кроме них. И все же они сидели за столом, облокотившись о столешницу и сблизив головы, чтобы их не было слышно.

— Хочешь сказать, он за тобой следил?

— Нет, — ответил Джолион, — не то чтобы следил… Какая тут слежка? Он просто шел рядом, как будто мы по-прежнему друзья.

— Да ведь Марк в самом деле по-прежнему твой друг, — сказала Эмилия.

Джолион ее как будто не слышал и продолжил:

— Утром я пришел на лекцию, он сел рядом со мной.

— Марк специально рано встал, чтобы попасть на лекцию? — удивился Джек. — Значит, он точно вышел из себя.

— А ты что? — спросил Чад.

— Ничего, — ответил Джолион. — Не разговаривал с ним, но и не делал вид, будто не замечаю его. Не хочу, чтобы он подумал, будто его действия меня трогают. Он не может мне навредить.

— А после лекции? — спросила Эмилия.

— Он, как и раньше, не отставал от меня. Когда я зашел за сигаретами в магазинчик, он ждал меня снаружи, как привязанная к фонарному столбу собака. Я вышел, и все началось заново — словно мы с ним увлеченно обсуждали принцип ответственности за ущерб, независимо от тяжести последствий, или самые великие судебные решения лорда Деннинга. [12]

— Значит, вы не говорили? — уточнила Дэ.

— До тех пор, пока я не вернулся к себе. Он не зашел за мной в комнату, только придержал мне дверь. А потом сказал, как будто ему только сейчас пришло в голову: «Кстати, Джолион, не забудь, ты должен мне тысячу фунтов».

— А ты? — спросила Дэ.

— Очень вежливо ответил, что он может забыть о деньгах.

— А он?

— Сказал: до завтра.

— Прямо мурашки по коже, — заметил Чад.

— Но вот что странно, — продолжал Джолион. — Мне не было страшно. То есть… ну да, и у меня мурашки по коже бегали, хотя он выглядел совсем безобидно. Он мне не угрожал и вел себя так, словно вчерашнего дня не было.

— Где он сейчас? — спросил Джек. — Сюда-то за тобой не притащился.

— Он ведь не за вами ходит, а за мной, — сказал Джолион, отпил большой глоток пива и развалился удобнее.

Чад посмотрел на друга и в очередной раз восхитился им. Джолион держался с невероятным, почти королевским достоинством, он гордился своей избранностью.

Эмилия подняла руку, как ученица в классе:

— У меня вопрос ко всем! Скажите, какого вы мнения о Среднем? Помните, его интонацию вчера: «Пожалуйста!» Мне прямо страшно стало.

— В том-то и дело, — ответил Чад. — Он очень быстро придумал самый быстрый способ заставить Марка заткнуться. И у него все получилось.

— Не похоже, чтобы Средний запугал Марка и подчинил своей воле, — возразил Джек. — Он не такой, как тролль Коротышка, больше напоминает осторожного эвока из «Звездных войн».

— Правда? — спросила Дэ. — А по-моему, самый страшный из них — Длинный. Он похож на гробовщика. Такой же тихий, бледный… Невольно гадаешь, что творится за его внешней бесстрастностью.

— Нечего бояться, — сказал Джолион, — они все вполне безобидны.

Джек повернулся к Чаду:

— Ну что, ты уже встречался с представителем ректората?

— Да, — ответил Чад, — обо всем договорились, осталось обсудить кое-какие организационные вопросы. В пятницу, в два.

— Быстро все получилось.

— Власть всесильного доллара.

— Скажи, а ты не выкинешь такую же штуку, как Марк? — спросил Джек.

Эмилия вздохнула и положила руки на колени: одну поверх другой. Сейчас она походила на жену священника, которой приходится ждать в борделе, пока муж отпускает грехи обитательницам верхнего этажа.

— Ну уж нет, — сказал Чад. — Я справлюсь.

— Ну да, — кивнул Джек, — в буквальном смысле с таким заданием кто угодно справится… Но это не значит, что кто угодно на него согласится!

Дэ достала трубку изо рта и с возмущенным видом ткнула ею в Чада:

— Прости, Чад, мои слова, но ты не самый уверенный в себе человек из числа моих знакомых. То есть… если бы, например, такое задание досталось Джеку, он, скорее всего, ничего бы не почувствовал. Не сомневаюсь, ты справишься, но подумай, каково тебе будет на следующий день?

Чад откинулся на спинку стула и потянулся:

— Что ж, настала пора выяснить, из чего я сделан.

XL(i).После обеда Чад отправился погулять и все обдумать. Он проходил мимо старинной городской стены, виноградников и башен, увитых плющом. Мимо шпилей, куполов и холодных каменных порталов.

Вчера, после того громкого ухода Марка, они продолжали играть. На этом настоял Джолион. Никто не хотел провоцировать Джолиона, поэтому все делали вид, будто ничего не произошло. Наверное, поэтому Чад, сидевший слева от Джолиона, сильно проиграл.

До вчерашнего дня он играл неплохо. И вот он вытянул первое трудное задание, которое приписал невезению, черной полосе. Но Игра все еще была на ранних стадиях, теперь, когда задания стали жестче, Чад решил, что все сводится не к одним картам и кубикам. Игра испытывает их стойкость и силу духа, возможно, и саму их природу. Им предстоит открыть в себе нечто неведомое. Интересно, думал Чад, кто еще кроме него об этом догадался.

Он прошел Вифлеемский колледж, а потом колледж Святого Кристофера, где знаменитый английский поэт держал в своей комнате медведя после запрета держать собак. В первую неделю в Оксфорде Чад съездил на автобусную экскурсию, о которой не рассказал друзьям. Они наверняка высмеяли бы его.

Домой он возвращался живописной дорогой вдоль реки, мимо эллингов и лодочных сараев, и думал о предстоящих испытаниях других. Что таится в каждой корзине? Это оставалось тайной для всех. Страх неизвестности во многом определял притягательную силу Игры. Но, конечно, если бы кто-то заранее узнал, что его ждет, игра пошла бы немного быстрее. Особенно Эмилия… если бы Эмилия… Чад почувствовал себя виноватым и решительно прогнал из головы такие мысли. Он стал наблюдать за лодкой-восьмеркой на реке: пары весел слаженно опускались в воду, над водой поднимался пар от дыхания гребцов.

Но мысли об Эмилии не уходили. Чад прекрасно понимал: знай Эмилия о задании для нее, она тут же бросила бы Игру. Если кто-то честно предупредит ее, то совершит добрый поступок. Для нее гораздо лучше знать все заранее, чем столкнуться с заданием, выполнить которое она просто не сможет. Он прикидывает умный ход — почему же он чувствует себя таким виноватым?

Но сначала нужно пережить пятницу. Обо всем остальном он будет беспокоиться потом.

Он вернулся в свое общежитие на том берегу и застал на кухне Митци, она сидела на высоком барном табурете, закинув ногу на ногу. Часы показывали почти пять часов, а она ела кукурузные хлопья с медом из большой миски на коленях. На ней были красные махровые шорты и серая футболка с эмблемой колледжа «Нотр-Дам», за него играл в футбол ее брат. Каким-то образом, несмотря на английскую погоду, ей удавалось сохранять ровный загар — ноги ее имели цвет крепкого чая. К такому чаю Чад пытался себя приучить.

Увидев Чада, Митци очень оживилась и сообщила: представитель ректората только что звонил ей насчет пятницы и попросил передать, что он обо всем договорился, еще спросила:

— Ну, таинственный ты наш, а меня пригласишь послушать?

— Конечно, — ответил Чад, с трудом удержавшись от напоминания: она, так или иначе, должна быть на приеме у ректора.

— Чад, я в восторге! Жду не дождусь пятницы… И знаешь, я так горжусь тобой.

— Спасибо, Митци, — сказал Чад.

Слово «горжусь» в устах Митци показалось ему совершенно неуместным. Но не важно, она все равно милая. Митци в самом деле милая, такая девушка ему понравилась бы. Такая, как она, очень подходит для первой любви.

— А может, когда все закончится, пойдем вместе?.. Конечно, если ты не договорился заранее со своими друзьями-англичанами. Если договорился, я не обижусь… Ты позволишь потом пригласить тебя на ужин? Чад, будем только ты и я. Отметим важное событие. Ну, что скажешь?

— Конечно, Митци, — сказал Чад.

— Будет просто замечательно. — Митци похлопала в ладоши и тоненьким голоском протянула: — Замеча-ательно.

Чад следил, как с ее ложки капает молоко: она поднесла ложку ко рту наподобие микрофона. Капли тонкой струйкой бежали по ее бедру.

XLI(i).В полдень, перед выходом из квартиры, я оставляю Дэ букет гербер и короткую записку. Борода ужасно чешется уже несколько дней. По-моему, пора бриться. И стричься.

Ладно, только между нами, дорогие читатели, вот вам правда. Мне очень хочется хорошо выглядеть ради Дэ. Только, пожалуйста, никому ни слова. Сейчас я не могу ни о чем думать, кроме Дэ. Дэ. Дэ. Дэ.

Щелк-щелк-щелк — и вот уже на полу парикмахерской столько волос, что можно набить большую подушку. Потом борода — сначала щелканье ножниц, потом скрежет бритвы. Так хорошо, как сейчас, я не выглядел уже много лет. Правда, я не очень-то люблю вертеться перед зеркалом и любоваться своим отражением. Возвращаюсь домой и нахожу письмо от Дэ.

XLI(ii).Джолион, спасибо за цветы и очень милую записку. Ты такой славный, и я по-настоящему рада твоему возвращению в мою жизнь. И спасибо, что согласился с моими правилами, то есть, прошу прощения, с ОБЩЕЙ СХЕМОЙ.

Переписываю письмо уже в третий раз. Первые два варианта оказались дурацкими и робкими, ничего не получилось. Сейчас я решила сказать тебе правду, только правду и ничего, кроме правды. Не сомневаюсь, ты гадаешь, почему я оказалась в Нью-Йорке… Делаю глубокий вдох.

Последние четырнадцать лет, иногда целыми днями напролет, я что-то писала. Писала и переписывала, рвала написанное, начинала снова. Мучила себя, мучила окружающих. Четырнадцать долгих, бесплодных лет.

Чем же еще могла я заниматься, если не писать? Я выросла на книгах, Джолион, меня воспитали классики, как Маугли — волки. Учти, я не слишком горюю над своей судьбой сиротки Энни, но считаю нужным кое-что объяснить.

В детстве, лет в двенадцать, я фантазировала, что моя мать — Джейн Остин, а отец — Чарлз Диккенс. Только они были постоянными величинами в моей жизни, только им я дарила свою безусловную любовь. Остин и Диккенс рассказывали мне сказки перед сном, смешили, учили жить. Потом у меня появились три сестры: Анна, Шарлотта и Эмили. Они стали моей семьей, они не были способны ни на какое зло. Я любила их безусловно, как любят близких просто за то, что они — родственники, хотя родственники бывают разные. Я подрастала и начала обзаводиться другими замечательными родственниками — дядями и тетями. Грин, Набоков, Вулф, Апдайк. Каждый приходил ко мне с необыкновенными историями из далеких миров. И они тоже вызвали мою любовь, мое обожание. Таких отличных родственников я выбрала себе сама, а не наоборот. Я читала, читала… и любила.

Наверное, я пишу потому, что хочу заслужить такую же любовь, какую испытывала в детстве: высшую и безусловную преданность к другому человеческому существу. И о чем еще могла бы я писать, как не об Игре? Совсем как ты, Джолион. Что нам еще остается? Я пыталась излагать историю прямо, потом криво, задом наперед и окольными путями. Сначала подражала Диккенсу, потом Джейн Остин. Пробовала подражать Грину и Набокову. Я даже пыталась быть самой собой. Потом попробовала стать тобой. А потом Чадом. Но всякий раз у меня ничего не выходило. А почему? Кажется, дело в том, что я так и не поняла до конца, в чем суть нашей истории. Ведь суть — не в зависти, злобе или презрении. И даже не в ненависти. С самого начала наша история была историей любви. Да, в рассказе об Игре развиваются несколько любовных линий. Безусловно, все мы по-своему любили друг друга. Но центром, сердцевиной всего была история одной любви. Любви Джолиона и Чада. Кстати, ваших отношений я так и не постигла. Я не в силах понять интересной, сложной, плохо изученной, таинственной, невысказанной и ядовитой любви между мужчинами.

Как сильно ошибался Марк! Конечно, тебе было не наплевать на мнение Чада. Тебе было даже слишком не наплевать (извини, Джолион, я приехала сюда, в Нью-Йорк, вовсе не для обвинений тебя).

Итак, я писала, писала и терпела поражение за поражением. И как же я все-таки выживала в те бесплодные года? Начнем так: у меня были мужчины. Мужчины окружали меня всегда. Не художники и не писатели, а банкиры и бизнесмены, бухгалтеры и бармены (кстати, ты заметил, что все они на «б», как бабуины и бегемоты, как буйволы и бараны?). Одного из них я даже любила, он первый и единственный, кто меня бросил. Бухгалтер с душой поэта.

Я отдавалась им — тело в обмен на разум. И они заботились обо мне, следили за мелочами жизни. Я боялась только одного: пустой страницы.

Я писала, писала и терпела поражения. Но не сдавалась. Заводила друзей, вступала в объединения писателей, люди меня любили. Я могла бы писать ерунду для журналов, сочинять детские книжки, слезливые любовные романы. И все равно мои сочинения не были бы кому-то интересны. А почему?

Причин две, одна лежит на поверхности, а вторая в глубине (но если вдуматься, они — две стороны одной медали). Мне немного стыдно признаваться, но поверхностная причина моего упорства заключается вот в чем. Если бы я сдалась, опустила руки, то вышло бы, что Джек прав, значит, тогда Джек победил бы. Я отказывала себе во всем, кроме самой серьезной работы, потому что не могла забыть тот день в пабе и очередное представление Джека. Только для меня это была не просто шутка, играя в «гадалку Сью», Джек (не знаю, нечаянно или нарочно) попал в цель. Его стрела попала мне в сердце.

Я серьезно и откровенно писала, но у меня ничего не получалось. Писала коммерческую чушь и добивалась успеха. Джек, хоть и казался треплом, как-то умел проникать в суть вещей, он обладал интуицией на обнаженные нервы.

А вот и мой обнаженный нерв: причиной, почему я должна была писать серьезно и почему не могла сдаться, служит то, что безусловную любовь можно заслужить только тяжелым творческим трудом. Настоящая любовь к Диккенсу, Остин, Грину — совсем другого сорта, нежели любовь к любому коммерческому писателю. Бестселлеры могут НРАВИТЬСЯ, но их не ЛЮБЯТ, не ОБОЖАЮТ, их не ВПУСКАЮТ в душу. Есть разница между успехом и любовью. Я не переставала писать серьезно вот почему: добиваюсь не просто хороших продаж моих книг. Я хочу, чтобы меня любили, впускали в сердце и душу.

Ну, мистер Фрейд, можете анализировать сиротку Энни как хотите. Вот почему я приехала в Нью-Йорк. Чад тут ни при чем, я понятия не имела. Джолион, я приехала сюда, только чтобы писать. Один из моих «б» — бизнесмен, с которым мы после разрыва остались друзьями, — на время уступил мне свою нью-йоркскую квартиру. Он все знает о моих творческих потугах и решил — перемена места пойдет мне на пользу.

Кстати, как же он оказался прав! Через два дня после прилета мне не спалось. Из окна был виден бар напротив. Я пошла туда, выпила два виски и решила закурить. И вдруг туда входишь ты, заходишь с улицы и направляешься ко мне. Клянусь, я чуть не умерла от потрясения!

Веришь ли ты, Джолион, что Вселенная сама сводит людей вместе, сводит тех, кому нужно быть рядом? Я верю и доподлинно знаю: так и есть. Что же мне необходимо в жизни, кроме спасителя? Вселенная и раньше сталкивала нас вместе, только нам не удавалось удержаться рядом. Вселенной пришлось вмешаться еще раз.

Я разбита, Джолион, разбита, как и ты. Но сейчас нам дали вторую попытку. Мы в состоянии помочь друг другу, собрать друг друга заново. Склеить, зашить, утешить сказками. Чтобы нас собрать, Джолион, не нужны ни королевская конница и ни вся королевская рать, а только я и ты, только мы с тобой.

И еще в одном я не сомневаюсь: Вселенная направила меня сюда, чтобы убедиться — ты допишешь свой рассказ. Ты должен, Джолион, обязан. Я безмерно наслаждаюсь будущим. Ты все расскажешь очень правдиво, и я не могу возразить ни единым словом (прошу-прошу-прошу, когда до этого дойдет, не суди меня слишком строго!).

А потом, когда ты допишешь, я тоже расскажу об Игре. Я смогу написать о любви, красоте, шелковистых березовых сережках, плывущих по воде в черных горных озерах. Так я освобожусь и начну жить своей жизнью. Кстати, о свободе: ты можешь сделать для меня одну малость? Да, мы с тобой встретимся, мы непременно встретимся. Но сначала я должна попросить тебя об услуге. Обещаешь, Джолион? Я хочу попросить тебя кое о чем — об одной мелочи. Целую! Дэ.

XLI(iii).Милая Дэ, проси хоть что. Для тебя я сделаю все.

Конечно, нас столкнула Вселенная, я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Мы с тобой тесно связаны, сплетены. Я уверен: если бы мы лучше разбирались в физических законах, мы сейчас не удивлялись бы так, что нас швырнуло друг к другу.

Все, что ты для меня сделала много лет назад… Но ты полагала — я тебя предал. Теперь-то я понимаю, как все это выглядело со стороны. Конечно, я не могу судить тебя сурово.

Мне очень жаль, что ты несчастна. И тоже разбита. Но у нас с тобой, Дэ, у тебя и у меня, все получится. И когда-нибудь никто не сумеет рассмотреть в нас трещины или решит, что это очарование старой глазури.

Проси, проси. Все что угодно, Дэ, обещаю. Джолион.

XLI(iv).Я так рад возвращению Дэ в мою жизнь, и вот я пишу, пишу и пишу. Но по окончании испытываю жажду и странную тошноту после вечерних таблеток. Их так много! Три розовые, две желтые, три голубые. Последнее время мне после них бывает очень муторно — совсем не так, как раньше.

Но я должен доверять своему распорядку. Должен доверять Дэ. Дэ, ради тебя я сделаю все что угодно, все что угодно.

И как сегодня трудно глотать виски! Черная линия передвинулась вверх, получилась половина большого стакана. Мне трудно физически! Во рту появляется сладковатый привкус… Я бегу в туалет, меня выворачивает в унитаз, хорошо, что мой организм вовремя предупредил меня. Когда-то я читал — таким образом организм спасает зубы от коррозии и изжоги. Чтобы нам не так часто приходилось посещать стоматолога. Кстати, вы заметили? Самые болезненные процедуры стоматологи всегда назначают на половину третьего. Бр-р-р… зубовный скрежет! А где мой счастливый зуб? Мне нужна сила, мне нужна Дэ. Ах, ради Дэ я сделаю все-все-все. Так, который час? Когда мне на свидание с зубной феей?

Пора не пора — выхожу со двора…

XLII(i). — Просыпайся, — повторяла Эмилия. — Чад, просыпайся!

В комнате Джолиона полуденное солнце поднялось над мансардой общежития соседнего колледжа. В углах плясали солнечные зайчики. Ярко освещался янтарный кофейный столик, на мраморной плите сверкнула бутылка виски.

— Сколько он выпил? — Эмилия приложила руку ко лбу Чада.

— Вот сколько. — Джек поднял бутылку, на две трети полную. — Не знаю. Шесть, или семь стопок.

— Многовато, — заметила Эмилия.

— Прекрати. Как он иначе…

— При мне он выпивал вдвое больше, — сказал Джолион. — Не исключено, его состояние сейчас можно назвать «опьянением хитрости».

Чад открыл один глаз и расхохотался.

— По крайней мере, я с-старался! — сказал он, и собственные слова показались ему стертыми по краям.

Джолион налил ему еще, и Чад медленно выпил.

В комнате был Длинный, он сидел в углу и читал журналы. У его ног уже лежали два прочитанных — «Лондонское книжное обозрение» и «Литературное обозрение». Затем он открыл старую книгу без суперобложки. Джек пожелал узнать, что читает Длинный. Тот с усталым видом развернул книгу названием к Джеку — «Государь» Макиавелли. Джек объявил, что это самая лучшая его шутка.

Дэ набила трубку табаком и стряхнула на пол крошки с клетчатых брюк на ярко-красных подтяжках.

— Очень странно, когда один из нас пьет, а остальные нет, — заметила она. — Как будто на похоронах, только наоборот. — Она чиркнула спичкой и поднесла ее к трубке.

Чад наблюдал, как мерцает язычок пламени, пока допивал виски.

Джолион посмотрел на часы и начал производить подсчеты в уме.

— Чад, еще четверть бутылки через час, а остатки — перед уходом.

Чад с удивлением обнаружил: ему трудно сфокусироваться на каких-то отдельных предметах. Вдруг он кое-что вспомнил и встрепенулся:

— Эй, Джолион, как там Марк? Он по-прежнему ходит за тобой?

— Ходит, — ответил Джолион, — а вчера придумал кое-что новенькое.

— Правда? — взволнованно спросил Джек. — И что же?

— Устроил уборку в моей комнате.

— Что-о?! — воскликнул Чад.

Джолион ответил — не испуганно, а всего лишь озадаченно:

— Вчера после обеда я спустился за сигаретами. И заодно заглянул в книжный магазин. Когда я вернулся, в моей комнате было прибрано.

— Он вломился в твою комнату без спроса и навел там порядок? — удивилась Дэ. Она огляделась по сторонам, действительно, в комнате стало как будто чище, чем обычно.

Джолион пожал плечами:

— Наверное, придется все-таки запирать дверь на ключ. Но ведь я собирался выйти только на две минуты, за сигаретами.

— Он что-нибудь взял? — спросила Эмилия.

— Нет, ничего.

— Только убрал?

— Вот именно.

Чад громко, пьяно фыркнул и спросил:

— Хорошо он прибрал?

— Превосходно, — ответил Джолион.

— Теперь мне все ясно, — заявил Чад. — Он полный псих.

* * *

XLII(ii).Джек и Джолион вели Чада, поддерживая его под руки.

Перед выходом Чаду дали допить остатки виски. Глядя вверх, на зарешеченные окна, он ухмылялся: свинцовые ромбики расплавились, и стекло текло сквозь них, как будто в дымке. Флаги на башне застыли в неподвижности, а розетки на гербе колледжа походили на глаза над ухмыляющимся ртом-шевроном. Они шли по проходу под башней, ее называли «Последний прыжок неудачников», и холод старинных камней успокаивал его. Мир размягчился и подобрел, стал каким-то бархатистым, мягким, как пух, и теплым, как свеча. Чад вспомнил — вечером у него свидание, вспомнил, как молоко текло по медово-ореховым загорелым ногам Митци. Какая она хорошенькая! Это чувство нарастало уже много дней, чем больше он думал о Митци, тем милее она ему становилась.

Они снова вышли на свет, и Чад почувствовал, как Джолион легонько сжимает ему локоть. Представитель ректората несколько раз напомнил о дресс-коде. На прием к ректору полагалось приходить в черном костюме. Чад взял костюм напрокат, а сверху надел мантию, которая приятно хлопала при ходьбе. Белый галстук-бабочка защипывал ворот белой рубашки. Вначале Чаду было тесно, но теперь он привык. В лучах зимнего солнца трава на газоне казалась особенно яркой, каблуки туфель Чада звонко стучали по камням парадного двора. Представитель ректората ждал на ступеньках.

— Молодчина, молодчина! — сказал он. — Привел с собой друзей для моральной поддержки? Просто отлично! Чем больше, тем веселее. — Он гостеприимно указал на дверь в Большой зал. — Что ж, прошу!

Как только представитель ректората отвернулся и первым зашагал по ступенькам, Джолион достал что-то из кармана и протянул Чаду.

— Строго говоря, предполагалось, я отдам это тебе только потом, — сказал он. — Но я решил: оно принесет тебе удачу.

Чад развернул листок, который вытащил из корзины пять дней назад. Там большими буквами было написано: «СЧАСТЛИВЧИК ДЖИМ».

— Спасибо, Джолион, — поблагодарил он, засовывая листок в карман.

— Чад, ты замечательно со всем справишься, — продолжал Джолион. — Ни о чем не волнуйся. А если что-нибудь случится, я буду рядом, понял?

Чад с благодарностью кивнул.

— Ну, пошли, — сказал представитель ректората, жестом подзывая его к себе. — Наверное, все уже в сборе. Ректору не терпится с вами познакомиться. Мистер Мейсон, прошу. — Он закрыл резную дверь, и они с Чадом очутились в просторном вестибюле, обшитом темно-желтыми панелями. На стенах висели картины маслом в золоченых рамах. — Волнуетесь?

— Да ни в жисть, — ответил Чад.

Представитель ректората слегка поморщился, услышав такой странный ответ. Но колледж Сьюзен Леонард считался почтенным учебным заведением. И если один из самонадеянных американцев в самом деле желает произнести речь в Большом зале, наверное, он решил — все остальные будут держаться так же раскрепощенно, стараясь попасть в тон.

XLII(iii).Большой зал оказался совсем не переполненным. Чад увидел трех своих наставников, с одним из которых ему только предстояло познакомиться, и ректора. Кроме того, пришли американцы — Митци, Дженна и Фредо. Кроме них, собрались четверо его друзей и напарников по Игре, Длинный и горстка студентов, которых уговорил Джолион. В зале свободно помещались двести человек, а пришли всего двадцать или тридцать, и все теснились у дальней стены, где рядом с высоким столом поставили кафедру. Пока Чад шел на свое место, все смотрели ему вслед. Митци сияла.

Он заметил напротив кафедры видеокамеру на треножнике.

— Насчет камеры не беспокойтесь, — прошептал представитель ректората. — На наш взгляд, запись полезно будет показать в вашем родном колледже.

Когда они приблизились к кафедре, собравшиеся вежливо похлопали. Тогда представитель ректората подал знак ректору. Тот встал и произнес вступительную речь о жизненной силе и международном сотрудничестве, а также об интеллектуальных стимулах. Затем он выразил огромное разочарование в связи с тем, что не сможет остаться, его шаги гулким эхом разнеслись в помещении. Все решили: он спешит к себе домой, в квартиру, расположенную по другую сторону двора, где с удовольствием выкурит трубочку.

И вот он, Теодор Чадвик Мейсон, мальчик со свинофермы, игрок, темная лошадка, ни в чем не виноватый, тот, кто выжил, стоит на кафедре в одном из крупнейших мировых учебных центров пьяный в стельку.

Чад посмотрел на записи, разложенные перед ним. Свою речь он печатал, когда был гораздо трезвее. Выделенное жирным шрифтом название он видел ясно, кроме того, оно было крупнее основного текста «Соединенные Штаты, Великобритания и особые отношения: личная точка зрения». Однако текст под заглавием был куда мельче и светлее. А буквы хаотично перемещались, более того, скакали ему назло. Стоило Чаду сдвинуть листок влево, текст тут же уклонялся вправо. Если он утыкался в бумагу носом, слова как будто исчезали. Он отодвигался, и буквы собирались вместе, но тут же ускользали, как будто он смотрел на них в бинокль не с той стороны.

Вот почему он заранее выучил свою речь наизусть.

— Здрасте, — начал он, — меня зовут Чад. Как делишки? — Он рассмеялся над самим собой, потому что так по-свойски обращался к людям в таком важном месте.

Слушатели тоже засмеялись, даже трое наставников. Что ж, начало оказалось совсем неплохим.

— «Соединенные Штаты, Великобритания и особые отношения: личная точка зрения», — продолжал Чад.

Виски словно плескалось у него в голове, под самой макушкой. И все-таки он еще кое-что соображал и прекрасно помнил текст, поэтому смог перевести написанное в речь. Правда, некоторые фразы он произносил почему-то с британским выговором.

Над головой нависали балки, огромные, как грозовые тучи, огромные арки, скобы, столбы давили на него, давили мощью и стариной. Поскрипывало темное дерево — Чаду отчего-то стало не по себе. И хотя он прекрасно понимал, что крыша, прослужившая не одно столетие, вряд ли рухнет ему на голову сейчас, он, маленький и хрупкий, забеспокоился оттого, что стоял один у всех на виду. Он перевел взгляд на резную ширму на той стороне зала, затейливую, как кружевные салфеточки, и заставил себя вспоминать написанные строки своей речи.

— Уже в первые недели в новой стране ты замечаешь тысячу мелких, новых и волнующих различий, которые будут окружать тебя и месяц спустя, а ты и моргом не глазнешь.

Чад замолчал. Кажется, хотел сказать «и глазом не моргнешь»? Он позволил себе расфокусироваться, и внутренний голос еще раз повторил последнее предложение. Похоже, он сказал «и моргом не глазнешь». Дженна, Митци и Фредо хохотали. Они славные ребята, стараются, чтобы все остальные тоже поверили — он так нарочно пошутил. Но три наставника не смеялись, они ерзали на своих местах. Один скрестил руки на груди, второй щипал себя за брови, третий вообще отвернулся.

Чад решил не смотреть на слушателей, предпочел обращаться к картинам на стенах. К портретам основателей колледжа и покойных светил, мужчин в париках из давно прошедших времен. Чад смутно сознавал, что прервал свою речь, чтобы указать на чью-то пилигримскую шляпу. Потом он решил передразнить северный выговор Эмилии, хотя уже не помнил отчетливо ее голос. После изобразил канадский акцент, а может, индейский, под конец вообще замычал как корова.

XLII(iv).Наконец он замолчал и окинул всех взглядом.

Внутренне ему казалось — он как будто спит и во сне не может пошевелиться. Мысли вихрем проносились у него в голове. Мысли были тайными, они принадлежали только ему, и все же все слушатели почему-то знали, о чем он думает. Он понял это по выражению их лиц. Кто-то испытывал шок, кто-то замешательство, а он чувствовал себя голым в комнате, полной провидцев.

Чад понимал — он находится в Большом зале, куда пришел поговорить об отношениях. О каких отношениях? Очевидно, о личных… И вдруг его озарило: как он может рассказывать об отношениях, если он девственник? Умевшие читать чужие мысли слушатели вздрогнули, как будто он высказал эту мысль вслух. Какой ужасный сон!

Пожилой представитель ректората встал и начал бурно жестикулировать, но Длинный быстро подошел к нему, положил руку на плечо старику и что-то зашептал на ухо. Старик как будто удивился, ему стало не по себе. Он снова сел.

Чаду хотелось, чтобы кошмар поскорее закончился. Но, как всегда бывает во сне, он ничего не мог поделать.

Больше всего Чаду хотелось переспать с Эмилией. Ах, Эмилия! Но Эмилия уже занята. Ее увел лучший друг. И теперь Чад втайне мечтал, чтобы лучший друг, его единственный настоящий друг, сам все испортил.

Способность читать чужие мысли отнимала у всех присутствовавших массу сил. Чад догадался об этом, заметив, что все, в том числе Эмилия, опустили головы и закрыли лица руками.

Чад почувствовал себя очень виноватым за такие свои чувства. И еще он винил себя в обмане. Все думали, что он вырос в Нью-Йорке, большом городе, а на самом деле он жил на свиноферме на севере штата. Но самую большую вину он испытывал за то, что занимался онанизмом, даже решил себя ограничивать: раз в месяц, не чаще, да и то только в награду за хорошие оценки. Кроме того, много лет ему не давал покоя страх, что прыщи у него выскакивают из-за мастурбации. Никакие ограничения не помогали…

Мысли продолжали крутиться в голове, но Чад их больше не слышал. Где Митци? Кругом все почернело, все смотрели на него. Вскочили с мест… побежали к нему… стали крениться… ускользать.

XLII(v). — Ты правда ничего не помнишь? — спросила Эмилия.

— Помню «моргом не глазнуть». Еще, кажется, была какая-то шляпа? А потом — ничего. — Чад крепче прижал к голове мокрое полотенце. — Ладно, Джек. Разрешаю тебе ответить. Почему у меня так раскалывается голова, понимаю. Но почему так болит правое плечо?

— А, это торжественное завершение, — ответил Джек. — Ты вырубился. Рухнул как подкошенный. Как дерево в лесу.

— Да, я так и догадался. Надеюсь, я упал не на кого-нибудь из слушателей…

— До людей ты не долетел, — ответил Джек. — Зато упал на камеру. И попал на деньги.

— А почему никто меня не остановил?

— Длинный шепнул старику, что тебе недавно поставили диагноз «рассеянный склероз». Надо сказать, очень умный ход. Старикашка подал знак наставникам — мол, все под контролем, объяснит позже. Когда ты рухнул, хотели вызвать скорую, но Джолион все уладил.

— Погодите, — сказал Чад, садясь и неуверенно озираясь. — Давно я в отключке?

— Четыре часа с лишним, — ответила Дэ. — Сейчас половина седьмого.

— Ах ты… — Чад попытался быстро встать с кровати, но сморщился от боли и снова лег. — Мне ведь правда надо идти…

— Куда? — поинтересовалась Дэ.

— В семь у меня свидание с Митци.

Джек захохотал, но поспешно прикрыл рот рукой, а потом сказал:

— Извини. Я не хотел… С Митци? Имеешь в виду одну из американочек? Они приходили оказать тебе моральную поддержку. Блондиночка? С калифорнийским загаром?

— А что? — спросил Чад.

XLII(vi).Это было французское бистро. В затылке как будто распласталось черное пятно. Если закатать рукав, в глаза бросались синяки, поэтому он опустил манжеты. Столик был забронирован, и Чад ждал, хотя не сомневался — Митци не придет. И все же он понимал: должен ее подождать.

Он сидел вечером в переполненном зале ресторана… один за столом. Что ж, следует понести наказание, да, наказание вполне заслуженное. Наконец управляющий бистро сказал, что он, к сожалению, вынужден просить его удалиться, Чад встал и вышел. Люди за соседними столиками перешептывались, смотрели ему вслед, выразительно поднимали брови и пожимали плечами.

До своего общежития он добрался, никого не встретив. Но Чад был уверен в правильности ожидания ее в бистро, он был также уверен в своих дальнейших действиях.

Под ее дверью виднелась полоска света. Он негромко постучал. Если она у себя, наверное, слушает музыку и не услышит тихий стук. Тогда можно пойти к себе наверх с убеждением — сделал все от него зависевшее.

Но она открыла дверь.

Чад опустил голову.

— Митци, — сказал он, — мне очень жаль.

Она не позволила ему продолжить, закричала:

— Чад, заткнись! Знай, мы собрались и только что решили объявить тебе бойкот. Отныне никто из нас с тобой не разговаривает.

Раньше Чад не замечал, какие у Митци красивые брови: аккуратные дуги, ставшие идеальными от гнева.

— «Сойдет для первого раза»? Ты кем себя вообразил? Чад, я потрясающая. Я гораздо лучше тех страхолюдин, которые тебе встретятся и заразят грязными болезнями. Чад, для таких, как ты, есть название. Ты — жалкий неудачник… к тому же девственник… Я была с тобой вежливой только потому, что жалела тебя. И все наши предупреждают: если ты еще раз подойдешь ко мне или попробуешь заговорить, тебе придется плохо. Мы ни перед чем не остановимся, но добьемся твоего исключения из колледжа! — Она фыркнула перед последней фразой. — Знаешь, Чад, отправляйся к себе в комнату и выпей яду! — Митци захлопнула дверь перед самым его носом, как он и представлял.

Чад с трудом взобрался на верхний этаж. Уже у себя он прислонился к двери изнутри, и его вдруг обдало жаром. В голову пришла ужасная мысль. Раз никто из соотечественников не хочет с ним разговаривать, наверное, он хорошо поступил, унизив Митци. Нет, укорил он себя, это в самом деле ужасная мысль.

Чад свернулся калачиком на постели, прижал подушку к животу. Ему было тошно. Но потом он снова подумал о Митци и даже обрадовался. И этоони называют наказанием?

XLIII(i).Проснувшись, я сразу обнаруживаю у себя симптомы похмелья.

Спиртное удерживает демонов в безвыходном положении ночью, но наутро приглашает их к завтраку.

Почти полдень, а я ничего не способен из себя выжать. Вряд ли я сегодня пойду гулять. Мне хочется только одного: полежать в парке.

XLIII(ii).Джолион, я так счастлива!

Не стану тянуть, мне очень хочется кое о чем тебя спросить. Об одной мелочи, глупости даже. Помнишь мою книгу? Я написала уже четыреста девяносто восемь стихотворений. Неужели я правда всерьез собиралась покончить с собой после до пятисотого? Может быть… когда-нибудь… может быть… В глубине души я даже верила во внушаемые себе мысли. Теперь эти мысли кажутся мне довольно детскими и глупыми.

Впрочем, та рукописная книга по-прежнему со мной. Стихи стали моей неотъемлемой частью. Кстати, вот о чем я собираюсь тебя попросить. Пожалуйста, позаботься о моей книге… Я собиралась придумать какой-то дурацкий предлог — например, что у меня в квартире хлипкие замки, что на прошлой неделе ограбили соседей снизу — но, наверное, лучше будет сказать тебе правду. Будь проклята застенчивость, Дэ, смелее говори! Итак.

Джолион, я хочу, чтобы ты прочел мои стихи. Вот и все. Я писала, писала — и неудачно. Будет славно, если у меня в мире появится хоть один читатель. А поскольку я сама с жадностью пожираю твои слова, обмен кажется мне справедливым.

Предлагаю тебе начать с конца и двигаться к началу (возможно, тебе захочется задержаться на мрачной середине, совпадающей с годами моего отрочества). Но ты должен прочесть мою книгу, чего бы тебе это ни стоило. А когда допишешь свою историю, вернешь стихи мне.

Много лет назад мы с тобой были вместе всего несколько дней, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю: была очень не права. Прошу у тебя прощения. Я должна была доверять тебе, Джолион. Теперь надеюсь все исправить. Вручаю тебе свое сердце.

Джолион, мы вместе придумаем способ вернуться в мир, например, метать бисер перед свиньями. Мы будем читать написанное каждым и держать наши слова в надежном месте. Мы снова друзья. В нашей истории появились новые слова. А прошлое пусть исчезнет.

Целую, Дэ.

XLIII(iii).Милая Дэ, я — человек слова. Конечно, я позабочусь о твоей книге. Я буду хранить ее как сокровище и прочту каждое слово. Ты оказала мне великую честь.

Пожалуйста, перестань извиняться за происшествия в прошлом между нами. Тогда произошел несчастный случай… не без участия Чада. Давай смотреть только в будущее.

Кстати, у меня тоже к тебе просьба. Разумеется, теперь мы можем видеться. Ты прочтешь мое послание в полдень. Давай встретимся вечером.

Я знаю одно замечательное место. Томпкинс-сквер, небольшой парк в конце квартала. Посреди парка есть лужайка, где любители солнечных ванн лежат, пока не зайдет солнце. На краю лужайки растет высокое вечнозеленое дерево, похожее на рождественскую елку. Каждый год ее увешивают гирляндами и зажигают, она становится похожа на небоскреб «Крайслер». Если ты не против, увидимся у рождественской елки в шесть. Что скажешь?

Джолион.

Снова и снова перечитываю письмо Дэ и понимаю: мне следует предпринять нечто очень важное.

Иногда во мраке похмелья меня озаряет. Слова приобретают смысл, несопоставимые мысли соединяются, тайное становится явным. Третий раз читаю слова Дэ о бисере перед свиньями, и тут ко мне пришло прозрение.

Я спешу вниз, в подъезд, где ленивые распространители рекламных листовок оставляют меню ресторанов или просовывают карточки в щели почтовых ящиков. Нахожу нужное мне, возвращаюсь в свою квартиру и набираю номер. Теперь все устроено. Завтра рано утром. Машина заберет меня в шесть утра.

XLIV(i).Кто-то сунул под дверь записку Чаду от представителя ректората. На следующий день, рано утром, его вызывают на экстренное заседание.

Чад вышел из ректората после нагоняя с довольно сильным чувством стыда. Щеки горели, руки чесались. Пожилой представитель ректората некоторое время орал на него, но без особого воодушевления, как старая граммофонная пластинка. Он утверждал, что Чад всех подвел. Но наказание — домашний арест — едва ли можно было считать суровым.

— Еще одно нарушение, и с вашим пребыванием в колледже будет покончено! — Дополнительно он дал понять, что выговора в личном деле не будет. — Вам необычайно повезло, молодой человек, вначале я собирался назначить вам крупный штраф. К счастью для вас, никто не предъявил официальных жалоб.

«К счастью для меня, но и для тебя тоже», — думал Чад, спускаясь по лестнице в парадный двор.

Когда стыд утих, Чад начал ощущать некое легкое тепло. Скорее даже легкость. Неужели это самое плохое, на что способно чувство стыда? Значит, поговорка «Завтра будет другой день» не врет. На следующий день все оказалось не так ужасно.

Парадный двор блестел от утренней росы.

Вероятно, вчерашний случай — своеобразная тренировка. Когда занимаешься в тренажерном зале, ты накачиваешь мышцы, пока не изменится их структура на клеточном уровне… После, когда все восстанавливается, мускулы растут и крепнут. Они готовы выдержать больший вес.

XLIV(ii).Дэ подошла к Чаду сзади, в этот момент он поворачивал за угол парадного двора. Она нежно взяла его за руку и прижалась к нему, как к корабельной мачте.

— Привет, Дэ! — поприветствовал Чад.

— Ну как прошло твое свидание?

— Как выражаетесь вы, англичане, «я слегка разочарован».

— Ничего себе… Все так плохо?

— Она не пришла. Ни один из соседей по общежитию со мной не разговаривает. И на меня только что пятнадцать минут орал лорд Грейсколл. Кстати, если я допущу еще одно нарушение…

— Опа… Наверное, сейчас не стоит ничего нарушать.

— Мне просто придется действовать осторожнее. Слушай, а давай ты и я вступим в сговор?

Дэ расхохоталась:

— В самом деле? Чад, я очень тщательно обдумаю твое предложение.

Потом оба замолчали, Дэ положила голову на плечо Чада. От ее волос пахло лесом и ванилью; они медленно шли по каменному коридору на задний двор, где раскидистое дерево покрылось зелеными почками, а флаги раскачивались, как рыбьи хвосты.

Дэ подняла голову и сказала:

— А знаешь, Чад, тебе совершенно нечего стыдиться.

— В самом деле? А то мой надоедливый зуд подсказывает, что ты ошибаешься. Даже смешно. И в глубине души я понимаю: мне по большому счету все равно.

— Вот и хорошо. Но то, что ты вчера наговорил в Большом зале… Не волнуйся, я не собираюсь напоминать тебе обо всем… кроме одного. Чад, хочу задать тебе всего один вопрос. — Она склонила голову набок и пытливо посмотрела на него. — Почему ты не рассказывал нам, что вырос на свиноферме?

— Другие знали, — ответил Чад. — Наверное, я сказал им до того, как познакомился с тобой.

— Нет, — возразила Дэ, — я всех спрашивала. В курсе был только Джолион. Да и как могло быть иначе? А все остальные считали, ты вырос в городе Нью-Йорке.

