Ядвига Полонска

Марина Мнишек. Невероятная история авантюристки и чернокнижницы

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1. Я изменю свою судьбу!

– Я полечу высоко-высоко! – закричал малыш и засмеялся.

Он высунул личико из теплого мужицкого тулупа, и улыбнулся.

– Дядя, а где мама? – спросил мальчик.

– Она едет сюда, – палач улыбнулся и медленно погладил ребенка по русым волосам.

Забившие площадь люди молча смотрели как через пару минут палач поднял с промерзшей мокрой земли толстый канат.

– Возьми его, Кирилл, у меня руки заняты! Иль сам петлю надень! Слышь, что говорю-то? – прикрикнул на напарника Никола, пытаясь удержать в одной руке четырехлетнего мальчика, укутанного в тулуп, а другой удобно прихватить петлю.

Второй палач распахнул тулуп и взял на руки мальчика, одетого в одну ночную рубашку.

– Что ж тебе, маленькому, даже одеться не дали, нехристи? – проворчал он, и бросил взгляд на царские палаты за кремлевской стеной.

Ребенок удивленно оглянулся. Вокруг стояли тысячи людей. Он долго смотрел на площадь, заполненную толпой, на башни с бойницами, храм с расписными куполами-луковицами, блестевшими от осеннего дождя, на острые пики стражников, окровавленную плаху рядом с виселицами, тяжелые топоры, покрытые скользким слоем бурой густой крови. Непонимающим взглядом малыш несколько мгновений следил за тем, как накрытые тела казненных тащат к большой телеге, заметил торчащий из-под мешковины сапог, и перестал улыбаться. Подняв взгляд к лицу Кирилла и увидев, что тот смотрит на царские палаты, он повернул свою маленькую головку в сторону Кремля.

Мальчик увидел, как у одного из распахнутых окон стоял юноша. А рядом с ним – монахиня. Он посмотрел на Кирилла и прошептал: «А мама?».

Но, Кирилл настолько был погружен в свои мысли, что не расслышал вопроса.

– Чего тянешь?! Застудить ребятенка решил? – прикрикнул на напарника Никола, поднося петлю к голове мальчика.

– Монахиня… Разве ж истинная монахиня не заступилась бы за ребятенка? Упекла бы его в темницу на веки вечные, что ли. Зачем казнить-то душу ангельскую? – Кирилл оторвал ребенка от груди и на прямых руках протянул Николе. – Где ты видел таких монахинь, чтоб поставив сына на престол царский, младенцев четырех лет отроду на виселицу посылали? То – не монахиня, а служка бесовская.

– Язык-то закуси? – сквозь зубы процедил Никола.

Ему также как и Кириллу, до того не приходилось казнить детей, и он хорошо понимал друга, но сдерживался. Площадь была полна стражниками и царскими наушниками. Он продел голову мальчика в петлю и, не удержавшись, тайком бросил взгляд на палаты.

– Это что? – мальчик почувствовал, как тяжелый холодный колючий канат опустился на плечи.

– Веревочка. Она тебя держать будет, чтобы ты далеко не улетел.

– Мне холодно!

– Сейчас согреешься, – ответил Кирилл. – Тебе тулупчик дадут с сапожками.

На площади послышались крики и женский плач.

– А мама где? Они что – плачут?

– Вон она – у храма, тулуп тебе несет и игрушки. А бабы-то не плачут, у них от холода глаза слезятся, – ответил Кирилл.

– Не затянется она на нем, – сказал Никола.

Кирилл поставил мальчика голыми ножками на толстое бревно, которое специально приволокли, чтобы выбить из-под него.

– Ай, холодно! – заплакал ребенок.

Кирилл резко затянул узел и стал его сдавливать изо всех сил. Но веревка, рассчитанная на взрослого человека, не затягивалась на детской шее. Кому, как ни ему – царскому палачу – было понятно, какие страшные за мучения ждут мальчика. Потому, схватив своими крепкими руками петлю, он стал нажимать на нее, чтобы мальчик, если не умер сразу, то, хотя бы потерял сознание.

– Тяни! – сказал он Николе.

Детское тельце поднялось вверх.

Толпа замерла. В этой тишине, которая как будто застыла, было даже слышно, как падает снег. Снова послышались женские причитания.

Порыв холодного осеннего ветра обжег кожу ребенка под задравшейся рубашкой, и он задергался всем телом от холода и боли.

– Торопись, давай! Промерзнет же! – прикрикнул Никола, смотря, как ножки трехлетнего малыша беспомощно болтаются в воздухе.

Секунда. Две. Десять секунд. Минута. Вокруг стояла звенящая тишина – толпа, затаив дыхание, наблюдала за предсмертными конвульсиями неповинной души.

– Да, пожалейте же вы его! – вдруг во весь голос заорали бабы. – Ребятенка-то за что на такие муки обрекать?!

– Отсеки голову, если уж не хотят миловать! – кричали палачам, возмущенные таким зверством мужики.

Кто-то бросил к Лобному месту тяжелое деревянное топорище, видимо, купленное перед казнью в торговых рядах у площади. И тут же стражники начали теснить возмущенную, уже готовую вступиться за ребенка толпу.

– Как приказано казнить, так и делают! Царская воля! – кричали толпе.

– Палач-то! Сам бездетный что ли?! – отвечали им.

– Почто палачей проклинаете? У них с Господом свой счет! – отвечали стражники.

– Ой! Ножки-то синие стали все! – заверещала какая-то баба на всю площадь и зарыдала.

Толкая локтями и древками копий всех без разбору, переругиваясь, солдаты за несколько минут все же усмирили людей.

Кирилл отошел от виселицы.

– Чего Никола? Неужто, за такие дела пощадит Господь царя-то нашего?

Тот лишь неодобрительно посмотрел на друга из-под густых бровей.

– Ты бы помолчал. Как бы самому вслед за воренком туда не попасть, – Никола кивнул на виселицу. – Ушей вокруг – вон сколько. Своих четверых не жалко – так хоть моих пожалей.

Кирилл посмотрел на виселицу и уже собрался что-то ответить, как заметил в небе большую черную птицу.

Над площадью раздалось пронзительное карканье. Огромный ворон поднялся вверх, разрывая воздух исполинскими крыльями, сделал круг над храмом, и камнем кинулся вниз – к виселице.

Толпа замолкла. Все, кто был на площади – стражники, приговоренные, простой люд, палачи, – ошеломленно наблюдали как птица, почти достигнув земли, снова взмыла над крышами домов, пролетев совсем рядом с умирающим на виселице ребенком, почти коснувшись его крылом, и, поднявшись в воздух, повернула прямо на палаты.

В тишине было слышно, как хлопают крылья ворона. Казалось, что он не видит впереди преграды и готов разбиться о кирпичи царского обиталища. В окне все еще стояли юноша и монахиня – шестнадцатилетний царь Михаил Федорович со своей матерью инокиней Марфой.

– Маринкин ворон! – обреченно сказала Марфа, захлопнув ставни. – Беда нам! Горе мне, что послушалась я архиепископа. – По ее щекам текли слезы.

Федор обнял и прижал к себе мать. Он сам долго не соглашался на царствование. Наученный долгими годами преследований, когда весь их род Романовы пытались истребить то слуги Годунова, то поляки, он мечтал прожить жизнь вдалеке от столицы в тихом имении.

За окном послышался шорох – ворон сел у окна закрытого Марфой окна. Сделал несколько шажков, скребя когтями лаковый деревянный подоконник. И вдруг издал страшный надрывистый звук, который больше походил на человеческий крик, нежели на карканье.

– Пррроклинаю весь род ваш Ррромановский! – послышался через мгновенье за окном шепот.

Птица сделала еще два шага, ударила клювом в закрытую ставню и повторила.

– Пррроклинаю весь рррод ваш Ррромановский! Пррроклинаю весь род ваш Ррромановский!

Сказав это, говорящий ворон взлетел, облетел площадь и опустилась на перекладину виселицы.

Мелкие капли дождя уже покрыли детское лицо. Ворон опустил голову вниз. Детские ножки все еще неуклюже сгибались на весу, а ручки с растопыренными толстыми пальчиками, словно у птенца, дергались вверх-вниз.

Птица гордо подняла голову и, будто бы не видя собравшихся, повторила.

– Пррроклинаю весь род ваш Ррромановский!

Вдруг раздался нечеловеческий смех. Злой, грубый хрип и предсмертный крик. Перед глазами промелькнула рассеченная надвое широкая волосатая грудь, последний, полный насмешки угасающий взгляд. А дальше – комната с низким потолком и тяжелыми глыбами камней, выступающими из стен. Тюрьма – это была ее тюрьма.

«Но, кто этот человек? – она открыла глаза и уставилась непонимающим взглядом на статую Богородицы. – Кто этот человек?»

Упершись коленями в острые углы мраморной ступеньки, и не замечая боли, одиннадцатилетняя девочка стояла так уже несколько минут. Ее полные слез глаза, наконец-то разглядели статую. Видение, наконец, отступило – эта страшная казнь, отвратительный мужчина, рассеченный надвое, темница. Она опять оказалась в плену у своих видений. И только сейчас заметила, что беспрерывно повторяет часть молитвы: «Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae». Она попыталась продолжить молитву, но перед глазами снова стали проноситься ужасающие видения – грубые мужские мозолистые ладони в шрамах бережно забирают маленького четырехлетнего мальчика из кроватки, одетого в нежно голубую шелковую ночную рубашку, расшитую тончайшими узорами. И снова мальчик спрашивает: «Мама, а куда они меня уносят?».

«Они хорошие, сынок», – отвечает ему девочка вслух, стоя на коленях у ног статуи Богородицы, а затем ее губы продолжили шептать: «Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae».

– Мама, во что мы с ними будем играть?

– В богатырей и птичек, – отвечает вместо нее палач.

– Укутай его, – приказывает второй мужской голос.

Мальчика заворачивают в теплый тулуп и уносят. Навсегда. По холодным улицам далекого чужого города. К лобному месту. К виселице.

– Невинная душа!

– Да, такое послушание только Богом может быть даровано. Должна же среди этих Мнишеков быть хотя бы одна чистая душа!

Два женских голоса снова вернули девочку в реальность. Знатные пани, проходя мимо после причащения, обратили внимание на Марианну, в слезах молившуюся Богородице, и заодно решили еще раз высказать свое отношение к этому дому и его хозяевам.

Марианна подняла голову и, увидев перед собой каменную статую, прикрыла глаза белыми нежными ладонями. Один вопрос не давал ей покоя уже несколько месяцев – все то время, когда ее преследуют страшные видения. Она понимала, что как-то связана с этим окровавленным мужчиной и казненным ребенком, с тюремной камерой.

«Разве это мое будущее? Моя судьба? Или просто знак свыше? – опять спросила она себя. – Орган молчит. Служба закончилась».

Марианна наконец-то обратила внимание на тишину в храме, оглянулась и увидела, что гости и свита степенно выходят из костела вслед за отцом и матерью – паном Ежи и панной Ядвигой. И только последние шляхтичи из бедных родов, склонив голову и прижав сабли к бокам, медленно направлялись к ксендзу, чтобы совершить причастие.

Их шаги гулко отдавались в просторном храме. Марианна, еще не вполне понимая, что происходит, скользила взглядом по мраморным плитам, стенам, по картинам из жизни святых, цветным витражам и многочисленными скульптурами. На секунду она остановила взгляд на большом образе Спасителя, висевшего над алтарем костела. Это распятие стояло над прекрасным и изысканнейшим престолом, работы итальянских мастеров. Точно такой же Ежи Мнишек видел в одном из храмов Кенигсберга, когда обучался в университете. На боковом верхнем ярусе храма виднелись трубы органа – предмета особой гордости ее отца. Инструмент был сделан немецкими придворными мастерами по специальному заказу воеводы. Под самым же куполом, на расписанных маслом стенах она наконец разглядела знакомые с детства изображения Рождества Девы Марии, Введения Марии во Храм, Обручение со св. Иосифом, Рождество Христово и другие евангельские сцены. Между этими работами итальянских мастеров, на грубых камнях, были высечены герб Самборов и гербы архиепископов, правивших местной епархией.

Знакомая обстановка успокоила Марину, она продолжила рассматривать храм, вглядываясь в ниши, где были установлены скульптуры ветхозаветных пророков Даниила, Иеремии, Давида, Ионы, Иезекииля, Исайи… А через некоторое время, уже почти забыв о пережитом, она опять взглянула на причащавшихся. Кто-то из гостей дома, вкусив святых даров, не обращая внимания на окружающих, погруженный в собственные мысли, прошел мимо нее. Она смотрела на то, как пастор вкладывал в рот причащающимся белоснежные гостии – плоские хлебцы из пресного теста. Вспомнила, как в детстве любила наблюдать за монахами, которые смешивали муку с водой в больших чанах, а потом раскладывали тесто в специальные формы с рельефными изображениями распятия, агнца и других символов.

«Неужели это все случится со мной? – девочка вдруг вспомнила про свои видения, и ужасаясь от собственных мыслей ответила себе: – А с кем же еще? Если привиделось мне, с кем еще такое должно произойти? Но почему? Я не хочу! Я не буду! Я клянусь! Клянусь, что этого не случится никогда!»

– Пани Марианна… – донесся сзади настойчивый шепот.

Она повернулась, и увидела склонившееся над ней, обеспокоенное лицо своей любимой няни – Евы.

Ева внимательно посмотрела на девочку. Круглое заплаканное личико, с огромными карими глазами, длинные ресницы и пухлые губы.

– Бедная девочка! – прошептала она. – Ты опять плакала…

Ева достала из кармана платок и собралась вытереть щеки своей воспитанницы, но Марианна уже пришла в себя, медленно встала, гордо подняла голову, быстрыми и незаметными движениями вытерла глаза и щеки своим платком, еще раз перекрестилась и быстро пошла к выходу из храма, так и не причастившись. Пожилая няня даже не успела напомнить ей о причастии.

Огромные своды костела и разноцветный свет, проникающий сквозь витражи, наконец-то полностью вернули ее в реальность.

«О, Боже! Я не хочу покидать эти места! Клянусь, я сама устрою свою судьбу так, чтобы никогда в жизни не было всех этих ужасов», – думала она.

Возможно, не забудь Марианна причаститься, и не состоялась бы странная встреча, которая изменила всю ее жизнь. Но сейчас бойкая девочка, разглядывая с младенчества знакомое убранство костела, твердыми шагами направлялась к выходу и думала о доме, о родителях и о том, что ее отец, один из самых влиятельных воевод в Речи Посполитой, никогда не даст ее в обиду.

– Все мы знаем свою судьбу до самого последнего мгновения! Но лишь тот, кто сможет ее изменить, проложит себе два пути – к доброй или злой славе.

«Какие гадкие звуки», – Марианна даже поежилась от скрипучего высокого и сиплого голоса.

– Что вы себе позволяете, отец Паулюс? – подоспевшая Ева нежно взяла Марианну за локоть и подтолкнула ее, чтобы увести прочь от неожиданно оказавшегося рядом с девочкой, как будто возникшего из густого насыщенного ароматом свечей и духов воздуха, карлика в рясе.

Но Марианна, словно завороженная, стояла и смотрела на маленького, поджарого монаха-бернардинца, в рясе, покрывающей его тщедушное стареющее тельце. А он, не моргая, словно вцепился в нее своим строгим, испытывающим, хитрым взглядом человека, не прощающего ошибок. Что-то было зловещее в этих воспаленных, проницательных, слегка раскосых карих глазах.

Марианне до того времени не представлялась возможность внимательно рассмотреть Паулюса, хотя тот и обучал наукам ее старших сестер. Но, несмотря на то, что монах почти каждый день бывал в замке, ему всегда удавалось уклоняться от встреч с ней. Она опустила взгляд на слегка выступающие острые скулы и увидела, пожалуй, слишком большой для такого маленького лица орлиный нос, тянувшийся к тонкой нитке потрескавшихся губ.

Монах улыбнулся, и по всему его лицу разошлись длинные глубокие морщины – от носа к подбородку, от глаз к вискам и одна, словно, перерезающая лоб на две равные половины – от переносицы – вверх.

– Выбор за человеком! Выбор – высшая свобода, данная Богом! – продолжил Паулюс.

Откуда-то из-под длинных складок появились его жилистые и костлявые руки, перебиравшие янтарные четки.

– Если выбор за человеком, и все так просто – зачем же вы, святой отец, говорите о свободе? – спросила Марианна, пораженная странным совпадением своих недавних мыслей и слов монаха.

Ее голос прозвучал надменно и слишком высокомерно для одиннадцатилетней девочки – она изо всех сил старалась скрыть свое волнение.

– О, пани Марианна! Поистине, Господь наградил редким умом и талантами дочь нашего покровителя, пана Мнишека! – ответил Паулюс.

Он смиренно поклонился и спросил: «Позволительно ли мне будет вручить вам этот скромный монашеский дар? Дабы вы не забывали о том, что все мы ходим под Богом и, каковы бы ни были наши решения, они предначертаны еще задолго до нашего рождения».

Паулюс полез рукой в карман рясы и достал оттуда крохотный медальон на тоненькой золотой цепочке.

С поклоном вручив его Марианне, он с отрешенным видом отошел в сторону, пропуская юную пани со служанкой и почтенно остановившихся в нескольких шагах позади них шляхтичей.

– Какой ужасный этот Корвус, – ворчала Ева, уже выйдя из храма. – Напугал девочку… Что он подарил тебе, милая?

Марианна настолько серьезно задумалась над словами монаха, что даже забыла про медальон. Она разжала ладонь и увидела изображение сестры апостола Филиппа, праведницы Марианны Ликаонской – ее небесной покровительницы. Медальон был очень тонкой работы, и святой лик, казалось, сиял в ладони.

– Откуда у монаха деньги на такой чудесный подарок? – удивилась Ева.

Улыбка промелькнула на лице девочки: медальон ей очень понравился. Ей никто никогда не дарил ничего подобного. Она видела медальоны у старших сестер и у матери, и всегда хотела такой же, но стеснялась попросить.

– Надо же, – сказала Марианна. – Корвус угадал.

Монах Паулюс пользовался особой славой среди дворовой челяди и слуг. Простолюдинов пугал и его очень маленький рост – не выше десятилетнего ребенка – и невероятных размеров огромный обученный разговаривать ворон, которого монах подобрал еще птенцом и часто носил у себя на плече. Из-за этой птицы ему и дали прозвище – Корвус. Что с латыни переводится именно как – ворон.

Сказать, что Корвус чем-то, кроме роста и дружбой с птицей, отличался от других монахов-бернардинцев, процветавших под покровительством семьи Мнишеков, было бы неправдой.

Это был обыкновенный служитель, как и все остальные, исправно ходивший на мессы, никогда не выделявшийся особыми талантами или желанием в чем-то опередить других братьев. Некоторых, впрочем, настораживала его страсть к книгам – он днями не выходил из библиотеки монастыря. Но и эта тяга к знаниям не была чем-то особенным: тоже невидаль – любовь к переводам книг среди божьего племени, тем более, среди бернардинцев. Так что, к Корвусу давно привыкли, а чернь даже начала питать к нему какое-то суеверное уважение. Особенно после того, как воевода Ежи Мнишек поручил Корвусу обучать своих дочерей наукам.

* * *

– Ну, что же, пани Марианна, вот и ваше время пришло обучаться точным наукам, – Корвус внимательно посмотрел на девочку и улыбнулся.

В учебной комнате, специально обустроенной воеводой для своих дочерей в замке, было много книг и учебников, написанных Корвусом специально для дочерей пана Мнишека. Стены были обвешаны картами Речи Посполитой, Самборского воеводства, Священной Римской Империи. И еще одна, огромная, во всю стену карта, на которой был изображен Старый Свет и отрытые недавно земли Индии и Африки. На полках стояли засушенные, приклеенные к дощечкам образцы трав и цветов. Там же – редкие камни и минералы. Сама же комната была очень просторной и светлой. Ежи Мнишек заботился о своих дочерях и делал все для того, чтобы они получили лучшее образование.

Ее сестер Корвус учил с тринадцати лет. Но Марианна после той встречи в храме с позволения отца почти сразу начала обучаться у монаха. Больше всего ее интересовали богословие, философия и ботаника.

– Да, я с удовольствием возьмусь за точные науки, святой отец. Как-никак я на два года опередила своих сестер. Правда? – хитро улыбнулась она.

– Гордыня – злейший враг рода человеческого, пани Марианна, – Корвус изменился в лице. – Она испепеляет вашу юную душу. Да, кстати. Я забыл у вас поинтересоваться… Так, зачем вам надо было знать о свойствах отвара полыни?

Желание узнать больше, чем позволял ей ее наставник, всегда стоило ей строгих нравоучений. И, похоже, сегодняшнее любопытство опять не прошло для нее даром.

– Мне просто стало интересно, – смиренно ответила она.

– Ваша гордыня и любопытство, не свойственные другим юным пани, рано или поздно может привести к крайне неблагоприятному исходу, – скрипел своим голосом рассерженный Корвус. – Вы даже себе представить себе не можете, свидетелем каких страшных тайн можете стать, прочитав одну из книг, которыми вы так интересуетесь! Всему есть мера, пани Марианна! Мера – основа жизни! Человек без меры гибнет! Как полевой цветок, который поливают каждый час водой. И в результате это создание Божье вместо того, чтобы радовать нас своей красотой, гниет и чахнет. Былая его красота превращается в прах!

«Видимо и тебя, старый карлик, в молодости обучили такому, что от былой красоты ничего не осталось», – подумала Марианна.

Она сидела, потупив взгляд, и делала вид, что глубоко сожалеет о своем желании прочитать одну из книг о секретных свойствах трав.

Блестящий, иссиня-черный, словно высеченный из камня неизвестным скульптором, ворон, важно кивая головой, ходил по столу, и бездумно повторял за своим хозяином.

– Пррревращается в прррах! – говорила птица, в точности передавая резкий голос и интонации хозяина.

– А вы, пани Марианна, еще слишком юны, чтобы разобрать знание истинное от замаскированной лжи!

Марианна почти наизусть знала все нравоучения монаха и в эту минуту продумывала возможные способы раздобыть сведения о странном наборе букв, который обнаружила в одной из книг, хранящихся в библиотеке отца.

Услышав что-то новое, а именно – фразу о «замаскированной лжи», она со свойственной ей еще детской вспыльчивостью встала и подошла к столу монаха.

Взяв в руку перо, она обмакнула его в чернила и нарисовала на листе бумаги одно из засекреченных слов той самой рукописи – HMOAR.

Корвус побледнел.

– Что вы такое делаете, пани? – спросил он еле двигавшимися губами.

– Что это значит, Корвус? – надменно спросила Марианна.

– Я не понимаю, что это. Просто набор букв, – уже спокойно, овладев собой, ответил монах.

– Нет. Вы должны это знать, – твердо сказала Марианна. – Иначе все ваши знания – это пустословие.

Она отошла к своему столу и гордо села за переписывание урока по ботанике, который был прерван ее неосторожным вопросом.

– Описание корней розы собачьей, – кротким голосом произнесла она, и начала писать, проговаривая текст вслух. – Некоторые виды имеют ветвистый каудекс, от которого отходят многочисленные длинные и при этом деревянистые корневища.

Марианна незаметно следила за монахом.

Он некоторое время стоял, не двигаясь, видимо, потрясенный ее выходкой, потом, спохватившись, взял негнущимися пальцами листок с написанным на нем странным сочетанием букв. Подошел к камину и бросил в огонь. Дождавшись, пока последний огарок листа превратится в пепел, Корвус сел за стол и стал что-то писать.

Марианна уже закончила с корнями собачьей розы или как его обычно называют – шиповником, наполовину перерисовала строение плодов, и заметила, что учитель подошел к ней. Ничего не говоря и не выпуская листка бумаги из руки, Корвус дал ей прочитать то, что писал последние несколько минут.

«Милая девочка, ты зашла слишком далеко. Забудь не только это слово, но и книгу, в которой прочитала его, и комнату, в которой хранится эта книга. Забудь все, что связано с рукописью. За такое карают костром».

Убедившись, что Марианна прочитала, Корвус отошел к камину и спалил в нем свою записку. А Марианна, ничего не говоря, собрала свои листы, уложила перо и чернильницу в изящную перламутровую шкатулку, встала, вежливо поклонилась и вышла из комнаты.

Через минуту в комнату вошла Ева, посланная юной панночкой. Она забрала учебники и с удивлением посмотрела на монаха. Тот, словно статуя, неподвижно стоял, вцепившись своими ручками в край стола с такой силой, что костяшки пальцев стали белыми как у мертвеца, и смотрел на огонь.

Марианна была в ярости. Еще никто и никогда не смел ей указывать на то, что следует помнить, а что – забыть. И, тем более, не грозил ей казнью.

«Чертов карлик! Мерзкий, гадкий хитрец! Начитанная чернь! Думаешь, ряса возвышает тебя над моим саном?! Ты еще посмотришь, на что я способна, поганое чудовище», – думала она, проходя по длинным коридорам замка.

Из двора донесся звук отъезжающей кареты. Она подошла к окну и увидела, как отец, сопровождаемый большой свитой покидает замок. Большая свита могла означать только одно – Ежи Мнишек отправлялся в Варшаву к королю Сигизмунду 3. То есть, вход в библиотеку отца в ближайшие недели для нее будет открыт. Не раздумывая, Марианна со всех ног бросилась в библиотеку.

«Ты еще сам у меня будешь просить, помочь тебе разобраться в твоих книгах! Убогий монашек», – продолжала она ругать Корвуса.

Внезапно она спохватилась и резко остановилась. Убедившись, что никто за ней не следит и ее никто не видит, она неслышно прошла через коридоры замка и вошла в просторный зал библиотеки.

Библиотека была любимым местом времяпрепровождения Ежи Мнишека между пиршествами и балами. Это была одна из самых красивых комнат их роскошного замка. Стены библиотеки были отделаны панелями из дуба, покрытыми тончайшей резьбой. На стенах, как и в учебной комнате дочерей, воевода повесил карты. Только у себя он предпочел иметь подробные карты, с указанием мостов, главных дорог, городов Речи Посполитой и соседних государств. На небольших полках, которые были повешены между окнами стояли редкие китайские скульптурки, вырезанные из костей древних животных и покрытые темным лаком. Были там и фарфоровые игрушки, ветки кораллов, ракушки и несколько самородков с вкраплениями золотых и серебряных точек. Пол библиотеки был устлан огромным персидским ковром с восточными орнаментами, а стены украшены гобеленами с изображениями крестового похода и сцен из жизни рыцарей в белых плащах с красными крестами, воевавших в далекой Палестине. В глубине комнаты располагался камин, и вся библиотека была залита светом, который буквально заливал комнату через множество стрельчатых окон.

На столе, за которым любил подолгу работать воевода, стояли письменные принадлежности и красивые безделушки из металла, дерева, слоновой кости – по большей части изображения античных богов и героев. Рядом со столом, в углу комнаты, в большом комоде хранились книги с записями расходов, долговые расписки, закладные и другие бумаги.

Воеводе годами приходилось жить в кредит, поскольку он не мог отказать себе в роскоши. И в замке время от времени появлялись богатые купцы – кредиторы Мнишека, которые грозили ему королевским судом. Но высокомерный вельможа бесцеремонно выпроваживал их. Он пользовался огромным доверием короля. Особенно в вопросах устроения балов, празднеств, а также развлечений, о которых не принято было говорить вслух. Потому Мнишек не воспринимал такие угрозы всерьез. Среди дворян Речи Посполитой, пан Ежи имел дурную репутацию. Ему, сыну беглого богемского королевского подкормрия, приписывали и поиск куртизанок для короля, и дружбу с протестантами, и связи с чернокнижниками, и многие другие неблаговидные деяния.

Он, перешедший в католичество кальвинист, не скрывавший, что причиной смены веры для него стало желание разбогатеть, сильно гордился тем, что получил сан воеводы и приблизился к королевской особе. Этим Мнишек еще сильнее восстановил против своей семьи фактически все знатные польские фамилии. Такое неподобающее поведение, тут же сказалось и на финансовом положении пана Ежи. С Самборским воеводством, дарованным королем, почти перестали торговать другие области Речи Посполитой. А сам он, не желая умерить свои аппетиты, связался с ростовщиками и разбойниками, которые одалживали ему деньги в обмен на разрешение прятаться от королевских судов в лесах воеводства. Закладные и расписки почти под завязку забили огромный комод. Марианна не один час просидела в библиотеке, читая эти документы и подсчитывая, сколько денег ее семья должна посторонним людям и когда надо будет возвращать деньги.

Но сейчас ее интересовало не это. Она обвела взглядом расставленные по библиотеке кресла, диваны и складные стулья, и, увидев легкую приставную лестницу, взяла ее. Поднявшись на самый верх, Марианна достала старый потертый фолиант.

Начало книги ее не интересовало – это были любовные стихи германского рыцаря фон дер Фогельвейде. Красивые стихи на немецком языке. Они ей, бесспорно, нравились, но важно было то, что хранилось на 613 странице этой книги. Вот она!

Марианна быстро соскочила с лестницы, рискуя, запутавшись в юбках, подвернуть ногу, и побежала к отцовскому столу, на котором всегда лежала пачка чистой бумаги, перья и чернила. Открыв нужную страницу, она начала старательно переписывать шифр на вложенном крохотном листочке, вырезанным из какого-то письма.

Pro solution tertia est statuam reliquias in sub longe capsam angulum, et Anna prope S. agmen ostendens continentes Rose…

Переписав несколько десятков слов, среди которых слова, а, скорее всего, фраза «GMEENLIAT HMOAR» была написана в конце, она поставила книгу на место, отнесла лестницу в угол комнаты, где та стояла до ее прихода, и вышла из библиотеки.

Стараясь не шуметь, она пробиралась по длинным коридорам замка и чувствовала, как зажатая в ее руках записка буквально жжет кожу. Никем не замеченная девочка зашла к себе в комнату.

– Пани Марианна! А я уже не знала, что и думать! Милая моя! – Ева была напугана ее отсутствием.

– Няня, а я тебя искала, – изобразила радость Марианна и, подбежав к Еве, крепко обняла ее.

* * *

Отец должен был вернуться не раньше, чем через неделю. Это давало Марианне возможность относительно спокойно, когда матушка с сестрами уходили на прогулку в парк или отдыхали от внезапно наступившей в апреле жары у себя в комнатах, проводить в библиотеке по два-три часа.

Мать Марианны – пани Ядвига – вела очень скромную жизнь. Она почти не участвовала в балах и пиршествах, которые устраивал ее муж. Обычно она поднималась рано утром и, позавтракав, шла с дочерями на прогулку. Иногда прогулки были настолько ранними, что гуляя в саду, они с девочками слышали, как в гостевом здании замка продолжаются бурные ночные возлияния. В такие дни, Ядвига брала дочерей, и впятером они шли в ближайший лес, каждая – с часословом и с четками. Они выбирали какое-то тихое и укромное местечко и, усевшись в ряд, молились. После этого девушки недолго бродили по лесу, где собирали цветы, а вернувшись в замок, слушали короткую утреннюю мессу. Затем они садились верхом на прекрасных иноходцев, снаряженных уникальными по красоте сбруями, к ним присоединялись гости дома и местные дворяне, и все вместе отправлялись на прогулку в поля.