— Дэ — первая буква в слове «детектив»? — Чад улыбнулся. Вдруг он замолчал, его грудь стиснуло новое чувство. — Сам не знаю, что со мной творится, Дэ, — продолжал он, — мне часто бывает стыдно. Наверное, как только стыд поселяется внутри, он рыщет нахально по всему организму… Рассуждая логически, я не могу найти ни одной веской причины, почему я не поведал лучшим друзьям, что вырос на свиноферме. — Он снова замолчал, в тысячный раз пробуя что-то себе объяснить. — Как будто внутри живет какое-то другое существо, оно отказывается объяснять все дела. Ты что-нибудь понимаешь?

Дэ опять уютно устроила голову между плечом и шеей Чада.

— Конечно, понимаю, — сказала она с шумным выдохом и теснее прижалась к нему. — Нам всем бывает стыдно из-за каких-то пустяков. Раньше я очень стеснялась, что у меня нет отца. Я помнила, мама умерла, когда мне было три года. Но где же отец? Никто не сказал. Может, тоже умер, а может, жив, просто знать меня не хочет. А вдруг что-то во мне не так, поэтому он и сбежал. Когда я была маленькая, когда я боялась по ночам темноты, иногда я считала до ста. И если до того времени ничего плохого не случалось, то говорила себе: все хорошо, и чудовища меня не унесут. Но я обязана была предложить им что-нибудь взамен, вроде жертвы. Очень маленькую жертву, понимаешь? Если меня не отчитывали в школе или не били приемные родители, я резала себе руку перочинным ножом или прокалывала кожу стрелкой компаса. А потом, в одиннадцать лет, я придумала вот это. Я решила написать пятьсот стихотворений, с детства мне хорошо удавались стихи. Вот такой договор я заключила с Богом, просила помочь мне прожить жизнь. Кстати, я загадала желание: до того, как я напишу пятьсот стихотворений, меня найдет отец. Но нужно было что-то принести в жертву… Вот я и придумала. Ну, ты знаешь, в чем дело, не обязательно произносить это вслух. — Дэ немного помолчала и быстро потерла Чаду предплечье, как будто он замерз и его нужно было согреть. — Ну вот, я открыла тебе одну из моих самых важных тайн. По-моему, ты заслуживаешь того, чтобы хранить ее, ведь я теперь знаю и твою тайну.

Чад наклонил голову так, чтобы его висок касался головы Дэ:

— А ты никогда не пробовала его разыскать? Разве тут ничего нельзя сделать?

— Ну да, в наши дни у нас, сирот, тоже есть права, не как у бедного Оливера Твиста, — с горечью ответила Дэ. — Очевидно, моя мать никому не сказала, кто он. Никто не знал, с кем она встречалась перед тем, как забеременела. Теперь мне остается только одно: ждать.

Общежитие Джолиона было совсем недалеко, они отправились туда, надо было перейти двор по булыжникам, которые ощущались даже сквозь подошвы туфель. Голова Дэ лежала на плече Чада, а волосы щекотали его нос. Ему хотелось чихнуть, но он не отворачивался.

Чад распахнул перед Дэ дверь и жестом показал: после тебя. Дэ вошла, и они стали подниматься по скрипучей лестнице в комнату на самом верху.

XLV(i). Четыре часа в дороге, и мы сразу находим нужное место, даже ни разу не сбились с пути. Подъездная аллея не длинная, а дом скромный. Особенно скромным он кажется, если окинуть взглядом просторные угодья вокруг. Три этажа, скошенная крыша, большая открытая веранда. Деревянное сиденье — кедровая откидная доска серого цвета без каких-либо украшений.

Парадная дверь распахивается почти сразу, как мы останавливаемся, я даже не успеваю выйти из машины. За деревянной дверью виден сетчатый экран. Сетка грохочет на пружинах.

На мужчине, который выходит из дома, комбинезон и старая фланелевая рубашка. Он носит потертую кепку с логотипом «Форд» на лбу: напыщенный лебедь, синий пруд. А в руках он держит дробовик, но держит как-то расслабленно. Он не угрожает, просто показывает свои возможности. Он останавливается на верхней ступеньке веранды. И сплевывает.

Замечательно — все так, как я себе и представлял. Мне хочется захлопать в ладоши от радости, но сейчас, пожалуй, лучше не делать резких движений.

Я распахиваю пассажирскую дверцу и медленно выхожу. Солнечный свет мягко высвечивает в воздухе свиной навоз. Вывернув руки ладонями наружу, я поднимаю их на уровень груди — раньше так делал Джек по сто раз на дню. И тут же защищаю ладонью глаза от яркого света.

Вы мистер Мейсон?

Кто его спрашивает?

Друг вашего сына.

Вы англичанин? — спрашивает фермер.

Совершенно верно, говорю я. Мы с вашим сыном вместе учились в колледже.

А ваш друг в машине? — спрашивает фермер. Он тоже учился в Питте?

Нет, говорю, это просто водитель. У меня своей машины нет.

Последнее сведение как будто чрезвычайно озадачивает фермера.

Наверное, вы хотите войти, говорит он. Много времени я вам уделить не смогу. Ведь дела сами не делаются.

Он поворачивается и заходит в дом. Сетчатая дверь с грохотом закрывается за ним.

* * *

XLV(ii). Мама Чада дала мне с собой свежеиспеченное печенье, от бумажного пакета исходит тепло.

Она выходит на веранду и машет мне на прощание. Ее муж ушел в свинарник: пора кормить скотину. Я вижу, как он выходит из большого сарая за домом.

Когда я сажусь в машину, водитель выключает музыку.

Вы получили то, за чем приезжали? — спрашивает он.

Да, отвечаю я, наверное.

XLVI(i).Эмилии все больше надоедало сидеть в комнате Джолиона. Начались погожие дни, и ей хотелось на воздух, в поля за башнями и шпилями города. По прогнозам следующий день обещал быть не по сезону теплым, поэтому она предложила сыграть следующий раунд где-нибудь на природе. И объявила: надо взять с собой одеяло для пикника, фрукты и сэндвичи.

Остальные молча согласились, хотя Джек театрально жаловался, что на такую вылазку у него просто нет сил. Кроме того, он преувеличенно удивлялся — неужели Эмилия не только имеет одеяло для пикника, но и захватила его в Питт.

Кроме того, из оставшейся пятерки игроков только у Эмилии был велосипед. Остальным пришлось брать велосипеды напрокат. Джолион быстро раздобыл у своих знакомых еще четыре штуки, однокурсники рады были ему угодить.

Они катили по дороге, крутя педали. Эмилия ехала впереди, и ее голые ноги мелькали на солнце. Она надела шелковый шарф, расписанный спиралями и незабудками, а волосы стянула в хвост. Чаду приходилось изо всех сил работать ногами, чтобы не отставать, ее сливочные ноги крутились все быстрее и быстрее. Однако после произошедшего в Большом зале он чувствовал себя несколько скованно и потому держался на несколько корпусов позади.

Основную группу гонщиков составляли Джолион, Джек и Дэ. Они значительно отстали от Эмилии и Чада. Все трое подбадривали друг друга и себя тем, что в конце пути приятно будет посидеть на травке, отдохнуть, выкурить сигарету и выпить на солнце вина.

Эмилия по натуре являлась лидером во всех экспедициях, примерно через каждые полмили она притормаживала, поднималась на педалях и оглядывалась на остальных, приставив ладонь козырьком ко лбу. Она как будто отдавала честь отставшим, гордясь своими храбрыми войсками. Пока они с Чадом ждали, она деловито смотрела на карту, для которой в ее рюкзаке даже имелся особый карман. Когда наконец запыхавшиеся и разозленные отстающие догоняли их, Эмилия торопила всех ехать дальше, говоря что-нибудь вроде: «Вперед, а то вино согреется» или «Последний получит давленую клубнику».

Они проехали семь или восемь миль и наконец увидели большие красивые ворота, вход в величественный старинный дворец. Все закурили, и Джек тут же нашел новый повод для недовольства. Он прочел на вывеске, что вход платный.

— Не собираюсь платить за содержание вонючего символа долбаной аристократии!

— Джек, это один из самых красивых домов в Британии, — уговаривала его Эмилия.

— Только не для меня. По-моему, настоящая красота — это многоквартирный дом для рабочих, а вовсе не перегруженный архитектурными излишествами свадебный торт.

Эмилия посмотрела на Джолиона в поиске поддержки, ведь он имел на Джека влияние. Но Джолион только пожал плечами.

— А я не против и заплатить, — сказал Чад. — Джек, я и тебе билет куплю.

— Конечно, американцы не против, — сказал Джек. — Ведь здесь ничто не угрожает вашей демократии, верно? Ну да, американцы всегда с удовольствием прилетают сюда и накачивают долларами такое вот дерьмо. Старомодные и изящные символы институтов, от каких сами они отказались больше двух веков назад!

Эмилия напустила на себя деловитый вид и сказала:

— Здесь нас ждет Средний. Мы договорились встретиться у входа. — Она посмотрела на часы. — И мы опаздываем, потому что… в общем, мы опаздываем, он, наверное, уже там.

— Я подписывался на прогулку и вино, а больше ни на что, — сказал Джек. — Не хочу плевать на могилы рабочего класса. Вы только посмотрите на эту деревню! — Он обвел рукой домики, трактиры и ряд домов с общей стеной. — А теперь посмотрите, какой парк окружает это чудовищное сооружение. Наверное, он в десять раз больше, чем вся деревушка! А ведь здесь живет всего одна семья. Готов поспорить, они построили деревню только для челяди — надо же кому-то обслуживать такой дворец!

— Перестань, Джек, — вмешалась Дэ. — Ты прав, но все равно перестань. Вот, — она указала на табличку, где сообщалось о плате за вход, — если пойти только в парк, билет стоит дешевле. Нам ведь не обязательно осматривать сам дом. Чад заплатит за тебя, а потом ты угостишь его пивом.

Джолион положил Джеку руку на плечо и медленно повел его к воротам.

— Джек, это неплохой компромисс, — заметил он. — Кстати, когда сделаем дело, можем нассать в их пруд.

По пути ко входу они снова разделились. Эмилия шла впереди, Чад держался рядом с ней. Остальные опять отстали. Издали они напоминали задумчивых младотурков, сигаретный дым клубился вокруг них, как пыль.

Чад заплатил за два билета на осмотр парка и стал ждать Джека. Ему-то хотелось и дом осмотреть. Чад еще ни разу в жизни не бывал во дворце.

XLVI(ii).Эмилия и Чад перешли выгнутый каменный мостик над прудом, дальше Джек не собирался идти. Они с Джолионом и Дэ расположились на одеяле у кромки воды и откупорили вино.

По пути Эмилия рассказывала Чаду кое-что из истории этого места, звук ее голоса опережал возможную неловкость. Стремительная череда повторений. Герцоги и скандалы, скандалы и герои, герои и герцоги.

Дворец стоял на вершине невысокого холма. Вычурное сооружение как будто само не понимало, что оно такое — замок, дворец или католический храм. Позолота, колонны, башенки и балюстрады.

Эмилия довела рассказ до начала двадцатого века: брак без любви, состояние вернулось к обанкротившейся семье. Именно в этот момент она заплакала. Чад поспешно посмотрел на нее. Она шмыгнула носом, вытерла слезы и извинилась.

— Тебе не за что извиняться, — сказал Чад.

— Я просто хотела, чтобы мы вместе здесь развлекались, — сказала Эмилия. — Ведь раньше у нас это получалось так хорошо!

— И сейчас тоже.

— Чад, ты, может быть, в восторге от Игры, а я — нет. Я ее ненавижу!

— Тогда почему не бросаешь ее?

— Если брошу, как я буду видеться с вами? Мы уже потеряли Марка. Вы будете постоянно секретничать и не допускать в свой круг никого извне.

— Хочешь сказать, ты не сможешь видеться с Джолионом, — уточнил Чад.

— Нет, Чад, я имею в виду не только Джолиона, а вас всех. Даже Джека. Хотя сегодня я с радостью врезала бы ему по мерзкой физиономии!

Они уже видели Среднего, он сидел на скамье у входа и рассеянно смотрел на них. Эмилия помахала рукой, но Средний не ответил.

— Не говори, что я плакала, — попросила Эмилия. — Особенно Джеку.

— Конечно, я никому не скажу, — пообещал Чад.

Дальше шли молча. Средний как будто не замечал их, пока они не подошли близко. Он перестал смотреть в пространство и испуганно вздрогнул.

— А, вот и вы, — сказал он. — Знаете, я пришел сюда только потому, что хочу сообщить вам очень важную новость. — Он встал, разгладил куртку, как будто ему предстояло произнести речь перед большой толпой, а не просто сообщить что-то Эмилии и Чаду. — Вот… я выхожу, поэтому… ну да, я прямо сейчас все бросаю и ухожу. — Средний закрыл глаза, словно представлял себе пальмы и чистейшее голубое небо. — Им, Длинному и Коротышке, я все скажу сам, не волнуйтесь. Позвоню по междугородке. — Он улыбнулся. — Они смогут сделать со мной что угодно. Но я так решил, и все.

— Ладно, — ответил Чад и неуверенно покосился на Эмилию.

— Я хотел сообщить вам об этом лично, — сказал Средний и фыркнул. — А знаете, мне давно уже хотелось попасть сюда на экскурсию… У этого дома богатая история.

— Эмилия как раз то же самое говорила мне, — ответил Чад.

Средний благосклонно улыбнулся Эмилии.

— Что ж, тогда прощайте, — произнес он и направился было к дому, но вдруг опять повернулся к ним: — Да, вот еще что… — Он с подозрением огляделся по сторонам. — Вы все время гадаете, кто мы такие — я имею в виду «Общество Игры». Но вы не о том думаете. Самое главное, что по-настоящему имеет значение, — знать, кого мы представляем. Но этого я вам сказать не могу.

— Очень познавательно, — съязвил Чад, — спасибо за загадку.

Голова Среднего дернулась, как у хищной птицы.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, вам кое-что потом расскажут. Я имею в виду не «Общество Игры», но более высокий уровень. Гораздо более высокий. И я пока сам не знаю — то ли это просто страшилки, то ли нет… И что прикажете делать? Возможно, все рассчитано на то, чтобы запугать меня и не отпускать… — Средний сглотнул слюну и отвернулся. — По-моему, все происходящее напоминает пари Паскаля. Блез Паскаль говорил: «Когда речь заходит о существовании Бога, единственно рациональный способ поведения заключается в том, чтобы верить в Его существование». По мнению Паскаля, все мы играем в игру, бросаем монету, а она может упасть орлом или решкой. То есть Бог есть или Бога нет, и у нас нет другого выхода, помимо участия в игре. Мы должны заключить пари и участвовать в игре, хотим мы того или нет. И самым разумным выбором становится вера. Если вы выиграете, то получите все — рай, вечную жизнь, бесконечное счастье. А если вы проиграете, то ничего не потеряете, вы умрете точно так же, как если бы были атеистом. — Лицо у Среднего сделалось усталое, будто он писал свою речь всю ночь. — И самое главное, вы можете точно так же аргументировать свои доводы для веры в ад. — Средний сунул руки в карманы и прижал локти к бокам. — Если кто-нибудь из них придет к вам и что-нибудь скажет, вы должны знать: разумнее всего им верить. А если вести себя по-другому — значит, очень сильно рисковать. — Средний слегка оживился. — И еще о пари Паскаля. Пари — игра. Но с пари дело обстоит так: истинно азартный игрок, чистейший сторонник игры, играет не для того, чтобы выиграть. Истинный игрок играет ради волнения, чистого экстаза от участия. А чистейший экстаз рождается не от желания победить, но от страха поражения, ведь на карту поставлено что-то настоящее и ценное. Если терять нечего, то зачем волноваться? Истинный игрок поступает наоборот. — Средний растопырил пальцы и пошевелил ими. — Да, чистейший любитель Игры делает ставки наоборот, он идет против шерсти. Не так ли, Чад?

Чад смущенно покосился на Эмилию.

— Н-ну… да, Средний, это было здорово. — Он отвернулся. — Теперь я чувствую себя высокообразованным. Кстати, мы оба очень рады, что пришли именно вы. — Он хотел произнести последние слова язвительно, но ему показалось, будто его вдруг застали врасплох.

Средний взволновался еще больше и сказал:

— Чад, ты прекрасно понял мои слова. А Эмилия… ах, Эмилия, ты слишком хороша для этой Игры. Слушайте, сейчас в самом безопасном положении находится Марк, потому что он вышел. Вышел чистым, вышел рано. Чем дольше вы остаетесь в Игре, тем опаснее она становится. Если, разумеется, вы не истинный игрок и если вам не хочется попасть на настоящее суровое испытание.

— Ну а вы-то? — спросил Чад. — Вы тоже выходите на ранней стадии?

— Не знаю, — ответил Средний. — Повторяю, все зависит от того, в чем заключается истина. Может, и нет. Мне просто не хватает духу, чтобы продолжать… Желаю удачи! — Средний развернулся и зашагал к дому. Со спины он казался совсем стариком, в толстых шерстяных брюках и пиджаке, сутулый, на него будто давила тяжесть прожитых лет.

Чад покосился на Эмилию, заметил на ее красивом лице легкое замешательство вместе с долей страха. Именно тогда Чад понял: Средний прав — Эмилии не место в их Игре. И ему, Чаду, пора сделать доброе дело.

XLVI(iii). — Чад, ты что-нибудь понял? О чем он вообще говорил?

— Эмилия, по-моему, он двинутый. Честно говоря, я ничегошеньки не понял.

— Как, по-твоему, нам надо передать его слова остальным?

— Что передавать-то? Загадку сфинкса? По-моему, лучше вообще о нем забыть.

Чад развернулся, и Эмилия тоже. Они зашагали назад, к мостику.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предложил Чад.

— О чем, например? — спросила Эмилия.

— Например, о загадках. Объясни мне что-нибудь такое, чего американцы просто не понимают… не могут понять.

— Тогда давай пойдем помедленнее. До пруда идти всего пару минут, я ничего не успею рассказать.

— Ну и насмешила ты меня, Эмилия! Нет, честно, ты очень веселая.

— Господи, Чад, ты у Джека научился язвить! Это начало конца. Ну, говори, чего ты не понимаешь. Хотя почему ты спрашиваешь меня, а не Джолиона… — Чад засунул руки в карманы и сжался, как испуганный подросток, который собирается впервые в жизни пригласить девушку на свидание. Но Эмилия ничего не замечала, беззаботно шагала с ним рядом.

— Если честно, Эмилия, мне кое-что непонятно как раз насчет тебя, — начал он. — Точнее, насчет твоего отца. Почему ты так заводишься, если кто-то вспоминает шахтерскую забастовку? Я совершенно ничего не понимаю.

— Куда уж тебе, Чад! Вряд ли наша шахтерская забастовка считалась у вас в Штатах важной новостью. Да и у нас о ней уже почти забыли.

— Так расскажи, что тогда произошло.

Эмилия поджала губы:

— Вряд ли мой рассказ будет спокойным и взвешенным.

— А зачем мне спокойный и взвешенный рассказ? — возразил Чад. — Мне интересно твое мнение, Эм.

— Тогда слушай… — Эмилия вдруг посуровела, а сердце Чада учащенно забилось. — Итак, во-первых, тебе нужно знать: в нашей стране добывающая промышленность национализирована. И находится на дотации как неприбыльная отрасль. Многие понимали: надо что-то менять. Возможно, они даже были правы. Но до сих пор внутри у меня все кипит из-за того, как они принялись за дело. Тэтчер и ее тори жаждали крови. Они с самого начала задумали переломить хребет профсоюзам. Из-за них все так получилось…

Шахтерская забастовка началась в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. За десять лет до нее, в семьдесят четвертом, предыдущая забастовка явилась причиной отставки правительства Хита — он тоже был тори. Они сразу же стали готовить ответный удар, собрались в следующий раз отомстить горнякам… Так и вышло. Консерваторы пытались держать свой план в тайне, но кое-что все же просочилось наружу. Если подумать, нетрудно прийти к выводу — они довольно четко начали воплощать свой замысел…

Во-первых, втайне копили запасы угля на электростанциях, чтобы забастовка не имела успеха. Затем объявили о закрытии двадцати нерентабельных шахт, таким образом оставив без работы двадцать тысяч человек. Они, конечно, понимали: профсоюзы вынуждены будут пойти на ответные меры, у профсоюзов просто не оставалось выбора. Так что забастовка началась как почти все забастовки. Только правительство ответило совершенно по-другому. Их главная цель заключалась в том, чтобы раздавить профсоюзы, оставить на стране свой отпечаток. Бороться честно тори не собирались. Они использовали против нас МИ-5 — нашу секретную службу. Они знали о каждом следующем шаге профсоюзов. А потом Тэтчер произнесла речь, в которой сравнила требования шахтеров с фолклендским конфликтом. Вот что она сказала: «Нам пришлось бороться с врагом за пределами страны, на Фолклендских островах. Мы всегда должны знать о внутреннем враге, с которым труднее бороться и который представляет бо́льшую опасность для свободы». Примерно так. Она хотела именно этого — еще одной войны.

В нашем городке половина мужчин трудоспособного возраста работала на шахте. Так было и в соседнем городке, и во всей округе. Безработица затронула всех, и все радовались хоть какой-то работе. Интересно, на что надеялась Тэтчер? Неужели полагала, что люди, у которых отняли работу, отняли средства к существованию — у них самих, у сыновей, у зятьев — ничего не предпримут? Шахтеры объявили общенациональную забастовку, образовали пикеты. К нам перебросили полицию из других районов страны, правительство боялось, что местной полиции духу не хватит напасть на своих. И началась настоящая война. Всё как они и хотели. Пикеты разгоняли отряды конной полиции, бастующих били дубинками. Догоняли и били по затылку…

Была зима, и правительство Тэтчер особо позаботилось о том, чтобы ни сами забастовщики, ни члены их семей не получали никаких льгот и субсидий. В соседнем городке погибли два брата, мальчики-подростки. Их завалило шлаком, когда они рылись в отвалах, собирая кусочки угля. Мальчики погибли, они пытались согреть своих близких, потому что у их отца не было денег платить по счетам…

Представь себе, Чад, так поступало наше правительство с гражданами нашей страны! По приказу Тэтчер за нами шпионили, нас запугивали, били, разгоняли, а потом морили голодом до тех пор, пока нам не пришлось сдаться. Все как они и задумывали с самого начала, десять лет назад. Они отомстили. Тэтчер победила, Чад, она нас просто избила, причем с огромным удовольствием.

— Ох, Эмилия, прости, я же не знал, — сказал Чад. — Если бы знал, я бы вряд ли… — Чад замолчал, и в этом заключался его подарок Эмилии.

— Что бы ты «вряд ли», Чад? — заволновалась Эмилия, догадываясь, что Чад спрашивал ее не просто так.

— Эмилия, извини, я не должен был… я не хотел…

Каждая пауза — подарок ей. Золото, ладан, миро.

XLVI(iv). — Чья это была идея? — еще издали закричала Эмилия.

До остальных оставалось шагов пятьдесят. Она приближалась стремительно, ее шелковый шарф развевался.

— Твоя, Джек? Наверняка твоя. Ах ты, подонок!

Джолион, Джек и Дэ неподвижно сидели на одеяле для пикника. Джек даже не поднял руки вверх. Они застыли в изумлении, а Эмилия продолжала наступать на них:

— Ну, сознавайтесь, кто это придумал? Кто из вас?

— Эмилия, что случилось? — спросил Джолион.

Чад старался догнать Эмилию, руки он сцепил на затылке.

— Ребята, простите, случайно вырвалось. Она рассказывала мне о своем отце. Клянусь, я ей не говорил. Она увидела выражение моего лица и… сама догадалась, и тогда мне пришлось что-то сказать.

Эмилия наступила на край одеяла и продолжала кричать:

— О да, задание просто отличное! Позабавимся всласть! Вы только представьте: Эмилия выступает с речью о том, как победа Тэтчер над шахтерами стала самым важным шагом в экономическом выздоровлении Великобритании! Признается Тэтчер в любви… Подумать только! Очень смешно! Так вот, ради всех вас, надеюсь, вы просто так по-дурацки пошутили. Надеюсь, сегодня вы от смеха не сможете заснуть. А теперь сознавайтесь! Пусть хотя бы одному хватит порядочности признаться, чья это была дурацкая идея. Твоя, Джек?

— Почему меня всегда выбирают козлом отпущения? Не я это придумал, — возмутился Джек. — Не я, поняла?

Чад чесал в затылке.

— Джек, — сказал он, — допустим, придумал не ты, но кто первым это предложил?

— Стоп-стоп-стоп, — перебил его Джек, — что-то примерно такое я говорил, припоминаю. Но это не значит, что я на самом деле придумал такое задание. Если я когда что-то и говорил, то задолго до того, как узнал об отце Эмилии.

— Ну тогда совсем другое дело! Вот оно что, Джек! Значит, ты с самого начала строил далеко идущие планы? Ха-ха-ха, она ни за что этого не сделает, даже через миллион лет, так что она потеряет свою тысячу фунтов, а потом мы посмеемся над ней в баре. Или, может, ты решил, что я все же выполню такое задание — ведь бедной дочке шахтера не по карману выбрасывать столько денег! Ну и кто из вас собирался позвонить моему папе? «Здрасте, ваша дочка стесняется и сама ни в коем случае не скажет, но она будет выступать с речью, и ей будет приятно, если вы приедете». Какие же вы ничтожества! Знаешь, Джолион, ты не единственный из нас, кому позволено иметь принципы. И я никогда, ни за что на свете не предам своего отца, помня, через что ему пришлось пройти. Значит, для вас все, что происходит, — только игра? Над любовью, общечеловеческими ценностями и порядочностью можно смеяться? Мы ведь только играем, весело проводим время! Значит, все в порядке! — Эмилия огляделась по сторонам. Кроме Чада, никто на нее не смотрел. — Вот сейчас я вам скажу: меня от вас уже тошнит. Из-за вашей идиотской Игры мы и дружить по-настоящему перестали. И зачем я только согласилась участвовать! А проигрывают в вашей Игре только те, кто продолжает играть!

Они сидели на одеяле, опустив головы, всем было тошно. Тошно и стыдно. Но Джолион решил — кому-то все же надо ответить.

— Эмилия, чего ты от нас хочешь?

— Убрать это задание, — ответила она. — И еще. Давайте пообещаем, такие мерзкие испытания придумывать не будем… Ни для кого!

Джолион поерзал на месте, ему было не по себе.

— Эмилия, похоже, ты не понимаешь, в чем смысл Игры. Слушай, Чад здесь всего на год. И нам придется довольно быстро все закончить.

— Тогда давайте закончим прямо сейчас. Почему бы нет? Давайте договоримся Игру закончить сейчас, прежде чем кому-то станет слишком больно. Ну, кто со мной?

Все вздыхали и смотрели на одеяло.

— Слушай, Эмилия, — сказал Джолион, — ты с самого начала играла без всякого удовольствия. Сейчас ты случайно выяснила одну вещь, которую тебе не следовало знать заранее. Скорее всего, это к лучшему. Ты никому ничего не должна. Если ты выйдешь из Игры сейчас, мы вернем тебе залог. Ты останешься со своей тысячей фунтов, без обид. И все будут довольны.

— Ясно, я понимаю, — перебила его Эмилия. — И остальные тоже так считают, да?

Все промолчали.

— Ну ладно! — Неожиданно гнев Эмилии сменился холодной деловитостью. Она не спеша надела на плечи рюкзак и направилась к воротам. Шла она медленно: кажется, надеялась, что кто-нибудь последует за ней. Очень скоро все заметили, как у нее дрожат плечи. Эмилия плакала.

— Давайте догоним ее! — воскликнула Дэ.

— Подожди до завтра.

Чад сел. Джолион налил ему вина из бутылки. Они пили вино мелкими глотками и смотрели на пруд. Вокруг них ворковали птицы, плескалась вода, в которую с шумом прыгали лягушки.

— Кстати, а кто придумал это испытание? — спросил Джолион. — Помню, мы обсуждали нашу заявку для «Общества Игры»… Кажется, тогда Джек и предложил что-то такое. Мы еще потом говорили: надо же, какое совпадение, у Эмилии отец шахтер. Как же мы дошли до… Чад, разве это не ты предложил?

— Может, и я, — ответил Чад. — Если честно, я уже не помню.

XLVI(v).Послышался такой громкий скрежет, а за ним визг и грохот. Джек испуганно закрыл голову руками, как будто испугался, словно что-то валится с неба. Дэ зажала уши. Грохот и треск продолжались, как будто с обрыва падали камни.

— Господи, что там такое? — спросил Чад.

Джолион уже вскочил на ноги и крикнул:

— Тормоза!

Все вскочили и бросились бежать, Джолион несся первым.

Они миновали лужайку, выбежали в ворота. Помчались по дорожке. Местные жители выходили из домов.

Джолион оказался самым быстрым, он первым добежал до конца дорожки, где стоял как будто сложенный пополам грузовик, врезавшийся капотом в фасад маленького каменного дома. Кузов грузовика перегородил почти всю дорогу. Джолион, не задерживаясь, побежал дальше. Сначала он увидел велосипед. Чуть дальше на дороге стоял водитель грузовика. Он склонился над Эмилией. Она лежала на дороге, шелковый шарф подрагивал на ветру, но ее тело было неподвижно.

Джолион душераздирающе закричал:

— Эмилия, Эмилия! — Он звал ее снова, и снова, и снова.

XLVII(i). Машина тормозит у моего дома в половине шестого. Я нетерпеливо взбегаю вверх по лестнице. Мне не терпится прочесть ответ Дэ. Всю дорогу домой я представлял, как мы с ней встретимся. Тогда-то мне и приходит в голову интересная мысль. Я успею, если быстро сбегаю. Сначала в «Кейси» на Одиннадцатой улице, а потом — в аптеку.

Гладкий небосвод заволокли послеобеденные облака, в парке полно народу и очень шумно. Ист-Виллидж радуется началу лета.

Из динамиков льются звуки сальсы, тромбон аккомпанирует испанским словам, ему вторят трубы. На дорожке слева от меня собралась толпа. Там какое-то молитвенное собрание, священник размахивает поднятыми руками. Паства в восхищении, их головы похожи на яблоки в ящике.

Очень скоро я оказываюсь посреди парка. Я совсем запыхался. Оглядываю место, где мы договорились встретиться. Дэ нет, только любители солнечных ванн валяются на траве. Их тощие бледные руки и ноги похожи на спички. Тем лучше, у меня останется время подготовить сюрприз.

Я прячу подарок, это занимает всего несколько секунд. По пути в парк я купил одеяло для пикника. Расстилаю его под деревом и сажусь. Сомневаюсь, понравится ли ей мой подарок. Кто-то стучит пальцами по моему плечу.

Привет, Джолион.

Голос Дэ. Я не могу ошибиться.

Я поднимаю голову и вижу ее в обрамлении голубого неба. Она нагибается и быстро целует меня в лоб. Потом садится рядом по-турецки. Красная помада, белые шорты, прозрачная белая блузка. У нее большая сумка, плетенная как будто из соломки.

Ну, скажи что-нибудь, велит она, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я смотрю на простой наряд Дэ.

Ты изменилась, говорю я, ты стала такой…

Зану-удой, врастяжку отвечает она.

Нет, я хотел сказать «рафинированной».

Рафинированной? Как сахар-рафинад… бр-р!

Раньше мне казалось, что с возрастом ты будешь еще более богемной, говорю я. Платки, сарафаны, сигареты с мундштуком…

Дэ смеется.

Знаешь, когда мы учились в колледже, я всегда думала, из меня выйдет толк. Возможно, я так репетировала будущую роль. А стала самой обыкновенной — никакой. Потому что поняла: мне пора скрываться. Прятаться.

От кого прятаться?

От неудачи. Я же тебе призналась. Я все пишу, пишу, но ничего не получается. И сейчас я хочу одного: скрыться, раствориться в толпе. К чему выделяться, если ты ничего не достиг?

Я говорю: ты замечательно выглядишь, Дэ. Блондинкой ты мне нравишься.

Дэ радостно улыбается. Ты тоже хорошо выглядишь, Джолион, особенно без волосяного покрова… Она тычет в свою ямочку на подбородке.

Я потираю непривычно гладкие щеки.

Я прочла, продолжает она, как ты лишился бороды.

Я отвечаю: последнее время стал очень забывчив.

Она смеется. Ну да, об этом я тоже читала.

Я рад, что развеселил ее, но не могу придумать в ответ ничего остроумного. Неуклюже вожу пальцем по узору на одеяле: пальмы на фоне бледно-голубого неба.

Знаешь, говорит Дэ, у меня для тебя кое-что есть. Она достает из сумки большую книгу размером с альбом для свадебных фотографий. Книга старая, но в хорошем состоянии, обложка из красной искусственной кожи. Надеюсь, ты не забыл свое обещание? — спрашивает Дэ.

Конечно нет. Я осторожно беру у нее книгу и обещаю хранить как зеницу ока.

Дэ с благодарностью улыбается. Там четыреста девяносто девять стихотворений, говорит она. Сегодня я написала еще одно. Но не волнуйся, написала его не для ровного счета. Сегодняшнее стихотворение я посвятила тебе, Джолион!

Я молчу не только потому, что за много лет отвык разговаривать с женщинами, нет, боюсь расплакаться.

Дэ нежно гладит меня по колену. Джолион, говорит она, жизнь должна была обойтись с нами куда лучше.

Может быть, отвечаю я. По крайней мере, с тобой. Я-то, наверное, получил по заслугам.

Нет, резко отвечает Дэ. Ни в чем из того, что произошло, ты не виноват. Все было, как ты сказал. Случившееся стало результатом несчастного случая.

Я не говорю Дэ, что она ошибается. Но если она по-прежнему читает мой опус, рано или поздно она и сама все поймет.

Я говорю ей: у меня тоже для тебя кое-что есть. Твой подарок лежит под рождественской елкой.

По-моему, Дэ тронута. Покажи, просит она и тянется ко мне.

Я помогаю ей встать и подвожу к елке. На самой нижней ветке привязанный красной ленточкой висит небольшой подарочный пакет. Дэ открывает пакет и вынимает содержимое, завернутое в папиросную бумагу. Внутри — штемпельная подушечка и три резиновые печати. На одной — силуэт Джейн Остин в обрамлении лавровых листьев. На второй изображен Чарлз Диккенс с пером в руке. На третьей — красивая резная буква, украшенная завитушками. Буква «Д».

Дэ прижимает руку к груди и тяжело вздыхает.

Ах, как замечательно, говорит она.

Она так смотрит на меня, что я чувствую, как в сердце возвращается забытое тепло.

XLVII(ii).Дэ пылко благодарит меня, от этого мне становится приятно. Приятно вспомнить, что значит совершить доброе дело. С каждым днем я все ближе к цели — к гармоничному человеку.

Дэ увлеченно рассказывает, как провела последние недели. Тряский перелет, достопримечательности, которые она посмотрела, ей нравится мой рассказ. Я терпеливо слушаю, а потом спрашиваю: значит, мы с тобой можем встречаться каждый день? Почему ты не приходишь ко мне домой? Спешу уточнить: то есть почему ты не приходишь ко мне, когда я дома?

Дэ смеется. Нет, лучше давай и дальше встречаться здесь. Каждый вечер в шесть… С шести до семи, по часу. Наверное, пока лучше на том и остановиться. Ты идешь гулять в двенадцать, а возвращаешься не раньше двух. Будем придерживаться нашей общей схемы, идет?

Да, раз ты так хочешь.

Это ненадолго, обещаю. Тебе нужно дописать свой рассказ, Джолион. И не отвлекаться. Распорядок очень важен.

Ты права, говорю я. Распорядок очень важен.

Не исключено, я стану твоим тренером, говорит Дэ, буду готовить тебя к возвращению.

Я с готовностью расплываюсь в улыбке. Да, отвечаю я, да, замечательно!

А когда прилетает Чад? Сколько у нас времени?

Не знаю, отвечаю я. Вдруг меня охватывает страх. Скоро… но я не помню, когда точно. Должно быть, я все записал, да, он говорил мне по телефону. Он звонил незадолго до… Я умолкаю и закрываю глаза, крепко зажмуриваюсь и начинаю раскачиваться.

Джолион, спокойнее, говорит Дэ, легонько похлопывая меня по спине. Мы начнем завтра, и сколько бы времени у нас ни осталось, не сомневаюсь, ты будешь в форме.

Я открываю глаза и перестаю качаться.

Что тебе нужно тренировать? — спрашивает Дэ.

Здравый ум, отвечаю я, и Дэ смеется. Ну, может быть, нормальный разговор и неплохо для начала, говорю я, а сам хочу добавить: а после этого — интимная близость с женщиной.

Поднимаю голову и замечаю: свет начинает исчезать с неба. И вдруг я кое-что вспоминаю. Виденное много лет назад, еще до того, как я стал затворником. Рядом с Дэ потихоньку начинаю раскрываться. У меня для тебя еще один сюрприз, говорю я, но придется несколько минут подождать. И… давай-ка на всякий случай сложим пальцы крестиком.

Дэ выпрямляется и скрещивает пальцы на обеих руках.

И вот начинается. Сначала едва заметно — там мерцание, здесь вспышка. И вот… совершенно верно, просыпаются светлячки. Вот они мелькают в воздухе яркими точками, оставляя за собой оранжевые нити. Они появляются один за другим и парят в сумерках.

Дэ ахает, вертит головой во все стороны. Здесь мерцание, там вспышка. Стиснув запястья, Дэ хлопает в ладоши, пальцы у нее дрожат от радости. Вскоре светлячки окружают нас. Носятся вокруг, как трассирующие пули. Их фонарики повсюду.

Я разворачиваю Дэ полукругом, чтобы ей показать. Смотри, говорю я, раскидывая руки в стороны. Еще один фокус — гирлянда на елке!

Светлячки сверкают между ветвями. Очень красиво, говорит Дэ, в самом деле красиво.

* * *

XLVIII(i).Они мчались за машиной скорой помощи на велосипедах и приехали в больницу через двадцать минут. Их прогнали. Медсестра велела прийти завтра.

На следующий день они поехали в больницу на автобусе. Принесли Эмилии кассеты, книги и фото, снятые «Полароидом». Они сфотографировали всех ее знакомых из Питта. Однокурсники махали руками, посылали ей воздушные поцелуи и держали плакаты «Выздоравливай скорее».

— Извините, я не знаю почему, но она не хочет вас видеть. Она у меня упрямая, — сказал отец Эмилии.

Медсестра на посту шелестела бумагами, притворяясь, что не подслушивает.

— Мы поссорились, — сказал Джолион. — Она вам не рассказывала?

— Говорит, почти ничего не помнит.

— А врачи уверены, что у нее только сломана нога, и все? — спросила Дэ.

— Они так считают, — ответил отец Эмилии. — Ну и еще синяки, царапины и сотрясение мозга. Они собираются еще немного подержать ее здесь, сделать анализы и понаблюдать. Если все пойдет хорошо, ее через какое-то время выпишут, и она снова сможет учиться.

— Передайте ей, нам очень жаль, — попросил Чад. — Мы просим прощения за произошедшую ссору.

— Из-за чего бы вы ни поссорились, не волнуйтесь, она не злопамятная.

— И передайте, мы ее любим, — попросил Джек.

— Передам, — пообещал отец Эмилии, а потом вгляделся в Джека пристальнее. — Погоди-ка, это ты Джолион, ее приятель? Всякий раз, как она звонит домой, только о тебе и рассказывает…

— Нет. Джолион — это я, — сказал Джолион.

— А, ясно, — сказал отец Эмилии. — Что ж, рад с тобой познакомиться. Будем надеяться, в следующий раз увидимся при других обстоятельствах и выпьем пивка.

— С удовольствием, — сказал Джолион. — В следующий раз. Будем надеяться.

* * *

XLVIII(ii).Марк ждал Джолиона у его комнаты, сидел, прислонившись спиной к двери, и читал газету. Увидев Джолиона на лестнице, Марк сложил газету, сунул ее под мышку и встал на ноги.

Джолион демонстративно посмотрел на часы.

— Ты, наверное, все время не высыпаешься? — спросил он.

Марк пожал плечами.

— У меня в жизни появилась цель, — ответил он.

— Постоянно являться мне?

— Являться тебе? Вот еще! — фыркнул Марк. — Джолион, я не твой призрак. Я твое зеркало.

— Заходи, — пригласил Джолион, доставая ключ, — почему бы и не зайти?

Марк притворился испуганным:

— Чтобы ты покончил со мной вдали от посторонних глаз? Я слышал о происшествии с Эмилией. Джолион, все очень и очень скверно, и чем дальше, тем хуже. Должно быть, дело в твоем влиянии… Похоже, я легко отделался!

Джолион открыл дверь и вошел. Чтобы разуться, сел на кровать.

— Марк, почему ты снова разговариваешь со мной? Ты ведь обещал стать моим вечным спутником, моей молчаливой тенью.

— Раз уж ты спросил, отвечу. — Марк развел руками. — Я перехожу ко второму этапу. Постепенное нагнетание — вещь очень волнующая. Всего этапов запланировано семь. И я постоянно придумываю что-то новенькое. Знаешь, Джолион, после того как ты меня отделал, мой разум по-настоящему ожил. Наверное, надо тебя поблагодарить. Теперь я понимаю, почему ты так помешан на справедливости и равенстве. Сознание несправедливости — такой кайф! От него улетаешь лучше, чем от травки…

Джолион лег на кровать и закурил.

— Ну, спасибо за предупреждение… Ты настоящий джентльмен. А знаешь, скоро сюда придут остальные.

Марк посмотрел на кофейный столик, увидел колоды карт, кубики в стаканчике.

— Только не говори, что вы собираетесь продолжать Игру после того, как чуть не убили Эмилию. Да вы все больные на голову! Неужели для вас так важно выиграть?

— Марк, спасибо, что зашел. Кстати, в чем суть твоего второго этапа? В нудных нравоучениях?

Марк подошел к письменному столу, где Джолион оставил свои мнемоники, посмотрел на них внимательно, будто изучал их. Джолион ничего не видел, он лежал на спине и пускал дым в потолок.

— Ну, до скорого, Джо, — сказал Марк, вышел за дверь и что-то замурлыкал себе под нос.

XLIX.Дома первым делом я хочу прочесть стихотворение Дэ, посвященное мне. Но с кухонного стола на меня призывно смотрят три стакана для виски. Без них я не переживу очередную ночь, черные линии проведены очень высоко, как уровень воды во время каких-то легендарных наводнений.

Быстро разливаю виски. Если я потеряю доверие к распорядку, случится что-нибудь плохое. А потом я опускаюсь на кровать. Виски согревает меня изнутри, и я беру книгу Дэ. Открываю на последней странице и пролистываю назад. Вначале вижу пустые страницы. И вот оно — стихотворение под номером четыреста девяносто девять.

CDXCIX (ДЖОЛИОН)

(i)

Доверие его — экстракт ивовой коры

камфара, ментол и эвкалипт

Вера его — пустырник для трепещущего сердца

целебных трав и ягод квинтэссенция

(ii)

Впервые увидела его — наяву, во сне? —

четырнадцать лет назад

Кожа как млечный сок одуванчика

волосы как одуванчиковый пух

Кроваво-красный клевер на щеках

Я любила его тогда

а он любил другую

(iii)

И когда больно, он мягкий лист зеленый

и в трауре настой для моего горя

чеснок мой, хлеб мой, рыбица

сладкая лакрица

(iv)

Мы жили в дымке

многих зеркал

нашей юности

Какое блаженство быть юной

неукротимой неколебимой

Сплоченная семья играет вместе

(v)

Гвоздика для больного зуба

и мед для горла

и бульон при лихорадке

и корень дягиля

(vi)

Хоть вместе были мы недолго

я помню мускус наших дней

их яркий свет

их гром

И вдруг — все время раскололось

Темные дни

закончились

Темные мысли

остаются

Столько лет прошло

и я снова нашла его

(vii)

Мой сон с запахом лаванды антиоксидант моей души

бальзам для лица

и смягчающий отвар для сердца

(viii)

И я не брошусь в воду

И я не брошусь в воздух

И я не брошусь в огонь

И я не брошусь в землю

(ix)

Любовь

целебная

спасла

Я читаю стихотворение Дэ и плачу. Я записываю ее стихи для вас и плачу. Я никогда не был ничьим спасителем, только сам искал спасителя… или спасительницу. И теперь мы с ней спасаем друг друга.

Любовь целебная спасла. Что это — поэтическое преувеличение, которое относится к любви между друзьями? Или, может, вам кажется, что… Неужели Дэ до сих пор влюблена в меня?

Я хочу прочесть все стихи, но у меня нет времени, и я торопливо листаю страницы назад. Несколько стихотворений мне особенно понравились, и отмечаю их закладками. Но я позволяю себе наслаждаться стихами всего полчаса. Мне еще о многом надо написать. О расставаниях, ссорах, постепенном нагнетании. И больше всего — о Джеке.

О Джеке и начале его конца.

L(i).Пока Эмилия лежала в больнице, они продолжали играть, как оркестр на тонущем «Титанике». В конце концов, они были англичанами — точнее, большинство из них. И Чад все чаще считал себя скорее англичанином, чем американцем. Ему казалось: настоящие англичане отличаются стоицизмом, решимостью и умом.

И Чад играл, играл хорошо. Ему везло. В тот день слева от него сидел Джек, поэтому Джеку больше других доставалось от продуманных ходов Чада, от его ловкой тактики.

Несколько испытаний для Джека предложила Дэ, когда настало время тянуть жребий, Джек сунул руку в корзину и вытащил карточку с придуманным ею заданием. Дэ больше всего хотелось наказать Джека за его сомнительные шуточки. Эмилия наверняка обрадовалась бы, жаль, она не могла присутствовать и быть свидетельницей.

Все началось через три дня, в баре. Джолион ждал, когда можно будет начать, Длинный мелкими глотками пил минеральную воду из зеленой грушевидной бутылки. Теперь на их столе стояли только четыре кружки. Длинный откашлялся и сказал, что первым делом необходимо позаботиться о кое-каких мелочах. Он достал из кармана конверт и положил его на стол. На нем было написано имя Эмилии, внутри ясно просвечивала пачка банкнотов. Джолион потянулся было к конверту, но его перехватила Дэ. Она сказала: наверное, будет лучше, если деньги Эмилии вернет она. Джолион кивнул. Потом Длинный объявил: Средний больше не будет посещать розыгрыши, но отвечать на вопросы о нем «Общество Игры» не намерено. Среднего больше не будет, и точка.

Чад притворился таким же изумленным, как все остальные, они забросали Длинного вопросами, но тот отказался отвечать. А потом повисло молчание, которое постепенно сгущалось и тяжелело. Тогда Джолион кивнул Джеку — пора выполнять задание. Джек допил пиво, вытер пену с губ и встал.

L(ii).Почти каждый вечер Дэвид в одиночестве сидел у барной стойки на одном и том же табурете. Своей гомосексуальности он стеснялся, другие геи из Питта неохотно общались с ним. Во всем его поведении угадывалась какая-то натянутость и старомодная чопорность. Студенты-натуралы тоже избегали его, они привыкли к раскованности геев и рядом с Дэвидом почему-то чувствовали себя виноватыми. Дэвид всегда читал какую-нибудь книгу — Оскара Уайльда, историю Византии, историю промышленной революции. Каждый вечер его глаза быстро бегали по строчкам, но часто косились на окружающих. Кто с кем пришел сегодня, где его общество будет желанным, каким остроумным замечанием можно начать разговор?

Джолион тронул его за плечо, отвлек от чтения и предложил:

— Выпей с нами, Дэвид!

— Если ты не считаешь меня слишком неотесанным для вашего избранного общества, — ответил Дэвид.

— Откровенно признаться, — доверительно продолжал Джолион, — сегодня мы все устали друг от друга. Джек все время отпускает туалетные шуточки, а Чад достал всех разговорами о его самых любимых сериях «Шоу Косби». [13]Нам необходима свежая кровь, новое, неподдельное остроумие.

Дэвид громко захлопнул книгу и последовал за Джолионом к их столу. Он носил длинную светлую бороду и бакенбарды, которые походили на щетину огромной зубной щетки. Поэтому Джек дал ему еще одно прозвище — Бородатая Вагина. Из-за буйной растительности на таком молодом лице голова Дэвида казалась маленькой, усохшей, а глаза запавшими, они тонули в бороде, как во мху. Еще Дэвид носил очки в черепаховой оправе и кремовую мягкую шляпу в тон кремовому льняному пиджаку. В тот вечер на нем были черные джинсы в обтяжку.

— Признаться, я удивлен, что у самого недоступного кружка во всем Питте нашлось время для меня, бедного старичка, — сказал Дэвид, осторожно садясь на стул. — Мне казалось, вы общаетесь только между собой, entre vous.

Джек сглотнул подступивший к горлу ком и без всякого воодушевления произнес:

— Дэвид, тебе мы всегда очень рады.

Дэвид рассмеялся:

— Слышать такое от человека, который сравнивает мое лицо с влагалищем! По-моему, трудно придумать более уродливое сравнение для человека в моих… обстоятельствах. Не обижайся, Кассандра! — Он с притворной озабоченностью посмотрел на Дэ, но та только отмахнулась. — Интересно, с чего вдруг вы так мне обрадовались? — продолжал Дэвид. — Вы всегда так же ревностно охраняете места за своим столом, как les tricoteuses [14]— свои места в первом ряду перед гильотиной.

Джек посопел носом и сказал:

— Дэвид, мы будем рады, если ты чаще будешь присоединяться к нам.

— Ну да, конечно, — язвительно ответил Дэвид. — Но, скорее всего, только до одиннадцати? Каждый вечер в одиннадцать бригадный генерал Джолион уводит войска к себе в комнату. Туда чаще всего попадают одни и те же люди.

— Что ж, сегодня мы будем рады, если с нами пойдешь и ты, — сказал Джолион.

— Позвольте узнать, какой же сегодня коктейль? — осведомился Дэвид.

— Понятия не имею, — ответил Джолион. — Сегодня мы идем к Джеку. Кто знает, что для нас приготовлено!

Джек пожал плечами и ничего не сказал.

— А, сегодня вы у Джека! — с каким-то непонятным намеком произнес Дэвид. — В святилище, в стены которого мне только предстоит проникнуть.

Джеку запретили отвечать в его стиле, он только сдавленно усмехнулся, но Дэвид не разгадал фальши и выглядел вполне довольным собой.

— Неужели меня посвятят в вашу тайну?

— О какой тайне ты говоришь? — удивился Джолион. — Никакой тайны нет.

— Да ладно вам, бросьте, — сказал Дэвид. — Весь Питт сгорает от любопытства. Кое-какие слухи, наверное, доходят и до вас. Вы все очень странно себя ведете, как будто образовали собственную секту. — Дэвид хлебнул пива и сообразил, что недостаточно провоцирует их и еще не вызвал ответной реакции. — По крайней мере, народным массам есть о чем поболтать на маленьких сборищах в клубе регбистов или на политических дискуссиях.

Чад первым разглядел опасность и, опережая Джолиона, быстро заговорил:

— Дэвид, сплетники всегда болтают много ерунды, ты ведь это понимаешь?

— О, не беспокойся, Чад, — улыбнулся Дэвид. — Пусть себе резвятся. Как говорил Оскар Уайльд, если неприятно, когда о тебе много говорят, то еще хуже, когда о тебе совсем не говорят.

Джек вздохнул, выходя из роли:

— Ты что же, Оскаром Уайльдом себя возомнил, придурок?

Дэвид сочувственно улыбнулся Джеку:

— Кажется, я сказал: «Как говорил Оскар Уайльд». И я почти уверен, что цитирование и перевоплощение — совсем не одно и то же. — Собственные слова ему, видимо, понравились. Он перевел взгляд на Длинного.

В этот удобный момент Джолион угрожающе посмотрел на Джека и покачал головой. Джек беззвучно извинился.

— Кстати… по-моему, вы — новый член клуба, — сказал Дэвид, обращаясь к Длинному. — Хотя, по-моему, я уже видел вас здесь. Скажите, как вы получили право доступа в их тесный кружок? Принимают ли они членов-корреспондентов? Пожалуйста, скажите, я готов заплатить хорошие деньги, чтобы узнать… — Он перевел дух и торжествующе продолжил: — Если существует такая вещь, как хорошиеденьги.

Длинный ответил не сразу. Он как будто взвешивал все за и против. Что лучше — промолчать или ответить? Наконец он просто сказал:

— Привет, Дэвид! Я Том.

— Том, ты немногословен, — заметил Дэвид и обратился ко всем присутствующим: — А знаете, я согласен. Наверное, все дело в моих недостатках и в обаянии Тома. Кстати, кое-кого недостает. Что случилось с Соней и Простачком? [15]Простачка, точнее, Простушку, кажется, уже выписали из больницы. Почему же она не пришкандыбала к вам на костылях?

Слова Дэвида были встречены потрясенным и недоверчивым молчанием.

— Судя по всему, Соня — это Марк, — усмехнулся Джек и подумал: «Надо же Дэвиду было так ошибиться!»

Дэвид просиял:

— Отлично! Ну а если отталкиваться от больницы и костылей, Простушка — Эмилия?!

— Ну ты даешь! — не выдержал Чад. — Какое ты имеешь право обзывать Эмилию Простушкой? Совсем спятил, что ли? Ты когда-нибудь задумывался, почему все обходят тебя стороной, когда ты торчишь на своем табурете у стойки?

Дэвид в притворном ужасе вскинул руки к голове:

— Ах, mea culpa, mea maxima culpa! [16]

Чад густо покраснел:

— Ты хоть понимаешь, как ты ее обхамил? Счастье, что она осталась жива. Думаешь, имеешь право сидеть тут и обзывать подружку Джолиона Простушкой? — Его голос прозвучал сильно.

— Ах, что вы, ни в коем случае, — ответил Дэвид. — Джолион, пожалуйста, прости меня. Я такой идиот, извините, пожалуйста, иногда меня заносит. — Дэвид снял очки и начал стучать себя ладонью по лбу. — Такой… идиот… такой… придурочный… кретин…

Джолион перегнулся через стол и тронул Дэвида за плечо:

— Дэвид, ничего страшного. Дэвид, хватит!

Дэвид перестал бить себя по лбу, глубоко вздохнул и потер влажные глаза.

— Посмотри на меня, Дэвид, — велел Джолион. — Все нормально. Ты просто пошутил… ты никого не хотел обидеть.

— Джолион, я правда не считаю твою подружку Простушкой. То есть… — он обвел рукой зал, — здесь вообще нет простачков. Мы все…

— Дэвид, прекрати! — велел Джолион. — Тебе не нужно оправдываться. — Джолион сжал плечо Дэвида и, когда Дэвид немного успокоился, похлопал его по спине. — Вот и молодец, — продолжал он. — И никто не в обиде. Кстати, Эмилия мне больше не подружка.

— Что-о?! — вскричал пораженный Чад.

— Между нами все кончено, — ответил Джолион. — Я ходил к ней, и… Слушайте, она ни на кого не держит зла за происшедшее. Все прошло вполне дружелюбно. Ей просто нужно время, она сказала, что хочет немного побыть одна, только и всего.

— Джолион…

— Чад, не о чем разговаривать.

— Ты-то как?

— Я нормально, — ответил Джолиона. В самом деле, похоже, настроение у него было хорошее. — Но тема закрыта, ясно?

Все затихли, обдумывая слова Джолиона. Через некоторое время все посмотрели на Джека в ожидании его шуток. Джек считался мастером менять тему разговора. Но Джек горбился на своем стуле и грыз ногти, он снова и снова моделировал в своем воображении предстоящие события.

L(iii).По дороге из колледжа они купили игристой кавы и ликер «Крем де кассис». Джек объявил: надо будет изготовить бюджетный вариант коктейля «Кир Рояль» — он назвал его «Кир Рочдейл».

Всю дорогу Джек шел рядом с Дэвидом, они вместе посещали занятия по истории. Сейчас они спорили о Славной революции. [17]За ними шли Джолион и Длинный, слушали разговор, чтобы убедиться — Джек не брякнет ничего недостойного.

Джек жил в комнате над библиотекой, им пришлось преодолеть несколько пролетов вверх по крутой лестнице. Застекленная крыша библиотеки выдавалась вперед, дворик напоминал колодец желаний. Дэвид вдруг споткнулся и упал. Он нес бутылку кавы в пакете, бутылка со звоном разбилась. Дэвид принялся извиняться, сказал, что, наверное, немного пьян, и предложил поспешить — тогда можно будет перелить вино из пакета в какую-нибудь емкость. Стоя на коленях, он неуклюже затыкал ладонями дыры в пакете от осколков бутылки. Вино лилось оттуда как из водопровода.

Джолион подал Джеку знак, и Джек помог Дэвиду подняться на ноги.

— Не переживай так, Дэвид, — сказал Джек. — Ты не виноват.

— У меня джинсы промокли насквозь, — смущенно произнес Дэвид. — Мне надо вернуться к себе и переодеться.

— Не надо, я дам тебе свои джинсы, — ответил Джек. — Друзья подождут снаружи. Мы зайдем ко мне в комнату, и ты переоденешься.

— Только если ты не боишься, Джек, остаться в комнате наедине со мной — да еще со спущенными брюками, — сказал Дэвид.

Джек стиснул зубы и делано улыбнулся:

— Дэвид, ты неисправим!

Дэвид подмигнул ему:

— Ах, Джек, ты и понятия не имеешь!

L(iv).Дэвид переоделся в сухие джинсы, ему предложили единственное кресло в комнате. Джолион ловко смешивал коктейли в пластиковых стаканах, их тоже купили, и извинялся перед Дэвидом за Джека: пусть ему будет стыдно за то, что нет стеклянной посуды.

Длинный от коктейля отказался, он устроился на стуле за письменным столом, и так просидел молча почти три часа. Остальные расселись на полу или на кровати Джека, и начался обычный ночной треп. Рассказывали, как кого травили в школе, говорили, что Хомский осудил войну в Персидском заливе, о «Женщине-евнухе» Жермен Грир, что хуже — анорексия или булимия, о футболе, об «Эгоистичном гене» Докинза, вспоминали поездку в каникулы на побережье. Спорили об Оруэлле, об империализме начала двадцатого века… В два часа ночи, когда коктейли закончились и они выкурили несколько косяков, Джолион приступил к завершающей стадии.

Кресло, в котором сидел Дэвид, стояло рядом со стеллажом. Джолион и Дэ нарочно заспорили о метонимии. Джолион указал на стеллаж. На верхней полке под грудой учебников истории стоял толстенный словарь Чемберсов.

— Дэвид, дай-ка мне словарь, и я докажу этой филологине, что она в корне не права!

Дэвид попытался вытянуть словарь из-под учебников, но испугался, что они все упадут. Он со вздохом встал, снял учебники со словаря и вдруг что-то заметил.

— Боже мой! — вскричал Дэвид. — Что я вижу, мистер Джек Томсон?

Джек якобы не услышал и в упор посмотрел на Чада. Но Чад только улыбнулся.

Дэвид что-то взял с полки.

— Ух ты, ух ты! — сказал он. Прежде чем показать свою находку остальным, он поднес ее близко к глазам и возбужденно ухмыльнулся.

Он держал в руках фоторамку — дорогую, из массива дерева в пятнах черного лака. Остальные, разумеется, видели снимок и раньше, но тут дружно притворились изумленными. Как-то в начале семестра, несколько месяцев назад, они фотографировались в комнате Джолиона. На снимке был Джек, с красными глазами, из угла рта торчала сигарета, в правой руке он держал стакан и приподнимал его в камеру, а его левая рука обнимала плечо другого такого же гуляки. Плечо Дэвида. Дэвид тоже пьяно улыбался и поднимал стакан в камеру.

— Надо же, даже не помню, как нас тогда снимали, — сказал Дэвид. — По-моему, мы оба выглядим, скажем так… одурманенными. — Дэвид придвинул нос почти вплотную к снимку (даже очки ударились о стекло) и прищурился. — А, ну как же! Тогда вы единственный раз пригласили меня к себе на вечеринку, — продолжал он. — Насколько я помню, нас ведь снимала Дэ? И фотоаппарат вроде был тоже ее, а не твой, Джек.

— Ты совершенно прав, Дэвид, — подтвердила Дэ, — я снимала вас на свою камеру. Когда я показала Джеку проявленную пленку, он попросил напечатать один кадр для него.

Дэвид слегка порозовел.

— Надо же, как забавно! — воскликнул он. — А я-то думал, Джек меня презирает и не особенно старается это скрыть!

— А ну, посмотрим, что там у него еще спрятано! — предложил Чад.

Дэвид положил фото в рамке на кресло, сдвинул книги и заглянул за них.

— Фотографий вроде больше нет, — объявил он и спросил: — Джек, где другие снимки?

Джек глубоко вздохнул и ответил:

— Других снимков у меня нет… — И тут же принялся оправдываться: — Я ужасно нефотогеничный, а на этом снимке, как мне показалось, получился более-менее пристойно.

Дэвид снова взял в руки рамку, отодвинул от себя на расстояние вытянутой руки и пристально посмотрел на него, а потом перевел взгляд на Джека.

— Мне жаль тебя разочаровывать, Джек, но на этом фото ты тоже получился не особенно хорошо. Да и я тоже. Хемингуэев из нас не вышло.

— Тогда давайте сделаем еще один снимок, — предложила Дэ. — Только лучше, чем тот. С нормальной композицией.

— Фотоаппарат у тебя с собой? — спросил Дэвид.

— Конечно. — Дэ ужасно обрадовалась. — Я повсюду его с собой таскаю, верно, Чад?

— Она без него из дому не выходит, — подтвердил Чад.

— Только на этот раз напечатайте снимок и для меня, — попросил Дэвид.

— Конечно! — засмеялась Дэ. — Сколько захочешь! — Она повернулась к Джеку: — Иди, Джек, вставай в позу!

Джек двигался медленно. Ничего не замечал только Дэвид. От остальных не укрылась его борьба с самим собой, желание сохранить достоинство, которое боролось со стремлением все бросить и убежать. Джек встал за плечом Дэвида и злобно уставился в камеру, пока Дэ не подала знак, что готова снимать, и Джолион не бросил на него вызывающий взгляд.

— Когда я досчитаю до трех, улыбнитесь, — велела Дэ. — Раз, два, три…

Дэвид расплылся в улыбке.

Джек растянул губы.

* * *

L(v).Джолион вернулся к себе в комнату и обнаружил: дверь не заперта. Сначала он не нашел никакой причины для беспокойства. Потом он собрался сесть на кровать и разуться, но тут увидел приколотый к двери старый белый носок. На носке зеленым фломастером была написана цифра четыре.

Носок четыре: запри на замок дверь в квартире. Верно, он сам прикрепил к двери носок — не забывать запирать дверь каждый раз, когда выходит из комнаты. Иногда он не сразу вспоминал значение своих мнемоник.

Он подошел к столу, чтобы посмотреть свои дела на вечер, и заметил: красная папка лежит не на месте. Она лежала отдельно от всего остального, здесь он оставил бы ее, если должен был бы доделать уроки. Но он все сделал, в папке лежали три просроченные работы для профессора Джекса, их надо было представить к завтрашнему дню. Джолион открыл папку и увидел — внутри пусто. Его затрясло от ужаса. Три эссе, целых три дня напряженной работы. Он точно помнил: положил их в папку, ведь не приснилось же, что он работал как каторжный три дня подряд!

Он посмотрел на часы над столом. Почти три часа ночи. Он вышел и запер дверь… или нет? Покидая комнату, он заметил носок и запер дверь на ключ. А вдруг ему только кажется? Может, он запомнил только, как снова и снова для яркости выводит на пухлом носке цифру четыре? Он сел за стол. Его мутило. Он щипал свою переносицу.

Марк, Марк, Марк!

Глаза Джолиона наполнились слезами. Он провел ладонью по лицу, а пальцы вытер о столешницу, выдвинул верхний ящик и достал оттуда бумагу и ручку. Интересно, сколько он запомнил из написанного? Последнее время его мозги работают уже не так хорошо. Совсем не так хорошо, как раньше.

Он снова посмотрел на часы. До полудня осталось девять часов, по три часа на каждое эссе.

А потом он убьет Марка. Завтра он найдет его и убьет. Надо будет придумать какой-нибудь мнемоник — не забыть убить Марка.

LI.Я вспоминаю дела из вечернего распорядка, когда чувствую такой же легкий поцелуй в лоб, как вчера. Дэ садится на одеяло, скрестив ноги, ее шорты мягко скользят по бедрам. Как прошел день, Джолион? — спрашивает она. Расскажи мне, чем ты занимался.

Повсюду в парке валяются загорающие, я верчу головой во все стороны, ищу напоминания.

В чем дело? — спрашивает Дэ.

У меня в голове как будто пчела, убитая дымом. Не знаю, говорю я. Наверное, работал. Мне о стольком нужно написать, я точно не помню.

Тогда расскажи, как ты прогулялся в обед, просит Дэ. Куда ты ходил?

Я задумываюсь. Куда я повернул, выйдя из подъезда, — налево или направо? Не помню. Все мои прогулки сливаются в одну. Как обычно, отвечаю я, рассеянно вырывая из земли пучки травы.

Дэ вздыхает, наклоняется вперед и хватает меня за запястье. Рука у нее холодная, как камень, и трава проскальзывает между моих пальцев. Ах, Джолион, говорит Дэ, в самом деле твоя голова как решето. Она нежно похлопывает меня по запястью и выпускает. Ладно, не волнуйся, давай поговорим о чем-нибудь другом. Хочешь обсудить свой рассказ?

Да, киваю я. Мне хочется положить голову на колени Дэ.Да, я снова киваю.

Говорит почти одна Дэ, она, кажется, помнит написанное мной намного лучше, чем я сам. Но хотя бы я могу время от времени подавать реплики. Я уже прошел начальный этап разговорной подготовки. Когда беседа приближается к концу, Дэ говорит: знаешь, Джолион, твоя история мне кое-что напоминает. Д. Г. Лоуренс однажды сказал: «Не верь художнику. Верь произведению».

А ты веришь моему произведению? — спрашиваю я.

Дэ отвечает: в нем нет ни одного ложного факта.

Значит, оно тебе нравится?

Как оно может мне нравиться? Тот год стал худшим в моей жизни. Дэ смотрит на меня, как будто я свернул куда-то совсем не туда. Потом пожимает плечами: нет, говорить так — значит, все упрощать. Наверное, все получилось как у Диккенса в «Повести о двух городах»: это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время…

Дэ умолкает. И тогда я вижу — она косится на свою книгу стихов, которая лежит рядом со мной на одеяле.

А сейчас давай поговорим о твоем творчестве, говорю я.

Она краснеет и закрывает лицо руками.

Мне нравится стихотворение, которое ты написала для меня, говорю я. Можно я прочту его вслух?

Конечно, говорит Дэ, это будет чудесно, Джолион.

Я заложил закладками еще два. Можно я прочту все три?

Дэ смущается. Ах, Джолион, в самом деле, тебе совсем не обязательно…

Я поднимаю руку, и она умолкает. Дэ, мы с тобой спасаем друг друга. Мне нравятся твои стихи, и я хочу прочесть их для тебя. Спасибо, Джолион, говорит Дэ, и ее глаза влажно поблескивают. Я открываю книгу и начинаю читать. Сначала стихотворение, посвященное мне, потом стихи, навеянные «Бледным огнем» Набокова, а потом — чудесное стихотворение под названием «Чистая грифельная доска». Мне кажется, в самый раз закончить этим стихотворением, его последними строками:

Мы стираем с доски, и на черной глади

Лишь белая пыль — следы наших слов.

Я осторожно закрываю книгу и говорю: Дэ, по-моему, твои стихи очень красивые.

Дэ подносит руку к сердцу и благодарно улыбается. Да, циничный читатель, это в самом деле избранный мною способ соблазнения. Но я не лгал Дэ. Ее стихи мне в самом деле нравятся, они похожи на пазлы в коробках. Кусочки падают вроде бы произвольно, но из них складывается красивая картинка.Кстати, добавляю я, они совсем не такие мрачные, как я ожидал.

Дэ изумленно смотрит на меня. Сколько ты прочел? Я двигался от конца к началу… наверное, пятьдесят последних.

А, мои последние творения! Дэ смеется. Если хочешь мрака — погоди, пока не доберешься до моих подростковых стихов. Мы вместе смеемся в сгущающихся сумерках.

Скоро появятся светляки, говорю я.

Дэ ложится на спину и предлагает: давай смотреть на них каждую ночь.

Я тоже ложусь на одеяло, и город баюкает нас в своей сонной лощине. Скоро начнется вечернее представление. Мерцание — вспышка — мерцание — вспышка. Мы глубоко вдыхаем, наши груди поднимаются и опускаются в унисон. Яркие струны, оранжевые нити.

Когда рядом Дэ, со мной не может случиться ничего плохого.

LII(i). — Что с тобой? — удивился Марк. — Перестань, Джолион, ты же известный либерал, социалист и пацифист, ты меня не ударишь! А кстати, в чем дело?

— Не притворяйся, будто ты ничего не знаешь!

— Джолион, у тебя глаза красные. Ты что, плакал или просто недоспал? Кстати, ты сегодня поздно. Мы уже пропустили лекцию в девять по правилам Макнатена. [18]А тебе не помешало бы послушать о действиях душевнобольных.

— Что ты сделал с моими эссе?

— Почему я? — Марк пожал плечами.

— В красной папке на моем столе было три эссе, я точно помню, что положил их туда, и… — Джолион вдруг замолчал, ненавидя собственные оправдания.

— А, кажется, понимаю, — кивнул Марк. — Ты что-то потерял и обвиняешь в этом меня. Говоришь, ты точно помнишь, куда их положил? — Он забарабанил пальцами по подбородку. Марк выглядел свежим, он выспался, принял душ и хорошо отдохнул. — А помнишь, нам как-то пришлось отложить Игру, потому что ты не мог найти в своей комнате карты? Через несколько часов Эмилия зачем-то вышла к холодильнику — и вот вам, пожалуйста, они лежали рядом с молоком!

Джолион отвернулся и прикусил губу. Потом он бросился в свое общежитие.

LII(ii).Общий холодильник, на шесть комнат, стоял в коридоре. А его эссе лежали там, под его масленкой.

Сначала Джолион не сомневался — в холодильник эссе переложил Марк. Но потом он вспомнил кое-что еще. Заканчивая третье эссе, он вдруг почувствовал ужасный голод и вышел к холодильнику… Он захватил с собой эссе или нет? Он вполне мог представить, как держал их в руке, но воображение и память — не одно и то же. Особенно тяжело далось ему последнее, третье эссе, он все время вспоминал разрыв с Эмилией, ее холодность, гипс на ее ноге, покрытый записочками и рисунками. Он спросил, можно ли ему тоже что-нибудь написать, например «Выздоравливай скорее», и она ответила: «Нет. Нет, Джолион, уходи, и все». И он чувствовал себя таким виноватым! А если эссе в самом деле были у него в руке, когда он пошел к холодильнику? И, может быть…

Нет, в холодильник их подбросил Марк. Конечно, Марк!

Под конец Эмилия расплакалась. Но плакать следовало ему, ведь ему было гораздо хуже. Из-за того, что он натворил, он потерял ее. Он любил ее и потому не имел права соглашаться на то задание, на речь о Тэтчер и шахтерах. Он должен был отстоять правое дело… Джолион живо представил: в одной руке листы эссе, а он тянется за хлебом и маслом. Ему нужны обе руки, и он…

Нет, нет, нет!

Джолион ужасно устал. Он всю ночь не спал и успел уже переписать два эссе. Хорошо, не придется переписывать хотя бы третье. А когда он выходил из палаты, Эмилия так смотрела на него… Джолион видел в ее глазах счастье, которое мог бы разделить. И вот, лишенный своего счастья, он соскальзывал вниз, в какой-то мрак. Он не был уверен, что когда-нибудь снова найдет свое счастье и свет.

Джолион бросил эссе на стол. Конечно, это дело рук Марка, только он мог переложить эссе… или нет? Джолион завел будильник, чтобы успеть на консультацию в двенадцать. Но так и не заснул.

LII(iii).Чад перешел подъемный мост, который вел к колледжу. На самом деле это был никакой не мост, а просто мощенная булыжником тропка через узкий газон, но Чаду нравилось представлять, что он идет по подъемному мосту. Питт казался ему замком, настоящей крепостью. Здесь он набирался сил. Может, зайти к кому-нибудь? Джолион наверняка на лекции… Или навестить Эмилию?

Пока он решил прогуляться по территории колледжа и собраться с силами. Да, пожалуй, он пойдет к Эмилии и извинится. И даже признается, что во всем виноват он.

И вдруг он увидел Дэ. Она сидела, скрестив ноги, на своем любимом месте под старым деревом и читала. На ней были джинсовые шорты с бахромой и кардиган. Мужской кардиган, большой и серый. Пальцы она просунула в дыры, зиявшие в рваных манжетах.

Его Дэ не замечала. Тогда Чад подошел к ней вплотную и окликнул. Она не испугалась, заложила книгу пером, потом вскинула голову, увидела Чада и улыбнулась. Ее улыбка была радостной, и Чад невольно покраснел.

— Сколько книг ты прочитываешь в неделю? — спросил он в надежде избежать ее насмешек.

— Шесть, — ответила Дэ. — Одну в день. Я как Творец. На седьмой день отдыхаю. — Дэ похлопала ладонью по траве рядом с собой. — Как у тебя дела с Митци? — спросила она, когда Чад устроился рядом.

— Ей нравится меня мучить, — ответил Чад. — Хотя никто из соседей со мной не разговаривает, они постоянно говорят обо мне.Особенно когда я рядом и все слышу. Митци всем сказала, что я девственник, и, когда мы сталкиваемся на кухне, она всякий раз произносит что-то вроде: «Интересно, кто Чад по гороскопу? Наверняка Дева».

— Похоже, твоя Митци — просто стерва, — заметила Дэ, натягивая манжеты на пальцы. — Не обращай на нее внимания, Чад, как бы там ни было, для нее ты слишком хорош.

— Ты ведь ее совсем не знаешь, — возразил Чад.

— Разве? — улыбнулась Дэ. — А мне все равно кажется: ты слишком хорош для нее. И я совершенно уверена, Чадвик Мейсон, скоро ты встретишь по-настоящему милую, славную девушку.

— Теодор Чадвик Мейсон, — уточнил Чад.

— Правда? — удивилась Дэ. — Ты никогда не говорил!

— Джолион знает, — сказал Чад.

— Конечно, Джолион знает, — без сомнения произнесла Дэ. — Не было бы никакой тайны, если бы Джолион не знал.

— Ненавижу свое имя, — признался Чад, вырывая из земли пучки травы и расшвыривая их во все стороны.

— Нет, оно элегантное. — Дэ наклонила голову, тряхнула волосами, стянула их лентой и отбросила назад. А потом сказала: — Хочешь посмеяться? Дэвид то и дело сталкивается с Джеком. Джолион предупредил Джека, чтобы тот не хамил Дэвиду, иначе он нарушит правила.

Чад посмотрел на Дэ с восхищением и спросил:

— Как ты до такого додумалась?

— Женская интуиция, — ответила Дэ. — У вас, мальчиков, есть немало мертвых зон. Не успеешь глазом моргнуть… точнее, моргом глазнуть… — Она подмигнула. — Но хватит приколов и наших смешных друзей. Чад, у меня идея. Сегодня такой славный денек. Давай покатаемся на лодке?

— На лодке? — удивился Чад. — Я полагал, ты терпеть не можешь кататься на лодке. Однажды Эмилия предложила покататься, вы все дружно отказывались и уверяли, что это в высшей степени претенциозно.

— Правда? Неужели мы были такие зануды? — улыбнулась Дэ. — Черт побери, Теодор Чадвик Мейсон, мы с тобой поедем кататься на лодке! Будем есть клубнику, запивать ее «Пиммзом», а я даже куплю соломенную шляпку. Прости меня за банальность, но в жизни все нужно попробовать хотя бы один раз.

— Прекрасное последнее слово убийцы, — рассмеялся Чад.

— Вот именно, — кивнула Дэ. — Ну что, пойдем?

— В двенадцать у меня консультация в Вифлеемском колледже, — сказал Чад. — Ты подождешь меня?

Дэ полистала непрочитанные страницы книги и ответила:

— Конечно!

LII(iv).Джолион вышел из комнаты профессора Джекса следом за Простом — у них был общий наставник. Джолиону от усталости приходилось заставлять себя передвигать ноги.

— Не повезло тебе, — сказал Прост, когда они спустились вниз. — Он слишком на тебя давил… Слушай, я ведь не забыл, как ты дал мне свои эссе по римскому праву, когда я тонул. Если хочешь взять мое…

— Спасибо, Прост, — ответил Джолион. — Я справлюсь, и все равно спасибо.

Джолиону казалось, усталость давит на его затылок как груз. Может, вернуться к себе в комнату и позавтракать? Он рассеянно брел по территории колледжа. И вдруг увидел Дэ, его неуверенность сразу же испарилась. Он свернул с пути и направился в тень раскидистого старого дерева. Джолион подошел к Дэ и, не говоря ни слова, свернулся калачиком рядом. Дэ ласково посмотрела на него. Джолион сложил руки между коленями и сразу же заснул. Он вдыхал судорожно, а выдыхал свободнее. Она пожалела, что у нее нет одеяла — укрыть и подоткнуть со всех сторон.

Не просыпаясь, Джолион перекатился и коснулся лицом голой ноги Дэ, тут же протянул руку и положил ладонь на бедро Дэ, рядом с бахромой шортов, во сне он ощутил в кончиках пальцев приятное покалывание.

Дэ убрала волосы со лба Джолиона.

LII(v).Чад перешел мостик к Вифлеем-колледжу. По течению реки плыли две плоскодонки, в них кто-то сидел и лежал. Ближе к берегу плавали три лебедя, на небе ни облачка. В груди у Чада было легко, голова полнилась радостью.

Он возвращался в Питт своей любимой дорогой, по узкой извилистой тропке. Над старинными каменными стенами Кингс-колледжа нависали глицинии. Тропинка повернула, и Чад прошел под старым крытым мостом, который связывал две половины Холируд-колледжа. Он уже видел башенки Питта, чувствовал себя все ближе и ближе к Дэ. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, а нос — нижним краем футболки.

LII(vi).Когда Чад появился во дворе, Дэ и Джолион по-прежнему находились там. Камень и пруд. Чад замедлил шаг, словно боялся помешать друзьям, но Дэ жестом поманила его к себе и приложила палец к губам. Чад недоуменно пожал плечами, Дэ ответила ему тем же. Когда Чад устроился на траве рядом с ней, она прошептала:

— Он подошел и сразу же отключился, без слов.

Чад остался с ними, но ему было не по себе, он сам казался себе непрошеным гостем.

Хорошо, он хотя бы не купил «Пиммз» и клубнику. Тогда он выглядел бы полным идиотом. Наконец Джолион проснулся, и они спросили, в чем дело. Голова Джолиона лежала на голом бедре Дэ, чему он как будто совсем не удивился. Нет, ответил Джолион, ничего не случилось. Говорил он очень убедительно. А вскоре к ним присоединился и Джек.

LII(vii).Джек спросил у Дэ, что она читает. Она показала ему обложку: «Скотный двор».

— Отличная вещь, — сказал Джек. — Ее стоит занести в аналы… — Он нарочно произнес последнее слово немного искаженно, но Дэ решила его не поправлять.

— Значит, ты читал? — спросила она.

— Нет, — ответил Джек и лег на спину в траву, — зато видел порноверсию по видео.

Так Джек пошутил в последний раз — по крайней мере, больше Чад ничего такого не помнил. Через пять минут Джек их покинет. И вместе с Джеком из Игры уйдет последняя крошка легкости, юмора, забавы, еще остававшаяся в придуманном ими мире.

LII(viii).Все началось вполне невинно. Джек приподнялся на локтях и заявил, что в таком наряде Дэ походит на престарелую проститутку. Дэ посоветовала Джеку вести себя поскромнее, а то как бы она не решила во что бы то ни стало вытеснить его из Игры.

— Я прямо весь дрожу от страха. — Ответ Джека прозвучал довольно мягко, в его голосе не слышалось обычной жажды битвы.

Дэ закатала рукава кардигана до локтей:

— Джекки, не советую наживать в моем лице врага. У меня в голове целое книгохранилище, а все твое самосознание умещается рядом с тобой на пассажирском сиденье.

— Дэ, признаю, ты славно позабавилась. Но в следующий раз я устрою охоту на тебя.

— Джек, то, что было, еще цветочки.

— Да, конечно, Дэ, ясно, — притворно скучающим тоном отозвался Джек.

— Видишь ли, Джек, твоя беда в том, что ты обо мне ничего не знаешь. Господи, ты очень мужчина до мозга костей! Ты никогда не задаешь вопросов, только шутишь, и все. Так что продолжать тебе не с чем. Зато я, Джек, чувствую такое… О, моя женская интуиция творит чудеса! Дело в том, что мне небезразличны и твои слова, и то, как ты себя ведешь… Мужчины бывают такими болванами!

— Дэ, ты превращаешься в настоящую зануду, — ответил Джек, закидывая руки за голову.

— Главное, — продолжала Дэ, — мы все прекрасно понимаем: твои шутки — наполовину попытка убедить нас в твоей правоте, а наполовину — твой щит, которым ты отгораживаешься от правды.

— Совершенно верно, Дэ, мои шутки — только щит, который помогает мне называть стервозных девиц стервозными девицами.

Дэ лукаво улыбнулась.

— Нет, — возразила она, — по-моему, дело не только в этом. Разве тебе неинтересно, что еще я для тебя припасла?

— Не очень, — ответил Джек, зевая. Чад и Джолион пристально смотрели на него сверху вниз. — Но если ты сама очень-очень хочешь, валяй, удиви нас всех.

Дэ облизнула губы:

— Итак, в следующий раз, когда ты вытянешь задание из третьей корзинки, — а будем смотреть правде в глаза, Джек, последнее время ты играешь из рук вон плохо, и трудное задание не за горами, — я придумала: ты назначишь душке Дэвиду свидание.

Джек закрыл глаза.

— Тебе не придется делать ничего, — продолжала Дэ, — что не было бы в духе Игры. Ты просто спросишь его, не хочет ли он как-нибудь вечером вместе перекусить. А после того, как ты выполнишь задание, мы назначим тебе еще одно. Например, среди ночи объявиться в его комнате голышом. Разумеется, несправедливо требовать, чтобы ты выполнял задание, которое не хочешь выполнять. Но если тебе захочется… Джек, видишь, какая развивается интересная тема? Ну как? Мне продолжать?

— Ах, Дэ! — сказал Джек, не открывая глаз и делано усмехаясь. — Ты такая забавная, с тобой и слов не надо.

— Ну да, я такая! — Она повернулась к Чаду и Джолиону. — А могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

— Я — за, — ответил Джолион.

— И я тоже, — сказал Чад.

Джек снова засмеялся:

— Смешные вы. — Он открыл глаза, сел и в последний раз поднял руки ладонями вверх. — Вы такие смешные долбо… — Он неуклюже встал на ноги и показал на башню: — После того как с верхней площадки прыгнула Кристина Балфур, башню запирают. Но Большой Дейв рассказывал, наверх можно подняться иначе. Над хорами в часовне есть окошко. Через него следует выбраться на крышу Большого зала, а оттуда подняться на башню. Большой Дейв уверяет: все довольно просто. Однажды ночью они обкурились и полезли туда. Не знаю почему, Дэ, но я только что вспомнил, давно уже собирался передать это тебе. — Джек посмотрел на часы и ненатурально изобразил удивление. — Смешные вы. Ох, какие смешные! — И Джек ушел, смеясь. Смеясь и качая головой.

LII(ix).На следующий день Джек не пришел на Игру. Они ждали его полчаса. Коротышка то и дело поглядывал на часы, они втроем решили дать Джеку еще пять минут, а потом будут считать, что он официально выбыл из Игры.

— Заочно, in absentia, — сказал Джолион.

Через пять минут они единогласно проголосовали за его исключение.

LIII. Очень жаль, она целует меня в лоб так же легко, как и в прошлые разы.

Сегодня прохладнее, чем в прошлые дни, и Дэ надела кардиган, большой серый кардиган, она просовывает пальцы в дырявые рукава.

Мне кажется, я его помню, говорю я, дергая за кардиган, когда Дэ садится.

Ну да, отвечает Дэ, оглядывая себя. С добрых старых дней. Сколько добрых старых дней у нас было до злых старых дней?

Сотни, отвечаю я, добрых дней было больше, чем злых.

Но ведь общий счет не считается, верно? — спрашивает Дэ.

Я решаю, что пора сменить тему. Уныние не годится для соблазна.Ты видишься с остальными? — спрашиваю я.

Ну да, я время от времени вижусь с Джеком и Эмилией. Мы долго не встречались, но три года назад я совершенно случайно столкнулась с Джеком. Кстати, на него относительно легко налететь случайно — боже, как же Джекки раздобрел! Сейчас мы иногда пересекаемся, цепляемся языками, а иногда втроем вместе ужинаем…

Втроем?

Естественно, и Эмилия тоже приходит.

Естественно?

Ну да, конечно, говорит Дэ, поднося руку ко рту. Джолион, неужели ты даже этого не знал?

Я пылко трясу головой.

Извини, говорит Дэ. Так вот, они поженились пять лет назад. Мисс Эмилия Джеффриз стала миссис Эмилией Томсон, без «п».

Так ведь это же здорово, говорю я, надеясь, что не утратил способности лгать, столько лет проведя в одиночестве.Расскажи про них что-нибудь еще. Чем они занимаются?

Ну, лет до двадцати пяти Джек в основном сочинял киносценарии — Эмилия уверяет, некоторые из них он почти закончил. Комедии, конечно. А еще вполне прилично зарабатывал на жизнь — писал ехидные рецензии на фильмы во всяких богемных журналах. И вдруг он получил предложение от «Гардиан» писать статьи в духе псевдоандеграунда. Потом, через несколько лет, вдруг зазвонил телефон: Независимое телевидение пригласило его на пробы, и он получил место телеведущего. Так что теперь он постоянно мелькает на телеэкране и исходит ядом — поливает фильмы с претензией на художественность, которые потоком хлынули в мейнстрим. Есть все основания полагать, в скором времени наш Джекки получит статус национального достояния.

Я молчу. Мне нужно переварить услышанное. Потом я смеюсь. Да, по-моему, Джек отлично устроился, говорю я, и почти наполовину себе верю.Но как они с Эмилией вдруг оказались вместе?