Вернувшись в замок и пообедав, панна Мнишек отпускала дочерей на несколько часов, а сама уходила в свои покои до вечера. А после ужина, в зависимости от настроения, девицы с матерью или играли в шарады или также как и днем, тихо расходились по своим делам.

Получив разрешение матери, Марианна в ясные дни занималась своими делами в беседке прекрасного сада, разбитого между четырьмя отдельно стоящими зданиями Самборского замка. Замок был расположен в красивой местности на левом берегу Днестра. Это был роскошный дворец, вокруг которого разросся большой, хорошо укрепленный город, защищенный рвами и толстыми крепостными стенами. Получив эти земли, Мнишек исправно выполнял обязанности воеводы. Самбор являлся одним из форпостов королевства, гранича с землями казаков и татар. Пан Ежи неоднократно отбивал нападения татар. Но он не стал укреплять свой замок, показывая всему миру, что уверен в своих силах настолько, что не нуждается в какой-то особой защите своей семьи.

Марианна любила резную деревянную беседку между дворцом короля и дворцом королевы, которые, несмотря на особый статус воеводы, все же ни разу не посетили эти земли. В отдалении от этих двух дворцов был построен палац для гостей, в котором помещалась лишь обширная столовая. А рядом с палацем – здание приемной залы. Так как их королевские величества никогда не посещали Самбор, и, судя по всему, не собирались этого делать, Мнишек свободно расположился со всей семьей во всех помещениях. А вокруг остальных зданий, окруженных громадными садами, построил многочисленные службы – кухни, сараи, конюшни и погреба.

Долгое отсутствие отца, конечно, избавило Марианну от необходимости постоянно являться на обеды и ужины, но все ее попытки расшифровать странное письмо, оказались безрезультатными. Однажды она подумала, что, возможно, найденная страница – это часть разбросанной по разным книгам рукописи и снова возобновила свои тайные походы в библиотеку.

Марианна уже поняла, что раз листок был запрятан на самом верху, в ряду книг без каких-либо надписей на корешках, среди нескольких сотен таких же томов, значит, отец мог вложить туда и еще какие-то сведения.

За первые три дня она успела перелистать около сотни книг. Благо дни стояли очень жаркие, и матушка с сестрами почти не выходили из своих покоев. Еву же она отпускала в Самбор повидаться с сестрой.

Как и рассказывал ей отец, большая часть рукописей на верхних полках содержала в себе своды законов разных стран – от Эллады и Древнего Рима до кодексов германских княжеств и северных королевств. Лишь четыре книги, как оказалось, имели другое содержание. Первая – сборник стихов фон дер Фогельвейде, на который она случайно наткнулась, когда учила дохристианскую историю Римской Империи. Еще была книга о святом Бернардине Сиенском – основателе ордена бернардинцев, которому покровительствовал отец. Книга о древней восточной игре с множеством фигур. И еще одна очень старинная и не менее странная – с чистыми пожелтевшими от времени листами.

Поразмыслив, она отложила «пустую» книгу, взяла три выбранные, спустилась вниз и стала просматривать страницу за страницей. Но к своему величайшему сожалению, Марианна не нашла там ничего интересного. За исключением описания старинной восточной игры.

Вечером, точно следуя инструкции, девочка нарисовала поле сражения из 64 клеток, вырезала из плотной бумаги королей, военачальников, офицеров, кавалеристов и пехоту, пометила клетки буквами и начала играть.

Через несколько недель Марианна уже отчаялась разгадать письмо. Но ее авантюрная натура, которой для ощущения полноты жизни была необходима какая-то тайна, всерьез увлеклась шахматами. Во время одной партии в комнату постучалась Ева.

Перепуганная Марианна спрятала бумажное поле с фигурками под одеяло и забыла в спешке записать последний ход.

Ева напомнила ей о времени обеда и, не входя в комнату, удалилась. Тем же вечером Марианна безуспешно пыталась восстановить игру.

«Что же это такое, – думала Марианна. – Вот В-3, оттуда я переставила пешку на В-4, а может, это было на С-3, если так, то потом черные должны были бы сыграть с F-2 на…», – она широко раскрыла глаза и чуть ли не до крови закусила губу.

Девочка вскочила с кровати, подбежала к камину, за которым под дубовой панелью хранила листок с шифром.

«Где? Где он? – она судорожно раскрывала сложенный листок. – Вот! GMEENLIATH HMOAR!»

Она взяла чистый лист бумаги и начала переставлять буквы. Сначала выходила какая-то абракадабра. Но, переставив последнюю букву на место первой, предпоследнюю на место второй, уже на половине слова она поняла, о чем идет речь.

«GENITALEM HORAM! Гороскоп», – Марианна в ужасе застыла, понимая, что Корвус был прав, предупреждая ее.

За такие открытия ее точно ждала участь еретички. Церковный суд без раздумий отправлял на костер ведьм и колдунов и за более невинные проделки с травами или за гадания на бобах.

«И что же теперь? – вдруг подумала она. – Мне отказаться от разгадки?»

Поборов страх и волнение, она принялась расшифровывать остальные слова тем же способом. Но снова получилось что-то непонятное. Слова не составляли предложение. Получался какой-то бред умалишенного.

«Pro solution tertia est statuam reliquias in sub longe capsam angulum, et Anna prope S. agmen ostendens continentes Rose reliquias Crucis acerra non tangit est clavem fracturam peterent in inde opere quod testaceo genitalem horam».

Она перевела написанное с латыни.

«Для решения третьей опоры в дальнем левом углу под Анной колонна Святой показывает крест остатки розы гроб с трещиной не влияет на основную цель работы которыми являются мощи гороскоп».

«Чушь какая-то», – подумала она и пошла в библиотеку за книгой о подвигах Святой Анны.

Но в жизнеописании матери Богородицы не было ничего, указывавшего хотя бы намеком на гробы с трещинами, поля или розы. Да и мощей этой святой в Польше, как сказал ей через несколько месяцев скитающийся монах из ордена паулинов, не было. Задавать наводящие вопросы самборским бернардинцам она побоялась.

Он забрел к Самборскому замку с кружкой для сбора на нужды бедняков, и Марианна воспользовалась случаем, попросила мать разрешить ей подать монаху милостыню. Она подошла к монаху, и, бросив злотый в кружку, попросила благословения.

– Не могли бы вы рассказать мне святой отец о Святой Анне – матери Богородицы? – спросила она, смиренно приняв благословение.

И монах поведал ей, то, что было давно известно. Он, видимо, был любителем болтать языком. Причем, говорил он странно, чуть ли не стихами, и приукрашивая речь эпитетами. Поэтому его рассказ занял больше получаса. Удивленная и слегка встревоженная долгим отсутствием дочери Ядвига подошла к ним вместе с фрейлинами, и, внимательно выслушав рассказ, спросила, давно ли монах был в Варшавском костеле Святой Анны, известным всей стране своей красотой. Монах, как оказалось, в Варшаве ни разу не был, хотя долго описывал красоты этого храма со слов настоятеля своего монастыря.

– Хранятся ли в нем чьи-то мощи, святой отец? – начала догадываться Марианна.

– Есть там мощи праведников великих, которых имена известны мне не все. Вернее было бы сказать, ни об одних из мощей тех мне не известно ничего. Но быть должны и ниши, и шкатулки, к которым покланяться ходит люд, чтоб излечить недуги и пороки – себя, своих родных благословить.

Монаха пригласили пообедать в доме для прислуги, на что он с удовольствием согласился, и покинул замок Мнишеков только на следующее утро, так как его сдобренная увесистым куском мясного пирога и кувшином красного вина проповедь, которую он монотонно читал зевающей челяди весь день, закончилась затемно.

На рассвете, когда паулин покидал ворота замка, Марианна уже вовсю расшифровывала письмо. Странная манера переставлять слова в предложениях, навела ее на мысль, что слова могут быть, точно также как и буквы намеренно перепутаны. Вечером добраться до заветных листов с тайной гороскопа ей не удалось, и половину ночи она ворочалась в кровати, пытаясь уснуть. А рано утром она дождалась, когда Ева выйдет из комнаты, и достала бумаги.

«Pro tertia statuam in longe angulum et prope agmen ostendens Rose Crucis non est fracturam in opere testaceo inde peterent clavem quod tangit acerra reliquias continentes in Reliquiarium capsella iacet pandunt vestigia nigrae ecclesiam Sancti Anne genitalem horam», – прочитала она.

Переведя со словарем текст, у нее получилось следующее:

«За третьей статуей, от дальнего угла около колонны с изображением розы и креста есть трещина в кладке там ищи ключ которым открывается шкатулка с мощами в шкатулке под мощами лежит разгадка костел Святой Анны гороскоп».

Девочка задумалась. Попасть в Варшаву, тем более без присмотра, можно было только одним путем – попросив об этом набожную матушку.

* * *

Ядвига с умилением смотрела на Марианну. Девочка отличалась от своих сестер неиссякаемой жаждой знаний. Сестры Марианны тоже были образованными, но Ядвига не видела и не слышала, чтобы юные девушки с таким интересом изучали науки и были настолько набожными. Кроме того, ей самой, давно не бывавшей при королевском дворе, хотелось побывать в столице и покрасоваться в свете.

– Ну, что же, милая, я думаю, что нам всем неплохо бы было выехать в Варшаву. Заодно заедем в эту церковь. Посмотрим, все ли там настолько красиво, как описывал этот красноречивый монах.

– Матушка, спасибо! – Марианна захлопала в ладоши от радости.

– Чем тебя так удивило это описание церкви? Или тебя поразили поэтические эксперименты этого странника? – с легкой иронией спросила Ядвига.

– Он с такой легкостью перебирал слова, матушка, что мне не терпится посмотреть на люд, спешащий к мощам, чтоб исцелить свои пороки и недуги, – ответила Марианна и засмеялась.

Но поездка состоялась только через два года. Король решил устроить большой бал в честь приезда папских послов из Ватикана, и по всей стране с приглашениями были отправлены гонцы. Мнишеки остановились в крохотном варшавском дворце Ядвиги – доме семьи Тарло. Они разместились в левом флигеле, окна которого выходили на берег Вислы.

– Увы, Марианна, тебя еще рано представлять в обществе, поэтому ты останешься здесь, – сказала Ядвига, подойдя к дочери, смотревшей на рыбацкие огни на реке.

– Да, мамочка, – равнодушно ответила Марианна.

– Ты не расстроена? – удивилась Ядвига.

– Расстроена, матушка.

– Бедная моя. Ну, потерпи еще один год, – мать погладила Марианну по волосам.

– Конечно, – Марианна повернулась к матери, улыбнулась и нежно взяла ее за руку. – Можно мне будет с Евой посетить костел Святой Анны, матушка, пока вы будете собираться на бал?

– Вдвоем? Ты в своем уме, дитя мое? – недоумевая ответила Ядвига.

– Разве я сказала, что вдвоем? Может с нами пойдет Войцех?

– Войцех? Почему бы и нет? – подумала Ядвига. – Хорошо, я поговорю с отцом.

Войцех – двоюродный младший брат мужа сестры Марианны, шестнадцатилетний юный гусар, по причине своего не очень высокого происхождения не был приглашен на бал. Видимо, заранее настроенный родней, он с первого же дня прибытия Мнишеков в Варшаву, посещал родовой дворец Тарло, и вел долгие беседы с Ядвигой и Марианной на самые разные темы. Особым умом он не отличался, но для реализации плана Марианны подходил идеально.

После одобрения затеи с церковью паном Ежи, Войцех с радостью согласился сопровождать Марианну. И в назначенный час – восемь утра уже сидел в гостиной, ожидая… возможно свою будущую супругу.

– Ну, что же? Вы готовы? – строго спросила Ядвига.

– Конечно, пани Мнишек! – гордо ответил Войцех, положив руку на рукоятку сабли.

– Тогда прекрасно.

В гостиную вошла Марианна. Ева уже стояла во дворе и разговаривала с пожилым кучером.

Марианна под ручку с юным гусаром вышли из дворца, сели в карету и поехали по кривым улочкам столицы к костелу.

Они подоспели к самому началу мессы. Видя роскошную карету и выходящего из нее молодого гусара, подающего руку богато одетой неизвестной панночке, народ расступился. Перекрестившись, Марианна вошла в костел. Пройдя к первым рядам, она села с левой стороны у той самой третьей колонны.

В течение почти всей службы она косилась на статую святого, за которой в трещине между камнями должен был находиться заветный ключ. В правом углу от алтаря она увидела нишу с мощами. Это было довольно узкое углубление в стене, в котором находилось две маленьких и одна большая шкатулка.

В какой-то момент мессы Марианна сильно испугалась. Она понимала, что совершает злодейство – собирается нарушить покой святых мощей, идет на смертный грех. И, боясь закричать от страха, она опустилась на приступку около скамейки и встала на колени.

Но Марианна не молилась, ей просто было не по себе, и она тихо плакала. Только подрагивавшие плечи выдавали ее состояние.

Впрочем, Ева не удивилась, видя, что происходит с ее воспитанницей. Но Войцех и люди, находившиеся в церкви, с жалостью и благоговением смотрели на девочку из знатной семьи, которая так искренне молится. Голос священника, начавшего проповедь, вернул Марианну в реальность.

«Это всего лишь человек – этот ксендз. Такой же, как и я. И он должен знать, что хранится у него в церкви. И с ним ничего не случилось, – вдруг подумала она. – Даже если он и не знает, то кто-то из служек – точно об этом знает. И живет себе спокойно».

Она вытерла платком слезы и села на скамью. Подняв глаза она снова посмотрела на высеченные на колонне розу и крест, взглянула на статую, потом на нишу с мощами и повернулась к Войцеху.

– Не могли бы вы сделать так, чтобы в минуту моего преклонения перед мощами, рядом никого бы не было. Я хочу попросить святых о помощи в очень важном деле.

– Само собой, пани Марианна. Не беспокойтесь! – горячо прошептал Войцех.

«Эта девица слишком впечатлительна и наивна. И это мне в ней пока что не очень нравится. Хотя положение ее отца, действительно, может стать для меня хорошим подспорьем», – подумал Войцех, и, погладив рукоятку своей сабли, гордо поднял голову.

Приближалось время причастия. Паства в нерешительности встала, поглядывая на юную пани, как бы предлагая ей пройти первой. И Марианна, изящно наклонив голову, кивком поблагодарила прихожан и направилась к священнику. Следом за ней пошел Войцех и растроганная Ева.

Причастившись, Марианна стала обходить статуи всех святых, читая у каждой молитву. Наконец дойдя до той самой колонны, она предусмотрительно убедившись, что пастор и служки заняты причащением, выбрав момент, припала к ногам святого. Левой рукой, оказавшейся на краю пьедестала со стороны колонны, она начала ощупывать тяжелую кладку и быстро обнаружила расщелину. Будь на ее месте мужчина или взрослая женщина, то они, ни за что не смогли бы достать ключ. Но Марианна своими тонкими пальчиками за несколько секунд, подталкивая ключ к краю, вытащила его. Сделав это, она подошла к очередной статуе, у которой, однако, молилась уже не так горячо, как у первых трех.

Пришло время исповеди. Несколько прихожан сели на скамьях с левой стороны, ближе к стене, у которой стояли исповедальни, и ждали своей очереди. Некоторые молились у святых мощей. Подождав, когда там никого не будет, Марианна сделала знак Войцеху и направилась к нише. Ева осталась сидеть на скамье.

Марианна вошла в нишу. Обернувшись, она убедилась, что с одной стороны ее загораживает от посторонних взглядов колонна, а с другой – Войцех, чтобы не мешать, деликатно повернувшийся к ней спиной.

Она достала из рукава ключ, дрожащими от волнения руками вставила его в широкую замочную щель и медленно начала поворачивать. Ей вдруг показалось, что тяжелые камни храма в ту же секунду обрушатся на нее, что смотрители церкви, увидев ее, схватят, и упекут в темницу. Она резко обернулась назад, уже ожидая увидеть позади себя горящие негодованием глаза ксендза и служек. Но там стоял лишь ни о чем не подозревающий Войцех. Она с облегчением выдохнула, продолжила шепотом читать молитву и повернула ключ еще раз. Щелчок был слишком громким, чтобы не привлекать внимания, и Марианна снова обернулась. Ровный шепот прихожан продолжал заполнять пространство костела. Никто не заметил странного звука.

Открыв шкатулку, она бережно подняла круглую стеклянную капсулу с запаянной в нее частью кости и положила ее рядом. В нише было светло от лампад и, потянув за ткань, на которой лежали мощи, она сразу увидела просверленное круглое отверстие в днище шкатулки. Вставив туда палец, Марианна достала дощечку и через секунду увидела лежащий на потайном дне, замотанный в ткань и перевязанный плоский сверток. Она схватила его и быстрым движением спрятала под плащ. Через мгновенье дощечка с дыркой оказалась на своем месте. Марианна быстро, но стараясь быть очень аккуратной, накрыла ее бордовым бархатом, положила на него стеклянную капсулу, и закрыла шкатулку. После этого, она аккуратно повернула ключ. На этот раз замок сработал тихо и без лишнего шума. Она переложила ключ в карман и на коленях передвинулась к следующим мощам.

Через минуту, немного успокоившись и оценив обстановку, Марианна вернулась прежним путем – обходя храм по периметру к кабинкам для исповеди, и остановилась у той самой статуи. Горячо помолившись, вернув ключ в расщелину между камнями, она любезно пропущенная прихожанами, исповедалась в том, что обидела старшую сестру своим высокомерием, и покинула храм.

– Мне очень понравился этот костел, Войцех, – сказала она.

Войцех тяжело вздохнул и пробормотал что-то про проповедь, спасение души и прекрасную службу.

– Вы поможете мне посетить его завтра? – спросила она.

В этот момент позади кареты послышались какие-то выстрелы и крики.

Войцех тут же достал саблю, приоткрыл дверцу и посмотрел назад, чтобы понять причину шума.

– Что там? – резко спросила Марианна.

– Какие-то шляхтичи повздорили с городской стражей, – ответил Войцех и обреченно согласился. – Конечно же, провожу вас, пани Марианна.

Потенциальная невеста к этому времени полностью разочаровала гусара своей набожностью.

* * *

Но на следующий день поездка в костел не состоялась. Марианна ни разу в жизни больше не побывала в этом храме. Рано утром, сразу после бала у короля, в ее комнату ворвался разъяренный отец. Еще не проснувшаяся, не понимающая, что происходит, она села на кровати. Ева спала.

Мнишек с силой пнул кровать, на которой спала няня. Но та не просыпалась. Тогда он схватил ее за руку и резко дернул, усадив Еву на кровать. Женщина испуганно смотрела на воеводу. Поймав ее взгляд, Ежи Мнишек коротко и тихо бросил: «Вон!». Служанка не одеваясь, в исподнем, не понимая, что происходит, выбежала в коридор.

Мнишек закрыл за ней дверь в комнату, только когда убедился, что Евы уже нет в коридоре, повернув в замке ключ, он подошел к кровати и, смотря на дочь ненавидящим взглядом, протянул к ней руку.

– Где? – грозно спросил он.

Марианна, поняла, что отцу все стало известно. Она никогда раньше не видела его таким. Вскочив с кровати, она подбежала к своим сундукам и, открыв один из них, достала из-под белья сверток. Мнишек стоял на месте. Девушка, трясясь от страха, подошла и передала отцу украденные свитки.

– Читала?

– Нет.

– Зачем же собиралась вернуться в церковь?

Марианна молчала. Наконец, поняв, что ей выкрутиться не удастся, ответила: «Читала». Воевода вырвал свиток у нее из рук, резко развернулся и сделал шаг к двери, но потом неожиданно остановился. Марианна увидела, как в воздухе блеснула сталь сабли, и пух, вырвавшийся после исполинского удара по кровати, взлетел вверх.

– Все закончилось бы этим, – сквозь зубы сказал Мнишек, кивнув на разрубленную перину.

Он вложил саблю в ножны, сделал шаг к двери и снова остановился.

– Если бы городская стража их не остановила, приняв за мятежных шляхтичей, мы бы все были уже мертвы. Карета на том берегу. Через четверть часа сядешь в лодку и тебя переправят через реку. Он подошел к двери и повернулся к ней.

– Поговорим дома.

* * *

– Раз ты зашла так далеко, то должна это знать. Наш Орден Бернардинцев основан одним из отцов братства рыцарей-храмовников. И твой отец – почетный член ордена. Он доверяет мне, как самому себе. К тому же, я обязан ему жизнью. Поэтому он доверил мне свою жизнь и жизни всего своего семейства. То, что ты сотворила, – это приговор всей твоей семье. Судьба спасла тебя от смерти на улицах Варшавы, только потому, что стража задержала твоих преследователей, которых подослал один из служек храма… – говорил Корвус. – А также и то, что карета не была узнана. Судьба сберегла тебя. В отличие от служки храма, ты не покоишься на дне Вислы.

Испуганная Марианна молча смотрела на монаха, лицо которого сейчас больше напоминало лицо убийцы. Она знала, что рыцари-храмовники, они же – тамплиеры, были прокляты Церковью и преследовались как колдуны и дьяволопоклонники во всех христианских государствах.

– Ты видела, что в свитках?! – грозно спросил Корвус.

Она бросила взгляд на широкий кинжал, инкрустированный золотом и драгоценными камнями и украшенный странными орнаментами, который лежал на столе.

– Видела… но не читала, – отчаянно соврала Марианна. – Но я знаю, что в них должно быть…

Корвус несколько минут, которые показались ей вечностью, смотрел на нее горящими не моргающими глазами.

– Если бы ты разобрала что в них, я должен бы был тебя убить, – сказал он. – Отправляйся к себе, и не смей выходить из своей комнаты, пока пан Мнишек не вернется и сам не вызовет тебя. Марианна покорно встала и поплелась к двери. На секунду она задержалась.

– Паулус? – спросила она дрожащим писклявым голосом.

– Что? – холодно ответил ей учитель.

– А где Ева? – в этот момент Марианна не выдержала и разрыдалась.

– На небесах или на дне Вислы – как тебе будет угодно! – с ненавистью в голосе ответил он.

Марианна зарыдала и бросилась прочь из отцовской библиотеки в свою комнату.

Она проплакала весь день и всю ночь, ругая себя, прося прощения у няни. Несколько раз вспоминала про Войцеха и заливалась еще более горькими слезами. Его тоже было жалко, потому что он, скорее всего, тоже погиб.

Еду ей оставляли у дверей. Холодную и скудную. Она знала, что семья должна оставаться в Варшаве еще несколько дней, после чего заехать к ее сестрам и лишь затем вернуться обратно в Самбор.

Через неделю, напуганная и истощенная, Марианна проснулась посреди ночи от шороха. Ей показалось, что рядом кто-то есть. Она прислушалась.

В углу комнаты что-то двигалось. Затем лунный свет выхватил из темноты нечто черное и блестящее. А еще через мгновенье совсем близко появились два светящихся глаза. Существо издало тихий, но страшный гортанный звук. Марианну затрясло от страха, она схватилась за голову и завизжала во весь голос.

Две горящие зеленые точки поднялись к самому потолку и приблизились к ней. От ужаса Марианна уже не могла издать ни единого звука. Она сидела, раскрыв рот, схватившись за волосы, и лишь слышала, как гулко в груди бьется ее сердце. Еще мгновенье и черный призрак уже схватил бы ее своими огромными лапами, но он резко повернул у самого ее лица и остановился над полом совсем рядом с кроватью. Марианна отпрянула. И в этот момент в лунном свете увидела очертания ворона, размеренно шагающего по полу. Птица потопталась на месте, разглядывая что-то на паркете, потом повернулась к ней.

Это был ворон Корвуса. Он снова взлетел и приземлился на ее постели. Не складывая крыльев, вытянув шею, птица заговорила голосом ее учителя.

– Отец и мой хозяин прррощают тебя… Отец и мой хозяин… пррростили тебя…

После этого ворон поднялся в воздух и вылетел через приоткрытое из-за жаркой летней ночи окно. Марианна лишилась чувств.

Проснувшись днем, она почувствовала, что прошлая жизнь как будто покинула ее. Она, сначала неуверенно, потом даже немного задорно, спрыгнула с кровати. Однако подойдя к зеркалу, замерла в ужасе, едва сдержав немой крик, уже готовый вырваться из ее груди. Ее лицо оставалось тем же – лицом тринадцатилетней девочки. Странным было толко то, что на нее смотрели глаза взрослого человека. И в них читалось какое-то страшное таинственное спокойствие.

Она долго рассматривала свое отражение, потом подошла к двери, взяла подносы с завтраком. Поев, Марианна подошла к своим нераспакованным сундукам и открыла один. Отодрав подкладку, она достала копии похищенных свитков, которые сделала в ночь после кражи из церкви, когда, усыпленная легким снадобьем Ева лежала в беспамятстве.

Забравшись на кровать, Марианна положила стопку бумаг перед собой и вдруг вспомнила про видение в храме, после которого Корвус подарил ей медальон. На секунду ей снова стало страшно, но она вспомнила слова монаха, о том, что судьба спасла ее от преследователей в Варшаве, и почувствовала себя неуязвимой. И даже всемогущей…

– Я изменю свою судьбу! – надменно сказала она. – Я своей судьбой изменю судьбу всего мира!

Глава 2. Московский самозванец

– Вы слышали об этом московском самозванце?

– Беглый монашек?

– Да, именно.

– Мельком. А он действительно претендует на престол?

– Более того, хочет втянуть нас в свою авантюру…

Двое молодых шляхтичей стояли в огромном светлом зале королевского дворца и явно скучали. Оба были из обедневших родов, поэтому после того, как закончилась формальная часть – приглашенные были представлены, все любезности высказаны, а комплименты терпеливо выслушаны, они решили отойти в сторонку, чтобы обсудить последние новости.

– Я слышал, что он рассказал какую-то невероятную историю о том, как спасся от царя Бориса в монастыре и скитался по Московии. Утверждает, будто бы он и есть тот самый убитый мятежниками царевич Димитрий.

– Похоже на древние предания. Неужели в это кто-то поверил?

– Невозможно понять. Но вокруг него столько разговоров…

– Может его поддерживают бояре?

– Что вы, пан Криштоф?! Они о нем и не слышали до недавних пор. Мой кузен, пан Хребтович, сын литовского подскарбия пана Теодора, недавно прибыл из Москвы. Так вот он рассказывает, что этого воскресшего царевича в Москве прозвали не иначе, как Лжедмитрием. А многие о нем и попросту ничего не знают. К слову, один боярин рассказал Криштофу, что царь Борис заподозрил во всей этой истории бояр Романовых и нашего короля.

– Ну, это откровенное безумие, пан Стефан. Его величеству, думаю, хватает проблем со шведами и иезуитами. А кому, кстати говоря, исповедовался этот новоявленный царевич?

– Сначала киевскому митрополиту. Говорят, будучи странствующим монахом, гостившим в Киеве, он разыграл смертельную горячку и, попросил исповеди у его преосвященства.

– И что же?

– Рассказал все как на духу…

– Невероятно!

К ним подошел Войцех. Повзрослевший и возмужавший, кузен Марианны только сейчас сумел найти время для того, чтобы наговориться с друзьями юности.

– Простите, что вмешиваюсь, глубокоуважаемые, но я слышал от одного богатого краковского купца, что митрополит после исповеди выгнал этого чудака вместе с сопровождавшими его тремя монахами.

– Выгнал умирающего?

– Совершенно верно, пан Стефан. Сказал им что-то наподобие: «Четверо пришли, вчетвером и уходите». И, что самое любопытное, через несколько часов юный самозванец встал со смертного одра и пошел! Причем, пошел не куда-нибудь, а во дворец Вишневецкого, где стал прислуживать на кухне, а через несколько месяцев повторно разыграл свой спектакль.

Шляхтичи оглянулись. Бал у короля Сигизмунда, на котором они встретились, был в самом разгаре и собравшимся в огромной зале было не до троих молодых дворян, тихо беседовавших у одной из колонн в углу. Князь Адам Вишневецкий, ярый проповедник православия в Речи Посполитой, ко всеобщему удивлению, также присутствовал на балу и в этот момент вел оживленную беседу с двумя дамами, расположившимися на диване.

Молодые люди убедились, что их разговор никто не подслушивает, и продолжили разговор.

– Так вот. К умирающему слуге прислали священника, и тот, как вы сами уже понимаете, повторно изложил ему свои сочинения, – сказал Войцех. – Более того, он достал из под подушки, заранее подготовленные бумаги, которые, видимо, должны были развеять все сомнения святого отца. И тот отнес их бумаги князю.

– И что же? – Криштоф заинтересованно наклонился к Войцеху.

– Князь взглянул на документы, поспешил к умирающему, и… – Войцех сделал паузу, слегка развел руками и улыбнулся – … вызвал ему лучших лекарей воеводства. А после этого с нищим монахом произошла чудесная метаморфоза – он стал московским царевичем.

Молодые люди рассмеялись.

– Я слышал, что у убитого царевича были особые приметы на теле – большая бородавка на щеке, – сказал Криштоф.

– Да-да! Именно так. И родимое пятно на руке. Точно так же, как и у чуть не умершего во второй раз за несколько месяцев молодого человека.

– Так чем же все закончилось?

– Ну, вы же прекрасно понимаете, пан Стефан, что князь Вишневецкий не тот, человек, чтобы упускать своего шанса…

– Да, по нему сложно понять, кто он больше – князь или купец, – задумчиво добавил Стефан.

– Вот, потому он и признал в нем царевича! – Войцех наклонился к друзьям и прошептал. – Говорят, ему не дает покоя мысль о создании южнорусского православного царства.

– Но, я слышал, что этот царевич тайно перешел в католичество, – сказал Криштоф.

– Да, какое это имеет значение для Вишневецкого, Криштоф, – сказал Стефан.

– Более того, – добавил Войцех. – Его секретарь…

– О! – рассмеялся Стефан. – Да у него уже появился секретарь!

– И не просто секретарь, а шляхтич Бучинский, – добавил Войцех.

Молодые люди замолчали.

– Невероятно! – пробормотал Криштоф.

– Дело приняло серьезный оборот, господа, – сказал Стефан. – Никому неизвестный монашек из Московии переходит в католицизм, претендует на царские палаты и берет к себе в секретари шляхтича-протестанта. Любопытно, что на этот счет думает Его величество.

Молодые люди замолчали.

– Надеюсь, ему хватит благоразумия не впутывать Речь Посполитую в эту сомнительную комбинацию, – мрачно сказал Войцех, бросив взгляд в сторону короля, разговаривавшего со свитой.

Бал был в самом разгаре. Король Сигизмунд, сидел во главе стола и, смотря на танцующие в зале пары, вел беседу с только что представленной свету юной девушкой, одетой в кружевное бежевое платье с золотыми и серебряными узорами.

На груди у девушки висело на первый взгляд скромное, но при ближайшем рассмотрении, тончайшей работы колье.

– Пани Марианна, ваше изящество растрогало Нас, – Сигизмунд внимательно посмотрел на колье девушки. – Поистине, ваш родитель, пан Мнишек – это человек выдающихся способностей, сумевший не только на славу послужить Нашему величеству, но и воспитать дочерей, ставших украшением королевства.

– Ваше величество! – Марианна слегка покраснела и опустила глаза.

Сигизмунд взял двумя пальцами печенье, обмакнул его в шоколад и положил в рот. Ему явно доставляла удовольствие эта беседа. Он окинул взглядом сидевших за столом дворян, делавших вид что увлечены беседами друг с другом, и не слышат его беседу с юной панночкой, затем посмотрел на обсыпанную драгоценными камнями диадему, украшавшую пожалуй, слишком большой и выпуклый лоб, явно портивший внешность девушки.

– Мы слышали, что в Самборе вас почитают как истинную католичку. Нам приятно осознавать, что даже в этот век, когда сердца многих подданных Речи Посполитой оказались плененными страстями и проповедями вероотступников, в королевстве еще осталось место для носительниц чистой веры. А особенно мы ценим подданных, поражающих нас не только своим благочестием, но своим восхитительным обликом.

Сигизмунд глубоко вздохнул, с наигранной грустью посмотрев на девушку.

– Ваши слова, мессир, бесценны. С вашего позволения, я сохраню их в своей памяти на всю жизнь, – ответила Марианна.

– Вы слишком добры к старому, погрязшему в слабостях, королю, дитя мое. Ваш монарх слишком слаб для того, чтобы, спасая свою душу подражанием святости, мог бы довольствоваться одним лишь примером благочестия своих подданных, – ответил Сигизмунд, еле заметно улыбнувшись. – По той же причине, ему уже давно приходится довольствоваться лишь тем, что восхищаться чистотой и красотой, окружающих нас созданий. Столь очаровательных и чистых, что, порою, возникает желание закрыться ото всего мира, и начать проводить долгие часы в душеспасительных беседах с ними.

– Душа помазанника Божьего с самого ее появления на свет прощена Спасителем, – сказала Марианна.

– Увы! Пред Богом все равны. И короли грешны не меньше, чем простые подданные.

– В таком случае, позволительно ли мне будет просить его Величество, посвятить свою жизнь молитвам о спасении его души?

– Молитесь, дитя мое. Молитесь. Но, не забывайте, что король печется о вас. И порой нуждается в совете.

Марианна удивленно посмотрела на Сигизмунда. Однако его лицо ничего выражало – только умиление. Она снова опустила глаза.

– Как долго вы останетесь в Варшаве? – спросил король.

– Как позволит батюшка, Ваше Величество, – ответила Марианна.

– Возможно, для вас будет лучше и не покидать нашу столицу, пользуясь нашим личным покровительством? – Сигизмунд многозначительно посмотрел на нее.

– Мне следует посоветоваться с родителями, – растерялась Марианна.

– Я думаю, вряд ли пан Мнишек будет против того, чтобы вся ваша семья, наконец-то покинула Самбор, и переехала под крыло короля. Впрочем, в этом деле, дитя мое, все зависит даже не от меня, а от вашего личного желания.

Король многозначительно кивнул, давая понять, что разговор окончен и обратился к одному из придворных с каким-то пустяковым вопросом.

Марианна была потрясена предложением Сигизмунда. Опустив глаза, она, молча начала разрезать ножом лежавшую на тарелке дичь.

«Старая похотливая цапля. Захотел сделать своей наложницей меня – Марианну Мнишек! Дочь Самборского воеводы! Как какую-то девку! Ему бы следовало быть не католическим королем, а каким-нибудь турецким султаном!» – думала она.

Марианна отложила вилку с ножом и в этот вечер больше не притронулась к еде.

Тридцативосьмилетний Сигизмунд виделся шестнадцатилетней Марианне действительно стариком. Однако, несмотря на свой возраст, вдовство после смерти жены эрцгерцогини Анны Австрийской, и проявившуюся после этой трагедии ветреность его характера, он все еще оставался завидным женихом для многих королевских семей Европы.

Один из богатейших монархов, с сильной и многочисленной армией, разбивший австрийцев и татар, защитивший многие страны Старого Света от кровожадных турок, самостоятельно добившийся власти в огромном королевстве, охватывающем земли от северной Балтики до Черного моря, Сигизмунд, при всем этом, был еще и настоящим красавцем. Высокий, с худым, но не острым лицом, точеными чертами, большими карими глазами и, выдававшим принадлежность к королевскому роду Швеции Васа-Эрикссонов, характерным немного длинным носом с горбинкой: он без труда получал расположение фактически всех дам королевства, на которых обращал свое внимание. В общении король был обходителен, но тверд. Никогда не выказывал излишнего высокомерия, говорил спокойным ровным голосом, лишь иногда, в минуты сложных решений, выдавая свое волнением тем, что начинал еле слышно постукивать своими длинными изящными пальцами по предмету, оказавшемуся в этот момент под рукой.

В тот период, дела у короля шли не очень хорошо. Он не смог найти общего языка с шведским дворянством и, по сути, Швеция вышла из его владений. А на престол все сильнее претендовал дядя Сигизмунда Карл Девятый. В Сейме он терял свои позиции под давлением иезуитов. И хотя вместе с ними участвовал в жестоком подавлении протестантизма, народ и дворянство, подзуживаемые монахами ордена, его недолюбливали. А после того, как король отказался присоединять к королевству Эстляндию, дворянство во главе с герцогом Замойским открыто заявило о своем недовольстве им. Расправившись с Замойским, король нажил себе еще более сильного врага – Орден Иезуитов. С ними ему никак не удавалось договориться. В какой-то момент Сигизмунд даже хотел отречься от престола в пользу эрцгерцога Австрии, с которым ранее воевал. Но возможный приход к власти австрийца вместо нерадивого шведа, еще сильнее возмутил поляков. И, неизвестно чем бы закончилось это противостояние, если бы неожиданно Сигизмунд не получил от опального князя Вишневецкого письмо с рассказом о некоем русском юноше, который очень похож на убитого московского царевича, сына царя Ивана 4, Дмитрия. Это обстоятельство в корне меняло ситуацию, потому что продвижение Речи Посполитой на Восток, сильно укрепило бы позиции короля. И он, особо не раздумывая, отправил в Москву гонцов, чтобы те разузнали подробности этой истории. А, через три месяца принял приглашение Вишневецкого и посетил Краков.

– Ваш юноша – лжец, князь, – сказал Сигизмунд, строго глядя на Вишневецкого.

– Однако все приметы совпадают, Ваше Величество.

– Мои гонцы выяснили, что он служил неподалеку от Николовыксинской пустыни, где монашествует мать убитого царевича. И что неоднократно был замечен во время бесед с нею. Еще ходят разговоры, что настоящее имя его – Григорий. Из рода литовских дворян Отрепьевых.

– Мне неизвестно было об этих фактах, – мрачно ответил Вишневецкий.

– Вам, видимо, также неизвестно, что он принадлежал и к кружку бояр Романовых, разогнанного царем Борисом, – Сигизмунд с иронией посмотрел на опешившего Вишневецкого.

У короля не было доказательств того, что князь каким-то образом был связан с романовским кружком, но исключать такую возможность было глупо.

Тем не менее, подговариваемый Ежи Мнишеком, монарх приехал в Краков для того, чтобы лично убедиться в том, что эта авантюра действительно стоит его участия.

Если все произойдет как он задумал, то признание дворянства и народа, вместе с безоговорочной поддержкой иезуитов, ему были бы гарантированы.

– Ну, что ж, князь, – продолжил с той же полной сарказма интонацией Сигизмунд. – Покажите мне вашего, так сказать, царевича.

Вишневецкий угодливо поклонился и вызвал слугу.

В это время, в соседней комнате на диване, ожидая своей участи, расположился будущий император Димитрий. Маленького роста, широкоплечий, с крупной головой, сидевшей на бычьей шее. Он был спокоен, хотя и испытывал некоторое волнение.

В комнату вошел слуга князя.

– Вас просят, – преданно сказал он и поклонился.

Юноша встал и спокойно прошел в залу.

Король увидел, как в дверях появился молодой человек лет двадцати с равнодушным, абсолютно ничего не выражавшим лицом. Он прошел в центр залы, поклонился и с достоинством поднял голову.

У него было широкое некрасивое лицо с раскосыми, чуть ли ни татарскими глазами, тонкий слегка приплюснутый нос и полные губы, края которых слегка опускались вниз к очень острому подбородку.

«Интересная личность, этот самозванец», – подумал Сигизмунд.

– Подойдите, – с нотками неприязни в голосе приказал он.

Молодой человек сделал четыре шага в его сторону.

– Царь Борис пишет мне, что вы – самозванец.

– Царь Борис боится нести ответ за свои злодеяния, Ваше Величество, – с достоинством ответил молодой человек.

– Вы имеете что-то против царской власти, дарованной Богом? – жестко спросил король.

– Против власти, дарованной Богом, будучи христианином, я не имею никакого права протестовать. И ни за что не согласился бы на это. Более того, я являюсь ярым поборником власти, которой Всевышний награждает избранных детей своих, – совершенно спокойно ответил молодой человек.

– В каком родстве вы находитесь с дьяком Отрепьевым? – продолжил свой допрос Сигизмунд.

Лицо его собеседника оставалось таким же непроницаемым.

– В моем роду нет такой фамилии, Ваше Величество.

– В таком случае представьтесь.

– Московский царевич Дмитрий Иоаннович! – гордо ответил молодой человек.

– Тот самый царевич Дмитрий, я так полагаю?

– Вы правы, Ваше Величество.

Сигизмунд был удивлен поведением молодого человека. Он ожидал увидеть перед собой неотесанного, поверхностного, амбициозного юнца, являвшегося марионеткой в чужих руках, а перед ним стоял умный, сдержанный и целеустремленный мужчина, прекрасно осознающий, на что он претендует и, похоже, готовый добиваться цели любыми средствами.

«Мало что у него в голове вертится. Он слишком спокоен для просителя. Возможно, Вишневецкий говорил о нем с крымским ханом. Тому тоже есть, что получить от Московии. В любом случае, его надо поддержать».

– Ну, что ж. – прервал Сигизмунд затянувшуюся паузу. – Мы признаем в вас наследника царя Иоанна и поддержим вас, Дмитрий Иоаннович. Даруем вам из казны ежегодное содержание в сорок тысяч злотых и позволим собрать войско из наших шляхтичей. Чем же вы готовы отблагодарить нас за это?

На лице молодого человека не более чем на мгновение появилось выражение радости. Но он быстро взял себя в руки и в течение нескольких минут долго и витиевато благодарил короля за признание и оказанную милость. Закончив свой монолог, он спросил:

– Мне кажется, что никому кроме как вам, Ваше Величество, не может быть лучше известно, что должна получить Речь Посполитая в благодарность от Московии за восстановление свергнутой династии.

– Мы требуем… – Сигизмунд сделал паузу. – Мы требуем возвратить Речи Посполитой половину земли Смоленской вместе с городом Смоленском, Чернигово-Северскую землю. А в качестве благодарности готовы принять от вас всяческую поддержку католической веры в виде разрешения на открытие костелов, иезуитских монастырей и проповедования католической веры в московских землях. Помимо этого ждем от вас поддержки в деле склонения шведской знати к присяге Речи Посполитой. И, в конечном итоге, объединению славянских народов вместе с народом Швеции под нашей короной.

– Я выполню ваши пожелания, – спокойно ответил царевич.

Сигизмунд удовлетворенно поджал губы. В зале наступила тишина.

Признанный царевич перевел взгляд с короля на Вишневецкого. Тот молчал.

В конце концов, Сигизмунд удивленно посмотрел на князя.

– Аудиенция окончена, ваше высочество, – сказал Вишневецкий.

Лжедмитрий, не ожидавший такого пренебрежительного отношения, несколько мгновений молча стоял перед королем, не зная что делать. Но, быстро спохватившись, еле заметно поклонился и вышел.

– Весьма интересное создание, – сказал Сигизмунд, когда претендент на русский престол покинул залу.

– Совершенно с вами согласен, Ваше величество.

– Ну, что ж, князь. Вы сослужили мне добрую службу. Благодарю вас.

Вишневецкий низко поклонился.

– А теперь, будьте любезны, оставьте меня.

Сигизмунд поднялся из кресла и медленно направился к окну.

– Да, и еще. Через час пошлите за Мнишеком, он мне понадобится.

Спустя несколько месяцев, после разговора с дочерью Мнишека на балу, король пребывал в плохом настроении. Забавная идея поставить на московский престол панночку, уже побывавшую в его постели, похоже, не удалась. Конечно, Сигизмунд мог намекнуть воеводе, что его дочь окажет больше пользы государству, находясь в столице, а не в провинциальном Самборе, но портить отношения с Мнишеком ему не очень хотелось. Проведя еще около получаса в обществе своих приближенных, король, сославшись на какие-то важные дела, покинул бал, не упустив возможности, напоследок, еще раз многозначительно посмотреть на Марианну, вогнав ее в краску. Причем сделал он это намеренно открыто, чтобы разговоры о его предложении дошли до Мнишека.

Мысли же самой Марианны к этому времени были уже далеко от Варшавы. Она, естественно, была в курсе авантюры, затеянной ее отцом и князем Вишневецким. И, получив хоть и привлекательное, но все же оскорбительное предложение от короля, перенеслась в мечтах в далекую Московию.

«Раз уж король, увы, не предложил мне места на польском троне, то я буду восседать на московском», – в конце концов, решила она.

– Уверена, что это лучшее из возможных решений в отношении моего замужества, Петр, – сказала Марианна Корвусу.

– Вполне разумная идея. Москва долгие годы не может определиться с царствующей династией. Бояре смущены и озлоблены. А некоторые из них готовы восстать против царя Бориса при первой же возможности. К тому же, это прекрасный шанс улучшить благосостояние вашей семьи. Отец знает об этом, пани Марианна?

– Думаю, он все решил задолго до меня, – с улыбкой ответила Марианна.

– Ну, тогда, дело остается за малым – пригласить в ваш дом будущего царя, – сказал Петр и серьезно добавил. – Вы, надеюсь, не упустите возможности обратить Московию в истинную веру?

– Вы же знаете, учитель, что греческий обряд всегда раздражал меня своей костностью и восточной пышностью. Думаю, от такого чванства устали и в Московии.

Петр удовлетворенно улыбнулся, достал из кармана пригоршню пшеничных зерен и рассыпал их по столу, перед задремавшим вороном.

* * *

Лжедмитрий с многочисленными друзьями прибыл в родовой замок Мнишеков. Стояла ясная летняя погода, и замок утопал в зелени. Марианна, взволнованная ходила по саду, размышляя над своим будущим, когда в ворота въехала свита будущего царя московского.

Притаившись за деревьями она наблюдала за десятками шляхтичей, скакавших позади своего господина. Самого чудом спасенного царевича за спинами свиты она не увидела. Он был слишком мал ростом.

«Неужели настолько невысок? – Марина не смогла сдержать улыбку. – Конечно, не богатырь, но и это хорошо. Я, ведь, тоже мала. Даже пониже его буду. Пускай тешится».

Вечером в замке началось богатое пиршество. Мнишек позаботился о том, чтобы русского наследника встретили, как царя. Отдал ему свои комнаты и опочивальню, приказал достать из погребов старейшие вина, которые собирал по всей Европе. Пригласил восьмерых наилучших поваров королевства. Из Московии ему в специальных коробах, обитых изнутри теплым мехом, заполненных льдом и соломой, привезли икру и стерлядь. Стол ломился от угощений: оленина, телятина под рейнским соусом, одной рыбы – девять видов. Причем не какой-нибудь, а начиная с черноморской белуги и заканчивая скандинавской семгой. Когда же стали подавать сладкое, гости были просто поражены изобилием. На подносах лежали чудные заморские фрукты, финики, экзотические печенья и пирожные с разноцветными кремами, сдобренными пряностями. А мороженое, приготовленное сыном кондитера короля, было присыпано семечками граната, плоды которого, тщательно обмазанные глиной для долгого хранения, в Самбор привезли из Константинополя.

Бал однозначно удался. Даже повидавшие виды английский и датский посланники, по случаю пиршества приглашенные Мнишеком, были сильно удивлены. К концу ночи, перед самым рассветом, когда разгоряченные вином и танцами гости только вошли в раж, и веселье было в самом разгаре, Марианна вместе с матерью простились с гостями и отправились в свои комнаты.

– Дочка, – шепнул Ежи Мнишек Марианне.

– Слушаю, батюшка.

– Подожди меня в библиотеке.

– Хорошо, батюшка.

Они с Ядвигой вышли на свежий воздух.

– Ну, что ты скажешь про этого царевича, ласточка моя? – спросила Ядвига, когда они немного отошли от гостевого корпуса.

– Он гораздо милее, чем я предполагала.

– Не слишком ли утончен для претендента на московскую корону?

– Москве давно пора получить царя, умеющего не только бить татар…

– Тем не менее, он не слишком хорош собой. – Ядвига явно была не в восторге от затеи мужа выдать младшую дочь за самозванца.

Накануне вечером у нее с супругом произошел очень неприятный разговор, во время которого она то и дело указывала на сомнительную славу рода Мнишеков и подчеркивала достоинства своего рода Тарло. Все это было высказано мужу, чтобы показать, насколько недовольна она тем, что их дочь должна будет породниться с неизвестным шарлатаном.

– Ну, наш батюшка, тоже – не красавец. Тем не менее, вы же все-таки приняли его предложение и в итоге стали одной из самых почитаемых дам королевства, – ответила Марианна.

Ядвига резко остановилась. Побледневшая, с горящими от ярости глазами, она смотрела на дочь.

– Как ты смеешь, девочка, разговаривать со мной в таком тоне?! – спросила она ее, и снова направилась к замку, только уже быстрым шагом.

– Простите, матушка, – с вызовом ответила Марианна. – Но, право, я не могу вас понять. Этот царевич хоть и не очень хорош собой, но намного умнее, смелее и богаче мужей всех других ваших дочерей. Он уже, несмотря на свою молодость, совершает то, что не по силам было сотням королевских особ и татарских ханов. А именно – воцариться в Москве. И, возможно, он пожелает посадить на трон меня. Я не понимаю, матушка, чем вас может не устроить такой жених. Ядвига, не глядя дочь, сквозь зубы сказала:

– Оставьте меня, милая. Я слишком устала за этот вечер. От вас. От вашего отца. От претендента на ваше сердце. Если оно вообще у вас есть, это сердце!..

* * *

Еще из сада Марианна заметила, что зал библиотеки хорошо освещен. Однако, входя туда, она не ожидала увидеть там кого-то.

Войдя в открытую слугой дверь, она остановилась. В центре зала, разглядывая картины на стенах, стоял царевич Дмитрий.

Марианна поклонилась. Но, похоже, Лжедмитрий был настолько увлечен разглядыванием картин, что не заметил ее. Марианна сделала три шага в его сторону, намеренно шурша платьем. И только тогда он повернулся, удивился, как ей показалось, слишком наигранно, после чего изящно поклонился.

– Прошу простить меня, пани Марианна! – виновато и с некоторым вызовом произнес наследник.

Марианна поклонилась в ответ.

– Отец попросил меня пройти сюда. Видимо, он хотел, чтобы мы с вами оказались здесь наедине? – иронично спросила она.

– Видимо. Я успел заметить, что это в характере вашего досточтимого отца – не откладывать дел назавтра. Посему, надеюсь, что некоторая военная прямота, свойственная пану Мнишеку, не оставит тягостного впечатления от нашей первой встречи. Что касается меня, то я полон восхищения и, считаю, что наше знакомство состоялось по воле провидения, и было благословлено на небесах, пани Марианна.

Марианна опустила глаза, слегка наклонила голову и снова посмотрела на Лжедмитрия.

«Возможно вы и правы, царевич, – подумала она. – И, даже если в ваших словах нет правды, то вы, в любом случае, умеете расположить к себе, пан Лжедмитрий».

Ей стало смешно от последних слов в собственном монологе, и она очаровательно улыбнулась.

– Поистине, Господь наградил меня верными друзьями за те тягости, которые пришлось испытать нам с матушкой в последние двадцать лет, – продолжил царевич. – И я счастлив, что здесь, во владениях короля Сигизмунда, мне выпала возможность стать гостем этого дома.

Лжедмитрий сделал паузу, посмотрел ей в глаза и еле заметно улыбнулся.

– И встретить вас, очаровательная пани Марианна.

– Для нас большая честь видеть в своих скромных чертогах самого московского государя, – тихо ответила Марианна. – Находясь, как в пределах нашего дома, так и во всем королевстве и за его пределами, ваше высочество, прошу вас помнить, что на свете есть душа, готовая всегда прийти к вам на помощь.

Лжедмитрий поклонился. В этот миг часы на стене пробили пять утра. Марианна посмотрела на циферблат и продолжила.

– Наше настоящее знакомство произошло на самом рассвете, ваше высочество. Я вижу в этом знак свыше. Надеюсь, солнце, поднимающееся сегодня, озарит своим светом нашу дружбу на долгие годы.

– Ваши слова наполняют мое сердце теплотой, пани Марианна.

Дверь в библиотеку отворилась. Вошел Мнишек. Он почтительно поклонился Лжедмитрию и бросил многозначительный взгляд на дочь.

Марианна поклонилась царевичу, затем отцу и вышла из библиотеки.

Их разговор с Лжедмитрием длился не больше трех минут, но ей показалось, что прошло около часа, столько чувств ей пришлось испытать за это короткое время. Марианне хотелось как можно больше узнать об этом молодом человеке. И, отойдя от дверей библиотеки на безопасное расстояние, отпустив лакеев, державших канделябры, она пробралась по коридору в соседний зал с большим камином, в котором отец часто обсуждал дела со своими друзьями. Там она подошла к большому шкафу из красного дерева, покрытого изображениями мифических животных и нимф, отрыла дверцу и, нажав на потайной рычаг, отодвинула заднюю стенку.

Закрыв за собой дверь шкафа, Марианна прошла в небольшую нишу, в которой стоял стул, небольшой столик со свечой и лучиной. Она зажгла свечу и открыла задвижку слухового окна. Ей стало слышно все, что происходило в библиотеке.

В библиотеке в это время шел настоящий торг.

– Вы поймите, ваше высочество, мое воеводство из-за постоянных войн с татарами находится в крайне плачевном положении. Порой, мне попросту нечем платить своим шляхтичам. А бернардинцы! Это же стервятники! – восклицал Мнишек.

– Бернардинцы – богатейший орден после иезуитов. Неужели, даже вам, их покровителю, они не в состоянии помочь в трудную минуту? – ответил Лжедмитрий.

Это был серьезный аргумент. Мнишек понял, что зашел в своих жалобах слишком далеко.

– Разве я имею право признаваться в своей несостоятельности тем, кому покровительствую, ваше высочество? – с грустью в голосе сказал он. – Но, эти монахи, похоже, действительно ничего не смыслят в делах воеводства и считают, что золото, которым я осыпаю их орден, каждое лето, вместе с урожаем яблок, осыпается с деревьев прямо в корзины моих крестьян.

– Ваша верность Католической Церкви должна быть вознаграждена по-королевски, – сказал на это Лжедмитрий.

– О! Разве возможно такое, Ваше высочество?! Король итак слишком благоволит моему дому! Гораздо приятнее мне было бы получить царское расположение. Тем более, что вы только что соизволили изъявить свое желание породниться с нашим родом.

Марина от неожиданности вскочила со стула, и чуть было не уронила свечу.

– Неужели уже? – прошептала она. – Ох, папенька!

– Я восхищен вашей дочерью, – послышался из дыры в стене голос Лжедмитрия. – Но, позвольте заметить, что от вас я пока не получил ничего для оспаривания своего законного права на московский престол. Семь обедневших шляхтичей и только. Да еще на таких слабых лошадях, что мне пришлось поручить конюху откормить этих несчастных животных, иначе они не дотянут до московских границ. И, в то же время, пан Мнишек, из других воеводств, под мое покровительство перешли сотни прекрасных воинов. Из знатных и обеспеченных родов. И ищут они в Московии не наживу, а славу воинов и верных слуг короля Сигизмунда.

– Ваше высочество! Я искренне сожалею, что дал вам повод думать будто бы с моей стороны могло проявиться желание поправить свои финансовые дела за счет Московского царства, – голос Мнишека звучал подавленно. – Позвольте вам напомнить, что во время нашей с вами первой встречи у князя Вишневецкого, я первый признал в вас монарха! Это было когда еще многие, порой даже открыто, выказывали сомнения относительно вашего царского происхождения.

– Не печальтесь, пан Мнишек, – покровительственным тоном ответил Лжедмитрий. – Единственное, что от вас требуется, – это быть откровенным со мной. Я помню все. И еще ни один человек на земле не упрекал меня в неблагодарности. И вы знаете это, ведь именно вам, а не кому-то другому я поручил распоряжаться казной моего войска.

– О, ваше высочество! – почти прошептал Мнишек.

– Так, что вы еще желаете?

– Смею просить вас о сохранении католической веры для моей дочери, после восхождения вместе с вами на престол. Я не могу не знать, что сохранение веры не принято ни в одном государстве…

– Хорошо. Так и будет, – перебил его Лжедмитрий. – Что еще?

– Новгород и Гродно. Передать Марианне эти города с землями, а также позволить заселить их поляками, и построить католические храмы, – твердо сказал Мнишек, и, сделав паузу, видимо наблюдая за реакцией самозванца, добавил еще более решительным голосом. – Мне же, вашему покорному слуге, просил бы передать те самые смоленские и черниговско-северские земли, о которых говорил его величество.

– Это разумная просьба, пан Мнишек. Мне бы действительно хотелось, чтобы богатейшие, а также приграничные города Московии, стали бы владениями моего родственника и преданнейшего из слуг.

В библиотеке послышались шаги. Видимо Мнишек решил пройтись по помещению.

– Ваше высочество!

– Что еще?

– Я вижу насколько сильно вы тяготеете к Московии и, как сильно болит ваше сердце при мыслях о родной земле…

– Это заметно? – донесся полный иронии голос Лжедмитрия.

– Для, меня, как вернейшего из слуг, увы, это не ускользнуло. А ведь родная земля меняет человека. Также как и чужбина…

– К чему ты клонишь, князь?

– Что там скрывать, Дмитрий Иоаннович, – вдруг перейдя на фамильярный тон, продолжил Мнишек, которому, видимо, тоже надоело ломать комедию. – Я беспокоюсь насчет того, что если Марианне не по душе будет находиться в Москве…

– Что тогда?

– Она должна будет получить право развестись с вами по собственному желанию.

– Это право обоюдное?

– Увы, нет, мой господин, – спокойно ответил Мнишек.

Снова послышались шаги, но уже более тихие – Лжедмитрий ходил по ковру, видимо, обдумывая выход из этого положения.

– Вы сомневаетесь в искренности чувств моей дочери? – вдруг спросил Мнишек.

– Как вы могли подумать такое? – возмутился Лжедмитрий. – Разве в моем положении можно сомневаться в расположении своих покровителей?

В то утро Марианна долго не могла уснуть. Перед ее глазами проплывали картины помолвки, о которой должны были объявить через несколько дней, венчания, восхождения на трон и долгих лет царствования в далекой Москве.

Глава 3. План захвата

Марианна сидела за зеркальным столиком уже целых полтора часа. Уже одетая в ночную рубашку, распустившая волосы, она продолжала крутить в ладони черепаховый гребень. Но, тут она почувствовала, что от неподвижного сидения у нее заболела спина.

– Боже. Сколько же я так просидела? – прошептала она, поднялась со стула, и легла в кровать.

Ей было странно от открытия сделанного накануне. Вечером, готовясь ко сну, девушка, наверное, впервые с тех пор, как из-за ее любопытства погибла няня, осознала, что в мире есть еще что-то помимо интриг, тайных сект, магических обрядов и костров инквизиции. Визит Лжедмитрия приоткрыл для нее новый мир. Конечно, она не была влюблена в него, хотя он ей, бесспорно, нравился. И уж само собой, что Марианна не воспринимала его, как единственного мужчину, который стал бы смыслом ее жизни. Но этот странный юноша, такой уверенный в себе, говорящий с сильным южнославянским акцентом, принес в ее жизнь, что-то новое. Это была свобода, о которой она мечтала с тех пор, как бежала по приказанию отца из Варшавы. С тех пор ее жизнь больше напоминала долгую череду угрызений совести, раскаяний, молчаливых упреков со стороны отца и Корвуса. И хотя произошедшее никогда не упоминалось, события той ночи сильно изменили Марианну.

Девушка стала замкнутой и очень серьезной. Ее мать – Ядвига – долгое время пыталась выведать, что произошло, видя причину во внезапном самоубийстве няни. Она даже хотела вызвать в Самбор лучших лекарей королевства, но после того, как личный лекарь мужа успокоил ее, заявив, что подобные возрастные изменения иногда наблюдаются у любознательных и впечатлительных девушек, немного успокоилась.

К четырнадцати годам Марианна уже полностью, как ей казалось, поборола в себе страх перед отцом и таинственным орденом к которому он принадлежал. Она без содрогания входила в библиотеку, где ее с учебниками ежедневно дожидался Корвус. Посещала все мессы и, даже несколько раз прямо посмотрела в глаза настоятелю монастыря, почувствовав его испытывающий взгляд. То, что настоятель знал о произошедшем, не вызывало сомнений. Иногда ей казалось, что он нарочно подолгу останавливал на ней свой взгляд, как бы проверяя ее на прочность.

Сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, жизнь ей казалась состоящей исключительно из тайн и страшных загадок. И тут в ее жизни появляется новый человек. Поддельный принц из далекой и ненавидимой страны. Он хочет забрать ее с собой, чтобы сделать царицей. Поставить ее во главе своего царства и одарить огромной властью, которая позволит ей совершить то, что не удавалось на протяжении почти пятисот лет ни одному польскому королю или воеводе. Поняв это, Марианна застыла, сидя на стуле у зеркального столика. Она, вдруг поняла, что судьба даровала ей тот самый шанс, о котором она столько просила. Волнение, радость и страх охватили ее. Девушка накрылась одеялом и, заставив себя закрыть глаза, погрузилась в сон.

Это был странный сон. Больше видение, в котором все происходило не так, как должно быть в реальном мире. Молодой храбрый рыцарь, после первой неудачи в бою превратился в труса, и войну выиграла его невеста – прекрасная принцесса. Там венчание проходило без жениха, а свадьба закончилась страшным побоищем. Царствование обернулось бегством, в конце которого, принцесса осталась с чужим мужчиной, которого все признавали за ее мужа, хотя это было не так. И опять этот мальчик на виселице…

Марианна открыла глаза. В комнате все еще было темно.

«Сколько я спала?»

Она зажгла свечу и поднесла ее к часам, стоящим на тумбе около кровати.

«Десять минут… Я спала всего десять минут…».

Она задула свечу и, повернувшись на другой бок, наконец-то уснула.

* * *

А пан Мнишек в это время праздновал победу. Проводив жениха до его покоев, он отправился в гостевой замок, где продолжил возлияния. Под утро, когда большинство гостей уже разошлись спать, Мнишек вышел в сад подышать воздухом. Присев на скамейку, он грыз сорванное только что кисловатое яблоко, и, уставившись пьяными и злыми глазами в какую-то точку, думал над будущим, которое ждет его и его семью.

– Ты слишком усердствуешь, – послышался голос сзади.

– Скромность украшает монахов, а не воевод, – ответил Мнишек.

– Это слова, достойные юного гусара, а не будущего тайного регента Московии.

– А ты думаешь, Корвус, что в Московии мне следует быть умеренным?

– В Московии тебе следует стать просветителем и героем. Москва не любит иноземцев. Там, что швед, что татарин – одно. Ты должен научить их любить себя. И только после этого твори, что хочешь.

– Любить? – Мнишек рассмеялся.