Эмилия в молодости специализировалась на последствиях черепно-мозговых травм; ее первым мужем был один довольно симпатичный аргентинец. Их бурный роман окончился слезами. И вот на какой-то ежегодной встрече выпускников Питта она встретила Джека. Так что она так и не вышла за ветеринара по имени Джайлс. Но, похоже, именно Джек — тот, кто ей нужен. На его телевизионные гонорары они купили огромный загородный дом. Эмилия с радостью забросила научные исследования, они ее очень утомляли. Она стала дизайнером по интерьерам, специализируется на стиле, который сама называет «неорустикальным». Я видела ее творения, много дерева и пластика. Она пользуется большим спросом среди наиболее обеспеченных обитателей Хартфордшира. Джек решил, что Эмилия в состоянии выступать на телевидении. Недавно она мелькнула в какой-то передаче, посвященной ремонту. Что ж, у Эмилии всегда было телегеничное личико. Знаешь, как я их про себя называю? Парочкой из китайского ресторана. Потому что они… кисло-сладкие.

Я смеюсь над шуткой Дэ. А дети у них есть? — спрашиваю я.

Не-ет, отвечает Дэ и подмигивает мне. Интересно, по-твоему, почему так получилось?

Я считаю, они… предпочитают мир и покой без детей.

Дэ смотрит на меня с таким видом, как будто я крупно разочаровал ее.

Что ж, Джолион, откуда мне знать? — говорит она. И Джек даже, кажется, нашел какую-то свою, джековскую, искаженную форму счастья. Но ты мог бы доставить мне маленькое удовольствие, продолжает она. Предположил бы, что он импотент.

Мне так жаль, говорю я, пользуясь извинением как естественным предлогом, чтобы тронуть Дэ за плечо.А что Чад? С ним ты видишься?

Нет, отвечает Дэ, и я понятия не имею, что с ним стало.

Я пытаюсь придумать тему для разговора и вдруг умолкаю. Мы говорим о старых друзьях, но одно имя, разумеется, опускаем. Я вижу, что Дэ догадывается о моих мыслях сейчас. Джолион, говорит она, мне кое с чем трудно справиться, когда я читаю твой рассказ. Твое всепоглощающее чувство вины совершенно невыносимо. Я все понимаю. Ты, наверное, обвиняешь себя в случившемся. Но ты заблуждаешься, Джолион, ты ни в чем не виноват. Если ты — убийца, значит, убийцы мы все. Джолион, мы все выбрали Игру. И произошедшее с Марком — ни в коем случае не твоя вина.

И что мне ей ответить? Ах, Дэ, ты погоди. Продолжай читать и дойдешь до того места. И тогда ты поймешь, как ты ошибаешься. Вместо этогоя тянусь за книгой стихов Дэ, на сегодня заложил еще три стихотворения. Хочешь, опять прочту их вслух? — спрашиваю я.

Дэ смотрит на меня жалостливо, как будто у нее от увиденного разрывается сердце. Она кивает, и я открываю книгу на одной из заложенных страниц.

Когда я дочитываю, светляки уже носятся в полумраке, пронизывая ночь своими огоньками. И скоро наш час заканчивается.

Давай сегодня немного задержимся, предлагаю я.

Ах, Джолион, я бы тоже хотела проводить с тобой больше времени. Но тебе нужно отдыхать. Ты непременно должен дописать рассказ. А потом, после всего, у нас будет столько времени, сколько мы пожелаем.

После всего. После всего. Какими сладкими и волнующими кажутся ее слова! Кстати, Дэ права, мне еще многое предстоит рассказать. О новой комнате Марка. О возвращении Эмилии. О нашей с Чадом драке.

LIV(i).Их осталось трое. Чад, Джолион и Дэ. И они были счастливы, им хотелось отпраздновать успех в замечательной Игре, которую они выстраивали сами. Они продолжали играть, задания были относительно сносными.

Финальная троица. Золото, серебро, бронза. Знай Джолион в тот день, что Джек не придет, может, он купил бы шампанское «Поль Роже» для коктейлей. В каждый бокал бросить кубик сахара, чтобы растворялся и отбрасывал искорки, как римские свечи. Но неожиданно наступило тепло, и они купили ром, кока-колу и пакет лаймов. Они сдавали карты и бросали кубики, пили коктейли «Куба Либре» и в шутку препирались из-за карт. Распили втроем бутылку рома, и вскоре после окончания розыгрыша и ухода Коротышки Дэ записала каракулями историю ухода Джека и быстро заснула. Джолион подробно рассказал, как все было, он жалел, что с ними нет Джека. У Джека все бы вышло гораздо красочнее.

Чад и Джолион выпили бренди, а потом настало время уходить, Джолион сказал Чаду: наверное, не стоит будить Дэ. Во сне она выглядит такой мирной. Чад согласился и покорно ушел один.

На следующий день все как-то просто приняли то, что Джолион и Дэ теперь вместе. Не нужно было ничего объявлять, все и так было видно издалека, как рекламный плакат, когда подъезжаешь к нему на машине. Только недавно он маячил где-то далеко на горизонте — и вот уже совсем близко, виден на склоне холма, и правда написана на нем громадными красными буквами.

LIV(ii).Затем несколько дней они выполняли какие-то незначительные задания, тогда же Длинный положил на стол еще один конверт, на котором было написано «Джек». В конверте из оберточной бумаги лежала пухлая стопка двадцатифунтовых банкнотов.

В Игре наступило некоторое затишье, все как будто копили силы к финалу. Джолион благодарил судьбу за передышку. Он был очень признателен Дэ за то, что она позволяла обнимать себя, гладить себя, любить себя.

Несмотря на то что ночью его снова кто-то утешал, в жизни Джолиона началась черная полоса. Его прежде безмятежный мир, охраняемый распорядком, распадался на части. Мнемоники ранее ежедневно подсказывали ему очередность действий, а теперь начали сбивать его с пути истинного. Завтракал он где-то ближе к полудню. Однажды он три дня не принимал душ, а на четвертый наконец помылся, но только после тактичного напоминания Дэ. Дневник свой он забросил — даже не помнил, когда и в какой-то момент закинул его в ящик стола и забыл. Во всяком случае, дневник ужасно тяготил, ему нравилось писать эссе по ночам, а дневник мешал его рабочему графику.

От таких перемен в жизни Джолиону все больше делалось не по себе. Еще в детстве он заметил: другие дети почти всегда были жизнерадостными и солнечными, а на него периодически накатывали приступы черной тоски. В такие периоды он иногда входил в комнату и вдруг забывал, почему там оказался. От этого он очень страдал. Черные периоды продолжались по нескольку дней. Иногда по нескольку недель. Постепенно он понял: четкий распорядок помогает ему пережить такие периоды. В двенадцать лет он начал вести дневник, там появились первые списки дел. Постепенно он разработал систему мнемоников, и дневник перестал играть роль напоминания. И все же он продолжал каждый вечер делать записи в дневнике, дневник вошел в его распорядок. Только вместо многочисленных списков там стали появляться более традиционные записи о его жизни. Разговоры, интересные наблюдения. А иногда он делился с дневником своими самыми тайными мыслями, таким образом очищался.

Хотя многие решат, завтрак в полдень — пустяк, Джолион почувствовал — это некий симптом. Или даже повод… Вдруг он заметил: к двери больше не приколот носок. Он подумал было заменить его, но потом решил — наверное, сам убрал носок и бросил запирать дверь, чтобы Дэ могла появляться в любой момент и удивлять его, сидящего за столом, поцелуем. Уходила она иногда только рано утром, он еще час работал, а потом ложился досыпать. Он вспоминал гладкие черные волосы Дэ, которые щекотали ему грудь, ее ноги и руки — как ключи к его замку.

LIV(iii).Чад объявил — ему надо усиленно заниматься, чтобы не отчислили, поэтому в ту ночь их было только двое, Джолион и Дэ. Держась за руки, они вошли во двор Халлоугудского колледжа и спустились в полуподвальный бар, где кипела жизнь, звуки, дым, толпа. Джека они увидели еще издали. Он выступал перед целым столом восхищенных слушателей. Среди них были Дориан, Рори и еще несколько первокурсников. Джолион знал их всех по именам и где кто учился, но больше почти ничего. Он выпустил руку Дэ и осторожно подошел к столу, ждал окончания речи Джека. Плечи Джека словно окаменели, и он ни разу не повернулся в его сторону. Все смеялись, хлопали себя по бедрам, по столу. Рори поднял стакан, глядя на Джолиона.

— Джолион, ты тоже считаешь, что мы присутствуем при рождении новой звезды? — спросил он и показал пивной кружкой на Джека.

— Ну да… а что? — Джолион почувствовал себя не в своей тарелке.

— Да ведь Джек всем сообщил, — ответил Дориан. — Разве ты не слышал? Ему дали роль Владимира в пьесе «В ожидании Годо».

— Да неужели?! Джек, это замечательно! Молодец! — воскликнул Джолион.

— Всего лишь скромная студенческая постановка, — ответил Джек.

— Скромная? — недоверчиво переспросил Рори. — Да ведь ее будут показывать в Ратуше!

— Ух ты! — отозвался Джолион. — Джек, поздравляю! Ты вступил на первую ступеньку лестницы, ведущей вверх!

— Ну кто бы мог подумать, у тебя есть склонность к актерству, — заметила Дэ, подмигивая.

Джек, не глядя на нее, отпил из своей кружки.

— Позволь угостить тебя пивом. Надо же отметить событие! — предложил Джолион.

— Нет, спасибо, мне уже хватит, — ответил Джек, его кружка была почти полна.

— Тогда давай отойдем к стойке. Мне нужно кое-что тебе передать, — сказал Джолион.

Джек нехотя встал и с трудом выбрался из-за стола, стараясь не задеть колен трех однокурсников. Джолион тронул Дэ за плечо и попросил ее подождать.

— Извини, что помешал, Джек, — начал Джолион. — Но я должен вернуть тебе кое-что. — Он достал из кармана конверт из оберточной бумаги и отдал.

Джек сел на табурет у стойки, осторожно вскрыл конверт на коленях, вытащил деньги и быстро сунул к себе в бумажник.

— Еще раз поздравляю, — сказал Джолион. — Имею в виду постановку. И давно ты ходишь на прослушивания?

Не глядя на него, Джек крепко стиснул в руках бумажник.

— Я не надеялся, что мне дадут роль, — сказал он.

— Ты точно не хочешь, чтобы я тебя угостил в честь праздника? — спросил Джолион.

— Нет, Джолион, спасибо. Я и так уже слишком напраздновался, — ответил Джек, поднес руку к груди и поморщился.

Джолион заказал два пива и снова повернулся к Джеку:

— Тогда последнее… Кстати, надеюсь, мы по-прежнему друзья, да?

Джек кивнул, правда, смотрел вниз.

— Понимаешь, — продолжал Джолион, — теперь мы, наверное, будем видеться нечасто… но это ненадолго. Ведь нам троим надо выполнять задания. Надеюсь, все останется между нами. Пожалуйста, не думай, что мы нарочно тебя избегаем. И потом, повторяю, осталось недолго. Так мне кажется.

— Я все понял, — произнес Джек и посмотрел туда, где он только что сидел.

У его компании были веселые лица, у дальнего конца стола с потерянным видом стояла Дэ. Общее веселье как будто обходило ее стороной.

— А знаешь, Эмилия была права, Это перестало быть забавным. Мы забыли о нашей дружбе. Иногда мне казалось, мы целиком отрезали себя от остального мира. И вообще, Джолион, ты ведь понимаешь, я тоже буду очень занят на репетициях.

— Ну да, понимаю, — согласился Джолион.

— Вот и все, — сказал Джек, немного помолчал, а потом, вздрогнув, как будто вдруг очнулся, вскинул голову на Джолиона и помахал пустым конвертом. — Учти, если кто-то будет делать ставки, я поставлю на тебя. Желаю удачи, Джолион! — Он протянул руку.

После рукопожатия Джек соскользнул с табурета и начал проталкиваться через толпу к столу друзей. Джолиону снова стало не по себе. Он опустил глаза и внимательно посмотрел на свою руку. Нахмурился, взял со стойки сдачу и кружки. И вдруг сообразил, что его так удивило: Джек и он впервые пожали друг другу руки.

LIV(iv).Чаду трудно было улучить момент, когда Джолион и Дэ не были вместе, его чувства нарастали и нарастали, в нем бродил гнев.

Чаду и Джолиону удалось остаться вдвоем только через пять дней. Они сидели в «Гербе Черчилля», Дэ ушла в библиотеку, через три часа у нее начиналась консультация, а она еще не закончила сочинение.

После ухода Дэ Джолион ощутил привкус недовольства, как будто на него давил воздух. Он хлебнул пива и решил довериться Чаду:

— Чад, ты не против, если я кое-что тебе скажу? Дело в том… я сейчас… ну, в общем, мне сейчас живется очень нелегко. Ты понимаешь?

Чад с кислым видом ответил:

— Джолион, по-моему, ты выживешь.

Джолиона задел такой ответ. Сколько раз сам он выслушивал Чада, когда тому надо было поплакаться кому-то в жилетку!

— Сам знаю, — ответил он резко. — Чад, по-моему, я вовсе не собираюсь вот-вот умереть.

— Да заткнись ты, Джолион! — устало ответил Чад, отпил большой глоток пива, откинулся на спинку стула и мрачно уставился на свою кружку.

Джолион отпил совсем чуть-чуть, взял сигареты, закурил.

Чад ждал и ждал, но Джолион только курил, и все. И вдруг Чад сорвался.

— Черт тебя побери, ты злоупотребляешь своим положением! — кричал он сдавленно, и голос его был едва слышен в переполненном зале. — Джолион, это несправедливо!

— Ладно. — Джолион кивнул и выпустил дым. — В чем дело?

— Вы с Дэ теперь вместе, — ответил Чад. — Нас осталось трое, а двое из них трахаются. Как это понять? Приведи хотя бы один довод не чувствовать мне себя заведомо обманутым. Я почти уверен, ты ничего не придумаешь.

Джолион посмотрел на свои ноги и задумался.

— Тогда ладно, — сказал он, не имея никакого желания ссориться. — Да, я понимаю твое состояние сейчас.

— И что ты, черт тебя подери, собираешься со всем этим делать? — спросил Чад.

Джолион снова задумался и несколько раз затянулся.

— По-моему… нет, мне положительно хочется думать, что ты мне доверяешь. Я ни за что не воспользовался бы преимуществом каких бы то ни было отношений за пределами Игры. Обещаю тебе, Чад. — Джолион подчеркнул свою серьезность, раздавил окурок в пепельнице с такой силой, что он разломился пополам. Потом он поднял глаза. Чад не отвел взгляда, и Джолион подумал: сейчас они угостят друг друга пивом, и все между ними снова будет нормально. Но Чад отвел глаза в сторону и тяжело выдохнул, как будто давно сдерживал дыхание.

— Нет, Джолион, одних обещаний мало. Или ты думал, я от твоих слов запрыгаю от радости?

— Слушай, Чад, я же дал слово! Что еще я могу сделать? Происшедшее между мной и Дэ невозможно вернуть обратно.

— Когда ты был с Эмилией, все тоже было плохо, — продолжал Чад, — но тогда хотя бы расклад был другой: двое из шести. Двое из трех — куда более серьезная проблема, Джолион. Вас большинство, это грубое нарушение.

Джолион неуклюже поерзал на стуле, но предпочел не отвечать.

— И это недостойно тебя, — продолжал Чад. — Поверить не могу, ты, именно ты выкинул такую штуку.

Джолион дернулся:

— Штуку? Чад, неужели ты думаешь, я решил переспать с Дэ из каких-то тактических соображений? Я вовсе не так стремлюсь к победе, уверяю тебя, мне не нужны очки любой ценой.

Чад ничего не ответил, только отвернулся.

— Ну и что мне, по-твоему, делать? — спросил Джолион. — Вот ты на моем месте как поступил бы?

— Я тебе отвечу, — сказал Чад. — Ты должен с ней порвать.

От таких слов Джолион дернулся всем телом.

— Порвать с Дэ? — Он замигал глазами. — Чад, не будь смешным. — Он повысил голос: — То есть… если ты в самом деле так считаешь, пошел ты знаешь куда!

— Тогда я сам покончу со всем, — сказал Чад.

— Как ты можешь со всем покончить? — Джолион облокотился о стол, сдерживавшие его пружины начали раскручиваться. — Наши отношения касаются только меня и Дэ, тебя не приглашали. Чад, пойми. Вне зависимости от того, нравится тебе это или нет, мы не втроем живем, у нас не ménage à trois.

— Полная чушь, Джолион! У тебя с головой не все в порядке.

— Я видел, как ты раньше смотрел на Эмилию, — продолжал Джолион, откидываясь на спинку стула. — А с недавних пор замечаю, ты так же смотришь на Дэ.

— Ну, если ты так думаешь, — ответил Чад, — если ты действительно так думаешь, тогда какого черта ты не пойдешь и не переспишь с ними обеими, втроем? Если ты считаешь нас друзьями, тогда объясни, какой друг так поступает?

Джолион снова закурил и сильно затянулся. Он все качал и качал головой, дым выходил из него волнами.

— Они женщины, Чад, — наконец сказал он, — на них действуют другие правила.

— Нет, Джолион, я объясню тебе, почему ты так поступил. Тебе непременно нужно самоутвердиться, быть главным, поганым альфа-самцом!

— Я совершенно не представляю, что ты имеешь в виду.

— Альфа-Джолион и все остальные, весь тайный клан должен подчиниться его воле.

— Чад, ты несешь какой-то бред.

— Правда? Тогда объясни. Объясни свои поступки. Только без фигни про какие-то там другие правила.

Джолион осторожно выпустил дым углом рта:

— Ну ладно, я переспал с Дэ, так получилось. Так получилось, и все.

Чад фыркнул:

— Жалко и неубедительно, Джолион. «Так получилось»! И все? У тебя получилось, а у меня нет… Ты это пытаешься мне внушить?

Джолион вздохнул.

— Чад, возможно, у тебя проблемы с самооценкой, но ко мне они никакого отношения не имеют. Иди расскажи психоаналитику, твой папаша никогда тебя не любил и так далее, а меня оставь в покое. Ты ведешь себя как капризный, избалованный ребенок. А я всегда шел тебе навстречу, со всеми тебя познакомил, и теперь все остальное — твоя проблема. Я умываю руки.

— Ах ты, высокомерный ублюдок! — Чад прижал пальцы к вискам. — Ты кем себя вообразил? Спасителем, мать твою? Да пошел ты…

Джолион так плотно сжал губы, что они превратились в щель.

— С меня хватит, — сказал он. — Мне хватает своих проблем, нет желания быть нянькой младенца-переростка. Чад, если тебе непременно нужно на кого-нибудь сорваться, вернись домой, к Митци, и излей свой гнев на нее.

— А это еще что значит?! — Чад заорал во весь голос, на них начали оборачиваться.

— Иди в свое общежитие, дождись, когда Митци в очередной раз пошутит насчет твоей девственности, и хоть раз дай ей отпор. А мне о своих проблемах больше не рассказывай. Возвращайся к соотечественникам, кричи на Митци, трахай Митци или и то, и другое вместе, мне плевать.

Чад помрачнел от ярости:

— Откуда ты знаешь о Митци? Я уже много недель не говорил тебе о ней.

Джолион театрально съежился на стуле:

— Как, по-твоему, откуда я знаю, Чад? Мне рассказала Дэ. Она рассказывала мне об этом в постели. Ты это хотел услышать? Ну да, я трахал Дэ и обнимал ее, и мы нашептывали друг другу всякие пустяки. Именно этим занимаются люди после секса. Они доверяют друг другу свои секреты. Может, Чад, и тебе тоже когда-нибудь стоит попробовать — я имею в виду секс. И тогда тебе не придется ночь за ночью рассказывать мне о своих горестях, повторять снова и снова одно и то же… — Голос Джолиона устало затих, и он сделал презрительный жест, словно отгонял от себя Чада.

Чад стиснул зубы и смотрел на Джолиона в упор, видимо не зная, что делать. А потом нарочито медленно встал и отошел к барной стойке. Вернулся он с одной кружкой пива, отпил глоток, посмотрел на Джолиона исподлобья и ничего не сказал. Прошло около минуты, Джолион встал и тоже направился к стойке. И тоже принес одну кружку, из которой отпил совсем чуть-чуть.

Чад и Джолион молчали и выжидали. Чад напрягся, как мальчик, который решил ни за что не проигрывать в игре в гляделки. Джолион, наоборот, казался расслабленным. За соседним столом сидели шесть или семь студентов в куртках с эмблемами гребного клуба, они громко переговаривались и смеялись. Джолион закурил еще одну сигарету, а потом еще одну. К пиву он почти не прикасался.

Через пятнадцать минут Чад одним глотком допил пиво из своей кружки, вытер рот тыльной стороной ладони и с горечью покачал головой. Встал, подождал еще несколько секунд и ушел.

LIV(v).Стол Джолиона находился у стены — точнее, не у самой стены, а у невысокой перегородки. Такие перегородки создавали видимость относительного уединения. На стене висели черно-белые снимки. На одном, пятнадцатилетней давности, фотограф запечатлел королеву. Она стояла за барной стойкой в «Гербе Черчилля», а владелец паба учил ее наливать пиво в кружку.

Джолион посмотрел на фото, одним глотком допил пиво и выдохнул.

И вдруг из-за перегородки вышел Марк. Он подсел к Джолиону и, лучезарно улыбаясь, объявил:

— Трофеи принадлежат победителю… — Он показал на стакан Джолиона: — Тебя угостить?

— Марк, чего ты хочешь?

— Мы ведь с тобой теперь лучшие друзья? — спросил Марк. — То есть… мы почти все время проводим вместе. Кстати, мне очень нравятся наши лекции по праву… Не исключено, я даже попрошу, чтобы меня перевели на твой курс. Наверное, я чем-то похож на Чада и втайне хочу стать таким, как ты, то есть украсть все твои достоинства. И потом, после только что происшедшего я — единственный оставшийся кандидат на роль лучшего друга. Так почему бы мне и не угостить тебя пивом? Надо же как-то отпраздновать важное событие!

— Что именно хочешь отпраздновать?

— Ну не знаю. Многое. Ты избавился от Эмилии, завоевал Дэ, довел количество игроков до финальной троицы. Но, наверное, больше всего стоит отпраздновать твою победу по очкам над Чадом. Я все слышал с той стороны. Джолион, твоя сила воли меня просто изумляет! Мне показалось: ты сделан из камня. Конечно, теперь я понимаю, какой ты крепкий орешек. Что ж, тем лучше, быстрее перейдем к третьей стадии. — Марк ухмыльнулся, и от его ухмылки Джолиону стало тошно. — Ну так что, купить тебе пива?

— Нет, спасибо, Марк, — ответил Джолион.

Марк развалился на стуле. Какое-то время он молчал, а потом вдруг расхохотался.

— А знаешь, смешно, — сказал он. — У нас с тобой противостояние, конфликт почти такой же, какой произошел у вас с Чадом, но его ты переиграл вчистую. — Марк постучал себя пальцем по губам. — Точнее, у нас не противостояние, а противосидение. — Он сделал вид, будто глубоко задумался. — Ну, Джолион, каковы правила противосидения? Говорить-то можно? А давай-ка поменяемся ролями! Теперь моя очередь придумывать правила. Да, разговоры определенно разрешены. — Он насмешливо пробасил: — Подобно всемогущему Джолиону, я объявляю: это так!

— Марк, уходи, а?

— О нет, уход автоматически означает проигрыш партии. А также потерю залога. — Марк снова постучал себя по губам. — Так о чем мы поговорим? Об Эмилии? Видел, как бедняжка Эм ковыляет по кампусу на костылях? У меня бы сердце разорвалось, если бы я, глядя на загипсованную ногу Эмилии, понимал, что все случилось из-за меня. Я специально навестил ее, мне хотелось выяснить, почему это случилось. О, я изображал бурное сочувствие! Сначала она сказала, что ей в глаз залетела мушка, и она невольно сняла ноги с педалей… А потом бедная старушка Эм расплакалась. Я сразу догадался: ей просто хотелось, чтобы с ней наконец-то кто-нибудь поговорил. Тогда-то она и призналась: никакая мушка не залетала ей в глаз, не насекомое стало причиной несчастного случая. Нет, Джолион, она плакала из-за тебя. Но не беспокойся, Эмилия такая славная, она даже тебя не судит слишком строго. Она рассказала, как было дело. Ей до последнего казалось: ты должен встать на ее сторону и не допустить мерзкого задания с речью о Тэтчер и шахтерах. Хотя ты ее сильно разочаровал, она отходчивая и даже сейчас готова всех простить. Знаешь, мне показалось, она до сих пор сильно привязана к тебе… А ты уже переметнулся к Дэ! Представь, что сейчас чувствует бедняжка Эм! Не прошло и двух недель, как ты разбил ей сердце и чуть не стал виновником ее гибели. Наверное, ты решил ее добить. Быстро нашел ей замену. Хотя должен сказать: ты долго таил все в секрете, я имею в виду Дэ. Даже я ничего не замечал, а ведь я твой лучший друг… Вот что я придумал. Завтра я как бы случайно встречу Эмилию. О чем бы таком с ней поговорить? Но хватит об Эмилии. На чем я остановился? Ах да, на третьей стадии. Вообще-то я задумал третью стадию как раз после посещения Эмилии. Как тебе известно, из-за несчастного случая ей позволили сменить комнату, переехать на первый этаж. И вот, выйдя от Эм… Ты, наверное, уже догадался? Я предложил твоему соседу поменяться со мной комнатами. Ты ведь помнишь, во время распределения комнат мне крупно повезло. Я получил настоящий дворец на Халлоугудском дворе. А ваши с ним комнаты на верхнем этаже такие убогие! Но я уверял твоего соседа, что мне очень нравится вид, открывающийся с вашего этажа. Он, естественно, ухватился за такую возможность руками и ногами. Ну вот, Джолион. Ты рад? Мы с тобой лучшие друзья, а теперь еще и соседи! — Марк поднял кружку и произнес тост: — Твое здоровье, Джолион! По-моему, нам будет очень весело. — Он подмигнул.

LIV(vi).Домой Чад не пошел. Джолион велел ему идти домой, поэтому туда не пошел. Он вышел из бара и повернул к Питту.

Ему хотелось еще выпить, но бар в колледже открывался только в шесть. Вот Чад, оглядываясь через плечо, и поспешил к шестому подъезду. Даже если Джолион уже вышел из «Черчилля», если он быстро взбежит наверх, то времени ему все равно хватит.

Джолион снова забыл запереть дверь в свою комнату. Чад нашел бутылку джина, взял ее и быстро вышел. Проходя мимо холодильника на площадке, он прихватил бутылку воды, быстро спустился во двор, спрятался за кустами, воду вылил, а вместо нее налил джин. Потом он отправился на лужайку.

Выпив с полбутылки джина, Чад вдруг увидел на дорожке Эмилию. Она медленно ковыляла, но заметила Чада, остановилась и помахала, он улыбнулся в ответ и жестом поприветствовал ее.

Когда Эмилия подошла, Чад встал, взял у Эмилии костыли и помог ей сесть на траву. На ней была легкая маечка на бретельках, светлые волосы разметались по плечам.

Чад вздохнул:

— Извини, что долго не навещал тебя. Мы приходили в больницу. Тогда мне показалось, ты не хочешь иметь с нами ничего общего…

Эмилия неуверенно кивнула, щеки у нее порозовели.

— Мне нужно было побыть одной, — объяснила она. — Но теперь мне хорошо, в самом деле хорошо. А ты как, Чад?

Чад почувствовал озноб, от выпитого джина у него онемел кончик носа, но внутри кипел гнев.

— Я? Я просто на вершине мира.

Эмилия не знала, что сказать. Молчание стало неловким. Наконец она нарушила его:

— Ну и как идет ваша дурацкая Игра?

— Дурацкая? Разве можно так ее называть после того, что сказал нам Средний?

— Когда сказал? — спросила Эмилия.

— Перед тем… Ладно, не важно… — Если она забыла обстоятельства случившегося, значит, он — единственный, кому все известно. И выходит, что… Он выдернул пучок травы и швырнул его через плечо. — Эм, ты ведь знаешь, я не имею права рассказывать об Игре.

— Нет, имеешь. Мне ты можешь рассказывать обо всем.

— Особенно тебе.

Эмилия подняла на него глаза. Чад почувствовал, как его решимость ослабевает.

— Хорошо. Хорошо. Кое-что, наверное, в самом деле могу рассказать. Из Игры выбыл Джек. — Чад наклонился вперед. — И теперь нас осталось трое — Дэ, Джолион и я.

Эмилия сложила ладони вместе, переплела змейками длинные пальцы и охнула:

— Ничего себе! И почему выбыл Джек? — Она задумчиво прищурилась. — Ну, пожалуйста, Чад! Тебе придется все мне рассказать. Начал — так уж доведи дело до конца.

— Эм, я не имею права, ты и сама понимаешь. Но если хочешь, расспроси самого Джека. В конечном счете все там происходящее — глубоко личное дело и задевает самую сердцевину души.

— Значит, по-твоему, Джек ушел потому, что Игра задела самую сердцевину его души? — спросила Эмилия и прищурилась еще больше. — Как интересно! Прошу тебя, Чад, расскажи, я никому не проболтаюсь… — Эмилия приложила руку к груди. — Клянусь!

Чад наблюдал с интересом, как Эмилия осеняет себя крестом. Во рту у него пересохло.

— Мне очень хочется тебе рассказать, но не могу. Таковы правила. Просто не могу.

— Ну, Чад, ну пожа-алуйста! — Эмилия погладила Чада по голому плечу. — Прошу тебя, Чад! Ну пожалуйста!

Чад снова покачал головой. И вдруг Эмилия сказала:

— А разве ты меня не любишь?

Чад дернулся. Его переклинило, как Джолиона, ему казалось, он смотрит на Эмилию глазами Джолиона.

— Убирайся от меня к черту. — Чад сбросил со своего плеча руку Эмилии. — Господи, Эмилия, я тебя люблю? Не будь дурочкой. С тобой что-то не так? Когда я говорил о любви, я был пьян, помнишь? Пьян в стельку! — Он больше не кипел от злости, гнев его ослабевал. — Как ты могла забыть, ты ведь тоже поила меня виски… Люблю тебя? — Он фыркнул. — Эмилия, я не мог бы тебя полюбить. Во-первых, я тебя не уважаю. И знаешь, почему? — Чад облизнул губы и ущипнул себя за переносицу. Слова были готовы вот-вот политься из него потоком. Он так долго обо всем думал! — Хочешь знать, почему я тебя не уважаю? Потому что ты… никакая. Ни рыба ни мясо. Ты ни на чьей стороне, ты… — Он попытался найти другой эпитет, но не сумел. — Никакая, Эмилия. Совсем-совсем никакая.

Глаза Эмилии начали наполняться слезами. Она попыталась встать, но ей мешал гипс.

— Не волнуйся, — продолжал Чад, — я сам уйду. — Он встал и снова приложился к бутылке. С одной стороны, понимал: он перегнул палку. С другой стороны, его охватило огромное облегчение, будто от дуновения свежего ветра.

LIV(vii).Джолион оставил ухмыляющегося Марка в пабе, тот продолжал издеваться над ним до самого конца.

— Первое очко за мной. Как в теннисе: пятнадцать-ноль. Это на сто очков выше нормы… Джо.

Джолиону хотелось побыть в одиночестве. Он пошел в свою комнату, свернулся калачиком на кровати и заснул.

Он проснулся от легкого стука, повернулся и задумался, запер ли он дверь и нужно ли было ее запирать. Дверь начала медленно открываться.

Джолион увидел Эмилию, точнее, верхнюю половину ее туловища. Плечи у нее были голыми, если не считать кружевных бретелек маечки. Она не плакала, но, похоже, плакала совсем недавно.

— Джолион, ты не против, если я зайду?

Джолиону вдруг почудилось, Эмилия собирается устроить ему скандал из-за Дэ. Но нет, она сконфуженно щурилась.

— Конечно, входи, Эмилия, — пригласил он.

Эмилия с трудом втащила в комнату свои костыли, и Джолион с ужасом подумал о крутой лестнице и спросил:

— Господи, как ты сюда взобралась?

— Постепенно. Ко всему человек привыкает, — ответила Эмилия. — К тому времени, когда снимут гипс, у меня замечательно разовьются плечи.

После ее слов между ними повисло неловкое молчание. И вдруг Эмилия вздрогнула всем телом.

— Что с тобой? Тебе холодно? — забеспокоился Джолион. — На улице градусов двадцать…

— Нет, — ответила Эмилия. — Да. Не знаю.

Джолион спрыгнул с кровати. Эмилию била дрожь, как будто она была в мокрой одежде. Джолион осторожно взял у нее костыли, подвел к кровати, усадил на край и откинул одеяло. Она сложила руки на груди, и ее снова передернуло.

— Эм, что случилось? — спросил он.

— Ничего, Джолион, ничего, — ответила Эмилия. — Наверное, мне дают слишком много обезболивающих лекарств.

Джолион приложил руку ко лбу Эмилии.

— Эм, прости меня. — Лицо его стало походить на неподвижную маску, он изо всех сил сдерживал слезы. — Пожалуйста, прости меня. Я не должен был… — И все-таки заплакал.

— Ш-ш-ш, Джолион, я тебе верю, — сказала Эмилия. — Все хорошо, правда, все нормально. — В ее глазах тоже стояли слезы. Она чуть больше откинула одеяло. — Джолион, мне хочется, чтобы ты меня обнимал… Только обнимал, и больше ничего.

Джолион лег под одеяло, и Эмилия прижалась к нему. Ее теплое дыхание грело ему шею. Он обнял ее и притянул к себе. Только обнял, и все. И вдруг Эмилия прошептала:

— Мы ведь можем снова быть друзьями, правда?

— Конечно, Эм, — ответил Джолион.

Под одеялом Эмилия всем телом прижалась к нему. Через несколько минут оба заснули.

LIV(viii).Чад бродил по Питту до тех пор, пока не выпил весь джин.

Он решил: пора действовать, как будто услышал выстрел из судейского пистолета на состязаниях. Бутылку он зашвырнул в кусты перед шестым подъездом.

К Джолиону он ворвался без стука, внутри бушевала ярость, и он был готов на все. Неожиданно он замер на месте. Под одеялом лежали две фигуры. Чад вышел и тихо прикрыл за собой дверь. А потом отправился в библиотеку.

* * *

LIV(ix). — Мы с Джолионом договорились встретиться после консультации, — удивилась Дэ. — Что случилось? И почему дело не терпит?

— Этого я тебе сказать не могу, — ответил Чад. — Не знаю.

— Я хочу в последний раз перечитать эссе.

— Дэ, оно замечательное, по-другому и быть не может. Ты вообще замечательная. Сходи, дело займет всего несколько минут. — Он выключил ее настольную лампу и захлопнул три толстых фолианта на столе. — Я сдам твои книги, а ты иди.

Дэ с сомнением покачала головой, но все же постаралась быстро собрать свои вещи.

Она шла пружинящей походкой, пересекла двор, направляясь к комнате Джолиона. Последние три дня ее мысли занимало одно стихотворение, и теперь вдруг появилась замечательная концовка — во всем прослеживается чудесная неизбежность, если только вдуматься.

LV(i).Мы уже в четвертый раз встречаемся под елкой, но ее приветственный поцелуй в лоб по-прежнему легкий, ничего не значащий. Наверное, я избрал неверную тактику. Пора действовать самому.

Дэ накрывает игривое настроение. Она покачивается на пятках. Ну-ка, Джолион, говорит она, давай потренируемся по-настоящему. Дэ сжимает кулаки и начинает мурлыкать себе под нос боксерский марш. Давай! Она помогает мне подняться на ноги.

Я смеюсь и стараюсь ей подыграть, но топчусь неуклюже, не в силах встать в стойку. Дэ продолжает мурлыкать, она разжимает кулаки и показывает две мишени, нарисованные на ее ладонях. Мишени отсвечивают в сгущающихся сумерках. Я переминаюсь с ноги на ногу. Вдруг перед глазами мелькает яркая вспышка, я падаю. Вокруг все расплывается, звуки делаются приглушенными, как под водой. Все куда-то ускользает.

И вдруг — резкая боль в носу. Неужели Дэ меня ударила? Но зачем?..

Мое лицо к чему-то прижимается, во рту вкус земли. Нет, меня ударила не Дэ, а земля. Я перекатываюсь на спину. Дэ растирает мне лицо, вынимает изо рта травинки.

Джолион, что случилось? У тебя что-нибудь болит?

Нос у меня болит неимоверно.

Все в порядке, отвечаю я. Наверное, споткнулся о крысиную нору. Не волнуйся, Дэ.

Она так искренне переживает за меня, что у меня сжимается сердце. А вдруг ей захочется поцеловать мой поврежденный нос?

Дэ суетится надо мной, и я смущенно отпихиваю ее. Выплюнув еще несколько травинок, пытаюсь шутить: значит, еще пару дней придется воздержаться от прыжков со скакалкой.

Дэ над моей шуткой не смеется, она роется в сумке и выуживает оттуда пачку бумажных носовых платков. По моим губам течет теплая струйка крови.

Кровь не останавливается целых двадцать минут, она идет и идет, как бесконечная лента изо рта фокусника. Дэ растирает мне спину и протягивает новые платки. Когда наконец кровь прекращается, рядом со мной на одеяле навалена гора окровавленных клочков. И внезапно у меня внутри что-то щелкает. Неожиданно я вспоминаю…

Завтра, говорю я. Аэропорт Кеннеди, двенадцать тридцать пять дня.

Дэ как-то странно смотрит на меня.

Завтра прилетает Чад, поясняю я, вытирая тыльной стороной ладони последние капли крови.

LV(ii).Мы довольно долго молчим. Дэ неубедительно просит меня не волноваться — все будет хорошо. И так далее, и тому подобное. Глядя на одеяло, она утешает меня, и в ее устах даже общие фразы звучат небанально. Джолион, говорит она, извини, но каждый раз, как мы с тобой встречаемся, я чувствую, от тебя пахнет спиртным. Признайся, сколько виски ты выпиваешь каждый день?

Наверное, больше, чем надо, соглашаюсь я. Но не волнуйся, все под контролем. Меня очень тревожит мысль о том, что кто-то пытается вмешиваться в мой распорядок.

А таблетки зачем?

Они мне нужны, отвечаю я, топая ногой.

Все хорошо, Джолион, говорит Дэ, нежно прикасаясь ко мне. Никто ничего у тебя не отнимает. Я просто хочу, чтобы ты немножко сократился. Ты готов это сделать? Ради меня… Ты обещаешь?

Я ощупываю нос — еле-еле, и голова сразу начинает кружиться. Ладно, Дэ, говорю я, обещаю. Сокращусь во всем.

Только с виски и таблетками, уточняет она. Гулять можно без ограничений. И писать, и встречаться в парке, и читать стихи.

Конечно, распорядок неизменен, говорю я. Встречаться в парке, читать стихи. Я полуоборачиваюсь и кошусь на край одеяла, где лежит книга.

Значит, ты и сегодняшнее стихотворение как-то пометил? — спрашивает Дэ.

Где оно?

Все хорошо, Джолион, ты вовсе не обязан читать мне каждый вечер.

Где оно?

Джолион! Джолион, что с тобой? Джолион, скажи, что с тобой?

LVI(i).Джолион проснулся ночью от стука в оконное стекло. Полусонный, он помотал головой: не может быть. Никто не в силах сюда стучать, перед окном нет деревьев — последний этаж. Тук-тук-тук. Тут он вспомнил фильмы про Дракулу и выскочил из кровати. Отдернул штору — никого. Он открыл окно и высунулся наружу. В темноте ничего не было видно, только соседнее окно приоткрыто, и там слабый свет. А потом он вспомнил. Появился новый сосед!

Он вернулся в постель, накрыл голову подушкой и снова заснул.

И быстро снова проснулся, как от толчка. Сначала ему показалось: наступил конец света и земля распадается на части. Немного придя в себя, он сообразил, что слышит музыку, кто-то включил на полную мощность. Усилитель стоит за стеной, совсем рядом с его кроватью. Он приложил к стене руку. Источник адского шума находился почти рядом — пальцы дрожали. Потом все стихло.

Через час — стук. Еще через час — рев. Стук — рев…

LVI(ii).Дэ пошла с младшей карты. Джолион знал — у нее есть карты и большего достоинства… Их было двое против одного.

Чад побил ее карту своей, и тоже мелкой — шестеркой треф. Готовясь к следующему ходу, Джолион понял — они снова его побьют. Так и вышло. Джолион взял кубики, пять кубиков, и бросил их в стаканчик. Если суммировать все очки, выпавшие на пяти кубиках, вряд ли получится малое число. У Джолиона выпало очень много очков.

Дэ и Чад ужасно обрадовались.

Длинный выглядел не таким довольным, как они. Сумма на пяти кубиках составила двадцать один, тогда Длинный сунул очки в карман пиджака и посмотрел на Джолиона, щурясь и моргая. Наверное, жалел его или просто устал — совсем как Джолион после бессонной ночи. Не исключено, Длинный всю ночь пил с другими такими же типами, похожими на бухгалтеров, или ухаживал за девицами в платьях с цветочными узорами. Джолион зевнул и закрыл голову руками. Дэ начала убирать кубики и карты.

— Как ты можешь так слепо кому-то верить? — спросил у нее Джолион.

— Я верю тому, что видела собственными глазами, — ответила Дэ.

— Ко мне тебя отправил Чад, — продолжал Джолион. — Он специально прислал тебя сюда… Дэ, неужели ты не понимаешь, он тобой манипулирует?

— Чад поступил правильно, — возразила Дэ. — В отличие от тебя, Джолион. Я видела тебя собственными глазами, и… — У Дэ перехватило горло, Чад положил руку ей на плечо, и из ее глаз брызнули слезы.

Не глядя на Дэ, Чад тихо утешал ее. Он утешал Дэ, но смотрел на Джолиона.

Дэ еще немного поплакала, а потом шмыгнула носом и сказала:

— Надеюсь, Джолион, ты не выйдешь из Игры слишком быстро. По-моему, ты должен понести наказание за то, что натворил.

LVI(iii).Нет, он не собирался выходить из Игры. Как он мог все бросить? Да и что он такого сделал? Обнял Эмилию, когда ей было больно? Только обнял, и все. Он ни в чем не виноват. А его обвиняют. Нет, он не уйдет. И будет ужасно несправедливо и ужасно неправильно, если его заставят уйти.

LVI(iv).На следующий день, после еще одной бессонной ночи, Джолиону пришлось исполнять первое задание. Оно стало последним вкладом Джека в Игру, такой своеобразный привет от Джека. Задание отличалось какой-то школьной вульгарностью и убогостью.

Все утро Марк ходил за Джолионом тенью. Несмотря на свои ночные забавы, Марк выглядел довольно свежо и бодро. После лекций, на которых пришлось сидеть рядом с Марком, Джолион пошел в бар, где встретился с Чадом, Дэ и Коротышкой. Потом лекции показались ему мирной передышкой, самыми легкими часами за день.

Чад протянул Джолиону журнал. Он добросовестно подготовился. Добрый старина Чад!

Сначала они обсудили некоторые практические вопросы по предстоящим заданиям. Дэ и Чад согласились, что Джолион не обязан действовать под напряжением, если можно так выразиться. Кроме того, неизвестно, сколько на все понадобится времени. Так что ему не нужно на самом деле делатьто, о чем сказано, достаточно только изобразить действие. Журнал служил не только основой, но и щитом — они проявили необычайную чуткость.