– Любить, – строго ответил Корвус, уже вплотную приблизившись к скамейке.

– Пускай любят Марианну, – отмахнулся воевода.

– Ее они никогда не полюбят.

– Почему это? – удивился Мнишек.

– Она слишком надменна и жестока, чтобы заслуживать любовь. Впрочем, это беда всей вашей семьи, Ежи.

Корвус со всей силой схватил Мнишека за рукав своими маленькими, но сильными цепкими пальчиками.

– Запомни, Ежи! – прошипел он. – Ты слишком много о себе возомнил! Вернись на землю, иначе все наши планы ждет крах!

Мнишек испуганно смотрел на монаха.

– Ты – не король! Ты никогда не будешь королем, и твои потомки ими не будут, даже после того, как Москва будет нашей, даже после того, как коронуют твоих внуков и правнуков!

– Что? – тихо спросил Мнишек.

– Никогда! – продолжал Корвус.

– Но…

– «Но» заключается в простой истине – в тебе нет королевского ума и королевского терпения.

Корвус отпустил руку Мнишека.

– Воспитай в себе это качество, Ежи. Иначе так и будешь обслуживать похоть монарха.

Корвус направился по тропинке в сторону старинной полуразрушенной часовни, где обычно молился по утрам.

А Мнишек встал со скамьи, и, раздумывая над словами монаха, отправился пировать дальше.

В тот же день, пан Ежи объявил о помолвке своей дочери с московским царевичем.

* * *

Марианна была счастлива. Только что она получила письмо из Варшавы, в котором отец сообщил, что король одобрил план его военной компании и вскоре жених отправится на Москву.

Она сидела в комнате и гадала на картах. Уже четвертый раз ей выпадала тройка Денариев – удача. И хотя карты говорили о каких-то препятствиях – но разве бывает война без препятствий?

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ей было настолько хорошо в предвкушении близкой свободы от этого «польского ада» – так она называла родную страну – что было слышно, как быстро колотится сердце. Престол! Московский престол! Она – богемская дворянка с немецкой и чешской кровью, прорвется на московский трон и станет править этой далекой и странной землей!..

У нее закружилась голова, после того как она представила себе свое правление. Свои реформы, преследование противников, силу своей армии. И народ, этот странный народ Московии, который наверняка будет ее ненавидеть, но она заставит их всех бояться и уважать себя.

Марианна сделала глубокий вдох, открыла ящик стола, и, достав из-под бумаг злотый с изображением короля Сигизмунда, прошептала одними губами: «Поговорим с тобой через несколько лет, старый мерзавец».

* * *

Тем временем Мнишек собрал под знамена Лжедмитрия сотни шляхтичей, согласившихся повоевать за богатство Московии. После судьбоносного визита к Сигизмунду, где его осыпали золотом из королевской казны и запасников иезуитов, воевода уже ни на минуту не сомневался в своем успехе. В порыве радости, он стал буквально засыпать свою младшую дочь письмами, и хотя ее больше интересовали детали подготовки, количество коней, пушек и запасов, а не радости царской жизни, которые он ей расписывал, письма отправлялись чуть ли ни ежедневно.

– Что пишет отец? – спросил Корвус, наблюдая, как Марианна пропитывает любовным снадобьем бумагу, на которой собиралась написать письмо жениху.

– Он опять истратил все деньги, – равнодушно ответила она.

– Королевских?

– И иезуитских тоже?

– На что же он собирается воевать, пани Марианна? – возмутился Корвус.

– Наверное бросит на покорение «Москвы» своих любовниц, которым раздал эти деньги, – зло ответила девушка.

– Не пристало вам так неуважительно отзываться об отце.

– Он просит меня вытребовать у Дмитрия полмиллиона злотых, после того, как Москва будет взята.

– И что же вы?

– Я?

Марианна ухватилась кончиками пальцев за мокрый листок и поднесла его к лицу Корвуса.

– О, как это неосторожно с вашей стороны… – улыбнулся карлик. – Искушать запахом любовного зелья стареющего монаха.

– Корвус! – Марианна покраснела.

– Вы думаете, что сможете подчинить этого молодого проходимца? – спросил он.

– Я уже почти добилась этого.

– Поистине, была бы моя воля, я бы предпочел видеть ваш род более благоразумным.

– Я с тобой согласна, учитель. Жених требует взамен еще несколько сотен шляхтичей. Но мне лично обещает несметные богатства.

– В Речи Посполитой вряд ли найдутся еще безумцы, готовые участвовать в этой авантюре. Во всяком случае, не получив от пана Мнишека предоплату, которую он с таким изяществом растратил на свои увеселения, – с иронией сказал Корвус. – Что ты собираешься делать, дитя мое?

– За этим я и позвала тебя сюда, отец мой. Чтобы посоветоваться, – вздохнула Марина.

Корвус подошел к столу, по которому важно расхаживал его ворон, и стал перебирать пальцами тонкие коричневатые перья на шее птицы.

– Если отец попросит еще денег у короля или иезуитов, возникнут вопросы, – сказала Марианна прилаживая листок к оконному стеклу, чтобы он скорее высох под солнечными лучами. – А что ваш Орден?

– Наш Орден формально не имеет никакого отношения к этой кампании, Марианна. Если узнают, что мы тайно финансируем вашего отца, то отношения с иезуитами будут сильно испорчены. Возникнут трения в Саксонии, Италии и Франции. Мы предпочтем дождаться победы, после чего перехватим инициативу у иезуитов, благодаря вашим стараниям.

– Тогда призовите небесное воинство! – раздраженно сказала Марианна.

Она была зла на Корвуса за то, что тот не смог повлиять на отца, и проконтролировать траты.

– Боюсь, что, прежде чем обрушиться на Московию, небесное воинство заглянет в Самбор, чтобы ознакомиться с библиотекой вашего отца, милая девочка. Потому, думаю, что лучше обратиться к воинству донскому и запорожскому.

– К казакам? – Марианна опешила.

– А вы предпочитаете иметь дело с крымским ханом?

– Нет. Но среди казаков, насколько известно, многие поддерживают бояр Романовых.

– И это только к лучшему, – улыбнулся Корвус. – Наш с вами царевич, сделает то, что не могут позволить себе Романовы – пойти против царя. А именно – свергнет царя Бориса. Представьте себе, что простой люд узнает о спасшемся сыне царя Иоанна, который хочет вернуть себе отцовский трон. Вольные казачьи полки, которые до того без особой охоты признавали царей, вдруг вступаются за него. Что бы это значило?

– И почему же казаки должны поверить нам? Потому что вся Европа в лице иезуитов признала это, – серьезно сказал Корвус.

Он отошел к другому концу стола и достал из своей грубой монашеской сумки толстый фолиант.

– К слову о вашем будущем царствовании, пани Марианна. Изучите эту книгу. В ней описаны нравы «Москвы» и народов, проживающих в царстве. Как будущей правительнице, вам это знать необходимо.

Глава 4. Алчная вошь

Царевич лежал на украшенной золотом резной кушетке и лениво грыз засахаренный имбирь. Лагерь спал. Шляхтичи мирно спали в своих покрытых кожей палатках, казаки пировали в шатрах. Дела шли хорошо – его отряды разбили армию царя Бориса под Кромами и под Севском. Предстояло отбить Курск, Орел и двинуться на Москву.

Он лежал с закрытыми глазами и улыбался. Еще несколько месяцев и император Дмитрий будет точно также лежать на своем ложе в московском Кремле и медленно разжевывать сухие, покрытые белой пудрой дольки. Глубоко вдыхать, как сейчас, когда острый имбирь начнет пощипывать язык, распространяя свой волшебный аромат. Царевич приоткрыл глаза, зачерпнул тонкой золотой ложечкой липового меда, приправленного мятной кашицей, и широко раскрыв рот, направил ее в рот.

– Государь!

Крик был настолько громким и грубым, что будущий император от неожиданности вцепился зубами в ложку.

Вбежавший в палатку казак смотрел на вскочившего с кушетки царевича, смотревшего на него широко раскрытыми глазами – из его рта торчала ложка. Опомнившись, Лжедмитрий вытащил ложку и швырнул ее в угол.

– Прости, государь, – поклонился казак. – Шляхтичи уходят.

– Куда?

– Обратно. Не хотят задарма воевать.

– Как задарма? Еще денег хотят?

– Нет, говорят, что пан Юрий, друг ваш Мнишек, обманул. Без злотых оставил. Все себе прибрал.

Лжедмитрий вышел из палатки. В расположении поляков суетились люди, горели факелы и слышались крики.

Спотыкаясь о кочки и расталкивая, стоявших вокруг казаков он подошел к полякам.

– Где воевода? – спросил он по-польски.

– Сбежал твой воевода, царевич! Видать, разуверился в тебе – поверил Годунову, что лгунишка ты приходской, а не государь, – ответил ему один из кавалеристов.

Поляки рассмеялись.

– Так что, или плати нам, или оставайся с казаками.

– Куда сбежал? – закричал Лжедмитрий.

– В Самбор, – рассмеялись поляки.

– Как?

Поляки продолжили собираться, не обращая внимания на его вопрос.

– Стойте! Стоять! Я все улажу!

Но его никто не слушал.

Казаки принесли из палатки царевичу его шубу.

– Укройся государь, – сказал атаман, накинув тяжелых соболей ему на плечи.

– Как он мог бежать?!

– На лошадях! – ответил голос по-польски.

К нему подскакал шляхтич. Он смотрел на будущего царя с неприкрытым отвращением.

– Поехали, Войцех! – крикнули ему.

– Не спеши, Кристоф! Мне у него нужно должок забрать.

К ним приблизились несколько кавалеристов.

– Ну, не уезжайте! – начал молить их перепуганный царевич. – Я озолочу вас!

– Не унижайся, царевич, ты нас не остановишь, – ответил ему кто-то из приблизившихся поляков.

– Прошу! Прошу! Не покидайте!

Лжедмитрий побежал навстречу к приближавшимся полякам.

– Вот! Смотрите! – кричал он. – Умоляю!

Он упал на колени!

– Оставайтесь! Всю жизнь будете в золоте купаться! Я не забываю добрых людей! Не бросайте меня.

Казаки, переглядываясь, начали роптать.

– Негоже перед шляхтичами на коленях стоять, государь, – крикнул кто-то.

Но тот отмахнулся.

– Каждому, кто остается, плачу по пятьдесят тысяч злотых! – закричал он.

– Обещаешь золотом осыпать, а сам стоишь, как милостыню просишь, – засмеялся Войцех.

Лжедмитрий встал на ноги, медленно подошел к сидящему в седле Войцеху.

– А вот это ты видел? – он стал медленно расстегивать на себе рубаху. – Наклонись…

Войцех наклонился и в это момент послышалась звонкая пощечина. Лжедмитрий с такой силой ударил шляхтича по лицу, что тот с трудом удержался в седле.

– Сволочь, – прошипел Войцех.

Он не спеша направил коня прямо на царевича. Лжедмитрий, отшатнулся, споткнулся о кочку, но удержался на ногах. Чтобы не попасть под копыта коня, он отошел в сторону.

Войцех медленно проехал мимо царевича. Наклонившись к нему, он схватил рукой за воротник шубы и закинул ее к себе на седло.

Развернувшись на лошади, он снова направился к Лжедмитрию.

– Шубу выкупишь, – сказал он и, толкнув испуганного царевича сапогом в плечо, поскакал к своим.

Казаки молча смотрели на готовящихся в обратный путь поляков и делали вид, что не видят царевича, который прошел мимо них. Вернувшись в палатку, Лжедмитрий сел на кушетку и обхватив голову руками, просидел так несколько часов. А утром написал полное обвинений и отчаяния письмо.

* * *

«Многоуважаемая пани Марианна!

Дорогая возлюбленная и названная невеста моя! Пишу вам не для того, чтобы пробудить в вас хоть какое-то сочувствие, и не для того, чтобы обвинить вашего отца в коварном предательстве. А по причине того, что мое искреннее недоумение и разочарование произошедшим не оставляет иного выхода, кроме как задаваться вопросами. Не имею возможности объяснить самому себе, чем я заслужил такое отношение? Неужели я не был верен своему слову? Неужели я был не верен вам и вашему отцу? Отправляю это письмо Вам за разъяснениями.

Если все мои предположения или догадки о какой-то возникшей обиде не соответствуют действительности, и я ничем не запятнал свою честь, то как относиться к столь спешному исчезновению пана Ежи, как раз накануне выплат нанятым им же шляхтичам? И как мне теперь, оставшись один на один с многочисленным врагом расценивать благословление короля и святых отцов Римской Церкви? Тем более, исполнять данное им обещание?

Отправляю Вам это послание, лишь для того, чтобы от Вас лично получить ответ на вопрос: «В чем моя вина?». И, исходя из этого, уже сделать окончательный вывод.

P. S. Впрочем, после всего случившегося, я не буду удивлен, если не получу ответа ни от Вас, ни от Вашего достопочтимого батюшки. Искренне надеюсь, что золото, полученное от Его Величества на содержание моей армии, поддержало благополучие Вашего рода, сытость которого, бесспорно, имеет большее значение, нежели Ваше царствование на московском престоле».

Марианна положила листок на стол и непонимающе посмотрела на Корвуса.

– Маар-р-ра, Мар-р-ри-а-на… – выговорил ворон.

– Пошел вон! – закричала она, и отшвырнула надоедливую птицу в сторону с такой силой, что та ударилась о стену.

– Не смей трогать мою птицу, вздорная девчонка! – возмутился Корвус. – Этот ворон умнее и мудрее всей вашей семьи!

– Да, как ты смеешь так говорить со мной?! Жалкий карлик! – прошипела Марина, уже готовая вызвать отцовских стражников.

– Забыла, что сказал отец? Пока его нет в Самборе главный – я! Я решаю, как и что будет с тобой и всем вашим домом! Я, а не ты!

– Мой отец такое же ничтожество, как и ты, – выдохнула Марианна.

Корвус демонстративно поправил рукав своей рясы, чтобы показать тяжелый золотой перстень с печатью в виде разорванного сердца – символа власти в Ордене святого Бернарда.

Убедившись, что Марианна поняла его намек, он подошел к столу, уселся на высокий резной стул и, положив ладони на гладкую мраморную поверхность стола, посмотрел на нее.

– Письмо, – приказал он.

– Insanis[1], – подал голос из угла комнаты ворон.

– Я же говорю, что эта птица умнее многих двуногих, – усмехнулся Корвус, принимая письмо от Марианны.

Она бросила взгляд в угол, где стоя на полу, ворон своим огромным черным клювом поправлял жесткие перья.

– Madcap femina[2], – ворчал ворон.

Марина испуганно отвела от него взгляд и посмотрела на Корвуса.

Тот мрачно сидел и перечитывал письмо во второй раз.

– Avarus pediculum. Goosey[3], – наконец выговорил он.

– К сожалению, это так, отец мой, – также мрачно ответила Марианна.

– Я тебе не отец. А твой отец хуже проклятия… Рано или поздно его жадность и легкомысленность погубят нас. Чем дольше ты будешь зависима от него, тем вероятнее, что погибнешь еще молодой. Ты поняла меня, девочка?

– Почему? – испуганно спросила она.

– Потому что только сам человек способен изменить предначертанное ему свыше. Чем дольше ты будешь полагаться на кого-то, кроме себя, тем скорее попадешь на виселицу.

– Да, падре, – еле сдерживая обиду и злость, ответила Марианна.

Корвус встал из-за стола, подошел к ворону, уже закончившему приводить себя в порядок и погладил его по холке.

– Никто не смеет так обращаться с моим братом, – сказал он.

Марианна побледнела. Таким она не видела Корвуса никогда. Его маленькое острое лицо выглядело как серая маска. И, если бы не холодные глаза человека, готового в любой момент на убийство, можно было подумать, что к ней повернута, действительно маска.

– Простите, – тихо сказала она.

– Жди моего решения. Не выходи за пределы замка. Если прибудет отец, сразу сообщи об этом мне. По другим поводам не беспокой.

Он бережно взял птицу в руки, посадил к себе на плечо и направился к выходу.

– Отрави ее! – тихо пробурчал ворон, когда Корвус закрывал за собой дверь.

Марианна села за стол и положила руки на стол. Ее пальцы дрожали. Еще никто ее так сильно не обижал, как отец. Это было настоящее предательство. Она прекрасно понимала, что раз письмо от жениха пришло раньше, чем отец вернулся из Московии, значит Мнишек в Варшаве. А в столице он мог делать только одно – ублажать куртизанками короля, чтобы сменить его гнев на милость.

Марианна закрыла лицо руками и расплакалась.

Обиднее всего было то, что она, действительно, влюбилась в царевича. Да, он был мал ростом и не очень красив, но в нем чувствовалась настоящая мужская сила. Он был рожден для царствования – спокойный, рассудительный, обходительный и смелый. И, судя по всему, царевич тоже не был к ней равнодушен. Она чувствовала это. Все его политические уступки, невероятная для такого сильного человека покорность, объяснялись просто – он хотел видеть ее своей женой.

Представив, какое унижение испытал царевич, когда ему сообщили о бегстве поляков, она разрыдалась еще сильнее. О его страданиях говорил тон письма. Странно было читать от такого гордого человека, настолько резкое и полное сарказма письмо. И это не была насмешка над предателями. Письмо насквозь было пропитано чувством оскорбленной любви, как казалось Марианне. За те три раза, что они встречались после знакомства, им обоим стало понятно, что они созданы друг для друга.

Марианна оторвала ладони от заплаканного лица.

– Что же? – прошептала она. – Что же ты наделал?!

Она вышла из комнаты для занятий, побежала к себе, схватила перо и лист бумаги, и принялась за письмо.

«Дорогой батюшка! Я обеспокоена вашим здоровьем. Гонец из Московии принес страшную весть – вы были тяжело ранены и бежали. О, простите, вернулись на Родину. Счастлива, что вы все еще живы. Уверена, ваша отвага и выдержка еще не раз послужат на благо нашего рода, ровно, как и сплотит шляхтичей, решивших помочь мне взойти на московский престол. С нетерпением жду вашего прибытия в Самбор, для обсуждения наших дальнейших действий.

В противном случае, я без сожаления сообщу Его Величеству, на что, по каким долгам, и каким кредиторам Вы раздали казенные деньги, выделенные Вам из королевской казны за последние годы.

Также прошу Вас, как можно быстрее прислать сюда Войцеха, дабы я могла выкупить у него шубу моего мужа, и тем самым спасти честь нашей семьи».

Марианна отложила перо, перечитала письмо и сложила его в виде цветка розы. Пока служанка несла ей подарочную коробку, найденную Марианной несколько лет назад в библиотеке, посыльный ждал указания за дверью. Марианна слышала его нетерпеливые шаги и вспоминала его рассказ об унижении, которому подвергся царевич.

Наконец, коробка была у нее. Покрытая розовой эмалью с алой крышкой, с фривольными картинками, на которых полуголые куртизанки пили вино и танцевали вокруг античного бога Пана, она была быстро обернута в шелковый отрез. Кроме письма, Марианна бросила туда горсть конфет из вазы. И несколько злотых.

– Вези в Варшаву. Передашь лично пану Ежи. – Марианна передала коробку посыльному и закрылась у себя в комнате.

Глава 5. Корень мандрагоры

– Ваш отец, сам того не понимая, все-таки, помогает нам, – пошутил Корвус.

Они шли по густому лесу. Маленький карлик, аккуратно перешагивая ветки и кочки, проворно передвигался на своих коротких ногах. Марианна отставала. Она то и дело цеплялась платьем за какие-то сучки и коряги. Два раза споткнулась и чуть не упала на землю. Вдалеке на холмах выли на закат волки, а в самом лесу проснувшиеся ночные животные постоянно шуршали за спиной, издавали странные звуки или посвистывали.

Марианна была напугана.

– Что ты хочешь этим сказать, Петр? – спросила она, пытаясь придать голосу беззаботные нотки.

– Он приютил в Самборских лесах столько разбойников и магов, что недостатка в висельниках в нашей округе не наблюдается.

– Это точно, – выдохнула Марианна.

Мысль о том, что они могут нарваться на беглых преступников или банду головорезов, вызвала у нее панический страх. Она в ужасе стала оглядываться вокруг, пытаясь не упустить ни малейшей подозрительной детали. Но день подходил к концу, на улице быстро темнело, и дальше двадцати пяти шагов ничего не было видно. Даже яркие оранжево-бордовые лучи солнца, освещавшие кроны деревьев, уже не пробивались вниз.

– Сколько нам еще? – спросила она.

– Осталось совсем чуть-чуть.

– Что это за повешенный?

– Какой-то краковский купец. В позапрошлом году несчастный одолжил денег вашему батюшке. Ну, а потом решил истребовать их через суд…

– Да? А кто именно? – спросила Марианна.

– Какой-то Тадеуш. Торговал коврами, – ответил монах. – Его похитили, ограбили и привели сюда.

– Бедняга… – весело сказала Марианна, чувствуя, что ей становится противно. – Как думаешь, долго еще мой отец сможет так безнаказанно обманывать всех вокруг?

– Ровно столько, сколько ему разрешит король, – сказав это, Корвус остановился и, сделав знак Марианне остановиться, подошел к большому дереву, стоявшему впереди.

Рядом послышался какой-то шорох.

Корвус тихо свистнул, и в ответ они услышали скуление.

– Вот он! Наш песик! – обрадовался Корвус. – Ну, все, пани, дошли. Через сто шагов нас ждет висельник.

Марианна прибавила шаг и догнала монаха. Тот подошел к привязанной к одному из деревьев собаке.

– Ух, ты, мой хороший! – Корвус погладил пса по голове. – Изголодался? Ну, ничего-ничего. Я тебе сырого мяса принес.

Марианна молча наблюдала за тем, как монах вел обрадовавшееся их приходу животное к месту казни.

И через две минуты они уже стояли на небольшой опушке, в центре которой рос большой толстый клен. На одной из ветвей, хорошо освещаемое заходящим солнцем, висело опухшее тело. Оно раскачивалось на веревке от ветра, и когда налетал особенно сильный порыв, раскачивая его свободные руки, казалось, что казненный с кем-то разговаривает.

– Ну, что же, моя красавица, раздевайся, – сказал Корвус.

Он привязал собаку к толстому стволу дерева, достал из сумки кусок мяса и бросил его в отдалении – чтобы оголодавший пес видел и чувствовал запах еды, но не мог дотянуться. После этого, бернардинец вытащил небольшой кувшин с оливковым маслом, сбросил с себя рясу, разделся и намазал им свое сухое стареющее тело.

Марианна к этому времени, ежась от холода, уже стояла обнаженной. Бесцеремонно рассматривая ее красивую фигуру, матовую кожу, отражавшую лучи заходящего солнца, Корвус подошел к ней и молча протянул кувшин.

– Отвернись, – сказала Марианна.

– Все, что мне интересно, я уже неоднократно видел на наших мессах, – рассмеялся Корвус.

Натерев тело маслом, Марианна, взволнованная и еще не отошедшая от испуга, подняла с земли лежавшую рядом с ее вещами блестящую и еще ни разу не использованную шпагу. Подойдя к стеблю мандрагоры, росшему под ногами повешенного, она нарисовала острием вокруг торчащих широких острых листьев три круга и, встав лицом к заходящему солнцу начала шептать заклинания, раскачиваясь из стороны в сторону.

Пока Марианна молилась, Корвус привязал хвост собаки к стеблю растения. И, когда молитва подходила к концу, а шепот Марианны стал быстро переходить в крик, он отвязал пса от дерева и закрыв уши руками.

Страшные визги оглушили их обоих – рванувшая к куску с мясом голодная собака выдернула мандрагору с корнем, а из ямки, оставшейся в земле, вырвались стоны грешников, мучающихся в аду. Марианна не особо верившая в подобные «страшилки», была сильно удивлена и даже испугана. Она не понимала – послышались ли ей крики мучающихся в аду душ или это было по-настоящему.

Как и Корвус, она несколько секунд стояла не дыша, так как страшное зловоние, которое исходило от корня в первые секунды после того, как его вырвали, было способно отравить насмерть целую роту. Они увидели, как несчастная собака, наконец, добравшись до мяса, даже схватила его зубами, но тут же стала раздуваться. Как с нее клочьями начала осыпаться шерсть, белки глаз налились кровью, а все тело раздулось, превратившись в безобразный кровоточащий мешок. Через мгновенье, пес издал страшный вой и упал мертвым.

Марианне вспомнился кошмар, приснившийся ей накануне, – они с царевичем бегут по открытому полю, а на них, окружив со всех сторон, несется свора собак. Псы настигают их и начинают разрывать на куски.

«Теперь я сама растерзала псину», – усмехнулась Марианна.

Она обернулась и увидела, что Корвус спокойно стоит напротив висельника и рассматривает его изуродованное птицами лицо.

* * *

Той же ночью она сидела в комнате для занятий.

– Попей вина и вкуси хлеба, – сказала она вырезанной из вырванного накануне корня собственной копии фигурке, одетой в точно такое же платье.

Она поднесла к игрушечному столу, во главе которого сидела кукла, бокал красного вина и горбушку.

– Возьми и ты – учитель, – она протянула другой бокал с хлебом Корвусу.

Тот, улыбаясь, принял угощение.

Окончив скромный ужин, Марианна спрятала куклу в своей кровати.

– Не забудь, с фигуркой нельзя расставаться, носи всюду с собой, по субботам купай ее в вине, а в первый день нового лунного месяца переодевай в новую одежду, – уходя, напомнил ей Корвус.

Марианна, очень довольная удачным вечером, с благодарностью кивнула ему и закрыла дверь.

Проводив монаха, она распечатала лежавшее в шкатулке письмо от отца.

«Дорогая моя Марыся! Ты слишком жестока, чтобы я не смог пойти наперекор своей отцовской любви и не заточить тебя в монастырь. Но, увы, ты при этом слишком умна и смела, чтобы не считаться с твоими угрозами. Посему, жди меня дома через неделю вместе с Войцехом. Твой отец, каштелян радомский, воевода сандомирский, староста львовский, самборский, сокальский, санокский, рогатинский, пан Ежи Мнишек».

Марина засмеялась – отец впервые подписал письмо ей всеми своими званиями и должностями.

– Папа, ты решил напугать меня своими регалиями?! – спросила она вслух, и захохотала еще сильнее.

Глава 6. Волшебный меч Гаваона

– Пока все тихо, государь. Гонцы говорят, что царь только собирает войско. В наших городах тоже не дремлют – народ готовится к осаде, – ответил казачий атаман Никола Сольцев.

– Сколько еще продержимся? Месяц? Два? – раздраженно произнес Лжедмитрий.

– Два-то точно, – сказал Никола – А что Жигимонд? Так и будет молчать?

– Молчит, – вздохнул Лжедмитрий. – Он молчит, она молчит, Мнишек молчит. Все будто бы забыли о нас…

Он стоял напротив около своего стола, повернувшись спиной к атаману, и постукивал пальцами по лакированной поверхности. Над столом было подвешено небольшое зеркало. Каждый раз, увидев свое отражение в нем, Лжедмитрий спешно отворачивался. Ему было неприятно смотреть на самого себя. Он знал, что в собственном отражении увидит лик побежденного, и от этого ему становилось еще хуже. Несмотря на то, что он уже пережил унижение и горечь предательства и готов был драться за трон хоть с пятью сотнями казаков, в его глазах будто бы все читалось унижение. Тяжелый, испуганный взгляд – озлобленный и обиженный. И потерявшие прежнюю жесткость черты лица – распухшие веки, оплывшие щеки и как будто обмякший подбородок. Лжедмитрий представлял собой жалкое зрелище.

Он подошел к серебряному тазу с холодной водой и на несколько секунд окунул в него голову. Потом вытерся и взглянул в зеркало. Вид уже был посвежевший, но все равно, во всей его внешности чувствовалась какая-то надломленность.

«Предательница, – подумал он. – Как она ловко меня разыграла! Под стать отцу, ироду! Польская шлюшка».

Ему стало больно от мысли, что Марианна просто посмеялась над его чувствами. Двадцатилетний царевич до нее еще ни разу ни в кого не влюблялся. Да и кого ему было любить – деревенских девок, копавшихся в полях около монастырей? Или размалеванных баб из кабаков? Он отошел от зеркала, чувствуя, что готов разрыдаться в любую секунду.

«Как же она могла меня предать? Что же она чувствовала при этом? Что за бездушное существо, эта самборская пани? Какая подлость!».

Лжедмитрий поджал губы, глубоко вздохнул и только в этот момент вспомнил, что рядом находится Никола.

– Главное, атаман, – не забывать, что правда на нашей стороне, – взяв себя в руки уверенным голосом с металлическими нотками сказал Лжедмитрий.

– Бог нас помнит, государь. С его помощью…

– С его помощью и обратимся к татарам, – резко перебил его царевич.

Атаман с удивлением посмотрел на него.

– Как же – к татарам-то? Люто народ тебя невзлюбит, государь. Да, и мои хлопцы давно сабли для них точат. Не пойдут они с тобой…

– Тогда молись, атаман, – безразлично ответил Лжедмитрий. – Пускай Бог тебе помогает. А мне помогут пушки. Все равно чьи – польские или татарские.

Атаман с неприязнью посмотрел на царевича и взял из миски горсть сушеных вишен.

– Или к Романовым гонца шли. Пускай они золотом подсобят. Надо шляхтичей вернуть, – сказал Лжедмитрий.

– Романовы тебе – не союзники. Они тебя на трон возведут и с него же сбросят, чтобы самим царствовать.

– Неужто, ты думаешь, что я на троне веселиться буду?

– Ежели что – так прямо против них и пойдешь?

– Против каждого, кто мне помешать вздумает.

В шатер вошел стражник. Низко поклонившись, и заложив руку за кушак, он повернулся к стоявшему в углу царевичу.

– К вам гонцы польские, государь.

Лжедмитрий застыл на месте от изумления.

– Какие гонцы?

– Шляхта богатая. Два барина с монашком в повозке и с десяток на конях. Иди, говорят, скажи «Москве», чтоб послов принимала.

Лжедмитрий радостно посмотрел на атамана.

– Зови их сюда! – приказал он.

Через минуту в шатер вошли трое. Первый – молодой шляхтич, тот самый, который пнул Лжедмитрия ногой и отобрал шубу. Второй – совсем юный кавалерист. Третьим был Корвус.

– Государь, – начал Корвус. – Прости нам внезапное вторжение. Пришли к тебе со срочным посланием от госпожи Марианны.

Все трое поклонились.

– Не тот ли это шляхтич, что оскорбил тебя, государь? – спросил атаман.

– Он, – поджав губы, ответил Лжедмитрий.

– Вели мне приказать поотрубать ему ноги и руки, да на кол посадить, чтоб неповадно было царя на виду у честного народа позорить.

Лжедмитрий на секунду задумался.

– Погоди. Посмотрим, с чем пришли к нам знатные шляхтичи, – сказал он и вопросительно посмотрел на Корвуса.

Тот сделал несколько шагов вперед и передал запечатанное восковой печатью письмо.

«Мой дорогой друг! Не подавая виду, мельком взгляни на юношу, который пришел к тебе. После чего попроси всех, кроме него, удалиться. Твоя Марианна».

Лжедмитрий равнодушно сложил письмо и положил в карман своего кафтана. С серьезным и задумчивым видом он подошел к атаману и сел рядом с ним на кушетку. Помолчав некоторое время, он тихо по-дружески шепнул ему: «Уведи их Никола. Всех, кроме юнца. А сам посторожи с хлопцами у входа».

Атаман внимательно посмотрел на царевича.

– Как скажешь, государь.

Взмахом руки он показал гостям на выход, попросив молоденького кавалериста остаться.

Когда все вышли, Лжедмитрий, наконец-то бросил взгляд на юношу.

Очень маленького роста, с большими карими глазами, немного смешными густыми усами и острой бородкой, шляхтич весело смотрел на него.

– Ну, что же вы, государь? Не признаете своего самого верного союзника? – улыбнувшись спросил юноша знакомым голосом, показав жемчужно-белые зубы.

– Марина! – тихо произнес царевич.

– Тсс… – Марианна поднесла палец к губам.

Не отрывая глаз от Лжедмитрия, она медленно подошла к нему, отклеила от лица усы и бороду, и нежно поцеловала его в губы.

Оторвавшись от царевича, она тихо прошептала: «Здравствуй, любимый!».

– Здравствуй! – ответил ошеломленный Лжедмитрий.

Марианна приложила указательный палец к его губам.

– Пошли за мной ночью.

После этого, она подошла к зеркалу, снова наклеила на лицо усы с бородой и вышла из палатки.

Царевич готов был прыгать от счастья.

Вслед за Мариной в палатку вошел Корвус.

– Государь! – почтительно сказал он. – Что прикажешь сделать с дворянином, позволившим оскорбить тебя?

– Никола! – позвал атамана царевич.

Казак вошел в палатку.

– Сделай с этим шляхтичем то, что собирался.

– Слушаюсь! – обрадовался Никола и вышел из палатки.

Корвус прошел к противоположной стене и сел на то место, где еще несколько минут назад сидел атаман.

– Государь, положение не простое. От его величества ждать помощи пока не приходится, ибо пан Ежи сильно разгневал его, – начал Корвус, переходя с польского на русский. – В Московии поддержки нам тоже ждать неоткуда. Посему, прошу Вас выслушать меня и решить, стоит ли поступать так, как я предложу, или следует вести войну иным путем.

– Неужели королю не интересна Москва?

– Бесспорно, интересна. Но… несколько дней назад пани Марианна во время приема у короля, когда за столом обсуждали ваши военные успехи, дерзко и с презрением позволила себе высказаться о «Москве», на что получила весьма резкий ответ Его Величества. Поначалу, мы решили, что ответ короля связан с ее нежеланием переезжать под его опеку в Варшаву. Но, потом стало известно, что пан Мнишек, своей очередной выходкой при дворе настроил против себя большую часть дворянства и даже духовенства. Имейте это ввиду, сын мой, когда начнете царствовать. И, если позволите, осмелюсь вас предупредить, что пани Марианна намерена после своего воцарения привить боярам европейский этикет. Учитывая тот факт, что гордая «Москва» не любит, когда ей указывают, как надо жить – ждите недовольства.

– Спасибо за предупреждение, Корвус. Я понимаю, что пани Марианна прибыла сюда, движимая лишь желанием стать царицей. Должно быть, ей не слишком улыбается мысль всю оставшуюся жизнь носить на себе клеймо невесты холопа, возомнившего себя царем, – усмехнулся царевич. – Так что дайте ей понять, святой отец, что в нынешней ситуации, я теряю меньше ее. Самое страшное, что мне грозит, – это изгнание или плаха. А ей – жизнь в позоре.

– Вы ошибаетесь, государь. Невеста искренне переживает все невзгоды, происходящие в вашей жизни, – с чувством ответил Корвус.

– Потому, вместо слов любви, я получал от нее письма с просьбой верить в этот варварский амулет?

Лжедмитрий расстегнул рубашку и достал, висевший на золотой цепочке «волшебный меч Гаваона».

Корвус побледнел.

– Это большая редкость, ваше величество, – сказал он. – казалось, что казненный с кем-то разговаривает, меч обладает страшной силой и способен убить любого, кто над ним насмехается.

– Хорошо, – спокойно ответил Лжедмитрий и приложил острие меча к груди. – Пускай убивает.

Корвус смотрел на царевича с нескрываемым осуждением и ужасом.

Заметив это, Лжедмитрий смутился, отпустил амулет и застегнул рубашку.

– Ваше предложение тоже состоит в абсолютном поклонении «мечу Гаваона»? Или вы принесли мне еще какую-нибудь игрушку? Может это – золотые алебарды с жемчужными рукоятями? Или серебряные пушки с бриллиантовыми ядрами? – спросил царевич.

Корвус встал с кушетки и сделал несколько шагов – от одной стенки палатки до другой.

– Я принес вам в некотором смысле гораздо большее, – наконец сказал он.

– Это любопытно, – с иронией ответил Лжедмитрий. – Что же?

– Любовь русского народа.

От неожиданного ответа Лжедмитрий, не в силах сдерживаться, рассмеялся во весь голос. Через пару минут, наконец-то пересилив себя и немного успокоившись, он спросил:

– В какой из складок вашей рясы прячется эта любовь, падре?

Он снова рассмеялся.

– Здесь! – Корвус ткнул указательным пальцем себе в лоб.

Лжедмитрий усмехнулся и тут же посерьезнел. Он почувствовал, что его пытаются втянуть в какую-то новую, неизвестную игру. До этого момента, несмотря на все неудачи, он был главным в развернутой им же борьбе за власть. Но сейчас, поняв, что может стать игрушкой в руках Мнишеков, забеспокоился. Сев на стул, царевич несколько секунд подумал, затем бросил долгий пристальный взгляд на Корвуса.

– Святой отец, – обратился к нему Лжедмитрий с легким раздражением.

– Слушаю, вас государь, – ответил монах.

– Я благодарен вам за оказываемую мне помощь. Я благодарен пани Марианне за то, что, несмотря на все опасности и лишения дальней дороги, она проявила невиданную храбрость и верность, приехав навестить меня. Но, я не могу настолько бесцеремонно пользоваться вашей добротой и благородством моей невесты. Потому прошу вас отдохнуть с дороги, набраться сил. А завтра утром я с радостью выслушаю ваше предложение.

Корвус внимательно посмотрел на царевича.

– Стража! – крикнул Лжедмитрий.

В шатер вошел казак.

– Отведи святого отца и его спутника в бывший шатер пана Мнишека. И распорядись, чтобы оказали им и прибывшим с ними шляхтичам царский прием.

– Будет сделано, государь, – кивнул казак.

– Что ж… – сказал Корвус. – Я благодарю вас, государь, за гостеприимство. С нетерпением буду ждать от вас посыльного завтра утром.

– До свидания, святой отец.

Лжедмитрий привстал со стула и улыбнулся монаху.

* * *

Марианна разглядывала профиль жениха.

– Твоя охрана бесцеремонна. Днем тот казак даже не спросил, можно ли к тебе войти, когда мы приехали.

– Да. Здесь все просто. Это – не дворец.

Перед глазами Лжедмитрия снова и снова возникала их вечерняя встреча – Марианна, укутанная в плащ с головы до ног, вошла к нему в сопровождении атамана. Тот деликатно удалился. И когда они, наконец-то, остались наедине, она откинула капюшон. Сняла с ног легкие полусапожки. Не спеша, развязала шнурок плаща своими тонкими изящными пальчиками и через мгновение стояла передним в ошеломляющем откровенном пеньюаре из шелка, с полупрозрачными вставками. Словно паря над землей, она приблизилась к нему. У него закружилась голова от запаха ее тела, взгляда, ладоней, прикрывших его глаза. Нежный воздушный поцелуй и слегка горьковатый запах духов, который окружил его дурманящим облаком – все это, чуть было не лишило царевича чувств. Он помнил только, как обхватил ее талию, оказался на постели и она, не отрывая своих губ от его, начала расстегивать на нем рубашку.

«Ведьма», – подумал в тот миг Лжедмитрий.

Остальное помнилось ему словно во сне – она, уже полностью обнаженная задула свечи на столике у кровати, ее гибкая фигура над ним, и острые ноготки впиваются в его плечи.

– Ты восхитительна, – тихо сказал он.

Она улыбнулась.

– Ради тебя я готова на все, – прошептала Марианна ему на ухо.

– Кто тебя научил всему этому? – наконец-то задал вопрос, который мучил его все эти часы, царевич.

– А ты не знал, что я очень образована? – с улыбкой ответила она.

В палатке было темно, лишь в противоположном углу, перед иконой горела лампада, дававшая слабый свет.

Лжедмитрий повернулся к Марианне и пристально посмотрел ей в глаза.

Он смотрел на нее долго и серьезно.

– Ты даже не закричала, – мрачно сказал он.

– Ты забыл, что мы на войне… Что бы подумали твои казаки, услышав стоны, после того, как к тебе вошел молодой шляхтич? – Марианна тихо рассмеялась.

Царевичу тоже стало смешно, и он еще несколько минут продолжал хохотать над ее словами.

Успокоившись и выпив глоток вина из бокала, он снова обнял Марианну и поцеловал ее.

Глава 7. Пророчество Медузы Горгоны

Огромная черная птица уже несколько часов кружила над лагерем казаков. Иногда она подлетала так близко, что стрелы скучающих от безделья вояк пролетали в нескольких сантиметрах от ее крыльев. Подразнив их, ворон, насмешливо каркая, улетал в сторону густой рощи, окружавшей поле с казачьим станом.

– Весь день над нами каркает эта тварь, – бормотал Лжедмитрий. – Весь день.

Он сидел один в палатке и листал трактат о военном искусстве, который оставила ему Марианна.

Дела шли хорошо, но он снова был в расстроенных чувствах. Странная тревога, впервые давшая о себе знать после той ночи с Марианной, второй раз за день овладела им. Он чувствовал, что все-таки ей удалось затянуть его в свои сети. Понимая, что стал зависим от нее, царевич злился и нервничал.

– Ведьма, – с досадой сказал он и услышал над головой карканье.

Через секунду, тяжелая ткань, служившая дверью в его палатку, еле заметно задрожала. Лжедмитрий, сидевший за столом лицом ко входу, схватился за саблю.

Полог стал прогибаться, будто бы кто-то пытался ползком проникнуть в шатер.

Свободной левой рукой царевич нащупал в открытом ящике заряженный пистолет и взвел курок.

В этот миг из-под полога появилось что-то черное, блестящее и острое. Лжедмитрий отпрыгнул в угол и, спрятавшись за кушеткой, переложив мушкет в правую руку, а саблю – рядом с собой, стал следить за происходящим.

Ворон бесшумно прошел в середину шатра и гортанным скрипучим голосом произнес:

– Послание от любимой. Послание от любимой.

Лжедмитрий внимательно посмотрел на птицу, и ему показалось, что одна из лап ворона обмотана черной тканью. Он встал и, подойдя ближе, взял ворона на руки.

Лапа, действительно, была перевязана черным шелком. Размотав его, царевич увидел аккуратно сложенную и накрученную лентой на птичью лапку, промасленную рисовую бумагу.

Он схватил письмо, разложил его и увидел, что буквы начали растворяться на бумаге. Чернила испарялись. Тут же царевич почувствовал в голове какую-то тяжесть и непреодолимое желание поспать. Шатающейся походкой, он, как сквозь туман, шел к своей кушетке.

– Меня отравили! Стража! Лекаря! Меня отравили! – изо всех сил кричал он, надеясь на помощь.

Ему казалось, что крик был настолько громким, что казаки, уже должны начать бить в набат и все бегут к его шатру.

– Лекаря сюда! Лекаря! – орал царевич во все горло.

Но, на самом деле, он даже не был в состоянии произнести ни звука или открыть рот – просто шаг за шагом, он, молча шел к своему ложу и, наконец, обессиленный, рухнул на одеяло.

Когда он открыл глаза, то увидел рядом Марианну. Она была одета в легкое светло-бежевое летнее платье.

Ее волосы почему-то были распущены.

Но еще больше Лжедмитрия удивило то, что они оказались в цветущем весеннем саду. Вокруг источавших нежные ароматы цветущих вишен и яблонь, росли полевые цветы. Светило яркое солнце, а воздух был наполнен пением птиц.

– Как мы здесь оказались, Марианна? – спросил он, все еще чувствуя, что его тело не в состоянии двигаться.

Она повернулась к нему лицом, и в этот момент небо потемнело, неизвестно откуда подул сильный холодный сильный ветер. С деревьев стали осыпаться цветки и листья, а земля под чернеющими стволами за несколько мгновений превратилась в пепелище. Лицо Марианны тоже стало блекнуть, исчезла улыбка – вместо знакомых черт он увидел отвратительную глумливую физиономию старой ведьмы. Глаза стали темно-серыми. А еще через мгновение, лицо ведьмы расплылось и стало похоже на ожившую морщинистую маску.

– Я пропитала бумагу снадобьем, – ответила маска обычным ее голосом. – То, что я тебе хочу сообщить, должны знать только мы.

Царевич простонал.

– Зачем ты делаешь это со мной?! – взмолился он.

– Потому что я хочу быть с тобой и люблю тебя, – маска изобразила улыбку, и только сейчас Лжедмитрий обратил внимание, что вместо волос на голове говорящего с ним существа извивались жидкие седые, слипшиеся в грязные пряди волосы, концы которых имели змеиные головы.

Царевичу стало невыносимо от этого зрелища.

– Можешь не смотреть, – смеясь, сказала Марианна.

Но Лжедмитрий не мог оторвать взгляда от уродливого изображения.

– Главное – внимательно слушай!

– Да, – еле ворочая языком, ответил он.

– Борис отправил на помощь Мстиславскому боярина Шуйского. Они уже заняли село Добрыничи, казнили старосту и устроили там стан. Жди гонцов с этой вестью. Не слушай пана Борши и его шляхтичей, а поступай, как я тебе говорю. Тянуть с битвой не надо. Пока ты будешь набирать в войско местных горожан и крестьян, тебя разобьют. Мстиславский хорошо помнит, как твои пятнадцать тысяч воинов погнали его пятьдесят тысяч. Запугай его! Возьми проводников, чтобы ночью казаки с разных сторон подожгли село. Устраши огнем накануне битвы царские полки. А утром пускай гетман Дворжецкий, как в битве под Новгородом-Северским, ударит своими конниками по «Москве» справа и прорывается в середину их позиций. Пешие казаки пусть прикроют московские пушки. Только так ты разобьешь царя. Сделав это, милый, ты станешь всесилен над «Москвой». Всесилен!

На последней фразе голос Марины неожиданно стал низким и под конец превратился в неразборчивый гул. Маска стала осыпаться, почерневшие стволы деревьев загорелись и тут же превратились в обугленные столбы, торчащие из сухой, покрытой густым слоем пепла, который сильный ветер поднимал высоко в воздух, создавая вихри.

Царевича оглушил зловещий хохот, а голос продолжал повторять: «Всесилен! Всесилен! Всесилен!».

– Что же это?!

– Ведьма она!

– Околдовала!

– Всесилен!

– Околдовала, непутевая!

– Государя отравили!

– Всесилен!

– Уйми ты это исчадье ада!

– Всесилен!

Лжедмитрий с огромным усилием приоткрыл веки.

– Жив, кажись! – услышал он голос рядом.

– Жив!

– Ах, ведьма проклятая!

– Воды ему неси!

– Всесилен!

Он почувствовал, как к губам приложили холодный край кубка, и ледяная вода попала в рот. Судорожно глотая, царевич наконец-то начал понимать, что происходит.

– О, Господи! Государь! Жив?!

Атаман тряс его за плечи.

– Да, – еле слышно ответил он.

– Кто же тебя…?

– Добрыничи… – прошептал Лжедмитрий.

– Что?

Никола резко поднял руку вверх, чтобы казаки замолчали.

– Всесилен! – услышал голос ворона Лжедмитрий.

– Кыш отсюда, тварь поганая! – послышался чей-то голос.

Ворон, которого, судя по звукам, пнули, издал пронзительный крик и вылетел на улицу.

– Всесилен! – в последний раз крикнула птица и, громко каркая, улетела.

– Повтори, государь, – попросил атаман.

– Добрыничи. Шуйский. Мстиславский. Полсотни тысячных полков, – уже громче сказал царевич.

– Шуйский? Каких полков? – переспросил атаман.

– Государь, гонцы!

В шатер вбежал казак.

Лжедмитрий медленно повернул голову в сторону входа.

– Зови, – приказал атаман.

В комнату вошли два крестьянина.

Увидев бледного, покрытого испариной Лжедмитрия, они упали на колени и опустили головы на ковер.

– Государь! – начал старший. – Горе, государь! Царские вояки в селе! В Добрыничах! Побили всех твоих казаков! На столбах повесили! Старосту Петра Воложского ногами вниз повесили, всю его семью прямо в хате порезали! Беда!

Крестьянин расплакался, видя состояние царевича.

– Али и тебя они? – запричитал он.

– Говори по делу, мужик! – приказал атаман. – Сколько их там?

– Коней – чуть больше наших! Но пушек много! А пеших – счесть не успели!

– Где остановились?

– У нас и остановились – в Добрыничах! Горе нам!

– Еще что скажешь? – спросил Никола.

– Что ж еще говорить, когда беда такая! – ответил второй крестьянин.

– Андрей, напои и накорми их. Да пару медяков дай, – приказал атаман одному из казаков и обратился к крестьянам. – Спасибо, добрые люди. Ступайте, отдохните. А как сил наберетесь, решайте сами, возвращаться будете или у нас останетесь.

Крестьяне медленно встали и, пятясь, вышли из шатра.

– Еще воды государю, – сказал кто-то.

– А это что? – Никола показал указательным пальцем на выпавший из-под рубашки амулет.

Лжедмитрий уже почти пришедший в себя, посмотрел на «меч Гаваона».

– Панночка моя подарила.

– Неспроста это все, – сказал атаман. – И письмена на нем какие-то нехристианские. Не латынь и не кириллица. Околдовала тебя княжна польская, государь! Недаром, шляхтичи рассказывали, что ведьма она. И отец ее, ведьмак, в замке своем черные дела творит.

Лжедмитрий взял в руку кубок и, сразу же опустошив его, попросил еще воды.

– Что же было с тобой? – молчавший до того гетман Дворжецкий подошел к Лжедмитрию и с любопытством посмотрел на него своими черными колючими глазами.

Вдохнув полной грудью, царевич ответил: «Видение было».

Казаки стали перешептываться.

– Видение… Что Мстиславский с Шуйским в Добрыничи вошли.

В шатре послышались громкие голоса. Казаки уже открыто называть Марианну ведьмой и обвинять ее в колдовстве.

– А ну-ка! Оставьте нас! – сказал Дворжецкий. – И пана Борши позовите!

* * *

Князь Федор Иванович Мстиславский, последний князь-Гедиминович из рода Мстиславских, знатный боярин и один из руководителей Думы стоял на холме и наблюдал как полк Шуйского с правого фланга, вместе с отрядами французских наемников Маржарета и Розена идут на конину Дворжецкого. На стороне Лжедмитрия было 10 конных отрядов, 200 гусар, 7 рот конных копейщиков, отряд шляхты из Белоруссии и отряд русских всадников. Под их натиском Шуйский стал отступать. Конница Дворжецкого направилась на окраину села, где стояла царская пехота с пушками.

Мстиславский провожал глазами вдохновленных прорывом поляков, и ждал, как ответит царская пехота. Ночная атака, во время которой наемники Лжедмитрия попытались поджечь село, придала уверенности царским отрядам. Почти всех поджигателей убили или взяли в плен. А рано утром перед боем – повесили.

Пушечные залпы отвлекли князя от воспоминаний ночи. Клубы белого дыма, вырывались из-под копыт лошадей. Видя ярость, с которой шляхтичи и казаки несутся на его пехотинцев, Мстиславский подумал, что Годунов не простит ему второго поражения. Но, после третьего залпа артиллерии, в рядах казаков началось смятение. Они остановили лошадей, пропустили шляхтичей вперед и, прикрываясь их спинами, не спеша стали продвигаться вперед. Следующий залп, вовсе отбил желание у казаков участвовать в атаке. Они развернули своих лошадей, и помчались с поля боя.

Мстиславский, довольный тем, что одновременный залп из двенадцати тысяч ружей стволов и пушек, как он и предполагал, напугал казаков, в нетерпении развернулся на коне, чтобы заодно осмотреть окрестность.

Оставшаяся конница Лжедмитрия поскакала на помощь своим, но, столкнувшись лоб в лоб с беспорядочным бегством, тоже повернула обратно.

Битва закончилась к полудню. Только благодаря храбрости пеших казаков, войско Лжедмитрия не было полностью истреблено. Казаки-пушкари, под прикрытием орудий два часа отстреливалась от царских отрядов. Почти вся армия мятежников погибла.

Вечером, собираясь на празднование, Мстиславский еще раз перечитал свое письмо царю. Особенное удовольствие ему доставил перечень цифр: «Самозванец потерял всю без исключения пехоту. На поле боя найдено и предано земле одиннадцать тысяч пятьсот убитых мятежников. Поляков – около пяти тысяч, казаков – около семи тысяч. Захвачены 15 знамен и штандартов, вся артиллерия – 30 пушек. Атаку гусар возглавил вместе со своим гетманом Дворжецким сам Отрепьев, и при четвертом залпе бежал».

* * *

Запорожцы стояли у стен Рыльска и требовали царя. Никола со своими уцелевшими солдатами, узнав о бегстве царевича с поля битвы, пустился по его следам.

– Зови государя, шкура! – кричал атаман стражникам.

– Вон пошел, собака черкасская! Иуда! – кричали ему с крепостных стен.

Ударили пушки.

Несколько ядер разорвалось неподалеку от казаков.

– Что ж ты поверх голов палишь, падаль?! – заорал разъяренный Никола. – Что Маринка – ведьма самборская – велела своему хвосту шелудивому приберечь нас?!

Раздались еще несколько пушечных залпов.

– Пойдем Никола! – крепкий казак похлопал своего атамана по плечу. – Сейчас его оттуда все равно не выкуришь. Подловим на дороге, там и посадим на кол.

Никола в бессильной злобе сжал кулаки, но потом согласился.

– Пойдем.

Лжедмитрий наблюдал за происходящим, стоя у бойницы одной из башен. Ему уже сообщили, что Мстиславский велел повесить посреди лагеря всех пленных казаков, стрельцов и местных мужиков. А поляков готовил к отправке в Москву.

Разъяренные поражением под Новгородом-Севрским, дворяне заняли всю Комарицкую землю и с разных концов волости к царевичу весь день приходили гонцы, сообщавшие о расправах над крестьянами, присягнувшими ему. Судя по сообщениям, речь шла о тысячах убитых семей. Кроме того, Мстиславский отдал волость на полное разграбление и отрядам касимовских татар, участвовавших в битве. Царевич, решивший в первый и последний раз в жизни принять участие в бою, видел с какой яростью татары сражались с польской кавалерией Дворжецкого. И даже, когда он, испугавшись, удирал на полном ходу с поля битвы, его преследовали их устрашающие крики. Убедившись, что казаки уходят, он вернулся к себе в палаты и написал Марианне короткое письмо.

«Меня на поле боя не было. Запорожская пехота без всякой причины оставила поле боя… и бежала в смятении. Подкуп. Годунов. Твой Дмитрий».

Глава 8. Коварный план

Марианна сидела на диване в гостиной замка. Вышивая серебряной нитью узор на платке, который собиралась подарить при встрече царевичу, она всем своим видом показывала неприязнь к отцу, бросая на него полные презрения и насмешки взгляды.

Сам же воевода был похож на нашкодившего мальчишку. Он постоянно опускал глаза, а его красное от неумеренных возлияний лицо было покрыто мелкими каплями пота. Он сидел в кресле, наклонившись вперед, сцепив ладони, и даже слегка раскачивался вперед-назад от напряжения. Он старался не смотреть на дочь и потому не отрывал взгляда с Корвуса, который уже больше часа предлагал им «завоевать Московию словом».

– Нам лишь остается убедить «Москву» в том, что царевич подлинный. Разошли гонцов по всей стране, воевода, пускай читают народу царскую грамоту, в которой он обвинит Годунова в страшных преступлениях. Подробно расскажет о зверствах татарских отрядов, верных царю. Но, главное, – он должен убедить «Москву» в том, что он – законный наследник. Пускай твои люди в Московии наймут бродяг и прочих бездельников, чтобы те ходили по городам и деревням и рассказывали о достоинствах Дмитрия.

Мнишек кивал, чувствуя на себе злой и осуждающий взгляд дочери.

– Пошли купцов в Москву, самых богатых, – продолжал своим скрипучим голосом монах. – Пускай они среди богатого люда и дворян распространят слух, что в Речи Посполитой царевича не воспринимают всерьез. Пускай обвиняют его в пьянстве и трусости. Нужно усыпить бдительность Годунова. А когда дело дойдет до решающей схватки, бояре все равно встанут на сторону нашего царевича.

В гостиной повисла пауза.

Корвус сел в свое кресло и попробовал уже остывший в невесомой китайской фарфоровой чашке зеленый чай с цветками жасмина.

– О-о! – с наслаждением выдохнул он. – Поистине – райский аромат. Не то, что бурый… Его хоть с мятой, хоть с чабрецом – одно. Будто сено с навозом заварили.

Марианна улыбнулась. Она знала, что зеленый чай – слабость Корвуса. И всякий раз, когда ей надо было отвлечь монаха от неудобного разговора, она переводила тему на недостатки черного чая, который почему-то ему очень не нравился.

– Не правда ли, Петр? Если провести связь между зеленым и черным чаем, то меня следует отнести к легкому, ароматному и бодрящему – зеленому, а папеньку – к густому, терпкому и дурно пахнущему черному?

Мнишек не ожидал такой наглости, и резко повернувшись к Марианне, посмотрел на нее с нескрываемой ненавистью.

– Что с вами, папенька? Вы меня невзлюбили? За что же?

Мнишек молчал.

– Я бы на вашем месте, любезный пан каштелян радомский, воевода сандомирский, староста львовский, самборский, сокальский, санокский и рогатинский не позволяла бы себе столь вольное поведение в отношении будущей царицы.

– Вот как станешь царицей, тогда и поговорим с тобой, – наконец подал голос Мнишек.

– Стану. И без вашей помощи, если вас что-то не устраивает в нынешней ситуации, сложившейся благодаря неуемному аппетиту одного из королевских вельмож, – надменно ответила Марианна.

– Дорогие мои, вы не представляет какое удовольствие каждый раз видеть ваше семейство. Особенно, когда в доме царит покой и незыблемое счастье, – вмешался в перепалку Корвус. – Поэтому, все же, давайте оставим обиды и поговорим о делах. Пан Мнишек, что вы думаете о моем плане?

Мнишек взял себя в руки и твердым, спокойным тоном ответил: «Я согласен со всем, что ты сказал».

– А вы, пани?

– Я соглашусь с отцом, – с деланным смирением ответила Марианна.

– Ну и прекрасно, – подвел итог Корвус.

Он молча взял со стола свою монашескую сумку и, поклонившись, вышел из гостиной.

Мнишек встал с кресла. Пройдя несколько шагов, он гордо поднял голову.

– Я не прощаю тебя, дочь моя, за те оскорбления и угрозы, которыми ты меня осыпала. И не прощу. Но я вынужден признать свои ошибки, также как и вынужден ради счастья нашего дома способствовать твоему будущему царствованию.

Он сделал паузу, во время которой стоял со сжатыми кулаками, еле сдерживая приступ ярости. В какой-то миг его рука по привычке потянулась к рукоятке кинжала. Но он опомнился, немного наклонился вперед и повернулся к дочери.

– Вон отсюда! – приказал он.

Марианна, почувствовав надвигающуюся беду, быстро встала, собрала свое рукоделие и с надменным выражением лица вышла из гостиной.

* * *

В ее комнате уже два часа сидел странного вида худой смуглый человек, одетый в облачение прекрасного покроя, но ничем невзрачное. По его внешнему виду сложно было сказать, к какому сословию он принадлежит. Для дворянина он выглядел слишком просто, несмотря на дорогую одежду. На купца он тоже не был похож – весь его вид говорил о чрезмерной скрытности. Узкие плечи и тонкие ухоженные руки, несмотря на богатырскую силу, которой он обладал, тут же бы развеяли все подозрения в том, что он военный. Он сидел на стуле около трюмо в слегка сгорбленной позе, не шелохнувшись все то время, что он ожидал Марианны. А когда она наконец-то появилась, медленно поднял голову и спокойно встал.

– Простите, – извинилась она. – Неотложные дела.

Вид этого странного человека тут же успокоил ее.

Она подошла к своему столу, открыла ключом ящик и достала из него шкатулку.

Повернувшись к гостю, она раскрыла ее и достала оттуда пузырек из красного стекла.

– Вот этим, пускай пропитает подушку, – она положила пузырек обратно и достала маленькую коробочку. – А это разведет в отваре мяты и чабреца, и даст, когда начнется приступ. Если у него сразу же польет кровь из ушей и носа, и он лишится чувств, значит, дело сделано.

Мужчина кивнул. Марианна подошла к сундуку и достала из него тяжелый мешочек, набитый золотыми монетами.

– Это – лекарю, на случай, если он не поверит в то, что ему предложили лекарство, – сказала она.

Покопавшись в сундуке, она вытащила точно такой же мешок, но чуть полегче.

– А это вам. Два отличных коня дожидаются на той стороне реки, у таверны, справа от переправы.

Мужчина, молча, поклонился и вышел.

Марианна, уставшая от общества отца, упала в кресло. Посидев в нем с закрытыми глазами несколько секунд, она вскочила, открыла один из ящиков своего стола и достала серебряный круглый медальон. Открыв его, она долго разглядывала изображенное на нем хитрое лицо Бориса Годунова.

– Царь, царь… – с издевкой произнесла она. – А ведь ты уже и не царь.

До нее давно доходили рассказы о том, что царь Борис в последнее время часто болел, и его лекарь из кожи вон лез, чтобы найти новое средство, которое бы его излечило.

Марианна сама приготовила яд, поручив своему посыльному рассказать, что это снадобье приготовили валахские монахи из специальных трав по рецептам из древних научных трактатов.

* * *

А в это время Лжедмитрий, радостный и расслабленный, праздновал в своем новом стане, в брянских лесах, возвращение казаков и приход еще одного четырехтысячного казачьего войска. Недолгие дипломатические переговоры, которые провели посланцы Лжедмитрия и Мнишека с казаками, закончились военным договором, который, конечно же, был скреплен несколькими сундуками монет и дорогими подарками.

Лжедмитрий уже написал благодарственное письмо невесте, и получил от нее быстрый ответ, в котором она советовала жениху почаще появляться на людях с какой-нибудь почитаемой русской святыней. Этому совету он последовал незамедлительно.

Люди Лжедмитрия вывезли из покоренного Курска чудотворную икону Богородицы, и устроили ей пышную встречу в Рыльске.

«А ведь еще полмесяца назад я хотел бежать в Самбор», – подумал царевич, глядя на своих веселящихся придворных и послов из Англии и Саксонии, которым накануне пообещал содействовать торговле после восхождения на трон.

– Государь, а все ж твой зять – хитрая шельма. – Никола наклонился к царевичу, обдав его терпким перегаром. – Смотри вон, немца с англичанином уговорил.

Никола громко засмеялся.