Они выбрали самые ближние туалеты к бару. Коротышка занял первую кабинку и заперся изнутри. Чад занял вторую кабинку и тоже заперся. Джолион ушел в самую дальнюю кабинку и не стал задвигать защелку. Долго ждать не пришлось. Сначала три человека подошли к писсуарам, а потом кому-то понадобилась кабинка. Дверь распахнул первокурсник-медик по имени Колин. Он насвистывал что-то из «Битлз». Дэ по понятным причинам не могла присутствовать на представлении, но хотела услышать все подробности. Чад никак не мог вспомнить, что именно насвистывал Колин.

— Может, Come Together — «Объединимся»? — пошутила потом Дэ.

Чад захватил с собой зеркальце. Поднеся его к разделявшей кабинки перегородке, он следил за тем, чтобы Джолион честно исполнял роль. Он заранее предупредил Джолиона о своей слежке, он говорил сухо и деловито.

Колин открыл дверь и увидел Джолиона, который сидел на унитазе со спущенными джинсами и трусами. Журнал лежал у него на коленях, прикрывая гениталии. Ему дали номер под названием «Азиатские крошки». Джолион спрятал руку под обложкой и двигал ею вверх-вниз, изображая мастурбацию, головы он не поднимал. Колин сразу перестал насвистывать.

Чад убедился — Джолион хорошо играет роль, и изменил угол наклона зеркальца. Это было ожидаемо — выражение лица Колина, на нем отразились приличествующие случаю (хотя ничего приличного здесь не было) шок и омерзение. Колин поспешил отвернуться, захлопнул дверь и крикнул:

— Мать твою, Джолион! В следующий раз закрывай дверь, так тебя и растак!

LVI(v).Слухи в Питте распространялись быстро. Вскоре на Джолиона орали у лекционных аудиторий, в баре, несколько раз ему плевали в лицо, обзывали расистом, свиньей, фашистом, дрочилой, любителем порнушки, женоненавистником, сутенером, тормозом, сексуальным маньяком, педофилом. Надя Йоси, председатель Ассоциации студентов азиатского происхождения, обозвала его замаскированным куклуксклановцем.

Даже Марк на время перестал всюду таскаться за Джолионом, чтобы на него не падала тень такого мерзкого типа. Кличка «расист» считалась в Питте самой позорной, именно это он сообщил Джолиону, ввалившись к нему в комнату. Потом Марк выразил свое восхищение Чадом и Дэ. Он туманно намекнул на какие-то будущие свои действия. Вместе с тем он по-прежнему не давал Джолиону спать по ночам. Пытка продолжалась. Однажды Джолион, разбуженный в два часа ночи, обнаружил: к нему в стекло Марк стучит булавкой, воткнутой в конец бамбуковой трости.

Джолион все больше превращался в парию и все чаще коротал время в одиночестве в своей комнате, он с замиранием сердца ждал тихого стука и грохота, похожего на землетрясение. Он лежал на кровати, страдая и чувствуя на себе тяжелое бремя ненависти всего Питта.

Раньше его все любили, и Джолион принимал это как должное. Он почти не замечал всеобщей любви, только отмечал где-то в подсознании: да, многие его любят, а всеобщая любовь, наверное, лучше всеобщей ненависти. Но сознание того, что его ненавидят, поразило его до глубины души. Прежняя любовь никак не отражалась на личности Джолиона, и она ушла. А с всеобщей ненавистью он не сталкивался никогда в жизни. Она оставляла на нем свой след и постепенно копилась в сердце.

LVII.Дэ свернулась калачиком на моем диване, больше она не плачет.

Я в третий или четвертый раз открываю все шкафчики. В них ничего нет — содержимое разбросано по полу.

Ее здесь нет, Джолион, ее здесь нет!

Должна быть, отвечаю я, заглядывая под коврик, отшвыривая коврик в угол.

Нет, ее здесь нет. Здесь ее нет!

Дэ, ты ведь приходила ко мне в квартиру, помнишь?

Не смей! Не смей обвинять меня, Джолион!

Нет-нет-нет, Дэ, я ни в чем тебя не обвиняю. Просто у тебя память намного лучше, чем у меня, вдруг ты помнишь, куда я положил ее? Я ощупываю себя, размахиваю руками. Наконец сцепляю пальцы на затылке.

Ты потерял ее, кричит Дэ, вскакивая с дивана. Каблучки ее босоножек звонко цокают по половицам. Потерял самую большую мою драгоценность! Единственное мне небезразличное, Джолион. Ее нет! Нет!

Да здесь ли она? Это сейчас самое главное, говорю я, расхаживая кругами, роясь в фотографиях, перебирая мнемоники. Наверное, я взял ее с собой на прогулку, говорю я.

Что значит — взял с собой?! — кричит Дэ. Хочешь сказать, что она может быть где угодно в Нью-Йорке?!

Нет, не знаю. Не помню, чтобы брал ее. Я не… Нос распух, на полу беспорядок, моя жизнь разбита, все перевернулось. Прислоняюсь к стене и съезжаю на пол, закрыв лицо руками.

Дэ нависает надо мной, и от ее голоса мне становится совсем тошно. Джолион, пока ты не найдешь мою книгу стихов, ты больше меня не увидишь. Никогда! Если ты когда-нибудь в шесть вечера придешь в парк под елку, я пойму — ты ее нашел. Если не найдешь, не приходи, все равно меня не увидишь. Как я могла простить тебя, Джолион? И зачем я вообще тебя прощала?

Смотрю снизу вверх на Дэ в ожидании увидеть на ее лице гнев, я должен вынести ее взгляд, заслужил ее гнев, заслужил наказание. Но лицо у Дэ незлое, а очень-очень грустное. Как будто я разбил ей сердце…

Она отворачивается и складывает руки на груди, будто хочет унять дрожь. Снова цокают каблучки, она с трудом пробирается в дебрях моей замусоренной квартиры, ее стройные ноги исчезают. Тогда я закрываю глаза.

Хлопает дверь. Хлопает так сильно, что дрожат стены. Похоже, я все-таки сломал нос.

* * *

LVIII(i).Джолион попал в клещи: с одной стороны, Игра, с другой — Марк. Одно хорошо — заканчивался рождественский семестр, и Марк уезжал домой на каникулы. Он зашел к Джолиону с прощальным напутствием:

— Джолион, на каникулах постарайся хорошенько выспаться и отдохнуть. В следующем семестре переходим к четвертой стадии.

Но спать Джолион по-прежнему не мог. Он оставался в Питте, Игра продолжалась даже во время шестинедельных каникул. По этому вопросу они устроили голосование, двое проголосовали за… От Джолиона даже согласия не потребовалось. Итак, они продолжали играть. Чад и Дэ по-прежнему оставались сообщниками, а Джолион продолжал проигрывать. Почти все студенты разъехались на каникулы по домам, и его противникам приходилось придумывать для Джолиона унизительные задания в городе. В пабах для рабочего класса, в дешевых забегаловках, супермаркетах… в любом месте, где к студентам относились с презрением. День за днем он вынужден был мучиться, терпеть унижения. Раздеваться на публике, изображать демонстрацию, состоящую из одного человека, устраивать уличное представление против иммиграции, кататься на моноцикле, изображать пантомиму, читать тексты Шекспира. Еще одно испытание назвали «Брачный прерыватель». Джолион вынужден был прийти на венчание совершенно незнакомых людей и объявить, что жених и невеста не могут вступить в брак. Якобы раньше он был влюблен в невесту и они помолвлены. Джолиона выгнали из церкви и угрожали избить. Ему пришлось заниматься эксгибиционизмом, забрасывать лектора дурацкими вопросами, непристойно ругаться в общественных местах, переодеваться в женскую одежду, жечь деньги, ходить на прослушивание, приступить к экспериментальным танцам, демонстрировать снобизм, просить милостыню…

По ночам он лежал в постели, вспоминал удивленные взгляды посторонних людей. Их лица он запоминал лучше слов и оскорблений. Впервые в жизни Джолион стал бояться вообще людей. Жизнь его деформировалась и дала трещину. Он зависел от мнения совершенно незнакомых людей.

LVIII(ii).За неделю до начала Троицына семестра Джолион записался на прием к врачу, дружелюбному джентльмену, который носил галстук в диагональную полоску — так называемый полковой.

Врач во время приема взвесил пациента и быстро выписал рецепт. Он похвалил Джолиона за обращение к нему. В разговоре доктор называл Джолиона «старина». В наши дни, старина, бессонницу и депрессию научились лечить, медицина идет вперед семимильными шагами. Доктор вручил рецепт на три вида лекарств. Бояться больше не нужно. И пусть Джолион не стесняется, если ему понадобится что-то еще. Все что угодно, старина. Доктор взял с пациента слово, что тот еще зайдет к нему. И Джолион обещал.

LVIII(iii).При выходе из колледжа Джолион замотал шею и часть лица шарфом. Это был шарф цветов Питта, тот самый, который они купили для Чада в начале Игры. Но Джолиону предстояло не только носить шарф.

Он приехал на автобусе и с остальными встретился на месте. За исполнением задания наблюдал Длинный, он держался в нескольких шагах от Чада и Дэ, те вручили Джолиону билет. Сами они сидели на два ряда сзади, не хотели, чтобы кто-то понял — они вместе.

Друзья вошли, и Джолион прошел на свое место. Его красно-белый шарф резко выделялся на общем фоне, где преобладали белые, желтые и синие цвета «Оксфорд Юнайтед». Сине-желто-синие шарфы, сине-желто-синие рубашки, сине-желто-синие знамена.

Когда начался футбольный матч, болельщики закричали, завопили: «Юнайтед, Юнайтед, Юнайтед! Круши, дави, ломай!»

Джолиону дали десять минут на раскачку, потом он должен был встать и выступить с первой кричалкой — обычной, только с другими словами. Вратарь команды гостей, Филипп Гераб, приехал из Гавра. Чад и Дэ провели большую подготовительную работу.

Прошло семь минут матча, за это время Гераб ухитрился нарушить правила. Он задел мяч рукой после вбрасывания, выполненного партнером по команде, и им назначили свободный удар. Фанаты оксфордцев ликовали. И тут встал Джолион и завел:

— Vous êtes merde et vous savez que vous êtes merde et vous savez que vous êtes…

Вокруг него воцарилось враждебное молчание.

— Ты кто такой, мать твою? — спросил кто-то.

И сотня голосов завопила:

— Ты кто такой? Ты кто такой? Ты кто такой?

Борясь с подступающей тошнотой, Джолион пробовал объясниться:

— Так ведь их вратарь француз! Вот я и кричу: «Вы дерьмо, и знаете это», только по-французски.

Кто-то в ответ обругал его. Многие кричали:

— Сядь, да сядь же, мать твою!

А потом все принялись дружно скандировать:

— Сядь! Сядь! Сядь!

Он сел. Глаза, глаза, кругом одни глаза… Джолион притворился, что смотрит игру и не ощущает на себе влияния толпы, степень их ненависти.

В течение следующих десяти минут он должен был выполнить еще одно задание, оно было основано на том, что капитана «Юнайтед» зовут так же, как известного поэта-романтика.

Поэтому на девятнадцатой минуте Джолион снова встал. Голова у него закружилась, как будто он попал в газовое облако. Он начал скандировать на мотив бетховенской «Оды к радости». Его дрожащий голос возвысился над общим гулом:

— В нападении ужасен,/В обороне он прекрасен./Вперед, Джон Китс,/Вперед, родной,/Мы за тебя/Стоим горой!/Джон Китс/Любит птиц!

Вслед за ошеломленным молчанием его накрыла волна злобной ругани. Болельщики засучивали рукава и подступали к нему все ближе.

— Да ведь его зовут так же, как поэта, — оправдывался Джолион. — А любит птиц — потому что сочинил «Оду к соловью»…

И тут оксфордцам забили гол. Фанаты «Юнайтед» схватились за головы. Оставалось выполнить третью часть задания.

— Гол! — что было мочи завопил Джолион. — Го-о-о-ол!

Его ударили сзади по голове, перед глазами сверкнула яркая вспышка. Зазвенело разбитое стекло — кто-то ударил его бутылкой. Он упал на одно колено, нечаянно задел сидящих перед ним. Несколько человек вскочили с мест, один замахнулся и врезал ему в солнечное сплетение. Потом Джолиона снова ударили по голове, ухо обожгло жаром. На него посыпался град ударов. Его били кулаками и ногами. Джолион упал, сгруппировался, попытался прикрыть руками голову. Его били по пальцам, по лодыжкам, по коленям.

Когда он уже почти терял сознание, град ударов начал ослабевать, и Джолиона неожиданно подняли на ноги. Кто-то еще молотил его кулаками, но худшее было позади. Он услышал крики:

— Прекратите! Хватит! Да хватит же!

Длинный тащил его за собой в проход. С другой стороны оказался Чад и закинул руку Джолиона себе на плечо. Сначала они поднимались, потом спускались, долго шли по холодным коридорам. И вдруг выбрались на свет, как будто прошли сквозь разбитое стекло. Его уложили на скамейку.

Лицо Чада искривилось, как будто его вот-вот стошнит.

— Джолион… о господи! Я… Мы не предполагали, что все так произойдет.

Джолион нащупал языком во рту какой-то твердый камешек. Понял — это зуб. Он выплюнул его в ладонь вместе с кровью и слизью, долго рассматривал, вертел в руке.

Джолиона о чем-то спрашивали, но он как будто не слышал.

«Я знаю, это — зуб мудрости!» — подумал Джолион, усмехнулся, вытер зуб о брючину и сунул в карман. Потом поднял голову, увидел три лица, искаженных ужасом, и расхохотался.

— Ну что, дошло до вас? — спросил он и про себя попутно отметил, что может видеть только одним глазом. — Вам никак не победить меня… Вы ничего не можете со мной поделать! — Из его носа хлынула кровь, а он захлебывался смехом. — Ни-че-го!

LVIII(iv).Чад что-то говорил, о чем-то просил, но Джолион смотрел в пространство, словно вдруг оглох. Пальцы рук онемели, как будто их прищемило дверцей машины.

— Пожалуйста, Джолион. Я прошу не ради того, чтобы стать победителем, — говорил Чад. — Мы должны остановиться. Если ты откажешься сдаться, дальше все будет только хуже. Какой еще у нас остается выход?

Джолион посмотрел на него здоровым глазом и заметил:

— Ты тоже можешь сдаться.

— Джолион, ты прекрасно понимаешь, я сдаться не могу, — нахмурился Чад. — Значит, во всем, что с тобой потом случится, ты все равно будешь виноват сам. Если рассуждать логически, ты и в самом деле навлекаешь на себя неприятности. Брось, сейчас не время изображать из себя героя! Ты поступил по-своему с Эмилией и Дэ, считай, я признал тебя главным. Ты победил, Джолион, понял? А мне оставь только одно. Если не согласишься… Джолион, происшедшее сейчас ужасно, и мне очень жаль, клянусь, я не шучу. Но больше никаких извинений не будет, мы умываем руки. Пожалей себя, пожалей нас всех. Тебе больше ничего не нужно доказывать.

Дэ склонилась над ним, положила руки ему на колени:

— Прошу тебя, Джолион, послушай Чада. — Ее глаза наполнялись слезами.

Джолион встал. Оказалось, ходить он может, хоть и прихрамывая. Длинный попытался взять его под руку, но Джолион оттолкнул.

— Идите досмотрите матч, — предложил он, махнув в сторону стадиона. — Мне все очень нравилось, только закончилось плохо. А сейчас мне, наверное, лучше уйти. — Он заковылял прочь, но обернулся с задумчивым видом и добавил: — Да, знаешь Дэ, я только что понял… — Дэ вытерла глаза, Джолион мрачно улыбнулся и продолжал: — Только ты способна это остановить. Теперь все действительно зависит от тебя. — Он сунул руку в карман, повернулся и ушел.

LVIII(v).Джолион посмотрел внимательно в зеркало и решил к зубному не ходить. Ему выбили один из нижних коренных, отсутствие его почти незаметно, если не открывать рот слишком широко.

Он положил зуб в стакан с таблетками и зубной щеткой, вилкой и фотографиями. Потом задернул шторы, лег на кровать и закрыл глаза. Завтра первый день Троицына семестра, последнего семестра Чада.

LIX(i).Вчера я потерял Дэ. Завтра прилетает Чад. Очень гармонично.

LIX(ii).Где был распорядок, когда я нуждался в нем? Книга Дэ, вот что важнее всего! А мне не удалось найти для нее места в своей жизни. И распорядок меня предал.

Может, я брал ее книгу с собой на прогулку? Не помню. Где я гулял сегодня? Не помню.

Если я брал книгу с собой, значит, она потерялась. Да нет, она должна по-прежнему находиться в квартире, должна. Никак по-другому.

Я без всякого рвения озираюсь по сторонам. Сколько раз везде искал — и все без толку. Понимаю только одно: мой распорядок разбит, уничтожен, разрушен. Мнемоники разбросаны, жизнь перевернулась. Из общей массы удается выудить только бутылку виски и таблетки, видимо, к ним меня потянуло интуитивно, зазудело под кожей. Как ни смешно, посреди хаоса стоит лоток для льда с таблетками на вечер — он совершенно не пострадал, как будто сохранила заботливая материнская рука. Четыре розовые таблетки, три желтые, три голубые. Я запиваю их виски прямо из горлышка. Отныне я привязан к жизни только моими страстными желаниями.

Моя квартира, жалкий механизм моей жизни, его смехотворные винтики разбросаны и перепутаны.

Занавески задернуты, жалюзи опущены. Отшельник возвращается. Да здравствует отшельник!

LX(i).Третий семестр начался с чьего-то великодушия. Под дверь Джолиону подсунули записку с сообщением: по результатам голосования решено объявить в Игре передышку. Они пропустят один раунд. И, возможно, во время передышки он передумает.

Джолион смял записку, лег на кровать и вдруг разрыдался. По его распухшим щекам и разбитым губам текли теплые слезы облегчения.

Некоторое время он воевал только на одном фронте. Начался новый семестр, он помнил об обещании Марка начать новую стадию. Но в первые дни Троицына семестра ничего нового не происходило. Марк по-прежнему не давал ему спать, хотя спать ему по-настоящему и не хотелось. Выписанные веселым врачом таблетки окутывали Джолиона туманом, дымкой, отдаленно похожей на сон. Постукивание и оглушительная музыка стали просто назойливыми помехами. Вскоре Джолион воспринимал их лишь отдаленными напоминаниями в медленном путешествии через ночь. Днем Джолион иногда представлял себя стоиком, который не боится трудностей, настоящим мужчиной, как Сантьяго в «Старике и море». И из-за того, что этот образ ему очень нравился, он решил не сдаваться, пока не поймет, чем руководствоваться — неподдельным мужеством или просто упрямством.

На четвертый день семестра Джолион снова пошел к врачу. Да, старина, в самом деле, имеются и более сильные средства. Задача проста: нужно подобрать конкретному пациенту нужную комбинацию. Доктор снова выписал ему несколько рецептов. Да, разумеется, дозы тоже можно увеличивать. Волноваться не нужно, в свое время корабль выровняет курс. Еще не время вывешивать белый флаг, старина.

LX(ii).Первый акт четвертой стадии был разыгран на следующий день.

Утром Джолион спустился в душ на первом этаже и увидел два листа на стенде. Помимо очередного выпуска «Маятника Питта», там была фотокопия страницы из дневника Джолиона. Страницы, которую он написал через две недели после поступления в Питт. Марк услужливо снабдил ее заголовком: Выдержки из тайного дневника Джолиона Джонсона № 1.

«Сегодня познакомился с парнем по имени Дориан. Он явно учился в Итоне. Пытается убедить и себя, и всех остальных, что он умен, в отличие от тех, кто просто натаскан, он учит ответы к автомату с викториной в „Черчилле“. Как попугай. И, как попугай, совершенно не понимает смысла сказанного, хотя говорит красиво. По-моему, в Итоне всех в самом деле учат обаянию, и некоторые из итонцев умеют им пользоваться. Но другим такое обаяние совсем не идет. Дориан из числа последних».

Джолион оторвал лист от стены и заглянул в соседнюю душевую, где обнаружил такой же листок. Он сходил в душевые соседних, седьмого и восьмого, подъездов. Понял, что все его усилия тщетны, и вернулся к себе в комнату.

Он гадал, как ему избежать встреч с Дорианом, и щипал себя за переносицу — там образовался настоящий болевой узел. Он пытался вспомнить, о ком еще написал в своем дневнике нелестные отзывы. Боль вспыхивала с новой силой, когда в мозгу Джолиона проносились имена. Он свернулся калачиком на кровати и прижался лбом к прохладной стене.

* * *

LX(iii).На следующий день Джолион перестал ходить на лекции и начал покидать свою комнату только среди ночи. В библиотеке в три часа ночи он копировал дела и статьи, которые ему нужно было прочесть, а потом спешил назад, в постель. В душевую он спускался в четыре утра и все равно каждый день находил на стенде новую страницу.

Выдержки из тайного дневника Джолиона Джонсона № 2.

«Двое самых нелепых персонажей в Питте откликаются на имена Джейми и Ник. Джейми — сын известного кембриджского ученого, но ведет себя как уличный мальчишка из „Оливера Твиста“. Его манера говорить меняется в зависимости от того, с кем он в данный момент общается. Когда он беседует с кем-то из нас, то глотает согласные и говорит нечто вроде „Приятель, в поле довольно забавно“ или „Да пошел ты, дубина“. Он симпатичный, неуверенный в себе и в высшей степени неискренний.

Ник, его закадычный друг, не так тщательно маскирует свой выговор, зато стесняется своей фамилии. На двери его комнаты висит табличка „Н. Ризли“. Но, по подсказке Джейми, я посмотрел на конверт, адресованный ему. Там он назывался „Достопочт. Николас Тауэр Райотзли“. Видимо, Райотзли произносится как Ризли, а он официально носит титул „достопочтенный“, потому что его отец — барон. Между тем у достопочтенного Ника целый выводок подружек, и каждая на шестьдесят или семьдесят баллов выше его по шкале привлекательности. Похоже, они пользуются Джейми как наживкой. Или в курсе о семейном состоянии в двести пятьдесят миллионов фунтов, которое унаследует достопочтенный Ник. Подружки у него не задерживаются, еще ни одна не пробыла с ним дольше недели. Не сомневаюсь, он со всеми обращается достопочтенно».

Что оставалось делать Джолиону? Только прятаться. Вначале он еще подумывал, чтобы выступить с ответной речью, прикреплять к стене собственные воззвания, объяснить: дневник — такое место, где всякий имеет право высказывать свои тайные мысли. А его дневник — способ очищения, нечто вроде слабительного. Он надеялся найти отклик в сердцах однокурсников. Разве у каждого человека время от времени не появляются тайные мысли? Единственное, что имеет значение, — как мы себя ведем, как действуем при таких мыслях.

Но ничего подобного Джолион не сделал, он лишь прятался в тумане таблеток и все время увеличивал дозу. Лежа на кровати, он живо представлял себе всех обитателей Питта. Слышал их голоса, любимые словечки, представлял, как кто кривится или жестикулирует во время разговора. Джолион мысленно создавал кукол, марионеток из всех своих знакомых. Он целыми часами дергал за веревочки и живо представлял себе их ненависть.

Иногда он крепко сжимал в кулаке зуб. И хотя ему очень хотелось вломиться к Марку в комнату, отобрать у него свой дневник, избить Марка до полусмерти, примерно его наказать. Но Джолион хорошо понимал: у него больше ни на что не осталось сил.

Страдание в одиночестве уже не было романтическим понятием. С тех пор страдание в тишине стало единственным уделом Джолиона.

LXI(i).Похмелье и больной нос будят меня в пять утра, за восемь часов до того, как я должен встретить Чада в аэропорту Кеннеди. И зачем я только согласился? Кое-как встаю, озираюсь по сторонам, ищу хоть какую-нибудь подсказку, что делать дальше. В моей квартире такой бедлам, словно несколько тысяч мнемоников вопят одновременно.

Три голоса выделяются в этом гуле: моя история, таблетки, виски.

Перед самым уходом я замечаю полное отсутствие одежды на моем теле. Но на полу повсюду разбросаны вещи. Как я мог забыть?

На одевание уходит несколько минут. Я успеваю выпить еще виски.

А теперь пора посмотреть ему в лицо.

* * *

LXI(ii).Я смотрю, как пассажиры появляются в зале прилета, и вдруг кто-то легонько хлопает меня по плечу. Я вздрагиваю и непроизвольно сжимаюсь, потом оборачиваюсь и вижу его. Странно, но я по-дурацки удивляюсь, как будто не ожидал встретить здесь Чада.

Он по-прежнему моложав, густые волосы, нет лысины. Он протягивает мне руку, но я застигнут врасплох и отказываюсь отвечать на рукопожатие. Чад смеется — мягко, не презрительно. И предлагает: может, лучше обнимемся? Выговор у Чада мягче, чем мне казалось, он еще не совсем английский, но уже и не откровенно американский. Я быстро пожимаю ему руку, слегка морщусь от его крепкой хватки.

Ты опоздал, говорит он. Или я рано?

Судя по табло, ты прилетел вовремя, говорю я.

Чад показывает на свой небольшой чемоданчик — взял его с собой как ручную кладь. Не ждал багажа, объясняет он, а сразу вышел сюда. Потом, не увидев тебя, выпил кофе. Чад прищуривается, разглядывает меня и спрашивает: старик, что с тобой случилось?

Я трогаю себя за нос и отвечаю: несчастный случай с рождественской елкой.

Рождественской елкой? — переспрашивает Чад. Джолион, на дворе май!

Я не могу придумать толкового ответа, как избежать упоминания о Дэ. В новом Чаде чувствуется что-то безмятежное. Вокруг него появилась аура, от которой мне не по себе. Я выпаливаю первое, что приходит мне в голову. Отличная погода, говорю я. Еще нет летней влажности.

Чад в ответ только кивает, он едва заметно удивляется.

Я думал написать твое имя на табличке, говорю я, невольно краснея. И почему я так сказал? Ведь это неправда.

Жалко, что ты этого не сделал, говорит Чад и искренне смеется. Табличка с моим именем — вот было бы здорово, меня еще ни разу так не встречали.

Но ты бы ее не увидел, говорю я.

Да, отвечает он, наверное.

Я стараюсь прислушиваться к своему внутреннему голосу, распознать невидимые течения. Раньше мне такое неплохо удавалось, но теперь я не могу сказать о Чаде почти ничего сверх того, что и так видно. Он безмятежен и счастлив. Похоже, находится в ладу с самим собой.

Чад кладет руку мне на плечо. Джолион, говорит он, я действительно рад тебя видеть.

От его прикосновения я сжимаюсь. Мне надо идти, говорю я.

Куда идти? — удивляется Чад. Джолион, ты только что сюда приехал! Я попросил тебя встретить меня в аэропорту, полагал — нам с тобой есть о чем поговорить. По крайней мере, поедем в город вместе на такси, у нас будет час на разговоры. Я высажу тебя у твоего дома по пути в свой отель.

Я дергаюсь, когда Чад упоминает о «твоем доме». Неожиданно мне приходит в голову вот что: он разыскал меня здесь, выследил меня, как беглеца, скрывающегося от правосудия. Знаешь, я, наверное, лучше поеду на метро, говорю я.

Я заплачу, уговаривает Чад.

Только что я купил проездной, отвечаю я, снова краснея.

Ну тогда ладно, говорит Чад. Пусть все будет так, как ты хочешь, Джолион. Чад выглядит мускулистым и загорелым, он как будто совсем не устал после перелета. Но ведь нам с тобой в самом деле нужно поговорить, настаивает он. Можно я приду к тебе завтра? В какое время тебе удобно?

В любое, отвечаю я, по-моему, завтра у меня не слишком напряженный день.

Вот и хорошо, говорит Чад, значит, до завтра. Он снова крепко пожимает мне руку. Но потом, уже собравшись уходить, он оборачивается. Чуть не забыл, Джолион, у меня для тебя подарок. То есть на самом деле это пустяк. Он достает из чемодана небольшой сверток в подарочной серебристой бумаге. Только не вскрывай здесь, просит он, я стесняюсь.

Я подношу подарок к уху, трясу, взвешиваю в руке.

Перестань, видишь, как я покраснел, говорит Чад. Но это неправда. Он с силой бьет рукой по воздуху. Джолион, говорит он, в самом деле очень рад тебя видеть. Он круто разворачивается и уходит, не оглядываясь. На прощание он высоко вскидывает руку, тычет пальцем куда-то вверх и машет мне на прощание. Когда он опускает руку, его уже не видно в толпе.

LXI(iii).Я вскрываю подарок в аэроэкспрессе, по пути к Ховард-Бич. Внутри нахожу маленькую скатерть, свернутую туго, она не больше колоды карт. Круглую, белую, из тонкого кружева. Внутри скатерти — коробочка. Я откидываю крышку. Коробочка внутри выложена пенистой резиной с двумя отверстиями-гнездышками, в которых лежат два яйца. Чад привез за три с лишним тысячи миль скатерть и два яйца вкрутую!

Я некоторое время думаю о подарке и о том, как естественно Чад держался в аэропорту. Может, я заблуждаюсь относительно цели его приезда? А если он хочет только окончить все счеты, возобновить дружбу, вспомнить счастливые дни. Два яйца. Старые друзья. Очень может быть!

LXII(i).Отрывки из дневника Джолиона отсчитывали для него дни, как зарубки на стене тюремной камеры. № 3, № 4, № 5, № 6, № 7…

Чем дальше, тем труднее было все это выносить, заходя в душевую: он низко опускал голову, чтобы не видеть последних свидетельств своего унижения, изложенных его собственными словами.

Наступила суббота, перерыв в Игре заканчивался на следующий день. Записку с этим сообщением снова подсунули ему под дверь.

Джолион весь день валялся на кровати и смотрел в окно. В его комнате сгущался мрак. И вдруг внутри созрело нечто новое. Прежде слов его согрело новое чувство. Он прошептал несколько слов вслух. Произнесенные звуки помогли поверить в происходящее на самом деле.

— Я могу все бросить, — сказал он себе. — Утром выйду из Игры!

Джолион спрыгнул с постели. Он сейчас же напишет официальный отказ от Игры. Если такое письмо будет лежать на его письменном столе, он освободится от всего. Тогда ему больше не понадобятся таблетки. «Общество Игры» вернет залог, и он сразу же отдаст тысячу фунтов Марку. Как, оказывается, просто! Еще день-другой — и все будет кончено.

Он торопливо написал письмо, поздравил своих противников с победой, покидая Игру, не испытывает обид и предубеждений, желает им удачи. Джолион перечитал письмо и расхохотался. Он смеялся над дурацкими строчками из дурацких слов, которые сложились из еще более дурацких букв. Слова вроде «искреннейший», «от всего сердца» и «вышеупомянутый». Его смешила собственная помпезность. И вдруг он понял: его пальцы играют с чем-то, что рассеянно взяли со стола, снова и снова вертят маленький предмет.

Джолион опустил голову и увидел зуб. Он положил его перед собой на столешницу.

— Зуб, весь зуб и ничего, кроме зуба, — прошептал Джолион. Все стало таким забавным. Глядя на свой амулет с обломанными корнями, он вдруг явственно услышал голос и живо представил себе полковой галстук доктора. «Вы заметили, старина, что общего между дантистом и астрономом? И тот, и другой занимаются черными дырами». Джолион невольно улыбнулся. Вдруг зуб заговорил снова, на сей раз низким и серьезным голосом.

— Помни, старина, — обратился он к Джолиону, — тебя невозможно победить. Они ничего тебе не могут сделать. Абсолютно ничего.

Джолион заморгал и огляделся по сторонам. Он совсем запутался и перестал понимать происходящее. Как будто только что проснулся. Он напряженно вглядывался в письмо. Что делать? Вариантов два… Через минуту он схватил письмо и разорвал его на мелкие клочки.

Покончив с делом, схватил полоску бумаги, смял ее и запихнул в рот. Джолион жевал, пока бумага не превратилась в вязкую массу, которую он языком затолкал в дыру от выбитого зуба. Остатки письма положил в пепельницу и поджег.

Когда от письма осталась лишь кучка пепла, Джолион встал из-за стола и подошел к стене, к тому месту, откуда по ночам гремела музыка. И начал биться в то место головой. Сначала мягко и ритмично. Потом все сильнее, сильнее и сильнее. Тук-тук-тук… Что за шум? Его голова бьется в такт музыке или кто-то стучит? Да, кто-то стучал в его дверь.

Джолион, спотыкаясь, подошел к двери. Чтобы выпрямиться и приоткрыть дверь — совсем чуть-чуть, — ему пришлось опереться о стену. Маленькой щели хватило, он увидел ее в коридоре.

LXII(ii).Он целых два месяца не видел Эмилию. Не видел ее с тех пор, как Дэ пришла к нему в комнату и окликнула их по именам. Два громких восклицания:

— Джолион! Эмилия!

Потом Дэ выбежала из комнаты. А Эмилия, в глазах которой застыла боль, тоже выбежала бы из комнаты, если бы ее нога не была в гипсе.

LXII(iii).Голова у него не болела. Должно быть, действуют новые таблетки.

Эмилия мерцала в полумраке коридора. Джолион зажмурился и снова открыл глаза. Картинка приобрела резкость.

— Эмилия! — притворно воскликнул он.

Ее ноздри раздувались, по щеке ползла слезинка.

— В чем дело, Эмилия, что случилось?

Она замахнулась на него кулаком, из кулака что-то торчало. На уровне его лица она разжала кулак, на пол упал обрывок бумаги.

Джолион опустил голову. Он увидел: «№ 10» и кусок ее имени, исчезавший в складке.

— Нет, Эмилия, нет-нет-нет… я вовсе не хотел… Мне просто надо было выпустить пар, облегчить душу, как на сеансе у психоаналитика, понимаешь, мне было так паршиво…

Когда Эмилия повернулась и стала уходить, Джолион заметил: гипса на ноге ее уже нет. Но, как и раньше, шла она медленно. Картинка снова начала расплываться. Хотя его голова совсем не болела.

LXIII(i).Я пишу, я пью, я принимаю таблетки. Когда приехал домой из аэропорта, когда проснулся в пять утра на следующий день, я занимаюсь одним и тем же. Пишу, пью, принимаю таблетки. Проматываю назад и повторяю.

Столько нужно сказать — и так мало времени. Жужжит домофон. Голос Чада.

LXIII(ii).Извини за беспорядок, говорю я и приглашаю его в свой свинарник.

Джолион, может, ты оденешься? — предлагает Чад.

Я осматриваю себя и говорю: ладно, подожди в гостиной, Чад. Мне сделать что-нибудь еще?

Мог бы предложить мне выпить.

У меня только виски.

Тогда выпью воды.

Я одеваюсь, выуживаю из общей массы на полу стакан, наливаю Чаду воды и выношу ее вместе с бутылкой виски в гостиную.

Чад осматривает пыльный стакан — его кромка почернела от несмываемого фломастера. Как соль на «Маргарите». Он ставит стакан на стол и отодвигает от себя.

Приехал позлорадствовать? — спрашиваю я, обводя рукой свой хлев.

Ты знаешь, зачем я приехал, отвечает он.

Да, я знаю, зачем ты приехал.

Пора все заканчивать, говорит Чад. На нем черные джинсы и ярко-голубая рубашка с закатанными выше локтей рукавами. Плечи у него стали как у моряка Попая. Чад сидит на том стуле, на котором я обычно пишу, он вздыхает, когда я плюхаюсь на диван. Мне очень жаль, Джолион, говорит он.

Черта с два тебе жаль, не выдерживаю я. Жаль ему! Ты чувствуешь себя виноватым!

Нет, отвечает он. Я не чувствую себя виноватым.

Молодец, говорю я. Наверное, именно поэтому ты такой победитель.

Я никого не победил, говорит Чад. Пока еще не победил, Джолион.

Я смеюсь и отпиваю виски. Стул скрипит, Чад перемещает свою мускулистую фигуру в новое положение, изображает непринужденность.

Чем ты занимаешься, черт тебя подери? — спрашиваю я, разводя руки на ширину его плеч, его груди. Стал супермоделью?

Чад расплывается в улыбке. Нет, Джолион, просто я соблюдаю диету и поддерживаю форму. Кстати, преуспел я неплохо. А ты? Ты все-таки стал адвокатом? Борцом за справедливость, защитником сирых и убогих — кажется, ты так говорил?

Я пошел другим путем, отвечаю я.

Чад смеется и машет рукой. Да ладно, нам нужно обсудить более важные вещи, говорит он. Через три дня — твой день рождения. Точнее, через два с половиной.

Через два с половиной дня? Я усмехаюсь. Надо же, какая точность! Ужасно смешно… Я хохочу так, что все мое тело сотрясается, приходится шлепнуть себя по бедрам. Извини, Чад, с трудом говорю я, стараясь взять себя в руки. Просто… это такая шутка, не обижайся.

Чад привстает. Его улыбка кажется натужной, в глазах неуверенность. Тогда ладно, Джолион, пусть победит сильнейший, говорит он, протягивая мне руку.

Я нехотя отвечаю.

И когда мне кажется — Чад вот-вот уйдет, он глубоко вздыхает, задерживает мою руку в своей руке чуть дольше, потом выпускает ее и говорит: Джолион, что бы ни случилось, ты ведь понимаешь, в этом больше нет ничего личного? Я хочу убедиться, что ты понимаешь.

Хочешь сказать, раньше личное было, а теперь его нет?

Чад снова садится. Наверное, было, говорит он, ставя локти на колени. Конечно, дело не в деньгах, деньги все-таки ничего не объясняли до конца. В какой-то степени было связано с Эмилией, а в какой-то — с Дэ. Или, наверное, я просто больше всего на свете хотел победить тебя. В этом нет ничего необычного, правда, Джолион? Как тебе известно, во многих семьях отцы скорее умрут, чем позволят сыновьям хоть разок победить их. Люди готовы проиграть кому угодно, только не родным братьям или сестрам. Наверное, такой мотив называется личным, да?

А теперь? — спрашиваю я.

Теперь — ты понимаешь, в чем дело, говорит Чад. Разумеется, суть в том, чтобы избавиться от «Общества Игры».

Тогда давай заключим пакт, говорю я.

Чад смеется. Я тоже об этом подумал, говорит он. И если бы мне показалось, что все получится… но ничего не получится, Джолион, они тогда просто начнут преследовать нас обоих… Кстати, тебе-то чего здесь терять? Он показывает рукой на грязь и беспорядок и извиняется. Потом Чад отводит глаза в сторону и продолжает: если честно, жаль, я не проиграл четырнадцать лет назад. Тогда я еще многого не знал. А сейчас знаю. Вдруг он снова поворачивается ко мне лицом. Ты тоже получаешь письма, написанные зелеными чернилами?

Какие письма?

Ты шутишь, да? Чад фыркает. «Какие письма»! Скажи, Джолион, что тебе вообще известно об «Обществе Игры»?

Ничего, отвечаю я.

Ничего? Тогда чего ты боишься? От чего прячешься?

Мне хочется ответить: у меня есть на то свои причины, Чад, уж ты поверь. Мне очень даже есть чего бояться. Когда-нибудь я дам тебе почитать. Сразу листай до той главы, которая следует за нашей встречей, и ты все поймешь. Но вместо этого я спрашиваю: Чад, о каких письмах ты говоришь?

Об анонимных письмах, отвечает он. О многочисленных письмах, написанных зелеными чернилами, в них содержатся некие намеки на «Общество Игры». Мне кажется, их пишет либо Длинный, либо Коротышка. А поскольку они явно рассчитаны на то, чтобы запугать меня, скорее всего, их сочиняет Длинный. Ведь он болеет за тебя, Джолион.

Болеет?.. Что? Чад, я понятия не имею, о чем ты тут говоришь.

Чад несколько раз мигает и вдруг возвращается и снова садится. Джолион, ты, наверное, шутишь. Неужели ты не знаешь, кем мы для них были? Если ты даже этого не знаешь, ты не знаешь почти ничего. Он смотрит на меня и надеется угадать, понимаю ли я что-нибудь из его слов.

Я пожимаю плечами.

Чад закрывает голову руками, бормочет и качает головой. Бормочет, бормочет, качает. Отрывает руки от лица. Джолион, мы были игрой для них. Они играли, а мы были их фигурами. Слонами, ладьями, пешками. Длинный болел за тебя, Коротышка — за меня. Так что если выиграешь ты, выиграет и Длинный. Если выиграю я, то приз получит Коротышка. Неужели ты даже этого не знал?

Я качаю головой и спрашиваю: откуда у тебя-то такие сведения?

Из писем, конечно, отвечает Чад, но как-то нехотя, это заставляет меня усомниться в его правдивости. Вначале их было девять, продолжает Чад, все члены клуба богатых мальчиков. Им некуда было девать деньги, они скучали и мечтали найти для себя какую-нибудь забаву. И Длинному пришла в голову замечательная мысль. Изумительная Игра, которая изменяет жизнь. В похожую игру они играли в школе-интернате, чтобы скоротать время. В подробности меня не посвящали, продолжает Чад, но кое-что я выяснил. Победитель получал приз. Но «Общество Игры» не победило. Вот почему им пришлось кого-то искать. Искать игроков вместо себя — вот какую цену им назначили за поражение.

Тогда кто же победители? — спрашиваю я.

Понятия не имею, отвечает Чад. Но все они были богатыми, все из состоятельных семей. Молодые, умные, обладавшие обширными связями. Деньги для них ничего не значили. Поэтому на карту ставили нечто гораздо более ценное: власть. Проигравший становится должником победителя до конца жизни. Какие бы посты они ни занимали, кем бы ни стали в жизни, они обязаны поддерживать победителя, помогать ему. Даже члены правительства, влиятельные банкиры, газетные магнаты, промышленные бароны… выполняют просьбы победителей, поддерживают их, не задавая лишних вопросов. Ты должен понять, Джолион, наша Игра по сравнению с их игрой была пустяком, мелочью.

И у них тоже была своя форма залога. Возможно, деньги для них ничего не значили. Зато значило их положение в мире. Его-то они и поставили на карту. Свое доброе имя, свою репутацию.

Поэтому, когда Средний выбыл… Слушай, повторяю, абсолютно точно не знаю, как все произошло. Не исключено, остальные, кем бы они ни были, решили мягко напомнить ему о взятых на себя обязательствах… В общем, через несколько лет после того, как мы прервали Игру, Средний вполне преуспел в жизни, он занимал довольно крупный пост в одном частном банке. И вдруг его арестовали за хранение особо крупной партии кокаина. Ему удалось как-то выкрутиться, не сесть за решетку, но работу он потерял. А после такой истории на его карьере в банковском деле можно было ставить крест.

Ты узнал это из писем? — спрашиваю я. Но откуда тебе знать, правда ли это?

Ты об «Обществе Игры»? Конечно, я ни в чем не уверен. Но что касается Среднего… В письма вкладывали приложения — скоро мы и до них дойдем, кстати. В числе прочего я получил целую кипу газетных вырезок об аресте Среднего, о ходе судебного процесса… На одной вырезке я нашел приписку, сделанную зелеными чернилами. Там говорилось вроде так: Средний сознает, в Уголовном кодексе есть куда более тяжкие преступления, чем хранение крупной партии наркотиков. В том-то и дело! Чад хлопает в ладоши и язвительно улыбается. В следующем письме я нашел еще несколько вырезок. И представляешь, чему они были посвящены? Насколько я помню, один заголовок гласил: «Самоубийство студента Оксфорда навевает мрачные воспоминания».

Чад закрывает глаза и шмыгает носом. Мне хочется ему помочь, рассказать о настоящей трагедии с Марком. Но сейчас я не могу. Что, если он воспользуется узнанными сведениями против меня? Он сотрясается в рыданиях.

Отплакавшись, Чад в последний раз шмыгает носом и снова поднимает на меня глаза. Сейчас расскажу, что еще я получил с письмами. Дома, в Англии, у меня этим набито несколько коробок. Газетные вырезки, журналы, книги… Однажды мне прислали рассказ об одном польском клубе, где собирались любители выпить. Крепкие парни распивали водку и играли в карты. Как-то ночью, после особенно напряженной игры, соперники потеряли самообладание и отрубили друг другу руки топорами. В другой раз я вскрыл конверт, и оттуда выпало сочинение восемнадцатого века о бандах джентльменов, которые рыскали по лондонским улицам и нападали на прохожих: убивали, избивали, выкалывали глаза. Мне присылали листовки радикальных группировок о стрельбе в американских школах и компьютерных играх. Как-то я получил большую статью в жанре журналистского расследования о тайных элитных обществах в Йельском университете, потом еще одну такую же — о Билдербергском клубе, [19]целую книгу по истории русской рулетки. Каждая вырезка и каждая книга были испещрены пометками, сделанными зелеными чернилами. Ими обводили слова или фразы, подчеркивали целые абзацы. Что-то об играх, о правилах и наказаниях, о последствиях, о заговорах и тайных обществах… Ну да, я пытался не вскрывать письма. Но как-то не удавалось себя заставить их уничтожить. Неужели и я вхожу в нечто такое же? Такая мысль казалась мне нелепой, даже смехотворной. И в то же время она меня завораживала. Тайна, скрытые механизмы притягивали меня к себе как наркотик. Иногда по ночам я доставал спрятанные непрочитанные письма и вскрывал целые пачки за один раз. И читал их до утра. Читал и перечитывал…

Чад смотрит на потолок, как будто надеясь увидеть там строки из своих писем. Неужели ты ни о чем не знал? — спрашивает он и горбится в кресле, внезапно я замечаю, как он устал и измучился.

Нет, я ничего не знал. Смотрю на Чада, ищу какой-то знак, след. Он говорит правду или просто пытается меня запугать? Тот Чад, которого я знал четырнадцать лет назад, просто не мог бы придумать подобную историю и так убедительно ее рассказывать. А вдруг он сильно изменился? Да, выглядит усталым и неуверенным в себе, стал похож на юного Чада, который надел весьма нелепый костюм. Его мускулы теперь кажутся мне хлипкими и бесполезными доспехами. В моем организме бушует виски, таблетки рвутся прочь. Я вспоминаю свою историю, и мой разум отталкивает Чада. Его место не здесь, и всему, о чем он говорит, место тоже не здесь, а где-то далеко… и не сейчас, а потом.

Я спускаю ноги с дивана и смотрю ему в лицо. Спасибо, что приехал, Чад, говорю я. Надеюсь, ты понимаешь, сейчас я довольно сильно занят.

Чад недоумевает. Джолион, и это все, что ты можешь мне сказать? Ты действительно так занят?

У меня много работы, отвечаю я. Голова кружится, комната куда-то уплывает. Если не возражаешь, я тебя провожу.

Чад выглядит раздавленным. Ну да, конечно, Джолион… Он встает. Сразу видно, ты очень занят. Он поворачивается и идет прочь. В прихожей останавливается, оглядывается и кричит: в четверг, Джолион, в два тридцать.

Громко хлопает дверь.

LXIII(iii).Неужели я боюсь быть загнанным в ловушку Игры, в которую я никогда не хотел играть? Не знаю. Времени на испуг от страшилок про привидения у меня тоже нет. Нет времени даже задуматься, верю ли я в привидения.

Неужели Чад просто хотел меня напугать? Может, он все придумал? Как бы там ни было, у меня тоже есть повод бояться «Общества Игры». Точнее, одного конкретного его представителя. Потерпите, скоро я все объясню.

Нет, сейчас у меня нет желания думать ни о настоящем, ни о будущем — я дошел до решающей точки. Итак, возвращаюсь на четырнадцать лет назад. Расплата. Изящное решение. Конец игры с Марком. Эндшпиль.

* * *

LXIV(i).Голова у него не болела. Нет, голова его совсем не беспокоила.

Джолион барабанил кулаками в дверь Марка, ощущая волокна дерева. Ноги стали чугунными, как будто вся тяжесть осела вниз. Марк открыл дверь и лучезарно заулыбался.

— Джолион, как я рад тебя видеть! — воскликнул он. — Не представляю, какое срочное дело привело тебя ко мне.

— Неужели ты по-настоящему жаждешь меня побить? — спросил Джолион. — Ты так хочешь выиграть, что причинил боль Эмилии, чтобы достать меня? Ну ладно, Марк, только не забывай, кто первый решил взвинтить ставки. Хочешь играть — ладно, поиграем.

Джолион круто повернулся и зашагал прочь. Марк не двинулся с места.

— Нет, Джо… я ничего не собираюсь делать. Больше я не подчинюсь ничему, исходящему от тебя!

Тут Джолион остановился.

— Как хочешь, Марк, но я собираюсь кое-что предложить, наверное, тебе это понравится, — сказал он. — Сейчас общий расклад в твою пользу. — Слова уже были написаны внутри его, Джолиону оставалось лишь произнести их вслух. — Слушай, у меня нет тысячи фунтов, и я не могу сейчас вернуть тебе деньги. Но когда-нибудь непременно отдам. Я верну тебе твою тысячу плюс еще тысячу, если сегодня ты меня победишь. Кроме того, я признаю перед всеми — ты с самого начала был прав. Наверное, последнее действо тебе понравится даже больше, чем деньги.

— В чем тут фокус? — с подозрением спросил Марк.

— Никаких фокусов. — Джолион пожал плечами. — Если выиграешь, то получишь две тысячи фунтов. Я возьму стипендию за следующий год или буду работать летом. Даю тебе слово, и, как ты знаешь, я его сдержу. — Марк пожал плечами. — Но если выиграю я, — продолжал Джолион, — ты прекратишь свою вендетту. Итак, все или ничего. Кстати, Марк, моя игра основана на физических законах. На действии силы тяжести и ускорения.

— Тогда ладно, я тебя слушаю, Джолион. Но предупреждаю, если здесь какой-то подвох…

— Марк, если здесь какой-то подвох, если заметишь подвох на любом этапе, ты имеешь право выйти из игры и будешь победителем, обещаю. Но если выйдешь по любой другой причине, ты проиграл. Ну как, все честно?

— Хорошо, Джолион, рассказывай, что за игра.

Джолион засмеялся, не разжимая губ:

— Повторяю, все очень просто. Игра основана на физических законах… Вот скажи, что описывает такое уравнение: квадратный корень из двух d, деленный на g?

Марк заговорил нерешительно, хотя вопрос показался ему по-детски простым:

— Время… время свободного падения с высоты d.

— По-твоему, какова высота башни колледжа — ну той, «Последнего прыжка неудачников»?

— Футов восемьдесят, — ответил Марк с некоторым оживлением.

— Футов, Маркус? — фыркнул Джолион, изображая придирчивого профессора. — Будь добр, переведи в метрическую систему!

Марк тяжело вздохнул и буркнул:

— Двадцать пять метров.

— Следовательно, чему равно время свободного падения?

— Двадцать пять на два — пятьдесят. Сила тяжести — девять и восемь. Разделить… получится примерно пять целых одна десятая. Квадратный корень из пяти целых одной десятой… примерно две двадцать пять.

— Значит, на то, чтобы некое тело… например Кристина Балфур… долетело от башни до земли, требуется примерно две и двадцать пять сотых секунды, верно?

— Верно, — ответил Марк.

— Отлично. А теперь к сути игры, — сказал Джолион. — Я утверждаю, что спрыгну с башни и через десять секунд не ударюсь о землю… Нет, кутить так кутить, пусть будет двадцать секунд.

Марк фыркнул:

— Джолион, не валяй дурака!

— Значит, ты считаешь, я упаду на землю до того, как истекут двадцать секунд?

— Во-первых, ни с какой башни ты не прыгнешь.

— Если ты так считаешь, победа у тебя в кармане. Две тысячи фунтов. Ну же, Марк, решайся! — Джолион начал спускаться по лестнице.

Марк крикнул ему вслед:

— Джолион, сознавайся, в чем подвох?

Старые ступеньки скрипели и стонали.

— Повторяю, никакого подвоха. А если есть и если ты подвох разоблачишь, то победил.

LXIV(ii).Джолион вышел на задний двор, задрал голову и посмотрел на силуэт башни. «Последний прыжок неудачников». Башня напоминала шахматную ладью. Не оборачиваясь, он почувствовал: Марк идет следом. Беспокойство Марка нарастало. Джолион задал задачку, которая оказалась ему не по зубам. Задний двор, передний двор, часовня. Все оказалось точно как сказал Джек. Он поднялся на хоры, увидел окошко. Пролезая в окошко, Джолион услышал шаги. Марк поднимался следом.

— Джолион, ты далеко собрался?

Между крышей Большого зала и его парапетом расстояние было совсем небольшим. Джолион спрыгнул вниз.

— До конца, Марк! — крикнул он. — До конца! А ты?

Джолион поднимался на башню. Крыша была крутая, но черепица обросла лишайником, и карабкаться оказалось нетрудно. Очутившись на самой верхней точке, Джолион подтянулся на руках и попал на башню.

Марк забрался на башню следом за ним и положил руки на колени. Оба запыхались, Марку стало еще больше не по себе.

— Ну ладно, — сказал он, — а дальше что?

Джолион обошел башню и посмотрел вниз, на задний двор. Перегнулся через край. В том месте, где он стоял, парапет был настолько низким, что у него закружилась голова. Рядом находился флагшток, с которого на ночь спустили флаг. Вечер был теплый, из окон общежитий лился приглушенный свет. Внизу, на лужайке, сидели студенты — пили, курили и болтали. «Хорошо», — подумал Джолион и обернулся через плечо.

— Марк, так сколько секунд мы насчитали — десять или двадцать?

— Глупость какая-то, — проворчал Марк. — Помнится, ты сказал — двадцать. Да какая разница? Мы оба прекрасно понимаем: ты не станешь этого делать.

— Двадцать так двадцать.

— Джолион, в чем суть?

Джолион заговорил медленно, с паузами между словами:

— Марк, значит, ты играешь?

— Ну да, Джолион. — Марк потер лицо руками. — Действуй!

— Отлично! — Джолион перелез через низкий парапет, согнул одну ногу в колене и посмотрел вниз, как турист. В стене башни зияли декоративные бойницы. Джолион постучал по ближайшему к себе выступу и спросил: — Знаешь, как называются эти элементы?

Марк промолчал.

— Верхняя часть бойницы называется зубцом, а проем — амбразурой. — Амбразуры доходили ему только до икр. Джолион выпрямился и несколько раз глубоко вдохнул. Он стоял на узком карнизе, опасно покачиваясь с пятки на носок. — Что скажешь, Марк? Двадцать пять метров сверху, с зубца, или отсюда, с амбразуры?

— Джолион, мать твою, я знаю, ты полагаешь, что умеешь ходить по воде аки посуху, но вряд ли даже ты веришь в то, что умеешь летать. Так давай объясни, в чем тут фокус, и пошли отсюда.

— Еще раз повторяю, Марк, никакого фокуса нет, — сказал Джолион. — Да чтобы победить, мне совсем не обязательно уметь летать. И мне даже прыгать не нужно. Ведь ты сдашься задолго до конца игры. Видишь ли, мне нужно только выкрикнуть твое имя при падении. Ты сказал — две секунды с четвертью? У меня уйма времени! — Джолион посмотрел на часы. — Ма-а-а-арк! Даже если ты сам сумеешь сжиться с моей гибелью или со своей совестью, внизу куча свидетелей. А когда приедет полиция и услышит, чье имя я выкрикнул… да и потом кто-нибудь обязательно расскажет о выдержках из моего дневника, которые ты расклеивал по всему колледжу. И даже если никто не видел тебя за работой, следователи обязательно найдут улики… — Джолион достал сигарету, закурил, выпустил дым. — В общем, если не хочешь, чтобы я прыгал, так и скажи. Только не забывай: если так сделаешь, значит, ты проиграл. Мы ведь условились: если кто-то из нас выходит из игры, он автоматически проигрывает.

Марк расхохотался:

— Блестяще, Джолион! То есть… это в самом деле производит впечатление. Кроме одного. Твой замечательный план, рассчитанный на твою победу, основан на совершенно глупом убеждении. Будто я поверю, что ты способен прыгнуть.

Джолион посмотрел на крыши Питта и положил руку на амбразуру. Он видел все башенки и купола города, внизу мерцал желтый свет на фоне угольно-черного неба. И голова Джолиона не болела. Нет, голова его совсем не беспокоила. Он выкинул окурок, тот закружился во мраке, как угасающее колесо с фейерверками. Потом Джолион вскинул руки над головой и сложил ладони вместе, как молящийся, став выше. Он медленно поднял ногу и занес ее вперед, над пустотой.

— Скорость равна ускорению свободного падения, помноженному на время. Ну, Марк, прикинь, на какой скорости я врежусь в землю? Ради смеха, посчитай в милях в час.

Марк задумался и неуверенно ответил:

— Чуть меньше пятидесяти миль в час.

— Чуть меньше? Давай округлим, друзья не спорят из-за мелочей, согласен? — Джолион шумно вздохнул. — Пятьдесят миль в час — скорость приличная!

И он шагнул в ночь.

Внизу, на лужайке, компания громко смеялась. Никто не услышал испуганного крика Марка. Нога Джолиона соскользнула с карниза, и его потянуло вниз. А голова у него совсем не болела.

* * *

LXV(i).Нет, это невозможно. Я не могу просто рассказывать о том, что случилось в ту ночь, как будто подвожу к кульминации какого-нибудь триллера, который на самом деле меня не задевает. Мое признание должно идти от сердца, я не могу соблюдать дистанцию между собой теперешним и собой тогдашним. Потому что я продолжаю жить с этим здесь и сейчас. Не на странице книги или дневника. Я живу реально с этим каждый день, каждую секунду.

Первое лицо. Единственное число. Я.

LXV(ii).Вот что для меня тяжелее всего — он пытался меня спасти. Марк хотел удержать и не дать мне разбиться насмерть.

Может, он полагал — падая, в самом деле я выкрикну его имя. Теперь уже не важно. Тогда он крикнул: «Нет, Джолион, не надо!» А мне тогда требовалось только одно: он должен был поверить — я дойду до конца. Чтобы Марк сдался.

Со своего места он не видел, что я одной ногой стою на верхней площадке флагштока — «Нет, Джолион, не надо!» — и испытываю его «на слабо», пробую доказать: я псих, способный дойти до конца. Хотя… кто знает, может, я бы и дошел. Но тогда я просто поставил одну ногу на площадку флагштока. И Марк бросился ко мне, он прыгнул, пытался меня спасти. Две вещи случились одновременно. Одной ногой я ступил на флагшток, а Марк, ринувшись вперед, схватил меня за другую ногу, которая болталась в воздухе. От этого я потерял равновесие.

Нога соскользнула с флагштока, внизу маячила смерть. Весь мир как будто сосредоточился в моей груди, время растянулось, постоянная величина превратилась в переменную. Все мысли выветрились из головы. Вниз меня тянуло земное притяжение. Остались одни ощущения. Тревога, раскаяние, жизнь, страх, смерть. Под воздействием моего веса и силы тяжести Марк перелетел через невысокий парапет. Мои руки действовали инстинктивно, я каким-то образом уцепился за флагшток и, прижавшись к нему, понял — уже не падаю. Флагшток был скользким, кроме того, что-то повисло у меня на ноге и тянуло вниз. Пальцы заскользили, я действовал без раздумий, такой инстинкт самосохранения. Я выбрал жизнь, а не смерть.

Я дернул ногой машинально, инстинктивно. Я дергался и брыкался, как убийца с петлей на шее. Что-то тянуло меня вниз, и я в желании выжить стряхнул с себя смерть.

И тогда Марк взмолился о пощаде. Во всяком случае, именно так я истолковываю его последние слова перед тем, как мне удалось его отпихнуть: «Джолион, ты победил!»

LXV(iii).Мне показалось, во время падения Марк как-то странно изгибается, инстинктивно прикрывает голову. Нет, он не выкрикнул мое имя, падая с башни, Марк вообще не кричал. Он просто падал, вниз и вниз, две с четвертью секунды. В конце ему удалось как-то повернуть голову, и перед ударом о землю, увидел его лицо, а в самый миг удара — его широко распахнутые глаза. Марк как будто признавался, что очень боится умирать. И еще в его глазах застыло сознание ужасной несправедливости. Да, все получилось ужасно несправедливо, в этом он был абсолютно прав.

Теперь я вижу перед собой его лицо каждое утро, каждый день. Сначала широко раскрытые, испуганные и обвиняющие глаза. Потом я слышу глухой удар. Его душа поднимается вверх, как порыв холодного ветра, и проходит сквозь меня. Вижу тело Марка в луже крови. В лунном свете кровь казалась черной. Еще миг — и его глаза закрылись.

LXV(iv).Внизу все стихло, люди на лужайке не понимали, откуда взялась смерть на дорожке, усыпанной гравием. Все молчали. Меня никто не замечал. Я кое-как перебрался на крышу.

Только тогда раздались первые крики.

Сначала женские крики, а потом мужские. Кто-то то и дело поминал Господа Иисуса. Под их крики я спускался с крыши Большого зала. О чем я думал, какие мысли тогда мелькали у меня в голове? Не знаю, по-моему, там были не мысли, а просто порывы. Желание убежать, спрятаться. Я вернулся в часовню, спустился вниз по лестнице, вышел на передний двор, нарочно заставляя себя замедлять шаги, чтобы на меня не обращали внимания. И вдруг я заметил, как кто-то входит в парадные ворота. Конечно, напрасно я остановился, застыл столбом, пригвожденный к месту чувством вины.

Человек двигался мне навстречу и вдруг тоже остановился, как будто на месте преступления застали его, а не меня. Он быстро развернулся и заспешил прочь. Я сразу увидел бегающие глазки и узнал его короткие толстые руки и ноги. Коротышка!

Я судорожно хватанул ртом воздух, и он застрял у меня в груди как камень. А потом мною снова овладел порыв — бежать. Времени думать о Коротышке не осталось, я понимал: нельзя останавливаться. Моя задача — как можно скорее попасть на задний двор и добраться до шестого подъезда.

Марка обступила толпа, некоторые стояли обнявшись, многие курили, сжимая сигареты в дрожащих пальцах. На меня никто не обратил внимания, все смотрели в другую сторону. Не на тело, никто не мог смотреть на тело дольше одной-двух секунд. Все смотрели вверх, в ночь.

Я взбегал вверх по лестнице и тут услышал вой сирены. Должно быть, мое подсознание сработало четко: по пути я заметил — дверь в комнату Марка незаперта. Я нашел свой дневник под подушкой, какие-то страницы были заложены ярко-желтыми бумажными закладками.

А потом я быстро очутился в своей комнате, забился в кровать и накрыл голову подушкой, чтобы заглушить завывание сирен. Только тогда в голове появились мысли, которые можно было выразить словами. Ужас, чувство вины.

Я не только испытывал вину, я еще и страшно боялся. Боялся Коротышку. Боялся, что меня схватят, поймают.

LXV(v).Ну вот, теперь вам все известно. Вы прочли мое признание и, вероятно, поняли, почему я все время увеличиваю дозы виски и таблеток. Не из-за Чада, не из-за Игры, а из-за осознания необходимости когда-нибудь во всем признаться.

Да, признаюсь: я убил его. Марка убил я. Но я не предполагал, что все именно так произойдет…

LXVI(i).Кто-то постучал в дверь Джолиона. Он нехотя открыл. Может, полиция? Но нет, за дверью оказалась Дэ. Она бросилась ему на шею:

— Джолион… Господи, Какой ужас! Марк умер, он погиб! Ты уже слышал? Он умер, Джолион! Марк умер!

— Что ты говоришь, Дэ?! Не может быть!

— Он спрыгнул с башни… «Последний прыжок неудачника»… какой ужас, я так…

Джолион притянул Дэ к себе, как будто надеялся прижаться к ней и выдавить из себя хоть каплю вины. И пока Дэ рыдала у него на плече, Джолион тоже рыдал. А чувство вины не уменьшалось.

— Я позвонила Чаду, — всхлипывая, продолжала Дэ, — сказала, что случилось. Он идет сюда.

— Ш-ш-ш, Дэ, успокойся, — произнес Джолион. Ему показалось, что семя вины внутри его начало прорастать. Выпустило побеги. Побеги выбрались из земли и рвались вверх, к свету. Ему очень захотелось признаться во всем.

Дэ плакала в его объятиях. С ней ему ничто не угрожало. Но он понимал — должен рассказать ей все до прихода Чада. Дэ поймет, Дэ подскажет, что делать. В конце концов, она ведь любила его — правда, всего несколько дней… И он так долго был одинок, а ее слезы капают ему на плечо, такие теплые…

Он поцеловал Дэ в лоб, и они разжали объятия. Заплаканная Дэ упала в кресло. Джолион опустился рядом с ней на колени. Да, он сейчас признается, и все будет хорошо. Но сделать это надо быстро, до прихода Чада. Он легко положил ладони ей на колени и выдохнул.

— Слушай, Дэ, — начал он, легко поглаживая ее кончиками пальцев, — Марк не покончил с собой…

Дэ не шелохнулась, не отпрянула от него, а быстро заговорила, метнув на него суровый взгляд:

— Не надо, Джолион! Не смей говорить, что Марк не покончил с собой из-за Игры. Мы оба прекрасно понимаем: во всем виновата Игра, это из-за Игры он спятил!

— Нет, ты меня не… — начал Джолион.

— То же самое Чад твердил мне по телефону: «Нет, Дэ, Марк погиб вовсе не из-за Игры, Игра ни при чем». Неправда! Учти, я ничего не хочу слушать. И тебя я тоже слушать не стану, Джолион! Не смей так говорить, слышишь, не смей! — Дэ закрыла лицо руками и снова разрыдалась.

Джолион опустил голову на ее колени. Нет, Дэ должна выслушать его, должна узнать до прихода Чада.

— Дэ, прошу тебя, выслушай меня! — Джолиону казалось: слова силятся прорваться наружу сквозь кожу.

Дэ оттолкнула его:

— Нет, Джолион. Не буду слушать никого. Его убили мы. Мы вместе. Все кончено. Конец. Я ухожу. Чаду уже сказала — мне все равно, что он подумает или скажет. Все кончено, надеюсь, вы тоже это понимаете. А если не понимаете, мне все равно…

Она прямо смотрела в глаза Джолиона в поисках подтверждения, но Джолион смотрел вниз, на землю, и глаза у него дергались, как будто силились поймать мысли, разбегавшиеся в разные стороны. Дэ покидает Игру, худшее позади. А вдруг сознаваться вовсе не обязательно? Может, удастся справиться с собственными словами — загнать их обратно, внутрь?

— Как же я вас ненавижу! — вдруг закричала Дэ. — Я ненавижу вас обоих! — Она бросилась на него, сначала молотила его кулаками по груди, потом попыталась дотянуться до шеи, подбородка… Вдруг Дэ обхватила его и впилась поцелуем.

Он почувствовал на своих губах ее острые зубы, почувствовал вкус ее слез. И, наконец, Дэ оттолкнула его. Она снова села в кресло, не глядя на него, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

— Извини, Джолион… Мне очень жаль.

Джолион не понял, чего жаль Дэ — что она на него накинулась или что поцеловала. Он так и не спросил ее. После того дня они не виделись почти четырнадцать лет. Сразу же после ее слов в дверь постучали. Прежде чем Джолион успел ответить, в комнату вошел Чад.

LXVI(ii).Под гневным взглядом Дэ Чад топтался у двери, не зная, куда девать руки — то упрет в боки, то сунет в карманы, то почешет затылок.

— Какой ужас, просто ужас! — сказал Чад и вдруг разозлился. — Там люди, которые его почти не знали. — Он ткнул рукой в сторону улицы. — Вы бы их видели, как рыдают, а ведь они… а ведь они его почти не знали!

Джолион сидел на полу у своей кровати, разведя колени и низко опустив голову.

— Я звонил Коротышке, — продолжал Чад. — Они понимают, завтра мы ни на что не будем способны…

— Что-о?! — гневно вскричала Дэ. — Что ты сделал? Ты уже строишь планы? Но почему с Коротышкой?

Чад сглотнул слюну:

— Просто он подошел к телефону… Да они еще давно дали нам номер. Тебя тогда еще не было, Дэ.

— Он расстроен? Или беспокоился, как бы их не привлекли к ответу?

— Нет, — ответил Чад. — По-моему, он не был расстроен. И совсем не беспокоился.

Дэ вытерла глаза и покачала головой.

Джолион смотрел на них — на своих мучителей. Они переглядывались, не смотрели на него, не заметили выражения страха и ужаса на его лице, когда было произнесено имя Коротышки.

Чад нервно облизнулся и сказал:

— Значит, встречаемся в следующее воскресенье. Наверное, здесь, в четыре. Мы должны… нужно немного подождать, пусть пыль осядет.

— Пыль?! Пусть пыль осядет? — повторила Дэ. — Как мило, Чад! Ты имеешь в виду пепел после кремации?

— Нет, я… — Чад почесал затылок.

Джолион наблюдал, следил за ними. Если Коротышка все сказал Чаду, почему он сейчас ничего не говорит? И не бросает на него многозначительные взгляды? Чад вообще не смотрел на него, он говорил только с Дэ.

— Тебе известно, я выхожу, — сказала Дэ, обхватывая себя за плечи. — Как ты смеешь заикаться о своей поганой Игре?

— Слушай, Дэ, — сказал Чад, — мне действительно жаль. То, что я сообщил тебе по телефону, не должен был… то есть мы все сейчас ужасно расстроены.

Джолион сцепил руки на затылке. Неужели Коротышка ничего не сказал Чаду? Тогда еще есть немного времени, можно быстро что-нибудь придумать, найти выход. А если Коротышка ничего особенного не сообщил, то почему? Кстати, чего это он вертится постоянно в Питте?

— В самом деле, Чад? — вскинулась Дэ. — Ты ужасно расстроен? Интересно, почему?

— Из-за Марка, — ответил Чад с таким видом, как будто другого ответа на этот вопрос не существовало. Дэ смерила его тяжелым взглядом. — Конечно, из-за Марка, — повторил Чад, — из-за чего еще мне расстраиваться?

Джолиону показалось: Чад вот-вот заплачет. И вдруг… Чад не разрыдался, а коротко хохотнул, хмыкнул, как школьник, который нашел двусмысленность в учебнике. Джолион понимал — у Чада нервный смех, он знал: некоторые люди иногда вот так же нервно хихикают на похоронах, стыдливо закрывают лицо рукой. Подмена эмоций иногда бывает единственным спасением. Она нужна, чтобы не сломаться, не бить себя в грудь и не выть, не демонстрировать на публике свою боль…

Но Джолион сразу понял: Дэ ничего не заметила. Смех Чада вызвал у нее только потрясение и ужас. Что он за человек? Какое чудовище! Она вскочила и побежала к двери.

— Дэ! — крикнул Чад, хватая ее за руку.

Дэ размахнулась и с силой ударила Чада по лицу, такая получилась звонкая пощечина.

Потрясенный Чад широко раскрыл глаза, инстинктивно поднял руку, на миг Джолиону показалось — он сейчас даст сдачи. Дэ остановилась и смерила его вызывающим взглядом. Чад медленно приложил ладонь к распухшей щеке. Дэ ушла.

* * *

LXVI(iii).Чад неподвижно стоял перед ним. Он напоминал маленького мальчика, которого тут при всех отругал учитель. Джолион смотрел на него в упор — он наслаждался унижением Чада, хотя по-прежнему чувствовал себя виноватым. Чад лишь на миг глянул на Джолиона, но и этого оказалось достаточно. Он развернулся и направился к двери.

Джолион дождался, пока Чад окажется перед порогом, и крикнул:

— Ты победил! На следующей неделе я выхожу из Игры. Прими мои поздравления, твоя победа!

Чад ненадолго замер, но не обернулся. С поникшими плечами он неспешно миновал коридор, спустился по лестнице и вскоре скрылся из виду.

LXVI(iv).Джолион не спал, лежал в постели и представлял глаза Марка. За миг до того, через миг после того. Миг после мига. Джолион спустился к телефону на первом этаже и набрал номер.

— Алло?

— Это Джолион.

— Ага.

— Что вы делали в Питте?

— А что вы делали в часовне?

— Видите ли, я узнал — именно оттуда Марк забрался на башню… Он вылез из окошка на крышу Большого зала. А вы?

— Так мне рассказать полиции, что я видел?

— Нет.

— Хорошо. А если найдутся улики? Может, вас еще кто-нибудь видел?

— Нет.

— Очень хорошо. Тогда я предлагаю нам обоим пока придержать эти сведения как козыри. И пока не открывать.

— Зачем вам так поступать, Коротышка?

— Допустим, я сторонник честной игры.

— Откуда мне знать, вдруг вы все расскажете потом?

— Джолион, относитесь к Игре с уважением, и Игра отнесется с уважением к вам.

— Поэтому вы пришли ночью в Питт? Чтобы отнестись к Игре с уважением?

— Джолион, разве нам в самом деле нужно все произносить вслух? Помилуйте, я надеялся, мы отнесемся к происходящему более по-английски. Ваш бывший заокеанский друг оказывает на вас неблаготворное влияние.

— Какое?

— Что ж, хорошо, Джолион. Вы знаете кое-что обо мне, а я знаю кое-что о вас. Неужели будем ходить кругами и дальше? Или покончим с этим?

— Коротышка, произошел несчастный случай.

— Джолион, я в этом нисколько не сомневаюсь.

— М-м-м…

— И все?

— Да.

— Превосходно. Значит, до следующего воскресенья.

LXVII(i).Никто на свете не задал мне роковой вопрос. Никто не спросил: Джолион, это ты убил Марка? Наоборот, произошло нечто странное — для обитателей Питта я остался вне подозрений.

Почти все студенты и преподаватели Питта считали нас с Марком близкими друзьями. И не просто близкими — неразлучными. Куда бы ни пошел я, туда же шел и Марк. Марк специально поменялся комнатами, чтобы жить по соседству со мной. Некоторое время назад в «Маятнике Питта» даже нарисовали комикс: я — жених, Марк — безумная невеста, а вокруг толпа завистливых родственников.

Да, вот как все восприняли в Питте. Шестеро друзей, двое — Чад и я — поссорились. Но с Марком мы оставались неразлучными до самой его смерти. Возможно, депрессия Марка — конечно, у него была депрессия, как же иначе? — в какой-то степени отразилась и на мне. Можно представить, как тяжело дружить с депрессивным человеком. Мир казался ему таким невыносимым, что он покончил с собой, предпочел уйти в небытие. Стали вспоминать, что было до того, решили: мастурбация над «Азиатскими крошками» вовсе не была проявлением расизма. И выдержки из моего дневника разоблачали самые обычные недобрые мысли, такие время от времени возникают у каждого. Пусть тот, кто сам не без греха, первым бросит в него камень, и так далее. Никому не пришло в голову обратить внимание на следующее: после смерти Марка публикация выдержек из моего дневника прекратилась. На Марка никто не подумал, все решили: человек, который копировал мой дневник и выставлял напоказ мои самые сокровенные мысли, перестал надо мной издеваться из уважения к моему горю. По-моему, большинство решило: моим мучителем был Джек.

Несколько дней ко мне подбегали однокурсницы и обнимали. Однокурсники сочувственно хлопали меня по спине. Многие люди меня почти не знали, но подходили и выражали соболезнования по случаю гибели друга.

Однажды в большой толпе на заднем дворе издали я разглядел Джека и Эмилию. Все двигались мне навстречу. Джек заметил меня и поспешно отвел глаза в сторону. Потом он как будто что-то вспомнил и что-то сказал. Остальные пожали плечами и последовали за ним. Он увел всех за собой.

Полицейские побеседовали со мной и заверили, что, хотя обстоятельства смерти Марка ни в коем случае не считаются подозрительными, после такой смерти они обязаны навести справки. Они выразили надежду на мое понимание. Я торжественно кивал, с мыслью: может, они меня испытывают, пытаются подловить? Если так, значит, испытание я прошел. Мне не составило труда изображать убитого горем друга. Я действительно был сломлен. Полицейские вели себя очень чутко и тактично. Мне тошно вспоминать горы своей лжи.

LXVII(ii).Но теперь настало время примешать к моему признанию настоящее. Жизнь в моей квартире-«паровозике» продолжается. Жалкая, но все-таки жизнь.

Иногда, сидя за письменным столом, я перестаю набирать текст и гадаю, придет ли Дэ, постучит ли в мою дверь и простит ли меня. Конечно, она меня не простит. Нельзя простить. И вдруг в голову закрадывается спасительная мысль: неслучайно я потерял ее книгу. Кажется, в глубине души я предпочел потерять ее стихи, чтобы не рассказывать подробности гибели Марка. Я потерял книгу Дэ, и она сбежала от меня, так пусть никогда ничего не узнает и не возненавидит меня за содеянное.

Фокус удался. Я остался один, наедине со своим рассказом. Со мной только прошлое, далекое прошлое.

LXVIII.Эмилии очень шел черный цвет — на фоне свечей и витражей она выглядела настоящей хичкоковской вдовой. Джолион вошел в церковь и сразу же заметил их с Джеком. Они сидели рядом. Джек неуклюже ерзал на скамье, в таком месте шутить не положено, и ему было не по себе. Джолиону показалось — в какие-то минуты Джек и Эмилия держались за руки, но, может, ему просто померещилось. Через несколько рядов от Эмилии и Джека сидела Дэ, совсем одна. На ней черная одежда выглядела совершенно естественно. И Чад тоже сидел один, через проход от остальных, во взятом напрокат костюме, который был ему на два размера больше нужного. Если не считать костюма, выглядел Чад неплохо. Он старался держаться хорошо. Настоящий стоик!

Джолион поднял голову к потолку и сразу вспомнил бар в Питте. Своды напоминали огромные каменные зонты. Казалось, чуть навостришь уши — и услышишь гул голосов и веселый пьяный смех.

В Лондон он приехал один, в церкви постарался устроиться как можно дальше от остальных… Как можно дальше от гроба, от горя.

Но потом мать Марка пригласила всех к себе домой на поминки. Там Джолиону уже не удалось остаться в одиночестве. Народу собралось очень много. Джолион невольно вспомнил, как они отмечали там же день рождения Марка — пили за его здоровье шампанское из узких бокалов. Ему исполнилось девятнадцать лет. Подумать только, в том же самом доме — и всего три месяца назад! Теперь Джолион вел светские беседы с людьми, с которыми был едва знаком. Все ели сэндвичи и говорили приличествующие случаю слова. Какой ужас, какая трагедия, какая потеря, он был таким молодым…

Джолиону показалось: на него, кружась, опускается потолок, словно завинчивается крышка банки. От духоты и толчеи горе отодвинулось на второй план. Оно оседало на стеклах, пропитывало обивку мебели, собиралось каплями на оконных рамах. Джолион старался не замечать боли в глазах окружающих, но чувствовал — чужая боль просачивается в него, без слов пронизывает его сердце.

Когда к нему подошла мать Марка, Джолиону почудилось — он вот-вот распадется на миллион черных осколков. Только руки матери Марка обхватили его, как когда-то, наверное, обхватывали сына, и удержали Джолиона в целости.

— Джолион, Марк столько рассказывал мне о тебе… — Она положила руки ему на плечи и заглянула в глаза. — И могу тебе признаться, тебя он любил больше всех. Прошу тебя, Джолион, ответь, если ты хоть что-то знаешь… Зачем он так поступил? Зачем мой красивый сын… Что заставило его?..

В горле у Джолиона пересохло, он смотрел на мать Марка, на ее дрожащие губы, на покрасневшие от бессонницы глаза. Если бы он мог сказать ей: «Не знаю, миссис Катлер», все было бы кончено, они бы еще раз обнялись, и он просто выразил бы ей свои соболезнования. Но как он мог так сказать? Он же отнял у нее сына! Как он мог бросить мать Марка одну, как мог заставить ее мучиться и гадать, каждую ночь и каждый день задаваться проклятыми вопросами. Почему? Зачем?

Их игра была бледной имитацией жизни, имитацией по-детски грубой. Настоящие испытания предлагает только жизнь, только жизнь способна причинить настоящую боль. Чаду и Дэ было не под силу придумать для Джолиона испытание страшнее настоящего. Он увел мать Марка в сторону, и они осторожно опустились на край дивана, словно боялись удобной позой оскорбить память Марка.

Умер молодой многообещающий человек, и никто не заслуживал удобств. Никто не заслуживал отдыха, сна, даже дыхания. И меньше всех — Джолион.

* * *

LXIX(i).После похорон прошло четырнадцать лет, и я переселился в Нью-Йорк, но до сих пор слышу каждое произнесенное тогда материнское слово, слышу свою ложь, которой я запятнал мать Марка.

Она смотрит на меня с душераздирающей смесью боли и признательности и осторожно вытирает глаза, а я говорю, что ни разу не встречал людей умнее ее сына. По-моему, Марк был самым одаренным студентом Питта. Я говорю: Марк всегда хотел быть самым лучшим, в этот момент его мать сжимает мне руку. Он и был самым лучшим, продолжаю я, но не видел себя со стороны. Он был требовательным к себе, очень требовательным. Мы все считали себя умниками, а в Питте внезапно очутились в окружении таких же умников. Но Марк был перфекционистом. Да-да, верно, кивает его мать. Считал — любое дело необходимо делать наилучшим образом или не делать вообще. Из-за этого начала страдать его учеба… А в таком месте, как Питт, на человека оказывают сильное давление. У меня есть друзья, которые учатся в других университетах, по сравнению с нами, по их собственным словам, просто валяют дурака. Если же студент Питта начинает пропускать занятия, ему не дают покоя. Мать сильно мнет в дрожащей руке носовой платок. На Марка очень действовало давление извне. Да и он сам себя загнал этим стремлением к успеху. Он разрабатывал собственную теорию, что-то связанное с темной энергией, с невидимыми силами Вселенной. Я не понимал, какие физические законы стоят за его теорией, и Марк очень досадовал, ведь ему не с кем поделиться своими взглядами на такую красоту. Он не хотел показывать теорию никому из своих наставников до тех пор, пока полностью не завершит ее, но на это могли уйти годы, даже десятки лет. Мать Марка тихо улыбается, вспоминая своего упрямого и гордого сына. Но я понятия не имел, продолжаю я, как тяжело давило его бремя… Да, он иногда бывал подавленным. Бывало, валялся в постели до позднего вечера. Она сглатывает подступивший к горлу ком, вспоминает то же самое. В последнюю неделю жизни Марк утверждал, что нашел решение. Вид у него был дикий, возбужденный, и я полагал — он имеет в виду теорию темной энергии. Но теперь, говорю я, понятно — он имел в виду нечто совсем другое. Я прошу меня простить, не знаю, важно ли для вас мною рассказанное.

Мать Марка кладет руки мне на плечи. Да, говорит она, теперь ей все стало гораздо яснее. И она всегда будет очень, очень благодарна судьбе, пославшей Марку такого хорошего друга, как я.

Такого хорошего друга, как я. Такого друга. Такого…

LXIX(ii).Ну вот, теперь вы знаете все, перед вами мое полное признание. Правда, вся правда, и ничего кроме правды. Не в моих силах изменить прошлое, зато я могу его записать — поведать о нем миру. И что бы ни случилось со мной, я готов.

Готов иметь дело с последствиями.

LXX(i).Джолион позвонил в медный колокольчик. Сэр Рейф Уайзмен сам открыл ему дверь. Стояло почти лето, и ректор перестал носить свитер под твидовым пиджаком.

— Вы ведь Джолион? — спросил Уайзмен. Джолион кивнул. — Хорошо, хорошо… Входи-ите.

Итак, учеба Джолиона в Питте официально закончилась в гостиной ректора. В саду за окнами в свинцовых переплетах пестрели цветы. Джолион и ректор сидели в креслах с цветочным рисунком, им наливали из хрустального графина виски, они пили. Восхитительно, подумал Джолион, все выдержано в лучших британских традициях. Обаяние, дружелюбие, гостеприимство. Как будто он не объявил о решении бросить Питт, а просит назначить его на какую-нибудь другую имперскую должность. Ему необходимо начать жизнь заново. Меньше крови, больше солнца.

Хотя Уайзмен говорил сурово, он заботился о нем. По его словам, хотя он прекрасно понимает, почему Джолиону сейчас хочется все бросить и уйти, но сжигать за собой мосты не стоит. Если захочет, он восстановится без труда. А в течение года можно отдохнуть и хорошенько все обдумать.

Джолиону трудно было сдерживаться и не начать бурно говорить: «Вы ничего не понимаете, ректор. Я ухожу не потому, что не могу сжиться со смертью Марка. И даже не потому, что все произошло по моей вине. Я ухожу потому, что как раз могусжиться с его гибелью, я уже сжился с ней. Я бросаю Питт потому, что заслуживаю наказания. Мне не нужно ни привилегий, ни особого отношения. До самого конца жизни мне больше ничего не понадобится — я не заслуживаю».

LXX(ii).Перед своей комнатой Джолион обнаружил — Коротышка и Чад уже ждут у его двери. Настало время для второго заявления об отставке.

— С днем рождения, Джолион, — сказал Чад.

LXX(iii). — Ты ведь не думал, что я забыл?

— Ты принес мне подарок? — спросил Джолион.

— Хорошая компания — сама по себе подарок. — Чад жестом указал на Коротышку.

Джолион расхохотался, он сдался висельному юмору, больше ему ничего не оставалось. Коротышка как будто тоже находил происходящее забавным. Он сел в кресло как-то боком и закинул ноги на подлокотник.

— Где Длинный? — спросил Джолион.

— У него другие планы, — ответил Коротышка. — Шлет искренние соболезнования.

Джолион, как обычно, опустился на кровать, а Чад — на стул на колесиках за письменный стол. Глядя на Джолиона, он раскатывал на стуле взад-вперед. Хорошо, хотя бы не улыбался.