– Мало того, к тебе с Дона еще и двенадцать тысяч казаков ведет, – продолжил атаман. – Ох, чую, повеселишься ты в Москве.

Лжедмитрий недовольно отвернулся.

– Да ты нос-то не вороти, государь. Я ж тебя как облупленного знаю. Не верю я, что ты в Москве университет откроешь. Обманул ты этих польских и киевских монахов. И европейских мужей ученых не позовешь. Не нужно тебе это. Не тот ты человек. Огородишься тройной стеной от народа и над врагами расправу чинить начнешь. И меня с хлопцами перебить попытаешься, как только свою силу почувствуешь! Но только нас ты не возьмешь! А попробуешь сунуться в Запорожье, всех твоих стрельцов там положим.

Никола, шатаясь от выпитого вина, встал со стула и поднял бокал.

– За государя!

Несколько сотен сидевших за столом встали и последовали его примеру.

* * *

На следующий день, как следует отоспавшись, царевич отослал отряды казаков защищать Кромы, чтобы отвлечь царскую армию.

Маневр удался – царские войска вместо того, чтобы осадить самозванца, теряли время, штурмуя Кромы и Рыльск, жители которых, озлобленные на царя за погромы, стояли насмерть.

А спустя неделю, он получил два письма – из Самбора и Москвы.

Лжедмитрий несколько секунд колебался, решая какое открыть первым и разорвал московское послание.

«Государь! Гонцы зачитали на Лобном месте ваше слово к боярам и московскому люду!».

Лжедмитрий улыбнулся, вспомнив, как переводил эту речь с польского.

«Народ восстал! Дворец Годуновых и подворья близких ему бояр разгромлены!».

Царевич открыл письмо от Марианны.

«Любимый мой! Спешу сообщить, что злодей Борис мертв! Смерть застала его прямо на сторожевой вышке, откуда он любил смотреть на Москву. Лекарь обнаружил сердечный приступ. Но мне кажется, что Годунов был отравлен одним из своих многочисленных врагов. Дошли слухи, что яд, который убил московского правителя, не простой, а тот самый, которым казнили греческого философа Сократиса.

Люблю тебя!

Твоя навеки Марианна.

P.S. Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, шлю тебе формулу присяги, которой должны придерживаться все верные тебе люди».

Лжедмитрий развернул второй лист письма, пробежал его глазами по присяге и замер. В этот момент он осознал, что полностью подчинен своей невесте.

– Государь! Вестовой! – крикнул стражник на улице.

– Зови его! – ответил Лжедмитрий.

В шатер зашел запыхавшийся гонец.

– Царь наш! Государь! С радостью доношу, что после того, как весть о жестокостях царских отрядов в непокорных волостях дошла до Москвы, на твою сторону встали несколько князей вместе со своими дружинами, а во главе их стоит князь Василий Голицын. Москва сдалась без боя!

Лжедмитрий отпустил гонца и, еще не до конца понимая, что стал властителем Московии, несколько минут стоял посреди своего шатра с бессмысленной улыбкой на губах.

– Москва – моя, – только произнес он через несколько минут и облокотился на край, стоявшего рядом стола. – Моя.

Он достал из потайного кармана медальон, и раскрыл его. Слегка опустив веки, не моргая, царевич долго и молча смотрел на портрет царя Ивана Четвертого. Наконец он отвел свой взгляд и закрыл глаза. По его щекам потекли слезы. Крепко сжав губы, чтобы не разрыдаться во весь голос, Дмитрий стоял еле сдерживая себя. Затем, немного успокоившись, он снова посмотрел на медальон.

– Москва моя, отец, – сказал он портрету. – Она моя отец. Я отомщу им за нас.

Глава 9. Появление соперницы

Мнишек не терял времени даром. Заранее, еще до присяги москвичей новому царю, он заслал в город своих людей из знатных, но обедневших польских и литовских родов, которые шпионили за придворными библиотекарями, лекарями и стражниками. По несколько раз в неделю по голубиной почте или с купеческими караванами он получал сведения о том, что хранится в библиотеке Ивана Четвертого. Это собрание не давало покоя многим правителям. Один из самых эрудированных монархов своего времени, царь Иван, кроме того, что почитался как потомок одного из древнейших родов Европы, состоящий в родстве почти со всеми королями мира, был еще и знатоком многих древних тайн. Десятилетиями, с молодых лет, он собирал уникальные переводы античных и восточных философов, врачей, химиков и мистиков всех времен, пополняя собрание своей бабушки – Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора.

По праву рождения Софья получила одну из лучших библиотек в мире, которую привезла в Москву на 70 подводах.

Мнишек встал с дивана и, подойдя к столу, взял лежавший там список книг. Дрожащими от волнения руками он сделал несколько шагов, и стал читать.

Библиотека состояла из двух частей – светлой и темой. В светлой были древнегреческие и древнеримские рукописи Цицерона, Ливия, Аристофана, Пиндара и других мыслителей.

Он представил, как драгоценные свитки лежат на полках в подземельях Московского Кремля, где Софья разместила библиотеку, зная, что это – единственный способ спасти книги от пожаров.

Мнишек представлял, как он входит сначала в «светлую» часть библиотеки – как лучи фонаря освещают в темноте тысячи кожаных туб с манускриптами, а затем направляется в «темную» часть. Воображение рисовало огромный тоннель, вдоль стен которого стоят полки, забитые книгами по алхимии и оккультизму. Это был самый дальний угол подземелий.

По преданию царь Иван наложил на него самое страшное охранное заклятье сроком на восемьсот лет.

– Черт! – вдруг громко произнес воевода.

Он вспомнил, что по сведениям его шпионов в библиотеку уже пытались пролезть агенты английского, французского и датского королей. Стражей были пойманы и шпионы германских герцогов.

За все время с начала смуты в Москве проживала почти тысяча агентов. И каждый искал библиотеку.

Мнишек взглянул на список из «темной части» и уже от первой фамилий его бросило в дрожь.

Генрих Корнелий Агриппа или Агриппа Неттесгеймский – средневековый астролог. Папа Римский внес почти все его труды в «Индекс запрещенных книг». Тут были главные две книги Агриппы, которые искал Мнишек – «Оккультная философия» и «О недостоверности и тщете всех наук и искусств». Воевода на мгновение задумался, и понял, что готов отдать за эту книгу всю остальную библиотеку.

В дверь постучали.

– Да, – ответил Мнишек.

– К вам Петр, – сказал слуга.

– Пускай заходит.

Корвус вошел своей шатающейся походкой, в сопровождении ворона, который, как всегда, сидя у него на плече, держал равновесие, вцепившись когтями в толстый кожаный ремень, перекинутой через плечо сумки.

Он с первого взгляда определил состояние воеводы.

– Ты хочешь поделиться со мной важной новостью? – не поздоровавшись, с улыбкой спросил монах.

Мнишек, недовольный тем, что его отвлекли, возможно, в самый счастливый момент жизни, молча протянул Корвусу руку, в которой держал список.

– Ха! – воскликнул Корвус.

Воевода удивленно повернулся к монаху.

– Впервые вижу тебя в таком возбужденном состоянии, друг мой, – сказал он.

Но Корвус лишь отмахнулся от него рукой, что тоже не входило в повадки степенного и мудрого отшельника.

Он вцепился своими костлявыми тоненькими пальцами в листы и, широко раскрыв глаза, почти не моргая, пробегал взглядом строчки – то все подряд, то останавливаясь на каком-то названии и вспоминая все, что знает о книге.

Наконец, через пару минут изучив весь список, он повернулся к Мнишеку.

– Что это, Ежи?

Воевода самодовольно улыбнулся.

Ему было приятно чувствовать, что он хоть чем-то может ошарашить мудрого наставника. Этим списком Мнишек доказал Корвусу, что кое на что еще способен. Пока монах изучал список книг, он исподтишка постоянно смотрел на него и ликовал. Такой удачи Корвус даже в самых смелых своих мечтах предположить не мог. Его план сработал. Воевода Мнишек наконец-то добился своего…

«Да-да, старый карлик, – подумал про себя он. – Теперь ты у меня будешь просить милости и снисхождения. А лет через двадцать-тридцать вся твоя ученая бернардинская братия!».

– Я нашел библиотеку Ивана, – равнодушно, хотя и не без вызывающих и заигрывающих ноток в голосе ответил воевода.

Эти слова произвели на Корвуса еще большее впечатление. Читая список книг, и находя в них те, которые, по преданию, хранились в подземельях Московского Кремля, он все еще сомневался – тот ли документ держит в своих руках.

– О, Боже! – простонал он.

Он, не веря своим ушам, уставился на Мнишека широко раскрытыми глазами.

– Ежи! – почти завыл Корвус. – Это правда она?

– Да, – деловито ответил Мнишек.

– Как?

– Ты же не верил в моего царевича…

Корвус сглотнул слюну.

– Ты отговаривал меня от этой авантюры. В начале похода, когда я сбежал в Речь Посполитую. Помнишь?

Монах кивнул.

– Так вот, мой дорогой и милый друг Корвус, мой ближайший друг и наставник… Ты слишком увлекся своим пренебрежением ко мне и моей семье. Наш царевич выполняет все свои обещания. – Мнишек наслаждался своим триумфом. – Наш царевич оказался не просто честным человеком. И не просто юношей знатного происхождения.

Корвус отшатнулся, не веря своим ушам.

– Да, мой мудрый учитель. Тот, кого ты называл прохвостом и смышленой чернью, признан наследником московского трона. И не потому, что «Москве» больше не из кого выбирать, а потому что его признали и в нем узнали черты покойного царя Ивана старейшие бояре. Царевич специально вызвал их из своих владений в Москву, чтобы доказать дворянам и простому люду свое царское происхождение…

– И что? – сдавленным голосом спросил потрясенный монах.

– Все четырнадцать бояр из самых почитаемых родов, все без исключения хорошо знавшие покойного царя Ивана Васильевича, все… Все! – Мнишек перешел почти на крик. – Все узнали в нашем Лжедмитрии черты покойного! Все признали в нем и черты Марии Нагой! Ты меня понял?!

Два чувства владели в тот момент Мнишеком – радость и гнев. Он был рад своей удаче и страшно зол на своего покровителя из Ордена.

– Ты понял, что я говорю?! – уже кричал воевода. – Он царь! Законный царь!

Мнишек взял себя в руки, перевел дух, и остановил взгляд на Корвусе.

– А еще, Корвус, он – честный царь.

Монах, как во сне, отошел к дивану и облокотился на его ручку.

Внезапно он почувствовал, что устал держать ворона на плече. Мягким движением он согнал птицу и уселся на диван.

– Налей мне, пожалуйста, воды, Ежи, – тихо попросил он.

Мнишек подошел к своему столу и налил воды из хрустального графина, окантованного позолотой, в один из стоявших на подносе кубков.

Он подождал, пока монах опустошит кубок. И когда Корвус, с некоторой обреченностью опустил серебряный кубок к себе на колени, он продолжил.

– Этот пакет, – он показал на лежавший под объемным листом бумаги плоский прямоугольный кожаный футляр, – мне принесли за четверть часа до твоего прихода. Сопроводительное письмо лично своей рукой подписал мой зять, московский царь Дмитрий Иванович. Он лично спускался в подземелье и сверил весь список.

– В нем все книги? – спросил монах.

– Только темная часть библиотеки. Тысяча четыреста книг.

Корвус глубоко вздохнул.

– Как тебе это удалось, Ежи?

– Не настолько я нерасторопен… – зло ответил воевода.

Корвус только слегка приподнял руки и тут же опустил их обратно на колени, давая понять, что полностью признает свою вину.

– Ежи, ты – самая большая моя ошибка, – сказал монах. – Я явно недооценил тебя.

– Не стоит, святой отец, – с сарказмом ответил Мнишек. – Меня ваши оценки сейчас интересуют меньше всего. Давайте-ка займемся делами, исходя из нашего нынешнего положения. А прошлое оставим там, где ему и предназначено быть.

Корвус кивнул.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что я не собираюсь довольствоваться ролью владетельного князя нескольких московских волостей. И не собираюсь продолжать отбиваться от татар, в то время, когда столица Орды и пути в Персию, Индию и другие далекие страны оказались в руках моей младшей дочери. – Мнишек размеренными шагами ходил по библиотеке. – В мои планы не входит предательство или нанесение еще какого-либо ущерба Речи Посполитой или королю Сигизмунду. Но я бы не отказался увидеть своего внука, на королевском троне в Варшаве. Более того, я приложу все свои силы, чтобы после объединения Московии и Речи Посполитой в единое католичско-ортодоксальное государство под покровительством Римской Церкви, мои заслуги были особым образом отмечены папским престолом.

Корвус внимательно слушал и только иногда кивал в знак согласия.

– Естественно, также, я не могу оставить без заслуженной благодарности и ваш Орден Святого Бернардина. И приложу максимум усилий для того, чтобы он, наконец-то отодвинул на второй план иезуитов, которые фактически превратили наше королевство в своего вассала. Потому, с моей стороны есть предложение, которое, как я думаю, должно прийтись по душе верховному магистру Ордена.

Мнишек закончил и вопросительно посмотрел на монаха.

– Какого плана твое предложение? – спросил тот.

– Орден поддержит мои претензии на восстановление королевской власти Сигизмунда в Швеции. А после этого, орден обеспечит поддержку моим войскам в виде протекции Папы для того, чтобы выбить татарского хана с побережья Черного моря в Крыму и на Кавказе.

– Что ты предлагаешь взамен?

– Переход всех переходящих под мое начало волостей Московского царства – от Колы до Астрахани в католическую веру, под покровительством ордена. А также полмиллиона злотых пожертвования в вашу казну.

Монах понимающе кивнул.

– Имей ввиду, Корвус, времени почти нет. Дмитрий нашел себе в Москве новую невесту. Ксению, дочь Годунова. Судя по словам моих агентов, он уже живет с ней, как с женой. Более того, он влюблен в нее, и колеблется в отношении Марианны, – добавил Мнишек.

Корвус, не ожидавший такой новости, снова по-старчески глубоко вздохнул.

– Поистине, в любой бочке меда найдется хотя бы капля дегтя, – сказал он.

– Сегодня я отправлю в Москву письмо царю, в котором выскажу все свои соображения относительно происходящего при его дворе, и слухов, которые уже дошли до Польши. Но ты, со своей стороны, знай, что у нас есть всего лишь год с небольшим для того, чтобы завершить мою авантюру и заполучить все причитающиеся нам трофеи.

Корвус еще раз кивнул.

– А что с библиотекой, Ежи? – спросил он.

– Библиотека, по наследству, перейдет моим внукам, святой отец.

– Но Орден не менее заинтересован в получении нескольких сотен книг из этой библиотеки, чем расширении своего влияния.

– Значит, Орден должен будет поступиться чем-то ради этой библиотеки.

– Чем же?

– Например, отказаться от пожертвования.

– Ежи! Это полмиллиона злотых! – вскричал монах.

– Не горячись. Не ты ли несколько лет назад говорил мне, что Орден готов пожертвовать за книгу Агриппы половину своей казны?! А она не меньше, чем у любого из христианских государств. Не мелочитесь, святой отец. Я понимаю, что интересы братства для вас имеют первостепенное значение, но и не забывайте, что, если бы не мое упрямство и настойчивость в достижении цели, то библиотека до сих пор оставалась бы достоянием рода Годуновых, – раздраженно ответил Мнишек.

– Так ты хочешь взамен поддержку в будущих военных компаниях? И все? – спросил монах.

– Да, я хочу поддержку в войнах. Но, кроме этого, я хочу гарантий соблюдения наших договоренностей. В противном случае, как вы сами прекрасно понимаете, я со спокойной душой могу отдать все эти книги иезуитам, которые в отличие от вас и некоторых ваших братьев-бернардинцев не питают слабости к магии и демонологии. – Мнишек повернулся спиной к Корвусу и, якобы заинтересовавшись одной из своих книг, подошел к стеллажу, – Иезуиты быстро найдут применение всем этим рукописям для разжигания каминов или просто, как обычно, сожгут их при большом скоплении народа. К слову, это будет хороший повод обвинить греческих и московских ортодоксов в духовном отступничестве.

От услышанного монаха даже затрясло. Мнишек видел в отражении стекла одной из полок, в которой хранились особо дорогие ему стихи и поэмы, как монах сначала побледнел, а потом его просто заколотило. Ему даже показалось, что он слышит, как у Корвуса застучали зубы.

– Кстати, эта Ксения, как говорят, очень хороша собой, – беспечным тоном сказал Мнишек. – Мои гонцы видели ее, и все как один описывают ее в самых изысканных выражениях. Не думаю, что о Марианне они такого же высокого мнения.

– И как же они описывают ее? – злобно и с иронией спросил Корвус.

Мнишек подошел к столу, достал из кармана один из ключей и открыл ящик. Достав оттуда сложенное письмо, он раскрыл его и начал читать.

– Прежде чем приступить к описанию духовных и умственных качеств Ксении Борисовны, многоуважаемый пан, хотел бы остановиться на ее внешнем описании. Ксения Борисовна является олицетворением русской красавицы. Она стройна, но не худа, имеет густые каштановые волосы и огненные карие глаза. А кожа ее, судя по рукам, поражает своим божественным белым матовым оттенком, будто бы сотканим из мельчайших пылинок благородного мрамора.

Мнишек рассмеялся.

– Может он и предвзят, но эта глупая попытка поэтически изложить все плюсы девицы, говорит об искренности вашего шпиона, – сказал Корвус.

– Вы как всегда правы, мой милый друг. Остальные достоинства Ксени столь же нетипичны для московских дворянок, сколь и для представительниц знатных и даже королевских особ Европы. Дело в том, что отец Ксении Борисовны, почивший в мире, государь, дал ей одно из лучших образований и воспитал ее в духе католического этикета. Дабы упрочить свое положение среди монарших семей, он задумал союз своей дочери с одним из европейских королей. Именно этим «Москва» и объясняет нежелание Годунова выдавать дочь замуж за русских бояр. Что вы на это скажете, святой отец? – Мнишек с интересом посмотрел на собеседника.

– Я слышал о ней пару лет назад. Через Самбор проезжал некий Жиль…. Жиль… Уже не помню. В общем, один француз, который как раз возвращался из Москвы. Я тогда ходил по городу, собирая пожертвования. Так вот, в одной из таверн мы с ним и встретились, – сказал Корвус. – Очень любезный и прекрасно эрудированный человек, я вам скажу. Так вот, он рассказал, что последние три года преподавал в Москве французский и английский языки дочери царя Бориса. Именно Ксении. И добавил, что помимо этих языков девица также прекрасно овладела польским, латынью, неплохо умеет ездить верхом, прелестно поет и танцует.

– Надо же, – огорчился Мнишек и, немного задумавшись, добавил. – Сам-то Годунов был не очень грамотным. Говорят, ни разу так и не заглянул в библиотеку Ивана.

– Это так. Но самое главное, он дал точно такое же блестящее образование и всем своим детям. Это, конечно же, не могло не вызвать недовольства со стороны русского духовенства. Но тогда царь, видимо, желая раззадорить церковников, отослал обучаться в Европу десяток боярских сыновей…

– Да-да! Я помню эту историю! Прекрасный был трюк! Представляю себе, как хохотал Борис, когда ему сообщили, что ни один из этих юношей не пожелал вернуться в Московию.

– Вот с такой соперницей придется иметь дело нашей Марианне, – иронично сказал Корвус.

Мнишек посерьезнел.

– Моей Марианне.

Он снова отошел к книжным рядам и долго стоял спиной к своему гостю, уставившись в корешки изданий.

Первым женихом царевны Ксении был сын шведского короля, принц Густав, которого изгнали из страны после восстания. Он принял приглашение Годунова и прибыл в Московию, где его приняли с королевскими почестями. Вскоре умный и приветливый принц стал любимцем Годунова. И через некоторое время царь сосватал за него руку Ксении и титул властителя Ливонии. За это Борис потребовал от Густава перейти в православную веру. Но тот отказался – и был выслан в Углич, где и скончался в самом расцвете сил. Через некоторое время Годунов попытался еще раз породниться с европейским королевским двором. На этот раз выбор пал на брата датского короля – принца Иоанна. Иоанн согласился принять православие, и торжественно въехал в Москву через три года после неудавшейся помолвки. Ходили слухи, что царевна наблюдала за ним во время первого обеда через слуховое окно и влюбилась с первого взгляда. Сразу после знакомства между ними вспыхнула настоящая любовь, но через месяц принц Иоанн заболел горячкой и умер.

Марианна слышала об этой истории. И сейчас, слушая из тайной комнаты разговор отца с монахом, она понимала, какая серьезная соперница неожиданно встала у нее на пути.

За несколько минут этого разговора она уже пережила первое потрясение и справилась с собой настолько, что сообразила вмешаться в разговор. Конечно, спрятавшись в тайной комнате, чтобы проследить, куда отец положит важную депешу из Москвы, о чем слуги тут же доложили Корвусу, она и представить себе не могла, какие неприятные открытия готовит ей разговор, которой предстояло выслушать. Сначала, пораженная до глубины души она выслушивала то, как сначала отец раскрыл тайну царевича, упрекнул монаха в требовании бежать с поля боя. А потом – известие о Ксении. Но, вспомнив старинную пословицу: «Предупрежден, значит – вооружен», она покинула закуток, вышла в коридор и направилась в кабинет отца.

Войдя туда, Марианна застала воеводу на том же месте. С тем же суровым и сосредоточенным лицом.

– Отец, – твердым голосом обратилась она.

– Да, моя милая, – тепло ответил Мнишек.

– У меня плохая новость.

Марианна стояла напряженная и бледная от переполнявших ее чувств.

– Что за новость? – расстроившись еще больше прежнего, спросил Мнишек.

– Мой жених ведет себя неподобающе царской особе, – отчеканила она. – И вы обязаны защитить мою честь!

Мнишек облегченно выдохнул, поняв, что речь идет о Ксении.

– Не беспокойся, доченька. Отец уже предупредил твоего суженого, что коронованные особы на то и коронованы, чтобы держать слово, – спокойно сказал он. – Не волнуйся. Скоро эта девка будет прозябать в каком-нибудь монастыре под Архангельском или Костромой.

– Я слышала, что она умна и изворотлива, – на глазах у Марианны появились слезы, но она держалась и не показывала виду.

– Зато я знаю, что ты умнее и благородна, дитя мое, – Мнишек подошел к дочери и обнял ее.

Марианне вдруг захотелось разрыдаться на груди у отца, но она не могла себе позволить делать это в присутствии Корвуса, предательски подговорившего воеводу покинуть поле боя и подвергнуть Дмитрия невиданному унижению. Она подняла голову и отошла к дивану, на котором, молча наблюдая эту сцену, сидел монах.

– Что мне делать, Корвус? – прошептала Марианна.

– Она не стоит ваших слез, пани, – сочувственно ответил он.

– Он бросает меня?

– До сегодняшнего известия он соблюдал все наши договоренности. Не думаю, что стоит расстраиваться по этому поводу. Мужчинам свойственно легкомыслие.

Корвус понял, что разговор с Мнишеком не удастся довести до конца и стал собираться.

Он положил кубок прямо на обивку дивана, взял свою сумку и поклонился.

– Я передам ваши пожелания своим наставникам, воевода, – любезным тоном сказал он.

– Надеюсь, что как и раньше, магистры пойдут навстречу просьбам своего покорного слуги, – небрежно бросил Мнишек.

Ошеломленный таким отношением Корвус еще несколько секунд не двигаясь, смотрел на то, как воевода, обнимая Марианну, успокаивает ее. И убедившись, что на него намеренно не обращают внимания, вышел.

– Марыся, моя, – с нежностью сказал Мнишек.

– Да, батюшка, – Марианна с надеждой смотрела на него.

– Сегодня у меня для тебя только самые лучшие новости, милая, – воевода по-отечески тепло улыбнулся.

– Какие? – Марианна изобразила удивление.

– Я получил подтверждение верности своему слову со стороны твоего жениха. – Мнишек подошел к дивану, на котором лежали списки, и взял их в руку. – Вот оно!

– Что это?

– Это моя награда за твое московское царствование! – гордо ответил он. – Перечень книг из библиотеки Ивана Четвертого.

Марианна так умело изобразила удивление и любопытство, что Мнишек даже немного испугался за судьбу книг, которые собирался уже через несколько месяцев перевезти в Самбор.

– Он прислал вам список? Всего собрания? – спросила Марианна.

– Абсолютно всего! – радостно сообщил воевода. – Естественно того, что меня интересовало. Но в нем есть все!

– Боже! Батюшка, это, действительно, лучшее доказательство серьезности его намерений! – Марианна улыбнулась. – Но, ведь эта Ксения – не выдумка?

– Нет, – равнодушно ответил Мнишек. – Но я советую тебе воспринимать ее как фантом, ничего не значащее видение…

– Что вы имеете в виду?

– Став царицей, ты отправишь ее в монастырь. Вот и все!

– А, если она…

Тут, Марианна посмотрела на бумаги в руках отца и улыбнулась.

– Вот именно, дочь моя, – сказал Мнишек. – И вторая новость. Не менее важная.

Марианна заинтересованно приподняла брови.

– Самые старые и уважаемые бояре Московского царства, признали в нашем царевиче черты лица, голос и характерную форму рук государя Ивана Четвертого…

Мнишек сделал паузу, чтобы насладиться впечатлением, которое произвели на Марианну его слова. И прочитав на лице дочери сначала недоумение, потом некоторое смятение, сменившееся удивлением и радостью, продолжил:

– Да, Марыся! Он оказался настоящим царевичем Дмитрием. А ты – абсолютно законной царицей!

Марианна, весьма довольная тем, что ей удалось убедить отца в своей неосведомленности, поклонилась и подошла к столу, чтобы налить себе воды.

– Таким образом, нам остается лишь поторопить Дмитрия Иоанновича с венчанием, – закончил свою мысль Мнишек.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Марианна.

– Мы пригласим на венчание одного их верноподданных монахов, который от его лица заключит с тобой брак в Польше. Допустим, в Кракове, – ответил воевода, – И после этого никакие московские боярыни не будут для тебя помехой на пути к царствованию. Ты согласна?

– Великолепная идея!

– Раз так, дочь моя, то, окажи любезность своему престарелому отцу, и оставь его наедине с этими списками. Наш общий друг и наставник, – слово «наставник» Мнишек произнес с нескрываемой иронией, – так и не дал мне возможности дочитать их до конца.

– Батюшка, надеюсь эти книги не отвлекут вас настолько, чтобы оставить меня в одиночестве на московском троне, – почтительно обратилась к нему Марианна.

– Что ты! Мы выполним все свои обязательства перед бенедиктинцами и королем. – Мнишек подошел к Марианне вплотную и прошептал. – А после этого, сделаемся абсолютно независимыми и от тех, и от других.

– Что вы хотите этим сказать, отец? – обеспокоенно спросила она.

– Московия, Марыся, лишь повод, чтобы получить самую редкую в мире библиотеку, которая раскроет нам пути к беспрепятственному властвованию. А это означает, что спустя несколько лет руками русских мы создадим свое собственное царство, которое спустя века подчинит себе весь мир. – Мнишек боязливо оглянулся и посмотрел на стену, за которой находилась потайное слуховое окно. – Корвус и его братья бернардинцы пока что слишком опасны для нас. Возможно, нам и не удастся сбросить с себя их оковы, но мы сделаем так, что твои дети и мои внуки освободятся от этого ордена.

Глава 10. Венчание

В высокие ворота дома ксендза Фирлея въехала красная кардинальская карета, украшенная золотыми канатами и резьбой. Венчание было назначено на полдень, но кардинал в сопровождении нунция прибыли в дом рано утром.

Обряд венчания должен был проходить в главном зале дворца Фирлея, где по случаю этого события был поставлен красивейший алтарь. Осмотрев зал и удовлетворившись тем, как он был подготовлен для столь значительного политического события, кардинал сел на одну из скамей, приготовленных для гостей, и стал дожидаться приезда невесты.

За воротами уже стояли разгруженные обозы с дарами из Москвы. Царский посол с прекрасно подобранной свитой, прибывшей почти на двух сонях лошадей, как сообщили кардиналу, еще засветло выехал из своей квартиры в дом придворного Сигизмунда – пана Монтелюпа, где дожидался прибытия короля со своим двором в дом Фирлея.

Внезапно из дверей, намного раньше, чем предполагал кардинал, вышла невеста.

Она была одета в прекрасное, белое платье. На голове у нее была корона, от которой по волосам струились сотни нитей, унизанных жемчугом и другими драгоценными камнями.

На улице послышался шум. Кардинал встал и с волнением стал дожидаться лакея. Но, буквально через минуту в двери зала вошел сам король. Он дождался, пока кардинал должным образом не поприветствует его, после чего сел в первом ряду на специально подготовленном троне. Рядом с ним встал королевич Владислав.

Королева Екатерина Ягелонка с дамами вошла через минуту и сразу же направилась к невесте.

Марианна, успешно разыграв благоговение перед королевой, в самых изысканных выражениях и так тепло поблагодарила ее за честь присутствовать на венчании, что придворные дамы тут же начали судачить о том, что будущая русская царица ведет себя с польской королевой, как фрейлина со своей хозяйкой.

Отойдя от невесты, королева села рядом с Сигизмундом Третьим. И, как только это произошло, в зал вошел московский посол.

Встав в нескольких шагах перед королем, он опустился на колени и ударил челом о землю, на что Сигизмунд никак не отреагировал. После этого довольно холодного приема, посол, вместе со своими слугами поцеловали руку короля. Проходя мимо королевича, московские посланники низко кланялись. В ответ Владислав снимал перед каждым из них свою шапку.

После этого, кардинал надел архиерейские ризы и драгоценную митру и в зал вошли два прелата в специально сшитых по заказу Мнишека фелонях, которые были буквально усажены жемчугом.

Царские мальчики-пажи внесли шелковый ковер и встали рядом с послом – справа от Сигизмунда. За рядом с послом стояли воевода Серадский и Гнезненский кастелян.

Марину подвел к венцу друг Ежи Мнишека – воевода Ленчицкий Липский и кастелян Малогосский. Затем к невесте подошла сама королева, которая, незадолго до венчания дала согласие стать свидетельницей.

– Ваши Величества! Ваше Высочество! – торжественно сказал посол. – Мне выпала великая честь по воле государя Московского Дмитрия Иоанновича просить у воеводы Сандомирского его дочери и родительского благословения.

Посол поклонился и встал на свое место.

После этого канцлер Великого княжества Литовского Лев Сапега подошел к воеводе Липскому и, поклонившись, от его имени дал ответ.

– Мы почитаем великой честью предложение царя Московии и видим в нем проявление премудрость и воли Божьей. Этот союз несет на себе печать Божьего благословения, ибо возвеличивает наши государства, – сказал Сапега. – Великое царство Московское принимает в свое лоно девицу из славного дома Речи Посполитой. Воспитанной в лучших традициях Церкви Христовой, отличающейся огромным богатством добродетелей, что, не является чем-то особенным в нашем королевстве. Мы прославляем и благодарим, и возносим благоразумие царя московского, ответившего исполнением своего обещания, в знак благодарности за благорасположенность короля Сигизмунда Третьего.

Сапега поклонился послу и к алтарю подошел кардинал.