— Тогда ладно, — сказал Джолион. — Я должен сделать объявление. Я ухожу из Питта, а еще…

Коротышка преувеличенно громко закашлялся, потом перебил его:

— Прошу извинить, у меня есть объявление. Если помните, в самом начале «Общество Игры» зарезервировало за собой право ввести в вашу Игру одно-единственное задание. Уверен, вы не забыли. И прежде чем вы, Джолион, скажете еще что-нибудь, пожалуйста, выслушайте меня… Видите ли, настало время огласить наше задание. Оно совсем простое, достанется тому, кто проиграет. — Коротышка с сожалением обвел рукой Джолиона и Чада, они испуганно переглянулись. — И кстати, если понадобится, мы сумеем настоять на том, чтобы задание было выполнено, что называется, от души. У нас имеются и средства, и способ добиться своего. — Коротышка махнул рукой, словно извиняясь. — Но вы оба люди порядочные, поэтому… Итак, вот в чем заключается наше задание… — Коротышка помолчал, видимо, наслаждаясь их страхом. — Проигравший обязан будет принять участие еще в одной игре, — сказал он. — И это, пожалуй, все, что могу сообщить… пока. — Коротышка с радостным видом пожал плечами и продолжал: — Для нас очень важно, чтобы игрок, участвующий еще в одной игре, был сильным. Жаль, конечно, что нам не достанется победитель, но это было бы несправедливо… Итак, чем бы ни завершился сегодняшний раунд, проигравший выполнит наше задание. Все остальное ему сообщат позже. Так сказать, вышлют стартовый пакет. С приветом от «Общества Игры». — Коротышка скрестил короткие ноги, вытащил из-за спины подушку и положил ее на колени. — Итак, Джолион, — он сладострастно улыбнулся, — вы, кажется, что-то хотели сказать?

Джолион заморгал, ему трудно было приспособиться к новой истине. «Общество Игры» подловило их обоих!

Собственная кровать показалась ему очень непрочной, как будто она была узким карнизом где-то высоко в горах. Джолион никогда не боялся высоты, но в тот миг понял чувства человека, который страдает высотобоязнью, — желудок сжался, словно репетировал падение, голова закружилась. Он понял: страшно боится «Общества Игры». Понял и кое-что другое. Игра уже давно не доставляла ему радости, это было очевидно. Но теперь она больше не была игрой. Она превратилась в часть его жизни. А в жизни есть некоторые важные вещи, их ни в коем случае нельзя лишаться. Ему не дали даже права выбора… Джолион почувствовал, как его губы слегка размыкаются, рот приоткрывается в попытке заговорить. Он произнес всего одно слово, ему показалось, оно слетело с его губ через целую вечность.

— Нет, — сказал он, борясь с тошнотой и чувствуя себя пешкой, зажатой в челюстях «Общества Игры». — Нет, — повторил он, — я больше ничего не хотел сказать.

Тишина. Коротышка подался вперед в кресле и посмотрел на Чада. И вдруг Чад стукнул кулаком по столу.

— Нет! Ты ведь говорил, что выходишь! — закричал он. — Нет, Джолион, ты проиграл. Ты сам признал мою победу. Ты поздравлял меня, ты…

Джолиона по-прежнему мутило. Рассеянно глядя на Чада, он испытывал смутное злорадство.

— Не помню такого нашего разговора, — сказал он, слова выходили из него механически, как будто запрограммированные его беспомощностью.

Чад вскочил на ноги и принялся сбрасывать вещи Джолиона со стола. Он швырял их о стену, на пол. Звенело стекло, таблетки отскакивали от пола. Он схватил книгу и вырвал из нее страницы, бросил на пол засушенную розу и топтал ее ногами, пока лепестки не превратились в пыль. Когда приступ закончился, Чад рухнул на стул и закрыл лицо руками. Потом, тяжело дыша, он опустил руки и в упор уставился на Джолиона.

— Ты уходишь из Питта, — сказал он, — ты не можешь продолжать. Все кончено. Тебе конец.

— Я буду жить в Лондоне, совсем недалеко отсюда, — возразил Джолион. — Можно доехать на поезде… Нет, Игру я не бросаю. Я из нее не выхожу.

— Наверное, ты шутишь! — крикнул Чад. — Ради всего святого, посмотри на себя! Джолион, тебе конец! Значит, ты будешь приезжать сюда на поезде и выполнять задания? Не трать понапрасну свое и наше время!

— А я устроюсь на местный автомобильный завод. И сниму квартиру на окраине Оксфорда.

— На автомобильный завод? Чушь какая!

У Джолиона пересохло в горле, и голос у него стал надтреснутым.

— Ничего еще не кончено. — Слова его были почти такими же разбитыми, как и он сам. Джолион закрыл глаза, голос звучал чуть громче хриплого шепота: — Я не ухожу, Чад! Я никуда не уйду. Не уйду!

LXX(iv).Они долго смотрели друг другу в глаза, а Коротышка неподвижно сидел в кресле со скрещенными ногами и улыбался, как счастливый Будда. Джолион сделал свой ход и теперь ждал.

Когда Чад нарушил тишину, ему удалось как-то взять себя в руки, пусть и не совсем.

— Значит, нам придется заключить своего рода договор, — сказал он, глядя в потолок. — К сожалению, приходится учитывать еще один фактор. Похоже, мне тоже придется бросить Питт раньше времени. Я должен вернуться домой, в Штаты. Возможно, некоторое время меня не будет. — В его голосе послышались взволнованные нотки: — Джолион, раз ты можешь менять Игру по своему усмотрению, значит, могу и я… Но не сомневайся, я вернусь, и мы продолжим. Игра откладывается только на время. Это не конец, Джолион, совсем не конец!

Джолион принялся отряхивать брюки, как будто их усыпали крошками.

— Ты сказал, тебя не будет некоторое время. Сколько это «некоторое время»? — спросил он, хладнокровно глядя на Чада.

— Возможно, уложусь в год, — сказал Чад, — а уж в два года точно.

— Ты не вернешься в колледж Сьюзен Леонард?

— Не твое дело, — ответил Чад. — Предлагаю перенести нашу встречу на два года.

Джолион медленно вскинул руки вверх и произнес:

— Ну а я предлагаю встретиться через пятьдесят лет. Нет-нет, лучше через сто.

— Не валяй дурака, — поморщился Чад.

— Нас осталось двое, — сказал Джолион, — значит, у тебя больше нет решающего голоса… Ни у кого нет решающего голоса. — Джолион притворился, будто ищет крошки, чтобы их стряхнуть. — Так что я буду валять дурака, если захочу.

Чад и Джолион долго смотрели друг на друга исподлобья. Коротышка спустил ноги на пол и встал.

— В таком случае «Обществу Игры» придется вмешаться, — заговорил он, расхаживая туда-сюда и заложив руки за спину. — Можно и подождать несколько лет… наверное, это будет даже полезно. То есть… кто знает, какое положение мы все будем занимать через десять лет, от этого происходящее станет бесконечно интереснее. Но учтите, Джолион, «Общество Игры» не может ждать вечно. И потом, ваш спор решается очень просто. — Коротышка взял с кофейного столика колоду карт. — В вашей игре какое-то время отсутствует азарт, элемент везения, — продолжал он, тасуя карты. — Давайте предоставим решение случаю. Один из вас вытянет карту. Достоинство карты будет соответствовать числу лет, после которого вы возобновите игру. Так как мистеру Мейсону требуется не менее двух лет, сделаем самой старшей картой туз. Валет — одиннадцать, королева — двенадцать, король — тринадцать, туз — четырнадцать. Вы согласны?

Они снова переглянулись и кивнули.

— Что ж, хорошо, — сказал Коротышка. — Мистер Джонсон, тяните карту!

LXX(v).Туз пик.

LXXI(i).Четырнадцать лет назад, в свой день рождения, я вытянул пикового туза.

Сегодня будет ровно четырнадцать лет.

LXXI(ii).Мой разум очень давно ускользал от меня — с той самой ночи на башне. «Джолион, ты победил».

Моя память к тому времени перестала быть моей надежнейшей защитой и опорой, она треснула в тот день, когда погиб Марк. Мой мозг как будто составил программу, призванную сохранить меня в здравом уме. Раз память могла ранить меня больнее всего, мозг отказался складывать прочные воспоминания. Вместо того он рисовал лишь бледные картинки. Их хватало только на то, чтобы выжить, но больше ни на что. Да, разуму приходилось меня защищать от меня самого.

Но в плане существовал один существенный изъян. Острые воспоминания о Питте уже успели сформироваться, их не так легко оказалось стереть. А забылись мелочи жизни, повседневные дела, внешний мир. Поэтому сейчас я живу в клетке, загнан внутрь своего рассказа, настолько живого рассказа, что он пророс в мою плоть и мою кровь.

Вокруг меня продолжается жизнь, на нее я не обращаю внимания, она проходит мимо незамеченной. Потому что вместо внешнего мира каждый день я оказываюсь среди башен и куполов, окружен амбразурами и зубцами, балансирую на флагштоке. Моя Вселенная имеет высоту в двадцать пять метров, подо мной — бездна в восемьдесят футов. Внешний мир — лишь далекий гул внизу, чужое счастье, чужая радость на слабо освещенной лужайке.

Сила тяжести — девять и восемь. Время — две с четвертью секунды. И глаза, которые вдруг внезапно закрылись.

LXXI(iii).Я работаю с пяти утра, как проснулся, по крайней мере, весь рассказ о Питте записан. Сейчас половина десятого, до сих пор день рождения проходит скромно. Несколько глотков виски, легкий коктейль из таблеток. Через пять часов приедет Чад, и мы начнем играть. Мне кажется, прием лекарств и праздник идут рука об руку. Испытываю сильный голод и такую же жажду.

LXXI(iv).Почти полдень. Пью прямо из горлышка.

Хотите со льдом, сэр? Звяк-звяк-звяк — кубики льда. Розовые, желтые и голубые.

А теперь, если хотите, пойте, не стесняйтесь. Знаете эту песенку?

Ведь он такой славный парень, ведь он такой славный парень, ведь Джолион славный парень… — надо постараться как-то прояснить сознание, — и это знают все.

Мысли в голове путаются, очень трудно сосредоточиться. Пальцы с трудом находят нужные клавиши. Но я должен постараться и подготовиться. День реванша настал. Боец ждет поединка в раздевалке. Он выглядит побежденным еще до выхода на ринг. Зрители могут надеяться только на чудо.

LXXI(v).Звонит телефон. Джолион, это я. Жди меня под рождественской елкой через пять минут. Щелк!

LXXI(vi).На долю секунды во мне появляется пора юности, тут мои воспоминания оживают. Волосы Дэ опять черные. Черные, прямые и гладкие. Она обхватила себя руками, несмотря на жару, остановилась под раскидистым деревом.

Я стараюсь не слишком шататься на ходу. Затормозил в нескольких шагах от нее, и Дэ поспешно пятится. Ну, нашел? — спрашивает она. Ты искал ее, Джолион?

Дэ, ты и понятия не имеешь, как мне жаль.

Я ходила в полицию, в отчаянии говорит Дэ. Спрашивала всех уборщиков в парке. Останавливала на улице незнакомых людей, расклеила листовки в радиусе десяти кварталов от твоего дома… Я пообещала нашедшему крупное вознаграждение. И все безрезультатно, Джолион. Все безрезультатно!

Что мне сказать Дэ? Что я был слишком занят записью своих слов и ее слова не искал? Интересно, какой груз вины мне удастся нести одновременно? Я пытаюсь погладить ее по черному шелку волос. Не волнуйся, Дэ, говорю я. Я найду твои стихи. Я их непременно найду.

Поздно, Джолион. Слишком поздно. Дэ опускает глаза. Я замечаю в ее руках конверт. Она следит за мной взглядом и медленно протягивает дрожащую руку с конвертом. Не вскрывай, пока не вернешься домой, просит она. Пожалуйста, обещай в последний раз, Джолион. Не хочу, чтобы ты читал это на публике.

Обещаю, говорю я и забираю конверт. На нем красными чернилами написано мое имя. Прошу тебя, Дэ, дай мне последнюю попытку. Я исправлюсь!

Она натужно улыбается. Слишком поздно. Ты не виноват, Джолион, но сейчас уже поздно… Дэ снова обхватывает себя руками. И, пожалуйста, не ходи за мной. Больше ты меня не увидишь, говорит она, глядя в землю.

Дэ, пожалуйста, не надо, говорю я. Дэ, что случилось?

Она поворачивается и спешит прочь.

LXXI(vii).Листовки провожают меня домой. Они приколоты к деревьям, под объявлениями о пропавших кошках. Действительно, нашедшему она обещает крупное вознаграждение.

Я вваливаюсь в квартиру и прислоняюсь к кухонному столу. Вскрываю конверт.

LXXI(viii).Джолион, надеюсь, не слишком резко я обошлась с тобой в парке, не хотела тебя обидеть. И, пожалуйста, не чувствуй себя виноватым. Вероятно, недостаточно ясно я дала тебе понять, как нелегко мне жилось в последние годы… Твой рассказ очень важен, и я не хотела отвлекать тебя мелочами моего невнятного существования.

Не вини себя, Джолион. У меня было четырнадцать лет на исправление. И если ничего не получилось, я сама во всем виновата.

Прошу тебя в точности исполнить указания, которые ты найдешь на второй странице. А потом, если ты когда-нибудь отыщешь ее, если ее кто-нибудь отыщет, вклей это прямо в книгу. Мне это очень понравилось бы.

Мне доставляет огромную радость думать, что ты, возможно, окажешь мне последнюю услугу.

По правде говоря, я, наверное, не заслуживаю спасителя. Мне очень, очень жаль.

Дэ.

* * *

LXXI(ix).Читая эту записку, я ощупываю пальцами второй листок. Он толще, тяжелее, похож на лист старого пергамента.

Я заранее знаю, что там. Слова не имеют значения. И все же я роняю вступительную записку на пол.

Мне сразу бросается в глаза большая красная буквица, вся в завитушках и переплетениях. Красная печать. Мой подарок.

D (ЧЕРНЫЙ МЕЛ)

(i)

Шесть мальчиков бежали через лес

придумали игру и заплутали

измучившись остановились в старой роще

с горелыми деревьями и счет вести пытались

ища в своих карманах черный мел

(ii)

Шесть облаков затмили яркий свет

и стайка ангелов слетелась чтоб решить

кто на земле достойнейший

лишь к ночи наконец окончен спор

написаны на небе имена

черным мелом

(iii)

Шести солдатам велено зарубки на винтовках ставить

чтоб отмечать погубленных врагов

и мериться количеством убитых

и знамя на вершине водрузить

потом узнав как крут подъем

они пустоты заполняли

черным мелом

(iv)

Настанет время скорби для тебя

и время о любви ушедшей вспоминать

себе обманываться не позволяй

ведь не была любовь заслуженной

ты на базальтовой гробнице нарисуй

что было что могло бы быть

мое последнее желание

ты должен записать

черным мелом

LXXI(x).О нет, Дэ, не надо! Прошу тебя, не надо! Нет, нет, нет!

LXXII.Джолион бросил Питт и уехал в Суссекс, к матери. Почти целый месяц он безвылазно просидел в своей комнате. Но потом решил устроиться на работу, чтобы отвлечься, чтобы чувство вины не утопило его окончательно. Он поступил на фабрику, где производили термоусадочную пленку, пластиковую упаковку для бутылок, банок, аэрозолей… По девять часов в день он проводил перед грохочущим конвейером, на который резальная машина сбрасывала заготовки. После каждой сотни зуммер выключался. Джолион должен был собрать заготовки и сложить в аккуратную стопку, но часто не удерживал кипу в руках, и заготовки выскальзывали из рук.

Собранные заготовки он перевязывал резиновой лентой и раскладывал по картонным коробкам. Когда коробка наполнялась, ее нужно было закрыть и плотно заклеить. Но конвейер не останавливался до конца смены. Джолиону пришлось научиться все успевать — собирать заготовки, перевязывать их и бороться с неразберихой.

После того как он овладел необходимыми навыками, работа стала его утешать. Ритуальность, монотонность утешали. Иногда он прерывался и решал несложные задачи. В грохоте невозможно было разговаривать, это ему тоже нравилось.

В свободное от работы время он читал учебники по праву. Не потому, что решил вернуться в Питт, а просто потому, что учебники по праву оставались единственными непрочитанными книгами, которыми он владел. Вскоре учебники начали утешать Джолиона так же, как и монотонная работа на фабрике. Больше всего ему нравилось изучать судебные решения, вызывали симпатию мнения судей апелляционного суда, лордов-судей, людей образованных и опытных. Их речи обрушивались на него целительным теплым душем. Ему казалось: он коллекционирует истины, собирает факты из мелких деталей. Истину можно обрести в организованном порядке, так же, наверное, возможно правильно выстроить свою жизнь.

Через десять месяцев после ухода из Питта он написал в ректорат письмо с сообщением, что решил не восстанавливаться. Через несколько дней ему позвонил ректор Уайзмен. Сначала он уговаривал Джолиона вернуться, но Джолион не поддался, коротко рассказал, сэру Рейфу о работе на фабрике и обмолвился — по-прежнему с большим удовольствием читает учебники по праву. Ректор пожелал ему успехов и попрощался, в его голосе Джолион уловил нотки сожаления.

Через час Уайзмен перезвонил. Поскольку Джолиона по-прежнему интересует право, то он позвонил лондонским знакомым. В одной юридической газете нужны молодые сотрудники. Если он согласен, место его ждет.

Джолион согласился. Да, теперь ему хотелось, чтобы ему указывали, что делать. Как он жалел — Уайзмен не может все время находиться рядом!

Джолион переехал в Лондон и снял маленькую квартирку в Элефант-энд-Касл, где жил один. С работой он справлялся неплохо, но с коллегами не сближался.

Там, в многомиллионном Лондоне, Джолион впервые испытал одиночество среди людей, оно стало для него повседневностью. Одиночество заменило грохот конвейера, оно окутывало его коконом, отгораживало от жизни. Оказалось: быть одиноким не так плохо!

LXXIII(i).Я сижу на кухне на полу, не в силах избавиться от страшной картины в моей голове. Она совершенно одна, ее труп еще не нашли. Моя милая Дэ лежит, как маленькая грустная кукла, которую сломали и беззаботно выбросили. Вид у нее неухоженный, безжизненные ноги согнуты под неестественным углом. Моя грустная куколка с широко раскрытыми невидящими глазами и кожей цвета океана…

А ведь я мог бы спасти ее. Мог бы…

Неожиданно извлекаю из окружающих меня обломков салатницу, и меня рвет. Выворачивает наизнанку.

LXXIII(ii).Жужжит домофон. Два тридцать.

С днем рождения, Джолион, говорит Чад, когда я открываю дверь. С собой у него черный кожаный кейс.

Без ответа я поворачиваюсь к нему спиной и изо всех сил стараюсь идти прямо, не шатаясь. Скорее бы все закончилось! Может, я даже хочу проиграть — кто знает, о чем я думаю! Наверное, мне наплевать на «Общество Игры», пусть делают со мной что хотят!

У меня для тебя подарок, говорит Чад. Посмотришь его сейчас или потом?

Я по-прежнему иду вперед. В гостиной падаю на диван, а Чад садится на тот же стул, что и три дня назад, ставит свой кейс на пол. У нас с ним тоже выработался некий распорядок.

Он одет в цвета пламени: ярко-синие джинсы, такие же как четыре дня назад, и оранжевая рубашка поло. На ногах нарочито тяжелые и грубые ботинки, они искусственно состарены и истерты, как будто над ними специально потрудился художник.

Постепенно передо мной разворачивается английская жизнь Чада. Дом в Белгрейвии, обеды в Челси, по выходным прогулки верхом в Гайд-парке. Отпуска в Цюрихе, Франкфурте, Брюсселе.

Я смотрю на Чада исподлобья и чувствуя себя маленьким. Чад вырос, а я остановился в развитии. Нет, скорее замер, застыл, регрессировал.

Чад, как ты меня нашел? — спрашиваю я.

Ну что ты, Джолион, улыбается Чад, это было совсем нетрудно. Ты ведь работал в крупной газете.

Мои статьи выходили под разными псевдонимами, возражаю я.

Знаю, кивает Чад, ты подписывался фамилией жены. Он смотрит на часы и говорит: у нас весь день впереди, верно? Торопиться некуда. Хочешь послушать о моих приключениях в Нью-Йорке в последние дни? О приключениях туриста. Знаешь, я вырос всего в ста пятидесяти милях к северу отсюда, но до этой поездки был здесь только однажды. Да и то много лет назад, еще в детстве.

Помню, говорю я со скучающим видом.

Ну тогда давай вспомним добрые старые времена, предлагает Чад.

Я морщусь, изображаю язвительную улыбку.

Чад ждет, а я позволяю молчанию затянуться. Наконец он недоуменно пожимает плечами и начинает говорить. Джолион, если не хочешь вести светскую беседу, тогда давай сыграем еще разок. Он кладет кейс на колени и со щелчком откидывает крышку. Вот твои подарки, говорит он и извлекает содержимое. Карты, кубики и синий стаканчик. Чад прихватил даже квадратик зеленого сукна. Он раскладывает подарки на кофейном столике, зеленое сукно идеально подходит по размеру. Чад робко смотрит на меня. Я взял на себя смелость, говорит он. Или у тебя свой реквизит?

Нет, отвечаю, я начисто забыл связаться со своим поставщиком реквизита.

Чад смеется. Если хочешь, давай начнем сейчас. Сколько можно тянуть кота за хвост?

Сдавай, соглашаюсь я.

LXXIII(iii).Чад ведет в счете. Мне до него далеко. Он выигрывает, выигрывает и выигрывает. Как там говорят спортивные комментаторы? Бойня. Побоище. Победа с сухим счетом.

Формально счет, конечно, не сухой. Но проигрываю с огромным отрывом. Я тщетно пытаюсь вспомнить, какие карты уже были разыграны. Стараюсь делать хитроумные ходы, хотя все их давно забыл. В некоторые моменты Игры я даже пытаюсь не зажмуриваться. Голова раскалывается. Виски и таблетки сыграли свою роль. Очень ясно я представляю, что меня ждет в случае проигрыша, и мне делается тошно. Чад меня пугает. А еще я все время думаю о Дэ.

И кубики тоже падают не в мою пользу. Все против меня, все, кроме карт в одной-единственной раздаче. В одном раунде судьба милостиво бросает мне косточку. Комбинация такая выигрышная, что трудно с ней не победить. Целая куча старших карт, бубны, пики… Играю я отвратительно, как пьяный турист в Вегасе. Потом мы бросаем кубики, и снова выигрывает Чад.

В конце раунда я должен Чаду три самых серьезных задания и два из второй корзины. Слово «корзина» я употребляю символически, мы договорились обсуждать задания только после окончания игры. Чад проиграл единственный раз, когда мне выпали сказочные карты, и должен мне только одно задание. Да, сущую мелочь — испытание из самой легкой корзины.

LXXIII(iv).Назначай ты первый, великодушно предлагает Чад. Ударь меня, Джолион. Ну, что ты придумал? Он разваливается на стуле, щеголеватый и самодовольный, достает из заднего кармана сложенный лист бумаги и говорит: я взял на себя смелость заранее подготовить для тебя список заданий. На всякий случай — а вдруг, думаю, мне повезет.

Я закрываю голову руками. Не знаю, говорю я.

Перестань, говорит Чад, ты ведь наверняка чего-то от меня хочешь. Тебе не терпится подвергнуть меня какому-нибудь небольшому унижению… Джолион, у тебя было четырнадцать лет.

Дай минуту, прошу я.

Конечно, не спеши.

LXXIII(v).Пошатываясь, я брожу по квартире, останавливаюсь перед каждым поворотом в надежде придумать что-нибудь простое, но вместе с тем сокрушительное.

Но мысли в голове только о Дэ. Снова кровь на моих руках… И ничего не придумывается.

Чем больше я хожу туда-сюда, тем хуже мне становится, мои мысли в другом месте, а стены кружатся.

Я оказываюсь на кухне. Похоже, голова кружится не только от виски и таблеток. Я начинаю соображать, давно ли ел в последний раз. Интересно, как я мог забыть? Не помню, когда я последний раз что-то жевал…

В холодильнике пусто, в шкафчиках тоже. Только несколько чайных пакетиков. Рабочий стол загромождают пустые банки из-под мяса с соусом чили, банка из-под арахисового масла, как будто вылизанная голодным жадным псом. На полу нахожу сахарницу. Даже она пуста.

Где-то здесь должна быть какая-нибудь еда. Я опускаюсь на колени, ползаю по кухне, хватаю и бросаю какие-то обломки, грязные тряпки, старые газеты, счета за коммунальные услуги, пустые бутылки из-под виски, ложки, вилки, тарелки, зеркальце, зеленые флаконы, раздавленную яичную скорлупу, маску Чубакки, меню ресторанов с доставкой…

И вдруг кое-что нахожу. Немного. Но кое-что. Я переворачиваю пакет и высыпаю в рот крошки. Черствые крошки и что-то мягкое, тающее на языке. Кусочек молочного шоколада.

Я разглядываю бумажный пакет, облизываю палец, подбираю последние крошки. Чад в гостиной насвистывает «Доброе старое время». Я расплываюсь в улыбке.

LXXIV(i).На кухонном столе ничего нет. Столешница истертая и поцарапанная. Когда я вхожу, она торопливо стелет скатерть, местами подпаленную. Поверх белой футболки на ней зеленый передник. Сначала она разглаживает скатерть, потом передник.

Этот джентльмен приехал из Англии, говорит фермер. Он снимает бейсболку с логотипом «Форда» и вешает на крючок у двери. Ну знаешь, из той страны, где все знаменитые королевы, продолжает он. Жена фермера взволнована, она подбегает к мужу и разворачивает его. Принеси-ка бекона и яиц, просит она. Да ведь я уже поел, отвечает фермер. Для гостя, говорит жена, робко улыбаясь. И обращается ко мне: садитесь, пожалуйста. Вы долго добирались? Приехали сюда из самой Англии? Да нет, сюда я приехал из Нью-Йорка, отвечаю я.

Вот как? Она по-прежнему улыбается, но, видно, ей не по себе, как будто у нее накопилось много вопросов, только она не знает, какой первым задать.

Фермер придирчиво оглядывает меня с ног до головы. Я пробую объясниться: мы с вашим сыном вместе учились в Питте. Но какое-то время назад я переехал сюда, в Штаты. Живу в Нью-Йорке. Кстати, к сожалению, мы с вашим сыном уже давно потеряли друг друга. Но недавно нашлись, он прилетит через несколько дней, и тогда мы с ним увидимся.

Как мило, говорит мама Чада. Она благодарна мне за разъяснения, но ей все равно не по себе. Когда он прилетит? Через несколько дней. Прилетит откуда? Она делает вид, будто ничего странного в таком вопросе нет. Ах да, спохватываюсь я. Чад живет в Англии.

Отлично, отвечает она, отлично, значит, он туда вернулся. Мама Чада всплескивает руками. Ему там так нравилось, добавляет она.

Фермер снимает с крюка, вбитого довольно высоко над плитой, тяжелую чугунную сковороду. Он крупный мужчина, наверное, раньше был еще крупнее, по виду ему сейчас лет семьдесят. Раньше ему, наверное, не составляло никакого труда ворочать сковороду одной рукой. Сейчас он сам себе удивляется: сковорода такая тяжелая, приходится держать ее двумя руками. Сам фермер никак не реагирует на мои слова, что его сын живет в Англии. Может, он с годами хуже слышит. Подходит к холодильнику, распахивает дверцу.

Надо же, говорит фермер громко и сердито, растягивая слова: на-адо же. Мать, мы ведь каждую неделю покупаем яйца, а как ни полезешь в холодильник, ничего нет! Он такой большой, что даже мелкая жалоба в его устах звучит серьезно. Яйца в картонке, отвечает мама Чада, на средней полке.

Фермер вздыхает и качает головой. Достает бекон. Мама Чада продолжает разглаживать скатерть ладонями. Это мой сын попросил вас съездить к нам? — спрашивает она с притворной беззаботностью.

Я не сразу соображаю, как ответить. Перед поездкой сюда у меня была смутная надежда узнать что-то важное. Если я сейчас солгу маме Чада, скажу: да, это ваш сын прислал меня сюда, возможно, они решат, что мне известно больше, чем на самом деле. С другой стороны, если я скажу «нет», есть опасность полного недоверия ко мне фермера и его жены. Поэтому я отвечаю уклончиво: ваш сын всегда говорил — если я окажусь рядом, буду проезжать мимо…

Мать Чада улыбается. Фрэнк, как мило, правда? — говорит она, оборачиваясь к мужу. Значит, вы просто проезжали мимо, обращается ко мне фермер, развертывая сверток с беконом и выкладывая ломти на сковороду. Совершенно верно, отвечаю я.

Куда же вы направлялись? — интересуется фермер.

Мне кажется, он хочет меня подловить. Пытаюсь вспомнить, как мы с Блэр в свое время ездили на север штата. Катскиллские горы южнее. Лейк-Плэсид севернее. Правда, сейчас для горных лыж не сезон. И вдруг я кое-что вспоминаю и говорю фермеру: в Саратогу.

Тот качает головой. Скачки начнутся только через месяц, а зачем туда еще можно ездить, просто не представляю.

Меня загнали в угол.

Значит, вы художник? — спрашивает хозяйка дома. Я молчу, не зная, что ответить. Или писатель? Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Да, оживляюсь я, да, да. Я писатель.

А при чем же здесь Саратога, черт подери? — хмурится фермер.

Глупыш, говорит мама Чада, там же знаменитая община для художников, писателей и вообще творческих людей. Мне давно хотелось туда съездить. Неужели там такая творческая атмосфера? Ну, наверное, там что-то такое действительно ощущаешь. Как будто колет в кончиках пальцев.

Фермер презрительно фыркает. Похоже, там живут одни педики, говорит он. Его жена морщится. Ах, Фрэнк, я ведь тебе говорила, не произноси при мне это слово!

LXXIV(ii).В развитие лжи о Саратоге я немного рассказываю хозяйке дома о себе. Правда, только в общих чертах. О ее сыне совсем не упоминаю. Она слушает жадно, часто кивает. В пересказе моя жизнь напоминает вереницу юмористических эпизодов.

Фермер упорно стоит к нам спиной — выкладывает скользкую яичницу на тарелку. Потом берется за тяжелую сковороду, на которой жарился бекон. Пробует переложить ломти на блюдо деревянной ложкой, но бекон прилип, ничего не получается. Он все больше мрачнеет. Сковорода в руке опускается ниже и ниже, как увядший цветок в вазе.

Он не роняет сковороду, а переворачивает ее на тарелку. Тарелка разбивается, сковорода задевает край рабочего стола и с грохотом летит на пол.

Мама Чада вздрагивает и зажимает уши руками. Ах, Фрэнк! — говорит она.

Фермер поворачивается ко мне и разражается криком. Если мой сын уверяет, будто я что-то придумал, значит, он врет! Как можно обзывать выдумкой то, что действительно было — тем более размером почти с десятицентовую монету! А все случившееся потом только к лучшему… для всех, а не только для него. Он от рождения неблагодарный эгоист!

Вдруг я слышу грохот сзади и поспешно оборачиваюсь. Мать Чада так быстро вскакивает со своего стула, что стул падает. Она вцепилась в угол стола и кричит на мужа: Фрэнк, с меня хватит! Она больше не сдерживается. Хватит и того, что я его теперь совсем не вижу! Она опускает голову и понижает голос. А теперь уходи, просит она. Прошу, Фрэнк, уйди отсюда. Займись чем-нибудь. Хотя бы… покорми скотину.

Скотину еще рано кормить, отвечает фермер с плохо сдерживаемой злобой.

Гнев захлестывает мать Чада, она кричит, будто у нее отказали тормоза. Хватит, надоело! Больше не собираюсь тебя слушать! Тринадцать лет слушала, но больше не желаю! А теперь оставь беспорядок, ты сам его устроил, и ступай кормить скотину!

Фермер вытирает руки о джинсы. Его жена тяжело дышит, она опустила голову и не смотрит на него.

Он снимает с крюка у двери бейсболку, кое-как нахлобучивает ее на голову и выходит.

Извините, обращается ко мне мать Чада. Очень неприятно, что это произошло при вас. Она поднимает стул. Сейчас я что-нибудь приготовлю.

LXXIV(iii).Она молча наводит порядок и готовит, я молча ем.

Из окна кухни виден большой хлев из шлакоблоков под рифленой крышей. Над низким строением возвышается металлическая силосная башня. Фермер подходит к хлеву, садится у входа, закуривает. Докурив, он ждет минуту и закуривает еще одну сигарету.

Мама Чада забирает у меня тарелку, я благодарю ее.

Она моет посуду и смотрит в окно на мужа. Тут она вдруг говорит: я никогда не брошу мужа, что бы он ни натворил. А вот он, наверное, меня бросил бы… Она тщательно моет щеткой вилки, оттирает каждый зубец. Нет, к другой женщине он бы не ушел, продолжает она, даже если бы с кем и познакомился… Не переставая говорить, она возвращается за стол, садится на свое место, вытирает руки о посудное полотенце. Я хочу повидаться с сыном, тихо произносит она. Только чтобы мужа рядом не было. Вы уж, пожалуйста, ему передайте. Где угодно, где он захочет. Я могу приехать к нему в Нью-Йорк — вряд ли он захочет возвращаться сюда. Она вытирает руки, поднимает на меня глаза и продолжает: Фрэнк кормит скотину каждый день в полдень. Она смотрит на настенные часы. Без пяти двенадцать. Если вы позвоните мне как-нибудь в пять минут первого, я сразу пойму, кто это. Позвоните?

Не знаю, отвечаю я. Но мать Чада убита горем, и я быстро добавляю: хочу сказать, не знаю ваших отношений в семье…

Ах вот оно что, говорит она, значит, Чад вам не объяснил?

Я качаю головой. Нет, и мне не хочется встревать в семейный скандал, причины которого я не знаю. Я не имею права лезть в чужие дела.

Вы правы, говорит она, слегка всхлипывает и кладет полотенце на колени. Ума не приложу, с чего лучше начать… Вы действительно ничего не знаете?

Я вздыхаю. Чад рассказывал об учебе в школе. И я знал — он вырос на ферме. Потом ему пришлось раньше времени уехать из Питта, но почему, он не объяснил. Вот и все.

Ясно, говорит она. Тогда ладно. Только не торопите меня, ладно? Я киваю, и она вытирает лицо тыльной стороной ладони.

Мама Чада встает, включает плиту, достает из холодильника цилиндр в форме колбасы. Из кухонного шкафчика берет пакет с шоколадной крошкой. Повернувшись ко мне и прижимая к себе тесто и пакет, поясняет: я добавляю шоколадную крошку в покупное тесто — это мой секрет. Только никому не рассказывайте.

LXXIV(iv).Он родной отец Чаду, начинает она, никаких сомнений тут быть не может… Наверное, зря я так сказала… Да, начало не очень удачное.

Мы с Фрэнком поженились поздно, продолжает она, во всяком случае, для людей нашего поколения. Обоим было уже за тридцать. И забеременела я не сразу. Так что Чад у нас единственный. Она поднимает глаза к потолку. Нет, наверное, надо как-то проще…

Она глубоко вздыхает. Фрэнк никогда его не любил. Не знаю почему. Может, ему вообще не нужно было заводить детей, а может, дело в самом Чаде. А я его обожала. И до сих пор обожаю. Чад так хорошо учился в школе, я им очень гордилась. А Фрэнк — нет. По-моему, он ему завидовал. Фрэнк тоже умный, когда смотрит телевизор, всегда комментирует сообщения дикторов, высказывает свое мнение. Откуда он набрался всяких сведений — понятия не имею, я столько не знаю. Когда Чад подрос, он тоже начал реагировать на телевизор. Только постоянно возражал отцу. Возражал на все, что бы Фрэнк ни говорил. Наверное, причина еще и в этом. Ссорились они не только из-за новостей. Цапались буквально из-за всего, даже из-за прописных истин. Например, какая река самая длинная. И всякий раз во время их споров Чад притаскивал из школы книгу, зачитывал оттуда отрывки и получался кругом правым. А Фрэнк всегда отвечал: книги врут. Каждый раз: врут, и все. Все книги врут. И словарь Уэбстера, и энциклопедия «Британника».

Фрэнк считал Чада неженкой, понимаете? Говорил, что Чад растет не настоящим мужиком. С деньгами у нас всегда было туго, и Чаду приходилось помогать отцу на ферме, чего он терпеть не мог. Он бы лучше сидел и учил уроки. Фрэнк считал его каким-то ненормальным. Разве нормальные мальчишки любят учить уроки? Он нарочно поручал Чаду грязную и тяжелую работу, хотел его закалить. Но Чаду только одно хорошо удавалось: учеба. Он и спорт не очень уважал, играл во всякие игры только на уроках физкультуры в школе. Конечно, Фрэнк и сам не был звездой спорта, но любил смотреть, как играют другие, и болеть за свою команду.

Знаете, это мелочи и все случившееся потом с этим никак не связано. С другой стороны… все с чего-то начинается, понимаете?

В общем, главное вы поняли — они не очень-то любили друг друга, а потом Чад поступил в колледж, мнение отца уже ничего не значило. Ему назначили хорошую стипендию, поэтому в наших деньгах он не нуждался. Мне кажется, Фрэнк так ни разу Чада за детские годы не похвалил. Кажется, нет. В общем, они на какое-то время расстались, и, наверное, так было лучше.

Когда Фрэнк услыхал, что Чад на год поедет учиться в Англию, он только фыркнул: мол, с ним все понятно. Я не спросила, что он имеет в виду, а если и догадывалась, то предпочитала помалкивать.

Как-то Фрэнк полол огород, ему показалось, его обжег ядовитый плющ. Фрэнку и раньше доводилось обжигаться, но ничего страшного не случалось, даже рука не очень-то чесалась. Я помазала место ожога мазью. А нарыв все не проходил. Не прошел и через две недели. Тогда я заставила Фрэнка пойти к врачу.

Короче говоря, поставили диагноз — рак кожи. На той руке, которую он всегда высовывал из окошка грузовика. Потом-то я запретила ему так делать. Я ужасно испугалась, когда узнала. Все-таки рак… По-моему, даже Фрэнк испугался, правда, вслух ничего не говорил. Он пошел в библиотеку и набрал там научных книг, вот поэтому я поняла — он испугался. Каждый день ходил за новыми изданиями. Наверное, он тогда не одну сотню прочел. Но все держал в себе. Он у меня такой… типичный мужчина. Даже не позволял мне ходить к врачу вместе с ним.

Ну вот, нашли у него опухоль и решили удалить. Перед самой операцией Фрэнк согласился обо всем рассказать Чаду. Одна я бы не справилась. Представьте, у мужа рак. Ферма едва-едва позволяет нам выживать, нанимать работников нам не по средствам. Да Чад и сам, по-моему, захотел вернуться. Хоть он отца недолюбливал, и, наверное, не без оснований, мы все-таки воспитали его правильно, научили различать, что такое хорошо и что такое плохо.

Он вернулся и занялся хозяйством. Мы думали — года хватит на все, так ему и сказали: только на год. И пусть работу на ферме он не любил, но знал, что и как нужно делать. Они с отцом даже стали разговаривать больше, чем раньше. Со мной Фрэнк ничем не делился, а Чад забросал его вопросами. От него и я кое-что узнала. Раньше я понятия не имела о разных опухолях на коже, а они вечно говорили об этом за ужином. В первый же вечер после приезда Чада начали. Фрэнк сказал: это меланома, придется ждать, что будет дальше. Чад просил его не волноваться и ни о чем не думать. Фрэнк уверял в неплохом самочувствии, но Чад не сдавался. Сказал отцу, что он давно заслужил отдых и должен беречь силы. Как я гордилась им! Вы бы видели, как он замечательно держался. Мой мальчик вырос, стал совсем взрослым. Так наши отцы возвращались с войны. Они вернулись мужчинами. И мы ждали, а Фрэнку приходилось ездить на лечение. Вот как-то возвращается он домой и говорит: новость плохая, у меня рецидив. Кто знает, куда опухоль прорастет дальше и далеко ли она зашла. Я подумала: все, конец. Фрэнк стал подниматься наверх с таким видом, будто умирать собрался. А я упала лицом на стол и плакала вместе с сыном. А потом все и началось. Чад тоже принялся читать медицинские книги. Наверное, прочел не меньше отца. Я спросила его, как может человек умереть от какой-то крошечной опухоли? Если бы я знала, наверное, что-нибудь сделала бы раньше. Но откуда мне знать? У него был нарыв и нарыв, вроде обыкновенного красного волдыря… А он как начал меня расспрашивать! Мне прямо стало не по себе. Мама, у него был нарыв или родимое пятно? Какого цвета? Круглое или неправильной формы? Я все подробно описала: мол, нарывчик совсем небольшой, похожий на красную пуговку. И вдруг Чад срывается с места, несется наверх к отцу и начинает на него орать. Как он ругался!

Пожалуй, мне придется хорошенько подумать. Я должна вспомнить, что именно он кричал… Да, он все спрашивал: базально-клеточная или плоскоклеточная? Базально-клеточная или плоскоклеточная? Снова и снова повторял. Да, вот именно. После я открыла словарь и посмотрела, что это значит. Фрэнк тоже орал в ответ: Чад не имеет права так с ним разговаривать и вообще, ему-то какое дело. А Чад: спорим, у тебя даже не плоскоклеточная карцинома, а ты… даже не стану повторять, как он обозвал отца. Не важно, кто прав, кто виноват, а так ругаться нехорошо. Он выкрикивал: у тебя точно никакая не меланома, и спорим на что хочешь, даже не плоскоклеточная карцинома.

Чад бежит к себе в комнату и сразу начинает собирать вещи. А Фрэнк молчит как убитый. Я сама не своя, думаю, муж умирает… И вдруг такое! Сын собрался уехать. Я пошла к Чаду, а он от злости даже говорить не может. Но потом хватает меня за плечи и смотрит в глаза… Я его взгляд до конца жизни не забуду. Чад говорит: мама, в следующий раз иди к врачу вместе с ним. У отца никакая не меланома, а базально-клеточная карцинома, он тебе соврал. Пойди к врачу, мама, и спроси, в чем разница. От базально-клеточной карциномы почти никто еще не умирал, это совершенно другое дело. И даже если у него плоскоклеточная карцинома, риск очень невелик. Ты все выясни, мама, и реши, будешь ты с ним дальше жить или нет. Сама реши. А я сюда больше не вернусь, понимаешь? Я не вернусь, пока этот… не умрет или не уедет.

Тут и Фрэнк подошел и давай ругаться. Вернешься, маменькин сынок, никуда не денешься! Он вечно его так обзывал — маменькиным сынком и неженкой. Не сможешь долго обходиться без мамашиной юбки. Приедешь, никуда не денешься. И вид у него был… такой уверенный. И говорил он презрительно и с жалостью. Это с родным-то сыном! А потом Фрэнк протягивает руку и говорит: спорим на сто долларов, что ты вернешься. Чад не дрогнул, а Фрэнк продолжал над ним издеваться. Ты вернешься, жизнью клянусь, вернешься. А потом Фрэнк сказал: я всегда знал, что ты маленький… На этот раз он не назвал его маменькиным сынком. А слово, которое он сказал, я даже повторять не стану.

Ну вот, пока отец разорялся, Чад продолжал собирать вещи. И ни разу не взглянул на Фрэнка, хотя тот так отвратительно обзывал его. Фрэнк стоял в дверях. Чад собрал сумку и собрался уходить. Он на шесть дюймов ниже отца. Подошел вплотную и уставился ему в глаза. Фрэнку не хотелось уступать, а все же пришлось. Муж повернулся ко мне и говорит: он вернется, вот увидишь, он вернется.

Мне казалось — кто-то из них ударит первым. Но Фрэнк посторонился. Тогда я в последний раз видела сына.

LXXIV(v).Я слушаю маму Чада и пытаюсь представить себе, как выглядят комнаты наверху, там, наверное, вышивки с розами и апельсиновым деревом. Я вижу дверной проем, где стоял Фрэнк, комнату Чада, заваленную книгами, в которых нашлось доказательство лжи отца. Я пытаюсь представить Чада в его комнате. Но вместо одного Чада вижу двоих, приготовившихся к бою с фермером. Первый Чад — застенчивый мальчик, который не решался заговорить со мной во дворе и смотрел, как я растираю натруженные руки. А рядом с первым Чадом вижу второго, того, за кофейным столом, когда в Игре осталось трое. Второй Чад с каждым днем взрослел и крепчал, я наблюдал за его решимостью, за его внешней силой.

И когда я представляю себе прошлое, второй Чад становится мне ближе и понятнее. Сцена делается яркой, выпуклой. И вдруг фермер, который выше сына на шесть дюймов, отходит в сторону.

LXXIV(vi).Мама Чада тихо плачет. Жужжит таймер.

Она встает, вынимает из духовки противень с печеньем и ставит его остывать на решетку.

Миссис Мейсон, говорю я, обещаю поговорить с вашим сыном. Сделаю что смогу.

Она оборачивается, по ее лицу градом текут слезы. Она кивает и пытается улыбнуться.

* * *

LXXV(i).Чад смотрит на меня терпеливо, как врач на старушку-пациентку в ожидании ее жалоб на свои многочисленные хвори.

Я некоторое время молчу и смотрю ему в глаза. А потом говорю: Чад, съезди домой, навести родителей.

LXXV(ii).Вначале он делает вид, будто мои слова — лишь дружеский добрый совет. Спасибо, Джолион, говорит Чад, но щеки у него пылают. Я давно туда собирался, добавляет он с самым невинным видом. И все равно спасибо за напоминание.

Я изящно изгибаюсь на диване, как кинозвезда в шелковом вечернем платье.

О нет, говорю я, по-моему, ты как раз не понимаешь. Или все прекрасно понял, но притворяешься, будто не понимаешь. Ты долженпоехать и повидаться с родителями. Поездка к родителям — твое задание. Я весело хохочу. Понимаешь, Чад, продолжаю я, вряд ли это вообще можно назвать заданием. Очевидно, мне придется тебя сопровождать, чтобы убедиться в честном выполнении задания. После непродолжительного молчания добавляю: насколько я помню, ехать туда очень приятно. К старой ферме ведет живописная дорога.

Он смотрит на меня в упор и отвечает не сразу. Голос у него тихий, в нем клокочет угроза. Ты не имеешь права так со мной поступать!

Я чешу себя за ухом и говорю: забавно… А мне кажется, имею. Ведь ты сам предложил мне первому сделать ход. И вряд ли кто-то будет оспаривать утверждение, что поездка к людям, которые произвели тебя на свет, — задание не самое трудное. Мы должны оставаться объективными.

В голосе Чада еще явственнее слышится угроза. Ни за что, говорит он. Повышает голос, размахивает руками. Джолион, ты не имеешь права так со мной поступать. Так нечестно. Ведь я выиграл. Ты и понятия не имеешь…

Я остаюсь совершенно хладнокровным в вопросе, о чем я понятия не имею?

Его гнев прорывается наружу. Да ни о чем! Ты не знаешь, что я с тобой сделал! Он вцепляется в подлокотники кресла, как будто собирается оттолкнуться, вскочить, наброситься на меня. Но неожиданно Чад откидывается назад. Вся его сила куда-то улетучивается. Он снова заговаривает, но все меняется. Он как будто сменил тональность, перешел из мажора в минор. Ты ничего не понимаешь, говорит он. Ты понятия не имеешь, до какой степени я обложил тебя со всех сторон. Так что, Джолион, у тебя нет права так со мной поступать. Я побеждаю. Я… Чад закрывает глаза и умолкает.

Ты, наверное, прав, Чад, говорю я, задумчиво кивая. Все очень просто. Съезди к родителям, повидайся с ними.

Нет, Джолион, говорит Чад, в нем буквально клокочет гнев. Этого не будет. Ни за что! Чад умолкает и смотрит куда-то поверх моей головы, в окно. Руки его неподвижно лежат на подлокотниках. Он чего-то ждет, будто пытается почувствовать уходящую землю у него из-под ног.

Я тоже молчу. Слежу за тем, как вздымается и опадает грудь Чада. Постепенно его дыхание успокаивается. Наконец он поворачивается ко мне и продолжает: Джолион, ты кое-чего не понимаешь. В его голосе появляются злорадные нотки. Я пробыл в Нью-Йорке не четыре дня, а больше, прилетел задолго до того, как позвонил тебе. Начиная с того телефонного звонка, я продолжаю набирать очки… Чад смотрит на меня в упор. Джолион, я слежу за твоей жизнью вот уже пять недель.

Настал мой черед сделать паузу, все обдумать. Земля не уходит у меня из-под ног, но бешено скачет. Как будто я смотрю в боковое окно летящей на скорости машины и не могу ни на чем сосредоточиться. Припоминаю обрывки событий в последние пять недель. Мой распорядок, мой рассказ, моя жизнь. Постепенно все замедляется — и мир, и мои мысли, — и глаза находят точку, на которой можно сфокусироваться. Я смотрю на Чада, его губы вот-вот расплывутся в улыбке. При виде его улыбки я цепенею, вспоминаю, балансирую на грани, веду опасную игру. Браво, Чад, говорю я. Тебе удалось меня поразить. Да, теперь я все понимаю. Итак, тебе остается одно: съездить к родителям, повидаться с ними! Я протягиваю ему руку, как будто в ней подарок.

Чад перестает улыбаться. Нет, ты действительно не понимаешь, с досадой отвечает он. До сих пор не понял, что я сделал. Я… Чад быстро трет лоб. Джолион, это я оставляю для тебя записки с напоминаниями. Это я изобретаю и раскладываю для тебя мнемоники. И половину твоей книги тоже написал я. Целых пять недель я дергаю за ниточки твоей бессмысленной повседневной жизни.

Чад все больше волнуется. К таблеткам ты тоже пристрастился из-за меня, Джолион. И пьешь все больше виски с каждым днем… Все из-за меня! И не смей притворяться, будто ты понимаешь, о чем я говорю! Я вертел тобой каждый божий день. Кто забрал у тебя воду? Я! Разве что кроме одного стакана, ты его разбил. Хотя, откровенно говоря, почти все замечательные идеи ты подсказал мне сам. А кто заставил тебя пить виски вместо воды? Кто постоянно сдвигал черточки на стакане? И больше таблеток, больше наркотиков, когда нам так было нужно, когда мы решили, будто ты начал что-то подозревать.

Чад замечает, как я вздрагиваю.

В чем дело, Джолион? — спрашивает он. Ты меня не расслышал или я в самом деле сказал «мы»? Да, Джолион, мы! Мы с Дэ, мы вместе. Ты не имеешь права так со мной поступать, ты не выиграл, ведь все, что я сделал, все, что я… У Чада заканчиваются слова, и он отчаянно хватает ртом воздух.

Я пытаюсь не выдавать своих чувств. Значит, и Дэ тоже? Мне хочется вскочить и наброситься на него, хочется избить его кулаками, ногами, душить. Но я точно знаю: так Чада не победить. Я подтягиваю колено к груди и начинаю разминать стопу кругами, как будто у меня судорога. Я аплодирую тебе, Чад, говорю я, напуская на себя рассеянный вид. Твои действия произвели на меня неизгладимое впечатление. Если бы кто-то вел счет, как ты думаешь, сколько бы тебе присудили очков? Тысячу? Миллион? Но если употребить старое спортивное клише, сейчас еще не конец игры, еще ничего не кончено. Наверное, я похож на боксера из старого фильма. Окровавленный, я шатаюсь, и сил во мне осталось только на один удар. Я наношу его. И вдруг — плюх! Ты падаешь. Начинается отсчет: один, два, три… Ну как, поднимешься? Семь, восемь, девять…

Пожалуйста, говорит Чад, избавь меня от своих метафор. Банальность, сколько раз можно… Боксер, боец. Он закатывает глаза.

Ну ты молодец, одобрительно замечаю я и улыбаюсь. Даже Дэ использовал. В самом деле очень умный ход. Я ни о чем не догадывался.

Разумеется, Дэ во всем участвовала, раздраженно говорит Чад. А ты хоть знаешь, почему она мне помогала? Ну, попробуй угадать! Чад стучит себя пальцем по голове и говорит: потому что она моя жена. Джолион, она вышла за меня замуж. Ее спаситель — я, а не ты.

Я больше не могу на него смотреть. Отвожу глаза в сторону. Она твоя жена? Чад женат на Дэ. Джек женат на Эмилии. А я-то как же? Я был их первой любовью! Я почти нюхом чувствую радость Чада оттого, что он меня ранил, поэтому я быстро поворачиваюсь к нему лицом. Почему же меня на свадьбу не пригласили? Наверное, приглашение затерялось на почте?

Чад фыркает.

Семь, восемь, девять…

Что ж, пора кончать. Ну и когда же мы поедем на север штата? Наверное, с нами поедет и Дэ? Получится семейная прогулка. Догадываюсь: ее стихи о самоубийстве тоже были частью спектакля… Замечательный ход, он произвел на меня сильное впечатление. Ну да, конечно, Дэ придется взять с собой. Надо же познакомить ее со свекром и свекровью… Твоя мама найдет ее очаровательной. Отец тоже, скорее всего, он ее полюбит. Как думаешь, полюбит ее твой отец?

Чад опускает голову и закрывает руками глаза. Потом начинает тереть лицо, как будто мылится.

Семь, восемь, девять…

Чад! — зову я, но мне кажется, что он меня не слышит. Чад, я спрашиваю, как ты думаешь, полюбит ее твой отец?

Он с трудом выпрямляется и несколько раз моргает. Проходит целая минута, прежде чем он берет себя в руки. Тем временем я пытаюсь смириться с известием Чада о последних пяти неделях моей жизни.

Надпись на кроссовках: «ГУЛЯТЬ ПОЛДЕНЬ». Силуэт Дэ в окне… Мой распорядок. Мнемоники и повседневные дела. Таблетки и виски.

Я не могу с полной уверенностью утверждать, что все слова в этом рассказе написаны мной. Мне кажется, некоторые из них не мои.

Может, я не неудачник, который с трудом справляется с жизнью после своего возвращения? Не исключено, я сильнее, чем мне казалось…

Чад глубоко вздыхает, и я поднимаю на него глаза. И вдруг Чад едва слышно произносит: что ж, ладно, Джолион. Ты победил. Бог знает как, правда, понятия не имею, как тебе это удалось. Но ты победил.

С меня свалилась огромная тяжесть. Исчезло чудовищное ежедневное напряжение прошедших четырнадцати лет, пока копилась темная энергия. Последняя зарубка на стене… баланс сошелся… пора подвести итог.

Чад храбрится. Что ж, начинает он, значит, все кончено. Я понимаю происшедшее, кроме одного, Джолион. Будь добр, окажи мне услугу. Выслушай меня, позволь объяснить. Я расскажу тебе обо всем. Чад сутулится и продолжает: да, было красиво, на это в самом деле стоило посмотреть. И знаешь, мне кажется, именно ты больше всех этого заслуживаешь. Я правда так считаю, Джолион.

Я киваю, чувствую в себе бурление жизни. Возвращается прежняя легкость. Непринужденно я разваливаюсь на диване и слушаю его.

LXXV(iii).Где тебя найти, я узнал из одного письма. Внутри лежала открытка с твоим адресом, аккуратно написанным зелеными чернилами. Кроме открытки там были вырезки с твоими статьями. Я получил письмо полгода назад.

Мы прилетели сюда за неделю до моего звонка тебе. Я снял квартиру напротив твоего дома. Подумал: вдруг удастся последить за тобой. Хотя тогда я еще не решил, как действовать. Но мы никак не могли увидеть, что творится в твоей квартире, Джолион. Ты ни разу не раздвинул штор и даже не выходил из дома. Нет, вру — один раз выбрался в магазинчик на углу. Рано утром, конечно, но у меня после перелета сдвинулось время, я не спал и увидел тебя. Я быстро оделся и сбежал вниз, но ты уже вернулся домой с пакетом риса и банками чили.

Вот почему пришлось тебе позвонить. Поступить по совету народной мудрости: тряхнуть дерево и посмотреть, что с него упадет. Потом мы стали ждать.

Ты раздвинул шторы. Немного, но уже чуть лучше. На следующий день понял: сорвал банк я. Ты вышел на свою первую прогулку. «Отныне мое главное лекарство — внешний мир».Кстати, это ты написал сам. Ну, как только я начал читать твои записи, то сделал вывод — остальное будет просто.

Опять ты: «Я выхожу из квартиры в состоянии, близком к трансу».Совершенно верно, Джолион, ты был в жутком трансе и не запер дверь. Поэтому, пока Дэ следила за тобой, я рылся в твоих вещах. Долго рыться мне не пришлось. Ты увидел самолет, испугался надписи в небе «ЛЮТ НЬЮ-ЙОРК»… Дэ позвонила мне и предупредила: бегом возвращается домой.

И все же мне хватило времени посмотреть несколько файлов на твоем компьютере, твой драгоценный рассказ. Мне еще хватило времени и на изучение всяких вещиц, разбросанных в самых неожиданных местах, твоих дурацких мнемоников, напоминалок. Разумеется, я сразу же вспомнил их назначение. Итак, я был в твоей квартире, ты бегом возвращался, я скопировал несколько твоих файлов и вдруг по наитию решил убрать с пола один из твоих стаканов. Потом я какое-то время долго боялся, что все испортил и ты непременно заметишь. А вышло наоборот, и мы смогли перейти к следующему этапу. Ты вообще ничего не заметил. Тогда-то у меня созрел план действий, я понял, насколько далеко можно зайти.

Вернулся я к себе, то есть просто перешел дорогу, и сразу прочел твой рассказ. Было ясно, с чего начинать. Итак, я регулярно приходил в твою квартиру и начал менять твою жизнь. Мне хотелось увидеть тебя в финале Игры слабым, одурманенным, неуверенным в себе… Что ж, своей цели я достиг, добился, чего хотел, и даже более того. Но и этого, как выяснилось, было недостаточно.

Помнишь, ты написал, что хочется выйти на улицу, только мешают стаканы с водой? А потом, на второй день, тебе хватило смелости выйти на прогулку. Так вот, тогда я подумал: прекрасно! Пока его не будет дома, я могу делать в его квартире что захочу — читать написанное, переставлять мнемоники. Я стал выжидать. Но ты не выходил. На третий, на четвертый день не вышел. Я забеспокоился.

Джолион, ты сам подал мне идею для следующего фокуса. Помнишь записку в твоем рассказе? «Заметка для себя. Не забыть поставить какую-нибудь безделушку на тарелку для завтрака, чтобы вспомнить, что я хочу позавтракать на свежем воздухе».

И я подумал: надо укрепить его в мысли — регулярные прогулки идут ему на пользу. Набравшись смелости, я написал тебе записку. «Не забыть поставить кроссовки на кровать. А когда наткнусь на них перед сном, надо найти им место в расписании, может, под второй тарелкой. Послеобеденные прогулки пойдут мне на пользу. Распорядок жизненно необходим».И так далее, и тому подобное.

И что же дальше? А дальше я нацарапал тебе напоминалку на мысках кроссовок. Все подействовало — то есть подействовало буквально, как заклинание. А я получил возможность проводить у тебя больше времени.

Неожиданно возникло препятствие. На следующий день перед прогулкой ты запер дверь. Ну да, Джолион, вот так разрушаются самые продуманные планы… Вероятно, ты постоянно напоминал себе запереть дверь, кто знает, ты ведь писал о том, как постепенно крепнешь, чувствуешь себя сильнее. Боксер, боец и прочая лабуда. Я решил: настал момент еще раз тряхнуть дерево.

Помнишь, как-то вечером у тебя зажужжал домофон? Ты ответил и услышал женский голос. Женщина кричала, звала на помощь. Ты столкнулся с такой сложной задачей! Галантный Джолион наверху, на башне, внизу дева, которой грозит беда. Должен сказать, ты меня очень разочаровал. А если бы вместо Дэ какой-нибудь женщине реально требовалась помощь? Но не важно, ты все-таки дошел до половины лестницы, дал мне какое-то время. Я был тем соседом, который долго искал ключи. Ты пробежал мимо меня, и я скрестил пальцы на счастье. Повезло — от неожиданности ты не запер дверь. Мне только и нужно было несколько секунд, чтобы бросить таблетку в твой лоток для льда. Учти, Джолион, речь не идет о тех «колесах» из твоей домашней коллекции. Нет, я подбросил тебе таблетку, обладающую совершенно иными свойствами. Ее хорошо знают некоторые хищные особи мужского пола.

Мы подождали, пока таблетка подействует. И вот Дэ позвонила тебе в дверь. И ты спустился вниз и пошел в бар «Туз». Улавливаешь юмор? Четырнадцать лет прошло, и вот куда я тебя послал… В общем, Дэ незаметно забрала у тебя ключи и подбросила в условленное место. Я сделал дубликат и поднялся к тебе.

Все задуманное мною и Дэ получалось. Нам оставалось только одно: продолжать. Джолион, это похоже на дрессировку собаки. Повторение — мать учения. Вот мы убедили тебя в необходимости ежедневных прогулок, поэтому могли делать что хотим. Каждый день мы проводили в твоей квартире по нескольку часов, оставляли новые записки, переставляли мнемоники, увеличивали дозы таблеток и виски всякий раз, когда хотели… Даже твой рассказ изменили, заполнили некоторые пробелы. Но, по-моему, Джолион, последнее слово все-таки осталось за тобой. Историю пишут победители — кажется, так говорится… Но план выполнялся безупречно. Мы как будто дистанционно управляли зомби. Все выходило легко и замечательно.

Еще раз тряхнули дерево — и к тебе падает Дэ. Разгорелось старое пламя. Ну, надеюсь, остальные события ты и сам помнишь.

Каждый кусочек вставал на свое место… Как красиво все получалось! Уверен, ты в состоянии оценить. Джолион, ведь ты умеешь ценить красоту. Теперь понимаешь — все было задумано идеально? Понимаешь, да?

LXXV(iv).Некоторое время я молчу. Слова Чада кружатся в моей голове, и я жду, когда они выпадут в осадок, когда во мне выкристаллизуется какое-нибудь чувство. И вдруг сам себе удивляюсь — нет злости. Наоборот, в глубине души копошится нечто вроде восхищения. Любезный победитель всегда старается похвалить игру противника.

Да, Чад, говорю я, теперь все понимаю. Наверное, мне просто повезло.

Чад улыбается. Спасибо, Джолион, говорит он. Спасибо, твои слова для меня очень много значат.

Во мне зарождаются новые эмоции: радость победы, огромное облегчение. Как будто впервые за много лет мое тело получило возможность вздохнуть свободно. Даже в самые светлые минуты последних четырнадцати лет мне бывало не по себе. Стиснутые челюсти, тяжесть в груди, сжатые кулаки. Понимание: если мой организм не боролся бы за свою цельность, я просто распался бы на мелкие-мелкие кусочки, и меня бы развеяло, как пепел на ветру.

Чад достает из кармана телефон и набирает текстовое сообщение. Колени у него разведены в стороны, телефон между его ногами кажется маленьким. Он вскидывает на меня взгляд. Помнишь, я говорил тебе о письмах, написанных зелеными чернилами? — спрашивает он. Так вот, в последнем письме прислали номер, на который я должен сообщить о результате нашей сегодняшней встречи. Но если они полагают получить подробный репортаж с места события, то просчитались. Чад поднимает телефон и с язвительной усмешкой нажимает клавишу «Передать».

Представляю расстройство Коротышки, продолжает он. Углы губ у Чада дергаются в подобии улыбки. Слушай, Джолион, говорит он, теперь я, пожалуй, могу признаться кое в чем еще. Я тебе уже сказал: Коротышка болел за меня. Кстати, если бы я выбыл раньше, он собирался поставить на Дэ. Представь его огромную радость от финального расклада. В общем, Коротышка помогал мне, Джолион. Сам бы я в жизни не додумался до некоторых заданий. Например, с футбольным матчем. Что я вообще знаю о футболе в Европе? Да мне ничего подобного и в голову не могло прийти! И все-таки мы с Коротышкой оба проиграли, теперь уже не имеет значения, кто что придумал. Вернемся к Игре. По-моему, мне придется еще не один раз видеться с Коротышкой.

Я качаю головой. Чад, по-моему, тот, кто посылал тебе эти письма, — фантазер и лжец. Тебе больше ничего не надо делать. Ты ничего им не должен.

Чад бледен, его руки безвольно свисают с подлокотников. Хотелось бы тебе верить, Джолион, говорит он.

А я сам себе верю? Не знаю, наверное, нет. Все четырнадцать лет мне не давало покоя одно обстоятельство, связанное с «Обществом Игры». Коротышка знал: я был на крыше вместе с Марком, но решил никому ничего не говорить. Почему? Наверняка он тоже чего-то боялся. Может, ему не хотелось быть причастным к чьей-то гибели. Или он боялся, что в случае моего ареста я во всем признаюсь, расскажу об Игре. О ней пронюхают газетчики… Он не хотел, чтобы членство в «Обществе Игры» каким-то образом отразилось на его будущем… А если все не так просто? Возможно, Коротышка не хотел, чтобы Длинный проведал, что ночью он ходил в Питт… Если же такого пустяка, такой мелочи достаточно, чтобы заткнуть Коротышке рот, значит, на карту поставлено нечто большее, чего стоит бояться, верно?

Не знаю. Понятия не имею, чем обусловлено молчание Коротышки. Во всяком случае, Чад смертельно напуган.

Знаешь, давай попьем чаю, предлагаю я.

Чад разражается громким хохотом. Замечательно, говорит он, давай попьем чаю. Конечно, достанем лучший фарфор, пригласим священника, даже королеву.

Крепкий, без сахара, с капелькой молока? — спрашиваю я.

Да, прекрасно, отвечает Чад. Господи, это замечательно, Джолион, к чаю ты меня пристрастил по-настоящему! Джолион, мой руководитель, мой наставник. Чад улыбается, будто одарил меня отличной шуткой.

LXXV(v).Я приношу из кухни кружки и еще кое-что, найденное на полу, в домашнем хаосе. Ставлю кружки на пол, к ногам Чада, и развертываю маленькую круглую белую скатерть из тонкого кружева. Покрываю квадрат зеленого сукна на кофейном столике, уже на скатерть ставлю наш чай.

Как цивилизованно, говорит Чад. Мы оба смотрим на скатерть, одновременно тянемся к кружкам. Мы дуем на чай и шумно отхлебываем по чуть-чуть — чай слишком горяч.

Чад, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, прошу я.

Пожалуйста, отвечает он. То есть, конечно, ты заслужил.

Как тебе удалось подчинить своей воле Дэ? То есть… я понимаю смысл твоих поступков. Но почему Дэ соглашалась?..

Чад смотрит на меня в упор, и в его глазах появляется злорадство. Соглашалась? — переспрашивает он. Дэ не знала и половины происходящего. Я постоянно врал ей. Дэ очень понравилось то, что ты написал, тут она тебя не обманывала. Но она моя жена, Джолион, она любит меня. А я преуспел в жизни, очень преуспел и много лет заботился о ней. Когда я сказал о предстоящей поездке сюда, когда все ей объяснил, то стало ясно: здесь нужен будет кто-то вроде посредника. Если Игра пойдет плохо, обязательно рядом должен находиться человек, который понимает, что происходит и почему. Кстати, она винит и себя за произошедшее между нами в Питте, она считает — мы поссорились из-за нее и ей следовало вмешаться раньше.

И все равно она долго не могла отважиться на поездку. И тогда я признался ей, что боюсь, что пытаюсь защитить нас обоих, тебя и меня, что ты просто не выживешь, если тебя начнет преследовать «Общество Игры». Все решится здесь. Она мне поверила. В конце концов, ведь она моя жена!

А потом, после нашего прилета сюда, я не рассказывал ей и половины своих дел. Она почти все время сидела, погрузившись в твой рассказ, а я бродил по твоей квартире, придумывал, что бы еще сделать. Я не рассказывал ей о виски и таблетках, о том, как постепенно заставляю тебя увеличивать дозу. Она, кстати, всерьез волновалась за тебя, хотела, чтобы мы как-то заставили тебя остановиться, хотя бы сократиться. Она ни о чем не догадывалась, не видела, как я мыл твои стаканы, как рисовал новые черные линии все выше и выше каждые несколько дней. Она не знала, чем я здесь занимаюсь, пока вы сидите в парке под деревом.

Чад на короткое время снова выглядит победителем. Но потом его улыбка исчезает. Он ставит на стол свой кейс. И об этом Дэ тоже не знала, говорит он и откидывает крышку. Мне очень неприятно, в самом деле нехорошо, Джолион. Чад достает из кейса большую книгу размером со свадебный альбом, в переплете из красной искусственной кожи, кладет книгу между нами на кофейный столик. Низко опускает голову, но потом все же находит в себе силы посмотреть на меня. И тогда я предпринял последнюю атаку, пятисотый стих, говорит он. Стих замечательный. Дэ просто молодец, правда? Она не хотела его писать, во всяком случае, вначале. Но я уверил ее, тебя нужно подтолкнуть, помочь тебе вспомнить, где ты оставил ее книгу. Все получилось в точности так, как я задумал.

Я беру со стола книгу Дэ и листаю страницы, исписанные красными чернилами, пока не добираюсь до четыреста девяносто девятого стихотворения. Остальные страницы пусты. Неожиданно я кое-что вспоминаю и резко вскидываю голову на Чада. Значит, Дэ так и не дочитала мой рассказ? — спрашиваю я.

И я тоже, говорит Чад. Ты ведь перестал выходить на прогулки после якобы потери книги Дэ. Ну а мне показалось, я сделал достаточно, все остальное уже не имеет значения. И потом, мы ведь помним. Мы и сами знаем, чем все закончилось. Марк прыгнул с башни, а ты бросил Питт… И мы все виноваты в случившихся событиях в равной степени.

Он щиплет себя за переносицу и пьет чай из кружки. Чад не замечает, как я задираю голову к потолку и, тяжело дыша, произношу про себя благодарственную молитву.

Я хлопаю ладонями по бедрам. Знаешь, чего мне сейчас хочется? — спрашиваю я Чада. Мне хочется прогуляться. Разорвать паутину. Пойдем со мной?

Прогуляться? — спрашивает Чад. Имеешь в виду свои прогулки в медицинских целях? А может, мне лучше остаться здесь и переписать историю твоей жизни заново?

LXXV(vi).Мы выходим из дома, поворачиваем налево, к парку.

Руки у Чада глубоко засунуты в карманы. Ну и что тебе известно о моем отце? — спрашивает он.

Имеешь в виду — о его раке? Твоя мама мне все рассказала.

Чад вздыхает. Ты нашел единственное задание, которое я ни за что не стал бы выполнять… Невероятно!

Твоя мать хочет увидеться с тобой, Чад, говорю я. Отца не будет, с ним тебе встречаться не придется. По ее словам, она согласна приехать сюда или в любое место, куда ты захочешь. Она каждый день ждет у телефона. Если позвонить в пять минут первого, отца дома не будет, и он ничего не узнает.

Он по-прежнему каждый день в полдень кормит своих проклятых свиней? — спрашивает Чад.

Я не знаю.

Она не ушла от него?

Чад, говорю я, то, что ты повидаешься с матерью, не означает победы твоего отца. И потом, я обещал передать тебе ее просьбу.

Спасибо, Джолион, произносит Чад.

Мы ненадолго умолкаем, но я чувствую: Чад хочет сказать мне еще что-то. Он отбрасывает волосы назад, замедляет шаг.

Джолион, еще в Питте Средний кое-что сказал мне. Я не передавал его слов ни тебе, ни другим… Перед его выходом из «Общества Игры» он сказал: возможно, нам кое-что расскажут. Не об «Обществе Игры», о чем-то гораздо более важном. Он не знает, так это или нет, но, вероятно, все, что нам будут внушать, — просто страшилки, как рассказы о привидениях. Но разумнее вести себя так, словно это правда. Он предупредил: чем дольше ты остаешься в игре, тем опаснее все становится. Я вспоминал его слова всякий раз, когда вскрывал очередное письмо, написанное зелеными чернилами.

Мы оба останавливаемся. Чад разворачивается, наклоняется, садится, разведя ноги в стороны.

Почему ты нам не сказал? И почему Средний обратился именно к тебе? — спрашиваю я.

Не только ко мне, еще и к Эмилии, отвечает Чад. Наверное, он предполагал, что мы передадим вам его слова. Но через полчаса Эмилию сбил грузовик, и она все забыла, кроме задания, приготовленного для нее. Таким образом, вся банка с червями осталась у меня одного. Чад смотрит куда-то в сторону. Хочешь откровенно? — продолжает он. Кажется, слова Среднего придавали мне волнения. Все происходящее с нами казалось интересным, захватывающим приключением. А потом я вырос. Меня в моей жизни все устраивает. И никаких приключений я больше не хочу.

Чад кажется маленьким, он сидит, ссутулившись.

По-моему, говорю я, Коротышка — садист. Все игры давно закончились, кроме той, которая продолжается в его извращенном умишке.

Тебе легко говорить, Джолион, ты ведь победил. Тебе больше нечего бояться. И потом, раньше мне казалось — у них заправляет Длинный. Почему Коротышка?

Ладно, пошли, говорю я, помогая Чаду встать. Если не забыл, мы собрались на прогулку в медицинских целях. Давай больше не будем говорить об Игре.

Мы идем молча, пока не доходим до конца квартала и не переходим дорогу.

Обойдем вокруг парка, предлагает Чад.

Под деревьями у входа в парк царит мрак. Над головой собрались облака, грозовые тучи, воздух давит.

Нет, говорю я, пойдем дальше по Седьмой. Чад усмехается: значит, ты женился на американке.

Хуже того, отвечаю, я настоящий американский гражданин. Уже четыре года, получил гражданство перед самым разводом.

Значит, ты и тут меня побил, говорит Чад. Я получил британское гражданство всего три года назад. Он прикусывает губу и цокает языком. Посмотрите на нас! Ты американец, а я теперь британец. Мы с тобой почти поменялись местами.

Мы идем дальше и вспоминаем старые времена. День нашего знакомства, мои натруженные руки. Мое предположение, что его назвали в честь «занюханной страны третьего мира». И его ответ: мое имя напоминает певицу кантри в замшевой куртке с бахромой, с огромными буферами.

«Буфера-ами», — говорю я, передразнивая произношение Чада.

Десять лет живешь в этой стране, а американский выговор изображать так и не научился, шутит он.

Мне на нос падает капля дождя, спустя несколько секунд нас накрывает первый порыв ливня, внезапный, как будто кто-то выплеснул на нас ведро воды с крыши небоскреба. Мы переглядываемся, косимся на деревья в парке. Убежище! Бежим к старому раскидистому вязу. Он недалеко, но, пока мы бежим, успеваем промокнуть насквозь. Я прислоняюсь к стволу, и мы оба начинаем хохотать. Мы смеемся вместе, как бывало раньше, до возникновения другой формы нашей жизни.

Потом Чад кладет руку мне на плечи и, задрав голову, любуется укрывшей нас листвой. Ты только посмотри, какой он огромный и кривой старикан, говорит он.

Венки сухих цветов свисают со ствола. Чад с нежностью хлопает меня рукой по затылку и отворачивается. Он ведет пальцем по коре и обходит дерево кругом. Я сажусь на четвереньки, прижимаюсь к дуплу, как будто пытаюсь влезть в него. Стираю с лица дождевую воду. Приятно радоваться и мокнуть по-настоящему… Прислоняюсь к коре затылком и закрываю глаза.

Я помогу тебе, Чад! — кричу я. Что бы тебе ни пришлось для них сделать, если тебе вообще что-то придется делать, я хочу тебе помочь. Пожалуйста, обещай, что позволишь тебе помочь.

Чад не отвечает. Я открываю глаза, но не вижу его. Встаю, обхожу вокруг дерева, веду по коре пальцем. Он ушел. Дождь усиливается, передо мной как будто сплошная пелена, занавески из бусин… Чада нигде не видно.

LXXVI(i).Я смотрю на часы, жду, когда часовая стрелка переползет с четырех на пять. И набираю номер.

Она рассыпается в благодарностях. Прежде чем я успеваю задать ей вопрос, она разражается слезами.

Когда вы с ним виделись? — спрашиваю я.

Несколько дней назад, говорит мать Чада.

Где? — уточняю я. Вы приезжали на Манхэттен?

Нет, отвечает она, мы встретились в ресторанчике «Джонни Рокетс» в торговом центре возле Олбани. Несколько часов побыли вместе. Потом он сказал, что должен вернуться в город, его ждут какие-то важные дела. Вы не видели его после возвращения?

Нет, но, наверное, скоро увижу, отвечаю я.

Мы еще немного говорим. Она рассказывает, что испекла сыну печенье с шоколадной крошкой — он и раньше его любил и вкус у него нисколько не изменился… Я извиняюсь, говорю: мне пора. Мы прощаемся, мать Чада еще раз благодарит меня. И я нажимаю отбой.

Дэ смотрит на меня, надежда, вспыхнувшая было у нее на лице, постепенно исчезает. Я качаю головой. Он ездил повидаться с ней в район Олбани, говорю я. А потом сказал, что возвращается сюда.

Похоже, говорит Дэ, ему просто хочется какое-то время побыть одному.

Может быть, соглашаюсь я.

Но ведь ты так не думаешь, верно, Джолион?

Не знаю, Дэ. Все зависит от того, верит он им или нет…

Чад им верит, можешь не сомневаться, говорит Дэ.

Ты видела те письма, о которых он говорил?

Он показывал мне некоторые из них. И признался, что все происходящее, вполне возможно, просто нелепость, чья-то садистская игра.

Ну а ты-то что об этом думаешь, Дэ?

Откуда мне знать, Джолион? Все свои знания о мире я почерпнула из книг. Хорошие люди иногда поступают хорошо, а иногда плохо, плохие люди поступают еще хуже. Чего же больше? Мой муж их очень боялся, и больше я ничего не знаю.

И что ты теперь будешь делать? — спрашиваю я.

Буду ждать его.

А если он не вернется?

Я найду его. Буду искать… искать не переставая. Дэ берет подушку с моего дивана и прижимает ее к животу. А ты, Джолион? Чем займешься ты?

Брошу пить, отвечаю я. Перестану принимать таблетки. И начну работать.

И все? Так просто?

Нет, наверное, отвечаю я.

Мне кажется, подходящий момент настал. В углу комнаты белая простыня, ею я накрыл свой сюрприз.

Дэ ни о чем не спрашивает, но с любопытством наблюдает за мной. Я опускаюсь на колени, ощупью ищу вилку, втыкаю ее в розетку…

Сквозь простыню тускло мерцают огоньки. Я встаю и театральным жестом сдираю простыню. И вот она — четырехфутовая искусственная рождественская елка, обмотанная зелеными гирляндами, горят красные лампочки.

Светляки улетели, говорю я Дэ.

Она шмыгает носом. Непонятно, плачет она или смеется над моей глупой игрой.

Смотри, говорю я, под елкой есть для тебя подарок.

Что это, Джолион? Напоминание о лжи, которую я наговорила тебе в парке?

Я утешаю ее. Нет-нет, ну что ты. Я прекрасно понимаю, что ты делала и зачем. Здесь подарок для тебя. Открой его.

Я нарочно обернул подарок несколькими слоями пузырчатой пленки, чтобы невозможно было догадаться, что внутри.

Дэ сдирает подарочную бумагу, разматывает слои пузырчатой упаковки. И вот она — большая книга, толстая, как свадебный альбом, в переплете из красной искусственной кожи.

Она зажмуривается от изумления. Ей нужно открыть книгу и убедиться окончательно — внутри ее слова.

Ах, Джолион! — восклицает она, бросаясь мне на шею и заливаясь слезами.

Я крепко обнимаю Дэ, глажу ее по спине.

Но как ты ее нашел? — спрашивает она.

Не важно, отвечаю я. Ни о чем не беспокойся, Дэ.

Но я боюсь, Джолион.

Нет-нет-нет, говорю я. Все будет хорошо, Дэ. Обещаю.

LXXVI(ii).Что я должен был ей сказать? Вы думаете, я должен был сказать Дэ правду? По-моему, своего мужа она больше не увидит… А надо ли было сказать ей правду о Марке? Или признаться: два дня назад, вернувшись с прогулки, я нашел за дверью небольшой пакет. На нем не было ни адреса, ни почтового штемпеля. Только мое имя. Нужно ли было говорить, что я нашел в пакете двенадцать тысяч фунтов наличными и еще один запечатанный конверт? В конверте я обнаружил письмо, написанное зелеными чернилами:

«Дорогой Джолион!

Во-первых, примите наши самые сердечные поздравления! Прилагаем выигранные вами деньги. Разумеется, мы договаривались о десяти тысячах фунтов, но мы прикладываем еще две тысячи — ваш залог и залог Марка Катлера. Кстати, трагическое самоубийство молодого Марка бесконечно печалит „Общество Игры“. Если помните, мы договорились — залоги выбывших игроков добавляются в призовой фонд. А правила, как мы полагаем, есть правила. Если память нас не обманывает, Джолион, вы всегда придерживались такой позиции.

Остается последний вопрос. Еще одна тысяча фунтов — залог, внесенный Теодором Чадвиком Мейсоном, по-прежнему находится в руках „Общества Игры“. Мы просим вас хорошенько подумать. А вы знаете, где сейчас находится мистер Мейсон? Увы, наши с ним дела еще не кончены.

Джолион, желаем Вам будущих удач!

С наилучшими пожеланиями,

„О. И.“»

Нет, хватит с меня правды и хватит с меня игры по чужим правилам. Я свободен.

Поэтому я обнимаю Дэ, только обнимаю, и все. Мы старые друзья, просто давно не виделись. Я слишком долго прятался от жизни. Теперь у меня есть деньги, их немного, но достаточно, чтобы начать все с начала.

Но, отпустив Дэ, я невольно задаюсь вопросом, сильно ли он любил ее? Любил ли Чад Дэ безгранично или постарался получить ее только потому, что, обладая ею, хотел одержать верх надо мной?

Благодарность

Раньше мне всегда казалось, что длинные и путаные изъявления благодарности в конце книги призваны продемонстрировать, сколько у автора друзей и какие они все замечательные. Потом я тоже написал книгу. И понял: столько людей оказали мне огромную помощь, и не сказать им всем «спасибо» будет непростительной грубостью. Итак, я выражаю огромную благодарность: моей жене Марджи Конклин — за все. Если бы не ее любовь, я не написал бы ни одной страницы;

моей матери Джун — за то, что она читала мне книги, пока я сидел у нее на коленях, за то, что ей нравились мои истории, и за постоянное одобрение;

моему замечательному агенту Джессике Папен в Dystel & Goderich — за постоянную поддержку, ценные предложения и за то, что она никогда не сдается;

моему редактору Алисон Хеннесси в Harvill Seeker — за вдохновляющее, неустанное понимание и бесчисленные исправления;

Лорен Абрамо, Арабелле Стейн и Мишель Вейнер — за профессионализм и доброту, с какой они мне помогали;

Джемайме Рис-Эванс, Кэтрин Глисон, Полу Мейнсу, Саре Кроуфорд, Шону Паю (спасибо тебе и за ценные идеи), Джеффри Уильямсу, Джонатану Брауну и Мэй Какроу — за то, что они внимательно читали и перечитывали рукопись и вносили поистине бесценные предложения;

Крису Уинслоу — за то, что он двадцать три года назад вместе со мной разработал концепцию Игры (в которую мы, к счастью, так и не сыграли).

За помощь и внимание к деталям спасибо Теду и Сью Конклин и Джейсону Конну. За советы при книгоиздании и поддержку — Лизе Томпсон. Я также благодарен тем, чья помощь оказалась для меня очень ценной: Эндрю Крессвеллу, Джону Ли, Адаму Льюину, Стефани Коэн, Брайану Сэмпсону, Джиллиан Страус, Джону Люку, Шерон Райт, Дороти Кумсон, Джеймсу Джонсу, Кэти Фрай, Саймону Родсу, Бену Фаулеру и Фелисити Де Шен.

Примечания

1

Ваше здоровье! (нем.)

2

Дуглас Адамс (1952–2001) — английский писатель, драматург и сценарист, автор юмористических фантастических произведений, в том числе серии «Автостопом по Галактике». (Здесь и далее примеч. пер.)

3

«Монти Пайтон» — комик-группа из Великобритании, прославившаяся благодаря комедийному телешоу «Летающий цирк Монти Пайтона», фильмам и мюзиклам.

4

«Стоун Роузиз» — британская рок-группа, один из лидеров так называемой «манчестерской волны» на рубеже 1980—1990-х гг.

5

Дик ван Дайк — американский актер-комик, сценарист и продюсер.

6

Речь идет об эксперименте психолога С. Милгрэма из Йельского университета (1963 г.), в ходе которого Милгрэм пытался выяснить, сколько страданий готовы причинить обыкновенные люди другим, совершенно невинным людям, если причинение боли входит в их рабочие обязанности. Стэнфордский тюремный эксперимент проводился в 1971 г. американским психологом Ф. Зимбардо. Он изучал реакцию человека на ограничение свободы, на условия тюремной жизни и влияние навязанной социальной роли на поведение.

7

Мисс Хэвишем — персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды». Мисс Хэвишем много лет носит пожелтевшее подвенечное платье.

8

Джим Джонс — американский проповедник (1931–1978), основатель религиозной организации «Храм народов», последователи которой совершили в 1978 г. массовое самоубийство.

9

Кипс-Бэй, Тертл-Бэй — кварталы в нью-йоркском Ист-Сайде.

10

Снап — детская карточная игра.

11

Город Олбани — столица штата Нью-Йорк.

12

Деннинг — британский юрист и судья (1899–1999).

13

«Шоу Косби» — американский комедийный сериал об афроамериканской семье (1984–1992).

14

Вязальщицы ( фр.) — женщины из народа, ходившие на заседания Революционного трибунала во времена Французской революции XVIII в.

15

Соня, Простачок — имена двух гномов из мультфильма «Белоснежка и семь гномов».

16

Моя вина, моя величайшая вина! ( лат.) — формула покаяния и исповеди у католиков.

17

Славная революция — принятое в историографии название государственного переворота 1688 г. в Англии, в результате которого был свергнут король Иаков II Стюарт. В перевороте участвовал голландский экспедиционный корпус под командованием правителя Нидерландов Вильгельма Оранского, который стал новым королем Англии под именем Вильгельма III.

18

Правила Макнатена — критерии, разработанные Комитетом по законодательству палаты лордов в 1843 г. Согласно Правилам Макнатена, любой обвиняемый считается психически здоровым, если не может быть доказано обратное. Во многих странах эти правила действуют по настоящее время.

19

Билдербергский клуб — неофициальная ежегодная конференция, в которой принимают участие влиятельные политики, бизнесмены, банкиры и главы ведущих СМИ. Попасть на заседания клуба можно только по личному приглашению. Даты их созыва в печати не оглашаются, отчеты не публикуются. Разглашать сведения о заседаниях клуба запрещено.

Content

Кристофер Дж. Эйтс
ЧЕРНЫЙ МЕЛ

Благодарность

Примечания