– Сие таинство совершается по воле Промысла, ибо в лице царя Московского, великого правителя и государя великой России, мы видим нашего брата во Христе и выдающегося монарха, вступающего в брак с дочерью Святой Римской Церкви, дабы послужить во имя процветания всего христианского мира. А также для самого царя и народа Московии. После кончины великого государя московского Иоанна, Господь на протяжении долгих лет наказывал подданных царства разномыслием. И мы с болью в сердце становились свидетелями того, как люди Московии искали себе государя в далеких странах – от Дании до Испании, Англии до Аппенин. Как сажали на престол незаконных наследников. Теперь же милость Божия снизошла на это многострадальное царство, и Московия нашла себе государя. Своей невидимой рукой Он указал на законного наследника трона, гонимого самозванцами, и нашедшего пристанище под крышей нашего милостивого государя Сигизмунда Третьего. Сейчас не время и не место рассказывать, какие великие милости и огромную помощь получил Дмитрий Иоаннович от его величества. Но, само событие, происходящее в этом зале указывает нам на то, что сам Его Величество царь Московии Дмитрий, помня все это, открыл благочестивому государю свои намерения, дабы доказать свою благодарность. И в знак этого, он берет через многочтимого посла московского себе в супруги свободную шляхтянку, дочь благородного сенатора из благородного рода.

Кардинал сделал многозначительную паузу, посмотрел на посла и продолжил:

– В нашем славном и свободном королевстве князья, короли брали себе в жены девиц из свободных шляхетских домов. И сегодня Бог ниспосылает подобное благо царю Дмитрию, а также подданным его царства, – кардинал поклонился королю. – Сим священнодействием Его Величество Царь Московский связывает себя с Его Величеством, милостивым государем Речи Посполитой дружбой, а подданных своих – с подданными короля прямым родством. И отвечаем в ответ на такую любовь к нашему королевству своим благорасположением.

Сразу после этих слов служители запели «Veni Creator».

Король, вместе с гостями и невестой встали на колени. Стоять остались только шведская королевна и московский посол. После этого кардинал приступил к самому обряду венчания.

– Слыши, дщи и виждь и приклони ухо твое и забуди народ твой! – сказал он Марианне. – Эти слова означает, что вскоре прекрасная невеста покинет Родину и уедет в чужую страну.

Он повернулся к послу.

– Как Авраам посылал своего подскарбия в чужую страну за женой для своего сына, – произнес он.

– Не обещал ли великий царь кому другому жениться?

– Разве я знаю? Царь ничего не поручил мне на этот счет.

По залу разнесся шепот, а помощники посла стали что-то быстро шептать ему на ухо.

– Если бы он дал обещание другой девице, то не посылал бы меня сюда, – спохватился посол, но тут же довольно резко спросил. – Возможно ли не использовать латынь в обряде венчания?

– Пан посол, повторяйте за мной, и говорите мне, как требует Католическая Церковь и Православная.

Посол стушевался.

– Я беру тебя в супруги! – произнес кардинал.

– Я буду говорить с девицей Мариной, а не с вами, ксендз кардинал.

И посол повторил слова кардинала.

После этого, Марианна произнесла слова присяги царю Московскому на верность, а посол присягнул невесте за царя.

Посол вынул из маленькой шкатулки алмазный перстень с большой и острой верхушкой, величиной с большую вишню и передал его кардиналу.

Кардинал надел его невесте на палец, и передал от невесты перстень, не надевая его на палец и не давая в руку, а вложив в ту же шкатулку, в которой хранилось кольцо Марианны.

В зале произошло небольшое смятение – кардинал должен был связать епитрахилью руки жениха и невесты, но посол, не имея права прикасаться к невесте, послал к жене воеводы Мнишека – Ядвиге за чистым платком, чтоб обернуть им свою руку.

– Нам нужна ваша голая рука, от имени вашего царя, – строго сказал кардинал.

Через полчаса, когда церемония венчания закончилась, все направились в столовую.

Марианна шла впереди. За ней следовала Екатерина, а позади – московский посол.

Они встали на возвышенном месте у стола. Марианна – справа от подошедшего короля, королева – слева. После этого, Сигизмунд сел.

В это время в зал празднований вошли около сорока москвитян, неся драгоценные подарки от царя.

Их посол отдавал новой русской царице.

Жена львовского хорунжего Тарлова, бабушка Марианы, стоявшая рядом, заменившая заболевшую Ядвигу, принимала подарки.

Невесте подносили десятки материй разных сортов – венецианский бархат, турецкий атлас, внесли сто двадцать пять фунтов жемчуга. Но особо понравились придворным золотые часы, на которых сверху было изображение слона с башней. Часы били в бубны, играли на флейтах, литаврах, на трубах, которых было двенадцать штук.

Сигизмунд попросил исполнить какую-нибудь мелодию на трубах, и часы зазвучали так громко, что оглушили всех присутствовавших.

Потом внесли корабль, сделанный из золота и обсыпанный каменьями и жемчугом нескольких видов. За кораблем – золотого вола, который раскрывался, и в него можно было уложить домашний прибор.

Королеве особо понравилась фигура серебряного позолоченного человека, сидевшего на колене с коралловыми ногами. Эта фигурка стояла наверху большого сосуда, сделанного из цельного дорогого камня в виде птицы с крыльями.

Был среди обрадовавших поляков подарков и серебряный пеликан, пронзающий клювом собственное сердце, чтобы собственной кровью накормить детей, и золотой павлин с красиво распущенным хвостом, у которого перья дрожали, как у настоящей живой птицы, и запонка с жемчужиной размером со сливу, и перстень, и чарки, и золотые, коралловые, гиацинтовые украшения, крестики, и золотое перо…

– Истинно царские подарки! – говорили гости.

Посол от себя лично прибавил к подаркам персидский двусторонний ковер с вытканными золотыми фигурами. После этого посол поднес царские подарки Мнишеку. Из них больше остальных собравшимся понравилась золотая фигура коня с прибором, находящимся в нутрии. А также несколько сот драгоценных шкур, прекрасные наборы столового серебра и инкрустированная золотом, бриллиантами и другими камнями сабля с ручкой из бивня мамонта. После поднесении подарков, гости расселись за столом.

Марианну посадили в правом углу. И в тот момент, когда она садилась, король приподнялся и приподнял шапку. В левом углу села королева. Посол сел около Марианны, чуть пониже, а королевич Владислав – около Екатерины, напротив посла.

Перед этим столом за другим сидели кардинал и нунций папы. Внесли воду для умывания.

Все встали и Сигизмунд помыл руки. Марина умывалась, сидя. После этого воду поднесли королеве, послу, королевичу и всем остальным.

Дворяне раздавали воду для умывания гостям из Московии, а слуги Мнишека разносили яства. Но Марианна от волнения ничего не ела.

Посол несколько раз интересовавшийся ее здоровьем, в итоге, так и не прикоснулся к еде, из-за того, что царица отказывалась от блюд.

Кроме того, панически боясь Дмитрия, он не хотел тянуться к подносам с едой, чтобы, не дай Бог, случайно не дотронуться своей одеждой до платья Марианны. Изначально он даже из страха перед царем не хотел садиться за стол, и Мнишеку достаточно долго пришлось уговаривать его сделать это.

В итоге сам король послал к нему маршала, чтобы спросить, почему он не ест.

– Передайте Его Величеству, что холопу не следует есть с государями, – ответил посол.

– Передай ему, чтобы ел, потому что представляет собой лицо государя, – сказал маршалу Сигизмунд.

– Передайте, что я благодарю его королевское величество, что угощает меня во имя моего государя, но прошу дозволить мне не есть за столом столь великого государя короля Польского и Ее Величества Шведской королевны, – ответил посол. – Я доволен и тем, что смотрю на государя и короля Польского и государыни королевны Шведской.

За вечер посол лишь выпил несколько кубков вина.

Когда король пил вино, все вставали.

Сигизмунд поднимал тосты только за здоровье государыни – Марианны. При этом он изящно снимал шапку и немного приподнимался со стула.

В разгар пира, Екатерина отправила к Марианне своего подчашего, и тот поздравил ее с венчанием. Когда подчаший полностью передал Марианне слова королевы, Екатерина встала. И тут, сама не зная почему, вопреки этикету, поднялась и Марианна.

Королева со свойственной ей деликатностью вышла из положения, низко поклонившись Марианне и дождавшись, пока московская царица сделает то же самое.

После этого Марианна пила за здоровье королевича. Королевич – за здоровье посла. Посол пил за здоровье кардинала.

После этого, Марианна обратилась к послу и пила за здоровье царя. Возможно, она бы и не стала делать этого, но Мнишек, то и дело встававший со своего места, чтобы проверять у всех ли гостей есть яства и вино, подошел к ней и приказал поднять этот тост.

– Ты можешь уже не вставать, когда я подхожу к тебе, и ничего не есть, – довольно раздраженно сказал воевода, – но пить за своего супруга ты обязана.

Марианна даже не успела повернуться на голос – так быстро Мнишек прошел мимо.

Он направился к столу, расположенному ниже, где сидели его злейшие враги: кастелян Гнезненский, епископы Куявский и Перемышльский, воеводы Ленчицкий, кастелян Варшавский, канцлер Великого княжества Литовского, кастелян Вышегородский и еще несколько сенаторов.

Мнишек любезно интересовался у них качеством блюд и вина, но вопреки ожиданиям не услышал в ответ ни иронии, ни шуток.

За другим столом сидел сын посла и около двадцати московских дворян. Рядом с ними сидели придворные старосты из Пильзнена, Валецка и других городов.

Женщины обедали в другом зале. В еще одном зале обедали королевские придворные рангом пониже. Чтобы уместить всех гостей, Мнишек за свой счет переделал несколько каменных домов. Обед затянулся до ночи.

Ближе к одиннадцати королю принесли фрукты и сласти.

После этого Мнишек поднес Сигизмунду в подарок шесть больших позолоченных кубков. А Екатерине – позолоченные кувшин, таз и золотой кубок. Королевичу Владиславу подарил четыре вызолоченных кубка поменьше.

После этого, посол подарил от себя Марианне шелковый, вышитый золотом ковер и сорок соболей.

Начались танцы. Коронный и велико-литовский маршалы очистили место и Сигизмунд, взяв под руку Екатерину открыли танцы. Им прислуживали канцлер Литовский с Гнезненским кастеляном – королю, а Мнишек с Ленчицким воеводой – королеве.

После танца, Сигизмунд дал знак послу, чтобы тот шел танцевать с царицей, но посол в долгих и витиеватых фразах отказывался, говоря, что не достоин того, чтобы прикасаться к царице.

– Ну, что ж, – улыбнулся Сигизмунд. – Тогда мы с королевой станцуем за вас.

На этот раз королю прислуживали два кастеляна – Гнезненский и Варшавский, а королеве – канцлер Великого княжества Литовского с кастеляном Ленчицким.

Потом танцевали Екатерина и Марианна и им прислуживали сенаторы. После них королевич, с прислуживавшими Литовским канцлером, Валецким старостой, воеводой Ленчицким и Мнишеком.

После танцев Мнишек подошел к королю и громко сказал:

– Марыся, поди сюда, пади к ногам Его Величества, нашего милостивого государя, моего и твоего благодетеля, и благодари его за столь великие благодеяния!

Марианна подошла к королю. Король встал, и вместе с отцом упали к его ногам.

Король поднял Марианну, снял свою шапку.

– Я поздравляю вас, Московская Государыня, с браком и новым званием. Уверен, что вы поведете своего мужа, чудесно данного Богом, к соседской любви и дружбе для блага Речи Посполитой. Ибо мы знаем, что если тамошние люди прежде сохраняли с коронными землями согласие и доброе соседство, когда не были связаны с королевством никаким кровным союзом, то при этом союзе любовь и доброе соседство должны быть еще больше.

Марианна поклонилась королю.

– Не забывайте, что были воспитаны в королевстве, в котором Господь возвеличил вас настоящим достоинством. И, что здесь остаются ваши родители, близкие и дальние родственники, и заботьтесь о сохранении доброго соседства между нашими государствами. Наполняйте сердце вашего супруга дружелюбием и любовью к Речи Посполитой, дабы он стремился к доброму соседству и был готов оказывать услуги, вознаграждал все то доброе, что было с любовью сделано нами для него.

Закончив свою речь, Сигизмунд снял шапку, и перекрестил ее.

Марианна, растроганная таким вниманием короля, заплакала, и снова упала к его ногам. Следом за ней на пол бросился и Мнишек.

Затем, встав с помощью короля, она подошла к Елизавете Ягелонке и припала уже к ее ногам.

После этого Малогосский и Ваповский кастеляны подвели Марианну к Ядвиге.

Король встал из-за стола, и вышел из зала. Следом за ним встала и Екатерина. Она подошла к Марианне и Ядвиге и, дав царице несколько наставлений, уехала следом за королем.

Проводив короля с королевой, придворные проводили посла. Мнишек, на правах отца, довел его до кареты, а его другие воеводы – до дверей посольской квартиры.

Посол был очень доволен таким вниманием, и наутро сильно удивился, когда московские дворяне пришли к нему наутро с не очень приятной новостью.

– Челядь украла почти у всех наших сабли и ножи, лисьи шапки и две легкие шапки, расшитые жемчугом, – пожаловался адъютант.

– Чтоб ни слова об этом! – крикнул посол, опасаясь царского гнева из-за скандала на венчании. – Сами-то, я слышал, тоже хороши! Что за двое молодцов налакались за столом? А-ну отвечай!

Вопрос был закрыт.

В тот же вечер, поляки давали ответ послу.

– От имени короля сообщаю, что его величество радуется счастливому вступлению на престол Великого Князя Московского и обещает показывать с своей стороны расположенность к нему, – сказал в самом начале пиршества канцлер Великого Княжества Литовского. – Что же касается союза против турок, то об этом наши государства будут вести дальнейшие переговоры.

– Я нахожу оскорбительным, уважаемый канцлер, что моего государя не называют царем, а только великим князем и государем. Кроме того, я просил бы передать воеводе Сандомирскому, что во время брачного пиршества меня также оскорбляло то, что московская царица падала к ногам его величества Сигизмунда, – гордо ответил посол.

– Король является благодетелем русской царицы, господин посол. И она – его подданная, и будет оставаться таковой до тех пор, пока не покинет пределов королевства.

На это посол ничего не ответил.

* * *

Марианна сидела у себя в комнате и, любуясь обручальным кольцом, предавалась мечтам. Она уже пересмотрела все имеющиеся картины и рисунки Москвы, перечитала книги о нравах москвичей, выучила родословные самых знатных бояр. И теперь с нетерпением ждала, когда пройдет весенняя распутица, чтобы отправиться на коронование.

За долгие пять месяцев, которые прошли со дня ее венчания в Кракове, Марианна и Дмитрий написали друг другу не меньше полусотни писем. И, с каждым письмом от теперь уже законного мужа, она чувствовала, что ее привязанность к нему растет. Не то, чтобы Марианне было неприятно это осознавать. Скорее, ее это пугало. С той самой ночи, когда она узнала, что по ее вине погибла няня, и чуть было не лишился жизни ее кузен Войцех, она старалась отгородить себя от лишних переживаний. Поначалу она просто перестала обращать внимание на страдания или радость людей. А потом, когда это переросло в привычку, Марианна превратилась в холодную и расчетливую девушку, которую интересовала только личная выгода и больше ничего.

Вся эта авантюра с Дмитрием для нее была ничем иным, как попыткой возвыситься. Но после того, как отец предательски покинул его отряды, захватив с собой жалование шляхтичей, в душе Марианны появилась какая-то привязанность к царевичу. Она день и ночь пыталась придумать все новые способы, чтобы помочь ему достичь московского престола.

В конце концов, она начала ловить себя на мысли, что переживает не столько за свое будущее, сколько за его успех. Именно тогда, она попросила Корвуса найти для нее хорошую наставницу, которая бы научила ее поведению с супругом. И, прикрывавшийся монашеской рясой, чернокнижник Корвус, в чьи обязанности входило и подбор кандидаток для сатанинских оргий в подвалах Самборского замка, без труда оказал ей эту услугу.

Больше полугода Марианна тайно посещала известную на всю Польшу блудницу и куртизанку по прозвищу Аполлония. Каждую ночь, по два три часа, иногда в присутствии Корвуса, она выслушивала наставления Аполлонии и выполняла ее задания. И, наконец, раззадоренная, желающая проверить свои знания, она отправилась в лагерь к Дмитрию.

Ночь в шатре стала вторым событием в ее жизни, сильно изменившим не только ее отношение к своему будущему жениху, но даже и характер Марианны. На обратном пути в Самбор, Марианна долго размышляла о роли этого молодого человека в ее судьбе. Она вспоминала их первую встречу, беседы в саду. Его письма и грусть в его глазах, когда они расставались. В какие-то минуты ей даже хотелось вернуться обратно в лагерь, но насмешливый взгляд Корвуса, сидевшего напротив нее в повозке, охлаждал ее пыл.

И, наконец, венчание. Эта формальная процедура, празднование, то раболепие, которое проявлял по отношению к ней посол и московские дворяне – все вместе произвело на нее странное впечатление. Вместо того чтобы почувствовать себя полновластной царицей, Марианна, вдруг прониклась сильным почтением к Дмитрию. Она вдруг неожиданно для себя стала связывать свой царский статус с его именем. И если в самом начале, несмотря на симпатию к царевичу, Марианна даже подумывала отравить его, чтобы стать полновластной царицей, а потом выйти замуж за одного из европейских монархов, то сейчас, мечтая о встрече с мужем в Москве, она даже и представить себе такого не могла.

Она смотрела как отблески заходящего солнца, пробиваясь через пока еще голые ветки деревьев попадают на бриллиант и создают вокруг камня какой-то сказочный и волшебный ореол из переливающихся всеми цветами лучей, и чувствовала, что любовь захватывает ее все сильнее и сильнее.

Марианна уже даже не задавалась вопросом о том, не путает ли она страсть к власти с чувством к Дмитрию. Она просто лежала на своей кровати и мечтала о нем. Представляла себе свою встречу с ним, взгляды, улыбки, поцелуи, его красивые тонкие пальцы, сильную широкую спину и дыхание на своем лице. Она была влюблена.

Ее взгляд упал на один из шкафов, в котором стоял сундук со всеми ее любовными снадобьями, травами и эликсирами.

«Зачем они мне? – спросила себя Марианна, и тут же вспомнила, что пришло время купать в вине куклу из корня мандрагоры. – И эта кукла – зачем?».

Она повернулась на бок, чтобы не видеть шкаф, но рука как-то сама по себе, будто вопреки ее воле потянулась вниз, под матрас и вытащила магическую куклу.

Марианна взглянула на сильно пахнущую вином и одурманивающим запахом мандрагоры куклу, словно во сне встала с кровати и подошла к столику, на котором стоял кувшин с вином и ваза с засахаренными ягодами. Она высыпала ягоды на стол, налила в вазу вина, сняла с куклы одежды и погрузила ее в вино. Искупав свою магическую игрушку, Марианна снова положила ее под матрас, повернулась на спину и забылась глубоким тяжелым сном.

Последняя мысль, которая пришла ей в голову, была о Дмитрии.

«Скорее бы его увидеть, – подумала она. – Он освободит меня от этой магической чуши».

Глава 11. Коронация

Москва пережила погромы. Верные Дмитрию отряды уже полностью очистили город от бояр, вступившихся за Годунова. Лихачи разграбили «предательских слуг», а городской люд уже без опаски ходил по улицам.

Ксению увозили в телеге. Постриженная, в монашеском облачении под надзором солдат воеводы Рубец-Масальского, она смотрела на ставшие родными стены Кремля и прощалась с Москвой навсегда.

Среди москвичей еще ходили слухи о том, что Дмитрий решил отказать полячке и женится на русской княжне. Многие отказывались верить в то, что на троне будет восседать католичка, но радость от прихода к власти законного наследника делала все эти религиозные и политические дрязги малозначимыми.

Чтобы немного успокоить народ, Дмитрий решил простить князей Шуйских, которые строили против него козни. Он великодушно простил их. Но вместо одобрения вызвал лишь непонимание среди москвичей.

Меж тем Марина была уже на пути к Москве. Путешествие продолжалось долго. Царице приходилось постоянно останавливаться на день-два у магнатов Литвы и белорусских земель. Почти каждый день ее встречали пирами. И наконец, почти через месяц Марина вместе с огромной свитой пересекла русскую границу.

В Смоленске царицу встречал весь город. Дмитрий отправил ей навстречу воеводу Басманова, который привез с собой обоз с подарками, среди которых была огромная великолепная карета с позолоченными колесами. Внутри карета была обита красным бархатом и украшена серебряными царскими гербами.

Наконец, Марианна подъехала к Москве. Под малиновый звон колоколов она приближалась к стенам города. По приказу царя, кавалеристам выковали новые сияющие панцири, в которых они сопровождали кортеж царицы по улицам города.

Приближенные Мнишеков со слугами, которых взяли из своих дворов провожали ее на лошадях. Сам Дмитрий выехал за город, чтобы проверить, как подготовлен въезд.

На берегу Москвы-реки, напротив Кремля были поставлены два шатра, охраняемые стрельцами и алебардщиками.

Карета остановилась около них и тысяча конных царских гусар в специально изготовленных по случаю торжеств панцирях выстроилась вдоль последнего участка пути. Марианна сошла к шатрам.

– Да здравствует царица Марина!

Воеводы, князья, думные бояре вместе со всем царским двором низко поклонились. После этого к царице подвели карету, запряженную двенадцатью лошадями в яблоках и украшенную серебром с царскими гербами.

Марианна пересела в карету и въехала в город. Ее сопровождали алебардщики, стрельцы и гусары. Следом за ними шла польская пехота. Толпы москвичей падали перед каретой на колени. Марианна смотрела на все это великолепие и была растеряна. Она чувствовала себя чужой в этом городе…

Когда царица проехала третьи стены и оказалась в старом городе, народ ударил в бубны, а музыканты заиграли на трубах. От страшного шума и ужасных звуков нестройного оркестра она закрыла ладонями уши, и, дождавшись окончания этой какофонии, с радостью въехала в Кремль. Продолжалось это до тех пор, пока Марианна не въехала за стены Благовещенского монастыря, где жила мать царя, – Марфа Нагая.

Дверца открылась, и отец подал ей руку. Марианна поднялась по лестнице, устланной прекрасным персидским ковром от самых дверей в палаты. Она увидела приближающегося к ней Дмитрия. Польский посол вышел вперед.

– Приближенные и весь двор наияснейшей панны, нареченной супруги вашей царской милости, приветствуют через меня и вместе со мной вашу царскую милость, – поклонившись, начал он. – Захотел Господь вашу царскую милость соединить с народом, мало разнящимся с вашим народом в языке и обычаях, равным ему по силе, отваге, храбрости в бою, мужестве, от многих славимому. Захотел соединить с сенатором королевства Польского, которого нужно ли вашей царской милости рекомендовать, когда, по воле Божьей, пришлось вашей царской милости видеть дом и правление его милости пана воеводы сандомирского и прислушаться к разумным советам о будущих делах на счастье и удачу многим и самому себе? Есть твердая надежда на счастье, по милости Божьей, поскольку Господь Бог чудесным образом обратил сердце вашей царской милости к тому народу, с которым и ваши предки роднились, и ваша царская милость теперь соблаговоляет породниться. Пусть же притворная дружба совсем исчезнет в сердцах обоих народов, то есть нашего и подданных вашей царской милости! Пусть прекратится то свирепое и варварское кровопролитие между нами! Пусть сообща силы обоих народов, с благословенья Божьего, обратим мы счастливо против басурман!

Дмитрий благосклонно кивнул послу. После этого полякам стали подносить подарки – турецких и неаполитанских коней, золотые цепи кольчужной работы, бокалы, позолоченные рукомойники, британских псов.

Гостей проводили на Посольский двор, а приближенных придворных и Мнишека позвали на царский обед.

После этих недолгих церемоний, Дмитрий, наконец, обратился к ней.

– Рад вас видеть в добром здравии, – сказал он, слегка наклонив голову.

На этом церемония закончилась, и, оставив Марианну на попечении матери, он отправился в Кремль. Следом за ним разъехались и придворные.

* * *

Мать царя, вдовая царица Марфа Нагая, встречала невестку у монастырских покоев.

– Пройдемте, – тихо сказала Марфа Марианне, и мягко взяв ее за руку, повела в комнаты, по приказу царя приготовленные с особой роскошью.

Знакомство с матерью Дмитрия произвело на Марианну приятное впечатление. Вдова царя Ивана была образована, прекрасно говорила на польском и хорошо разбиралась в науках. Вечерами они часто сидели и беседовали о событиях, происходящих в Европе. Мария рассказала о детстве Дмитрия – как ей приходилось прятать его в деревнях около монастырей, куда ее ссылали. Как определила его в мужской монастырь, неподалеку от своего. Как приходилось скрытно подбирать ему лучших учителей и постоянно жить в страхе, что ее тайна будет раскрыта.

Похоже, что Марианна понравилась Марфе. Однажды, разоткровенничавшись, она поведала невестке, что уверена в том, что царя Ивана отравили. Для Марианны это не было новостью, но она хорошо разыгрывала роль наивной невестки. Впрочем, и Марфа умело делала вид, что верит в неискушенность Марианны.

Несколько дней в монастыре были омрачены только слишком грубой для Марианны пищей. Но уже на третий день Дмитрий приказал готовить ей кушанье только польским поварам. И прислал в монастырь музыкантов, чтобы царица не скучала.

А через день посланник царя принес ей шкатулку с драгоценностями. И сундук с золотом для Мнишека.

В это время с Марианной находился отец, пришедший навестить ее. После того, как царский слуга ушел, Мнишек еще долго сидел, в изумлении глядя на шкатулку.

– Здесь драгоценностей – на половину миллиона злотых, дочь моя.

Он подошел к сундуку и откинул крышку.

– Я могу ошибаться, но здесь не менее ста тысяч.

Ничего не говоря, Мнишек вызвал слуг и тут же приказал отвезти с особыми предосторожностями сундук в Самбор, чтобы распорядитель замка уплатил из этой суммы все долги семьи.

Мнишек еще долго сидел у дочери, радуясь их общему успеху. А, когда начало темнеть, и ему надо было возвращаться в палаты, он вышел во двор и увидел еще подарки от Дмитрия. У входа в монастырские помещения стояли сани, обитые бархатом, который был расшит серебром. А к хомуту было подвешено сорок соболей. Запряженный в сани белый конь имел переплетенную серебром узду и шапку с капором, которые были украшены жемчугом. Кроме красного бархата сани были обиты пестрыми тканями, тоже расшитыми жемчугом. Внутри же были покрывала, подшитые лучшими соболями.

Марианна долго рассматривала этот поистине царский подарок. Потом, желая немного отвлечься, она вызвала музыкантов.

– Милая моя, – Марфа дотронулась до плеча Марианны ладонью.

Такие знаки внимания со стороны вдовствующей царицы уже стали привычными для Марианны, и к ее собственному удивлению, совсем не раздражали ее. Хотя она с детства терпеть не могла прикосновения чужих рук.

– Да, Ваше Величество, – Марианна привстала.

Она посмотрела на суровое лицо Марфы.

– Мой сын сильно привязан к тебе и хочет, чтобы ты чувствовала себя в Московии, как дома. И я тоже этого желаю. Но, думаю, ему не следует пренебрегать обычаями русской земли.

Марианна вопросительно посмотрела на Марфу.

– Я что-то сделала не так? – спросила она.

– Ты – ничего. Он. Он поступил опрометчиво. Эти гусляры… – она посмотрела на музыкантов, игравших в комнате царицы. – Народ ропщет. Музыканты не играют в наших монастырях. Мой сын хотел порадовать тебя, а люд не доволен тобой.

Марианна сделала знак музыкантам остановиться.

– Мне отослать их? – спросила она.

– Да.

Марианна не стала спорить и последовала совету своей свекрови.

– Марина, – продолжила Марфа, когда музыканты ушли.

– Да, Ваше Величество.

Марфа, отвыкшая за долгие годы монашества от такого обращения, слегка опешила.

– Знаешь, – наконец сказала она, – раз Господь так решил, то Величеством в России теперь являешься ты. И я хочу тебя предупредить.

Марианна с интересом взглянула на Марфу.

– Вам с Дмитрием грозит смертельная опасность, – сказала Марфа. – Он совершил страшную ошибку, простив Шуйских. Не послушал меня. Я-то знаю, чего они стоят. Обещай мне сразу после коронования, буквально в первый день! Обещай!

– Что?! – Марианна испуганно смотрела на изменившееся до неузнаваемости терпеливое монашеское лицо Марфы.

– Расправься с ними! Они подбивают народ против тебя и готовы пойти на самые подлые уловки. Дмитрий не сделает этого, так сделай ты! Только сделай! Иначе ошибка моего сына станет роковой для вас обоих.

Марианна задумалась. Теперь ей стало понятно, почему Москва показалась ей чужим городом.

Поначалу она думала, что несмотря на все свои знания, все-таки еще недостаточно хорошо знакома с характером москвичей. Но после слов Марфы стало понятным, откуда у местных людей в глазах, вместе с радостью светилась злоба.

– Это заговор?

– Да, – ответила Марфа.

Марианна написала письмо Дмитрию, которое на следующий же день Мнишек, которого она ввела в курс дел, передал Дмитрию.

А в следующие дни Марианне же было совсем не до политики – она полностью была погружена в подготовку к венчанию.

* * *

Венчание состоялось в четверг. Дмитрий снова и теперь уже дважды нарушил русский обычай – заключил брак перед постным днем. И главное – сначала назначил церемонию коронации, и только потом венчание.

Марина въехала в Кремль в той же карете. Ее бархатное платье, с длинными рукавами платье было полностью покрыто драгоценными камнями. На ее голове была прекрасная золотая диадема с бриллиантами, рубинами и изумрудами.

Выйдя из кареты перед Успенским собором, она подошла к патриарху Игнатию и опустилась на колени. Патриарх помазал ее на царство. Долгая и пышная церемония проходила без речей. И тут Дмитрий, желавший подчеркнуть свою расположенность к царице и ее польской свите, предложил ей причаститься у польского кардинала.

Но, Марианна, заметив недовольство на лицах бояр, подошла к Игнатию и приняла причастие по православному обряду. Она вкусила хлеба и вина, по сути, дав согласие на принятие православия.

Мнишек и польские дворяне, знавшие о договоренности с Дмитрием, были сильно удивлены.

Дмитрий сел на золотой трон, а Марианна – на серебряный. Раздался колокольный звон.

Выходя из собора, царь и царица снова целовали шапку Мономаха и крест. Игнатий окропил их святой водой. После этого в соборе разостлали парчу, и царствующая пара направилась к алтарю.

Перед ними шли архиереи с кадилами, служки несли корону и золотые блюда с церковными сосудами. Навстречу короне вышел Игнатий с несколькими епископами и, помолившись, понес ее к алтарю. Дворяне принесли другую корону – с крестом и скипетром. Царь шел в короне в сопровождении польского посла Малогощского и князя Мстиславского. Рядом шла Марианна в сопровождении Мнишека и княгини Мстиславской. Замыкали эту процессию полсотни московских дворян, приближенные паны и шесть боярынь.

Сразу после этого церковь закрыли изнутри. И началось богослужение. После этого Игнатий объявил об утверждении брака, и Дмитрий теперь уже собственными руками надел перстень на руку Марианны. После коронации и венчания присутствовавшие присягнули царю и царице. В первый день празднеств Дмитрий, переодевшись в польское платье, несколько раз танцевал с Марианной. И, Мнишек, очень гордый собой, прислуживал своей дочери.

Поздно вечером царь с царицей отравились в палаты, наконец-то получив возможность поговорить друг с другом.

* * *

– Я скучал по тебе. – Дмитрий приблизился к ней.

– И я тоже. Прошла целая жизнь без тебя, – ответила Марианна.

– Да… – Он обнял ее и поцеловал.

В ту ночь они почти не разговаривали. Они даже не зажигали свечей, а лежали, обнявшись, не желая отпускать друг друга.

А на следующий день проснулись около полудня.

– Мне нравятся твои подданные, – улыбнулась Марианна.

– Я рад. И рад тому, что вы поладили с матушкой. Она очень тепло отзывается о тебе, – ответил Дмитрий.

– Она очень добра ко мне. Впрочем, как и ты.

– Я не сделал и десятитысячной доли того, что должен сделать для тебя, любовь моя, – сказал он. – Марианна смутилась и опустила глаза.

Она была счастлива. Уже несколько дней как она выбросила свою злосчастную куклу и удивлялась собственной глупости – зачем надо было строить все эти козни, прибегать к страшному колдовству, если можно было просто любить его?

– Ты простишь меня за ту записку? – вдруг спросила она.

– Которую принес ворон Корвуса?

– Да, – Марианна почувствовала, как к горлу подошел ком.

– Я уже простил. Надеюсь, что Господь простил нам обоим этот грех, – улыбнулся Дмитрий.

– Я буду молить его об этом, – серьезно ответила Марианна. – Я много думала все эти месяцы. И поняла, что была слишком несправедлива к тебе.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился он.

– Когда мы с тобой познакомились, мне было страшно признаться самой себе в том, что я влюблена в тебя. И из-за этого я делала многое из того, что не следовало бы делать…

– Что именно?

– Собирала все эти коренья, колдовала и заговаривала. Зачем все это было нужно, если Бог итак наградил нас взаимной любовью?

– Главное, что ты не сомневалась в моей царской крови, – добродушно ответил Дмитрий.

– Не сомневалась, – соврала Марианна.

Она подошла к туалетному столику и взяла гребень.

– Ты читал мое письмо из монастыря? – спросила она, расчесывая волосы.

– Тебя надоумила моя матушка?

– Нет. Я это узнала от наших людей в Москве. Несколько десятков шляхтичей предупредили отца о заговоре, который готовит Шуйский уже на следующий день по приезду.

– А им откуда это стало известно?

– От немцев, торгующих в городе.

– И что рассказала немчура? – начиная раздражаться, спросил Дмитрий.

– Сказали, что Шуйские еще до моего приезда стали распространять слухи о том, что я приехала насаждать римскую веру.

– Но, разве это не так? – рассмеялся Дмитрий.

Марианна внимательно посмотрела на мужа и поняла, что власть и любовь народа притупили у него чувство опасности.

– Они убьют нас, если сейчас же, сегодня же, не принять меры, – серьезно сказала она.

– Хорошо, – весело ответил Дмитрий. – Сегодня же вышлю их, вместе с казаками в Поморье.

– Казаки тебе верны, – непонимающе ответила Марианна.

– О, Боже! Марыся! Ну, прекрати же! – взмолился Дмитрий. – Сегодня наш первый день! Наш самый счастливый день!

Он раздраженно вскочил с кровати и вышел из спальни.

Глава 12. Если Господь хочет наказать человека, то лишает его разума…

Утром четвертого дня после свадьбы шляхтичи сидели в покоях Мнишека.

– Пан воевода, в городе уже небезопасно. Надо что-то делать, – говорил Осмольский. – Уже казаки предупреждают нас, что Шуйские готовят мятеж.

– Что с этой боярыней? Нашли зачинщиков? – озабоченно спросил Мнишек.

– Нет. Царские судьи и гонцы семь раз за день, вместе с боярским посланником выходили к народу и сообщали, что никакие поляки ее и пальцем не трогали, – ответил шляхтич.

– И что же?

– Теперь на нас наговаривают, будто по ночам мы оскверняем их церкви.

Мнишек встал из кресла и нацепил саблю.

– К царю паны.

Дмитрий был в прекрасном расположении духа. Пиршество продолжалось. Ему, конечно, доложили и про историю с боярской дочкой, и про то, что накануне ночью в Кремле поймали шестерых разведчиков от Шуйских. Но он лишь приказал казнить их, а сам, обманом успокоив Марианну, продолжал предаваться радостям жизни. Визит Мнишека он воспринял также легкомысленно.

– Поистине, пан воевода, вы поражаете меня своим малодушием, – ответил он на слова Мнишека. – Но, дабы успокоить вас, я сейчас же прикажу Басманову по всем улицам в темное время суток поставить стрелецкую стражу, чтобы стерегли всех гостящих в Москве поляков.

– Государь, народ бунтует. Шляхтичей забрасывают камнями. Отказываются продавать даже хлеб. Нынешней ночью кто-то без вашего ведома впустил в город разными воротами толпу. Это те восемнадцать тысяч служивых, которых вы отправили в Крым. Всеми воротами города владеют изменники.

– Ступайте, воевода, – утомленно ответил Дмитрий. – Отдыхайте и веселитесь. Я все улажу.

Поляки покинули царские палаты.

– Вот уж точно сказано, что если кого Господь Бог и хочет наказать, то сперва отнимает у него разум, – проворчал Мнишек, выходя на площадь.

* * *

Той же ночью, Шуйский выпустил из укрытий десятки тысяч верных себе солдат.

Рано утром, когда Москва еще не проснулась, на улицах послышались крики.

– Горит город! – кричали солдаты.

Через четверть часа, головорезы Шуйского окружили все польские квартиры, и одновременно захватили Кремль. Потом они ударили во все колокола, и толпа вооруженных мятежников начала стекаться на Красную площадь. Быстро поубивав отряды алебардщиков, бунтовщики ворвались во дворец.

Шуйский с помощниками ворвался в покои Дмитрия. Расправившись с Басмановым, который обычно спал в соседней от царской комнате, они схватили царя.

Марианна, услышав крики, выбежала в коридор.

– Что такое?

– Шуйские возмутились! – крикнул ей стрелец. – Беда, царица! Государя убили!

Она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

– Убили… – прошептала Марианна.

И тут же, взяв себя в руки, она побежала вниз – в подвал.

– Беги, царица, – кричали ей еще оставшиеся в живых стрельцы. – Наверх – к себе!

Марианна, не зная, что делать, все-таки решила подняться в свои покои. Но на лестнице ее нагнали мятежники.

Не узнав царицу, они просто столкнули ее вниз и побежали к покоям. Подождав, пока солдаты Шуйского поднимутся наверх, она выскочила из палат и бросилась в избу, где жили ее фрейлины.

– Ваше Величество! Прячьтесь среди дам!

Это был Ян Осмольский, он под руку провел ее сквозь несколько десятков перепуганных, полуодетых женщин и приказал не подавать никакого вида, даже, если ее узнают.

В это время мятежники уже ломились в двери. Осмольский распахнул одну створку, выбежал в коридор и налетел на них.

Коридор, где все это происходило, был узким. И ему удалось выбить врагов на крыльцо.

Два с лишним часа Осмольский, несколько раз раненый, истекая кровью, защищал придворных дам, удерживая бунтарей на ступенях. И только когда шляхтич уже полностью лишился чувств, его вытащили на улицу и разрубили на куски.

Толпа разъяренных солдат ворвалась в комнату. Но увидев несколько десятков перепуганных женщин, они остановились. Лишь один, совсем потерявший рассудок, от вида крови ударил саблей жену Хмелевского старосты.

– Чего творишь, гадюка?! – крикнули ему сзади.

Тот огляделся вокруг. Внимательно посмотрел на умирающую женщину, потом – на стены, украшенные резьбой и коврами, и закричал: «Грабь шляхтиц!». И толпа ринулась в покои, в которых спали женщины. Марианна стояла, прикрытая своими соотечественницами, и содрогалась от беззвучных рыданий.

«Как ты мог?! Как ты мог оказаться таким глупым?! – про себя обращалась она к Дмитрию. – Надеюсь, что Господь простил нам обоим этот грех», – вдруг она услышала его голос.

Марианна оглянулась. Но в комнате никого, кроме фрейлин не было.

– О, Боже! – простонала она.

– Держитесь, Ваше Величество, – сказали ей сразу несколько голосов. – Мы защитим вас ценой своих жизней.

На улице послышались голоса. За ними – шаги, и дверь распахнулась. В комнату вошли старшие бояре.

– Уважаемые панны, – сказал один из них на отличном польском. – Мы разогнали чернь. Отныне ваши жизни вне опасности. Ваши вещи сейчас собирают обратно и опечатывают в подвале. Царицу со всеми остальными проводили в другую комнату, и приставили к дверям несколько десятков охранников.

* * *

Мнишек вместе с несколькими шляхтичами отбивался от нападавших. Двор дома, в котором он остановился вместе со своей свитой, мятежники заперли снаружи. Воевода не знал, жив ли царь. И не знал, что изменники уже разграбили все дома, где жили поляки.

– Пан воевода! Они притащили пушку! – крикнули ему из окна дома.

– Ну, даст Бог – останемся живы! – ответил Мнишек. – Иди в дом и скажи, что если ударят залпом, пускай спускаются в кладовые. Мы тоже там спрячемся. Оттуда нас нетрудно будет добыть. За ограду полетели камни.

– Воевода! Пошли старшего пана к думным боярам! – крикнули из-за ворот.

– Ведите в залог боярина! Мы вам не верим.

Через некоторое время на забор подняли одного из молодых бояр. Тот спрыгнул во двор и подошел к Мнишеку.

– Пан воевода, Шуйские предали государя, – сказал боярин после поклона.

– Что с ним и моей дочерью? – спросил Мнишек.

– Царь и царица убиты, – ответил боярин, не знавший о спасении Марианны.

– Не беспокойтесь за себя. Нам не нужна ваша смерть, – сказал он и отошел от боярина.

Около минуты Мнишек стоял, неподвижно глядя в одну точку. Но потом все-таки собравшись с силами, подозвал слугу.

– Возьми сундук с двадцатью двумя книгами в моей комнате, и спрячь его в кладовой, – приказал он.

Подойдя к шляхтичам, он подозвал своего старшего слугу Станислава Гоголиньского и отправил к мятежникам. Гоголинького, перелезавшего через ограду встретили гневными криками. Проведя его к думным боярам, стрельцы отошли.

– Что нужно предателям и убийцам царей от светлейшего воеводы? – спросил Гоголиньский.

– Всемогущий Бог простирает свое провидение на все королевства и по усмотрению своему ими правит. И без его воли ничего в них не делается. Посему, произошедшее здесь – все это по воле Божьей сталось. Изменник Лжедмитрий, решивший потешиться нашим царством справедливо лишен жизни. А пан твой, поистине, обязан заплатить за свои злодеяния и разделить его участь. Но Бог уберег его до сего часа, пускай благодарит о спасении. Против воли Господа мы не пойдем, ему вреда не причиним и дочь его со всеми ее фрейлинами сохраним в добром здравии. Иди же и поведай об этом своему пану.

Это был боярин Татищев – самый яростный из мятежных дворян. Только доводы Шуйских о том, что не стоит сейчас ссориться с Сигизмундом, потому что народ верен убитому царю и не поддержит бунтарей, удержали его от полной расправы над поляками.

Гоголиньский вернулся обратно и рассказал о своем разговоре.

– Рано радоваться, – сказал Мнишек.

И в подтверждение его слов, толпа за воротами снова начала выкрикивать оскорбления.

Неожиданно прямо над головой воеводы пролетела стрела.

– Ступай обратно и скажи, чтобы предводители приказали народу не толпиться возле ворот, ибо умереть мы не боимся, а оскорблять себя не дадим.

Через час стрельцы отогнали чернь от ворот и окружили двор.

В городе снова ударили во все колокола и послышались залпы пушек – мятежники осадили дом, в котором остановился князь Вишневецкий.

Народ ворвался во двор дома, смел охрану, которую поставили мятежные бояре, и стал грабить людей князя. Князь взял в руки саблю и, собрав вокруг челядь, напал на толпу. Выбив грабителей со двора, он заперся и стал ждать парламентария. Но вместо этого, мятежники ударили по дому из пушек. Начался штурм, но он захлебнулся – поляки убили около трех сотен москвичей.

Тогда к дому прискакал сам Шуйский.

– Хватит отбиваться, князь! – крикнул он.

Спустившись с коня, Шуйский взял в руки крест.

– Целую при тебе крест, князь! Во имя Спасителя прекрати убивать моих людей! – крикнул он.

– Раз пришел с миром, то входи! Я толпой на одного не нападу! – ответил Вишневецкий.

Шуйский прошел во двор и разрыдался, увидев сотни трупов стрельцов и казаков, поддержавших его.

– Собирай своих людей, князь, – сказал Шуйский. – Я сам выведу вас в безопасное место.

И через половину города он перевел Вишневецкого со всеми его слугами и имуществом в один из хорошо охранявшихся дворов.

– Твои люди врывались в спальни к подданным короля и убивали их прямо в постели. На одной Никитской убито семь сотен шляхтичей. Не говоря уже о челяди, – сказал Вишневецкий.

– Они вступились за самозванца, – коротко ответил Шуйский. – Три тысячи моих людей полегло.

– За что отрубили ноги и руки пятнадцати старостам, которым обещали свободу, если они сложат оружие?

– Уймись, князь! – прикрикнул Шуйский. – Вы приехали в чужую страну, как хозяева, за что и получили.

– Пани Тарлова и пани Гербуртова тоже? Что за басурмане встали на твою сторону? За что прострелили они образ Пресвятой Девы, а ксендза нашего, раздев догола, прямо перед алтарем забили?

Шуйский молчал.

– Ты, Шуйский лишь подло воспользовался милостью Дмитрия и предал его, выпустив на свободу из темниц самых лихих злодеев, которые расправились с ним. А предав его, предал и народ свой. Недолго тебе в царях быть, – в гневе закончил Вишневецкий.

– Не горячись. Бояре уже дали приставов со стрельцами для защиты ваших.

* * *

В полдень бунт закончился. Лишь иногда, в разных концах города выпущенные преступники нападали на поляков и грабили их.

– Наказал нас Господь за грехи наши. Отнял разум, как у покойного царя, – вздохнул Мнишек, глядя на слуг. – Если бы мы все держались сообща и расположились рядом, да вокруг царских палат, не посмели бы мятежники напасть на нас. И ничего бы нам сделать не смогли.

В тот день городской люд почти не выходил на улицы. Вдоль домов ходили лишь мятежники, тащившие обнаженные тела убитых поляков для устрашения простых людей. Под вечер их похоронили в болотах за городом. Спасшихся собрали на Земском дворе, переписали по именам и отослали к своим панам. Тех же, чьи паны были убиты, оставили в заложниках.

Татищев и Голицын – два главных изменника, переметнувшихся на сторону Шуйского, три раза заходили к Мнишеку, они провели его через бушующую толпу к Марианне.

Войдя в Кремлевский двор, Мнишек увидел груды обнаженных тел, сваленных друг на друга. Он прошел в палаты. Марианна в простом платье, которое ей дала одна из служанок, сидела на стуле.

– Марыся! – Мнишек подбежал к ней и обнял.

Марианна разрыдалась.

Кое-как успокоив ее, он пообещал ей скорое возвращение в Речь Посполитую и был выведен стрельцами.

Мнишек сел на коня и увидел в отдалении изуродованное тело Дмитрия. На лицо царя надели шутовскую маску. А в тело бросали камни и плевали.

* * *

– «Москва» в страхе, пан Воевода, – сказал Гоголиньский.

Мнишек, уже пятый день почти ни с кем не общавшийся, повернулся к нему.

– Тело царя схоронили за Москвой-рекой, но установились и начались чудеса какие-то.

– Что за чудеса? – спросил Мнишек.

– В первую ночь над его могилой свет появился. Как огонь от свечей, повисший в воздухе. Наутро позвали попов, и те посоветовали сжечь тело царя. И тогда же случилось чудо – налетел сильнейший ветер и сорвал три щита с ворот Кремля. Сами же щиты упали на землю и встали вкопанными в землю именно так, как они находились на воротах. Невредимыми.

– Бабские басни…

Мнишек отвернулся от Гоголиньского и налил себе вина.

– Басни, может быть. Но тело сжечь не смогли – об этом слуги Вишневецкого в записке передали. Дело напротив их окон проходило. Лишь пальцы на руках и ногах до черноты спалить смогли.

– И что дальше? – без особого интереса спросил воевода.

– Четыре раза хоронили. И все четыре раза не принимала земля тело. Лишь, когда выпалили им из пушки в ту сторону, откуда пришел, разметался прах над рекой.

– А в итоге?

Гоголиньский, не понимая, посмотрел на Мнишека.

– А в итоге, избрали другого царя – князя Василия Ивановича Шуйского. Да, как избрали – три четверти бояр отказались даже приходить на голосование. Не дали на это своего позволения.

Глава 13. Поцелованная Богом

Марина ехала с отцом в повозке. Она с грустью смотрела на проплывающие мимо поля и рощи, которые могли бы быть ее собственностью. На деревни, жители которых выходили к обочине дороги, чтобы посмотреть на то, как несколько тысяч шляхтичей возвращались с позором домой. А главное – попробовать увидеть Маринку, как ее стали называть с подачи приспешников Шуйского.

В некоторых деревнях ее встречали поклонами. Старосты, несмотря на опасность, приносили подарки. И Марина с благодарностью смотрела на незатейливые золотые изделия, серебряные чаши и украшения, купленные у торговцев и так трогательно подаренные ей через отца и его свиту. Позади были два года плена в Ярославле.

Поляков заперли в одном из монастырей. И почти все это время то голодом, то отказывая в дровах, пытались заставить отдать оружие. Иногда против чужеземцев местные бояре настраивали чернь и монастырь осаждали разъяренные толпы. Несколько раз мимо стен проходили наемные татарские отряды. Но до настоящих стычек не доходило.

Отец виделся с ней почти ежедневно. Поддерживал и сообщал последние известия. В основном от Дмитрия. Он убедил Марианну, что царь спасся. Никто не видел его убитым. Тело в шутовской маске так и не было узнано никем. В то время, как из разных концов царства – из Брянска, Орла, Тулы постоянно приходили известия о том, что верные Дмитрию отряды нападают на войска Шуйского, ходили слухи, что войско уже собрано и тайными путями пробирается к Москве.

Когда же Марианну со свитой решили выпустить в Польшу, в монастыре появился гонец. И на следующий день после отъезда отец рассказал ей о предстоящей встрече с Дмитрием.

– В пути, в нескольких верстах от Москвы, в деревне Тушино, царь будет ждать нас, – говорил Мнишек. – Говорят, он сильно постарел. Отпустил бороду на русский манер.

– И что с того? – спросила Марианна.

– Многие не верят, что это он. Да, и Шуйские, хоть и боятся нападать на его лагерь, потому что в нем собралось много вольных людей и воров, готовых сражаться на смерть, распускают слухи…

– Какие слухи?

– Что царь – не царь, а вор, называющийся его именем.

– Пускай распускают слухи. Я останусь с ним.

Марианна посмотрела в окно.

Ей вспомнились долгие ночи в Ярославле, где она, оставшись в одиночестве, плакала по мужу и своему несостоявшемуся счастью. Она вспомнила Самбор, Корвуса, все это время находившегося там. Ее интриги и колдовство, поездку в лагерь Дмитрия и въезд в Москву.

– Останешься? – переспросил Мнишек.

– А ты советуешь мне с унижением вернуться в Речь Посполитую, отец?

– Унижение было бы, дочка, если бы он отказался венчаться и короноваться с тобой. А так – ты пала жертвой мятежа.

– Я стала беглянкой в собственном царстве. Это хуже, чем быть обесчещенной невестой.

Она взглянула на отца.

Это был уже не тот Мнишек – самоуверенный вельможа и главный слуга короля. Перед ней сидел разорившийся, резко состарившийся староста. Потерявший все свое влияние воевода, который возвращался из плена в обедневший дом, и не знающий, как поправить свои дела.

До Марианны дошли слухи о том, что бернардинцы выкупили все долги Мнишеков и сейчас шантажируют отца.

Несколько раз она говорила с ним о самой ценной части библиотеки, которую им удалось вывезти с собой в Ярославль. Отец не хотел менять рукописи на закладные, и рассчитывал решить все финансовые проблемы уже на месте.

– Оставь мне эти книги, – сказала она.

– Зачем?

– Они отнимут их у тебя. Или убьют, если ты откажешься отдавать.

Мнишек уже думал на этот счет, и согласился с дочерью.

– Нам надо обыграть твое бегство к нему. Иначе король не поймет, – сказал он. – Слишком большие уступки он сделал Шуйскому, чтобы вызволить нас.

– Скажем, что Дмитрий напал на нас и похитил меня.

– Так и скажем, – задумчиво произнес Мнишек.

Он достал из кармана коробочку и достал оттуда пилюлю.

– Что это? – спросила Марианна.

– Печень пошаливает. Король прислал с посольством.

Марианна улыбнулась.

Пережитые несчастья и невзгоды научили ее спокойно относиться ко всему, что происходит. Она не могла сказать, что не рада предстоящей встрече с Дмитрием. Но и ждала ее без восторга, прекрасно понимая, какие опасности и трудности ждут их впереди. Она отдавала себе отчет, что возможно никогда больше не станет царицей, а возможно даже закончит жизнь в каком-нибудь лесу, или замерзнет в поле, или вообще будет повешена, как преступница.

«Почему, еще какие-то два с половиной года назад мне все давалось так легко? А сейчас, когда я стала и умнее и опытней, намного лучше знаю, как надо поступить, мне кажется, что я не справлюсь?», – спросила она саму себя.

Не найдя ответа на этот вопрос, она снова посмотрела в окно и попыталась заставить себя думать о предстоящей долгожданной встрече с мужем.

* * *

Длинный эскорт уже три дня двигался в сторону Москвы, чтобы, не доезжая до столицы, повернуть на запад. До Тушино оставалось полтора дня пути. Мнишек и Марианна уже переложили книги в ее багаж и обсуждали детали ее похищения.

– Тебя поведут в его сторону. Не сопротивляйся и не оскорбляй его приближенных. Среди них увидишь множество гнуснейших типов, но не забывай, что они вступились за тебя и готовы идти на смерть. Когда тебя подведут к нему. Он поднимет тебя, не слезая с коня, и усадит рядом. Ты посмотришь на него и громко, так, чтобы было слышно всем, признаешь в нем мужа.

Марианна кивнула.

Ей уже надоело выслушивать от отца одно и то же на протяжении нескольких дней.

– Марианна, – продолжил Мнишек.

– Да…

– Я должен тебе кое-что сказать.

Лицо воеводы, вдруг стало очень серьезным и мрачным. Он посмотрел на дочь тяжелым, как ей показалось, даже угрожающим взглядом.

– Что ты хочешь сказать, отец? – немного опешив, спросила она.

В ее голове пронеслись мысли о том, что встреча с мужем отменяется, что Шуйским все-таки удалось поймать его, представились картины его казни в Москве, пыток. Ее скучная и однообразная жизнь в Самборе до конца своих дней.

– Его нет, – ответил Мнишек.

– Кого?

– Царя. Дмитрия.

– Что значит «нет»?

– Он был убит тогда, во время бунта, – сказал воевода.

Марианна смотрела на отца непонимающим взглядом.

– Кто же будет в Тушино? – наконец, задыхаясь от ужаса собственной догадки, спросила она.

– Разбойник. Вор. Местный лихач.

– Отец!

Марина встала, несмотря на то, что карету сильно качало на неровной дороге.

– Сядь! – тихо сказал Мнишек.

Она продолжала сверху вниз смотреть на отца. Возмущение и ненависть, неожиданно вспыхнувшие в ее сердце, разгорались все сильнее.

Вдруг карету сильно качнуло, Марианна потеряла равновесие и, упав на свое сиденье, сильно ударилась головой.

Как маленький ребенок, которого ни за что обидели, она смотрела на отца, раскрыв свои большие карие глаза. Ее губы стали мелко дрожать, и она заплакала. В следующую секунду, закрыв лицо руками, она громко во весь голос разрыдалась.

– Марыся… – воевода потянулся к ней.

– Оставь меня! – закричала она. – Оставь!

Она вдруг почувствовала себя никому не нужной, слабой и одинокой. Беззащитной.

– Я не хочу тебя видеть!

Она открыла окно.

– Останови! – крикнула она кучеру.

Карета остановилась.

Марианна на глазах у изумленных стрельцов выпрыгнула из кареты и направилась в поле. Она шла под лучами заходящего солнца и рыдала во весь голос. Мнишек бежал к ней.

– Марыся! Марыся! – он догнал и обнял ее. – Ну, что ты, девочка моя!

– Я напишу матушке! Я напишу королю! Я напишу в Рим! Все узнают, как ты продаешь меня! Я все расскажу о твоих оргиях! О твоем поганом Корвусе! Об этих гнусных мерзавцах, которых ты пригрел в Самборе!

– Тихо! Тихо! – Мнишек с силой сжал ее хрупкие плечи.

От резкой боли Марианна почти сразу пришла в себя. Она дернула плечами.

– Отпусти меня, – с презрением сказала она.

Мнишек ослабил хватку, но продолжал удерживать ее.

Он несколько секунд смотрел на нее.

– Тебе нужна корона? – наконец, спросил он ее.

– Оставь меня. Ты мне отвратителен.

– Тебе нужна корона?! – повторил он и снова сжал ее плечи.

Марианна вырвалась из его рук и отошла на несколько шагов.

– Я задал тебе вопрос! – сказал воевода.

Она молча смотрела на него.

– Я вопрос тебе задал! – снова сказал Мнишек.

Марианна почувствовала холодок наступающей ночи. В поле уже начинали стрекотать цикады, а ветер становился прохладным.

Она подошла к отцу, приблизившись вплотную, и еле слышно сказала: «Ты будешь проклят!».

Мнишек с иронией посмотрел на дочь.

– Значит, согласна?! – сказал он. – Тогда пошли в карету. Послезавтра отряд пана Александра Зборовского разгонит всю эту стрелецкую охрану и, похитив тебя, повезет в лагерь вора.

– Как хоть зовут этого разбойника? – раздраженно спросила Марианна.

– Дмитрий Иванович, – как ни в чем не бывало, ответил отец.

– А… ну, да… – Марианне стало смешно.

«В конце концов, что я потеряю? Лишний год-два жизни или всю жизнь, которую бы мне пришлось провести в самборских стенах? Тем более, что магнат Александр весьма привлекательный мужчина», – подумала она и вернулась в карету.

* * *

Через день, как только стемнело, из леса неподалеку от дороги на кортеж царицы напал отряд конников. Стрельцы попытались оказать сопротивление, но их быстро перебили и Зборовский, подъехав к карете на вороном коне, не слезая, открыл дверцу и подал Марианне руку.

Услышав шум, сзади приближались, оставшиеся за поворотом кавалеристы Шуйского, также провожавшие Марианну в Польшу.

Она повернулась к отцу, но решила попрощаться с ним быстро. Выразительно посмотрев на Мнишека, она взяла его руку и поцеловала.

– До свидания, батюшка, – сказала она.

– Прощай доченька.

На глазах воеводы появились слезы.

«Старый лицемер», – подумала Марианна, когда Зборовский поднимал ее и усаживал на седло.

Через минуту, они уже неслись с ним через редкую рощицу в сторону Тушинского лагеря. Она сидела позади Зборовского, обхватив его крепкое тело и прижавшись к спине.

Младший сын львовского магната Самуила Зборовского – староста Александр – считался одним из лучших полководцев Сигизмунда. Он помог царевичу Дмитрию в походе на Москву, и сейчас решил ввязаться в авантюру с Тушинским вором, чтобы взять солидную награду. Кроме золота и земель, староста собирался получить от разбойника и другую награду – Марианну. Еще в юности он несколько раз видел ее на балах в Варшаве и воспылал к ней сильным чувством. С годами любовь прошла, но желание обладать ею осталось. Потому, когда хитрый Мнишек предложил ему разыграть похищение и начать покровительствовать своей дочери, Александр сразу же согласился.

Марианна тоже симпатизировала Зборовскому. Ей всегда нравился этот высокий и статный брюнет с горящими глазами. Она много слышала о его подвигах как на поле боя, так и в общении с придворными дамами. Слава ловеласа притягивала Марианну к Александру. И сейчас, сидя с ним в одном седле, она на какое-то время даже забыла, куда они едут и какое тяжелое испытание ждет ее впереди. Проехав поле за рощицей, Александр остановил коня.

– Ваше величество! Нам следует подождать здесь людей из Тушина, – сказал он, и ловко соскочив с коня, подал ей руку.

Обхватив Марианну за талию, он аккуратно опустил ее на землю, и в этот момент, встретившись взглядами, они почувствовали влечение друг к другу.

Вокруг не было никого. Солдаты Зборовского были далеко – чтобы отвлечь царских конников они поскакали в другую сторону.

– А где мой муж? – спросила Марианна.

– Должен прибыть к полуночи, – ответил Зборовский.

– Сколько же сейчас? – она почувствовала, как закружилась голова.

– Еще рано.

Сказав это, Зборовский наклонился и поцеловал Марианну.

Долгий поцелуй спутал все мысли царицы, она уже ничего не понимала. Александр, сбросил свой подбитый соболями плащ и положил ее на него. И, когда пальцы стали развязывать шнурки на ее платье, Марианна покорно закрыла глаза.

* * *

Три десятка всадников в заячьих шапках набекрень неслись к ним через поле.

Отряд Зборовского уже прибывший на место, тихо дожидался «коронования» Тушинского вора.

Зборовский стоял на почтительном расстоянии от царицы, всем своим видом показывая, что горд своей ролью спасителя земли русской. Марианна была хороша, как никогда. Лунный свет освещал ее лицо.

– Хей! – крикнули им с противоположного конца поля.

В ответ кто-то из поляков свистнул.

Всадники направились напрямую к ним.

Через две минуты они уже приблизились к ожидавшим у леса полякам.

Один из всадников поскакал прямо к Марианне.

– Марина! – крикнул он и, не сбавляя скорости, подхватил ее с земли, усадил перед собой на коня и, наконец, остановившись, крепко поцеловал.

Колючая щетина сильно колола лицо Марианны. Она почувствовала сильный запах пота.

Оторвавшись от ее губ, мужчина слегка отодвинул ее и произнес так, чтобы окружающие слышали его.

– Сколько же я тебя не видел!

– Дмитрий! Любовь моя! – с точно такой же интонацией прокричала Марианна и, рассмеявшись, поцеловала своего нового мужа.

Произошедшее в этот вечер сильно развеселило Марианну, и она, радостная от смены обстановки, счастливая от того, что рядом был Зборовский, въехала в лагерь разбойника.

Десятки шатров были разбросаны по огромному Тушинскому полю. Повсюду горели костры. Когда они въехали в лагерь, тысячи разбойников, казаков и беглых крестьян громким криком встретили их.

– Слава царю и царице! – кричали им.

Находившиеся в сильном подпитии стали палить в воздух. Лжедмитрий провез ее вокруг всего лагеря, чтобы каждый воздал царице должное, и направил коня в центр поля, где возвышался его самый большой шатер.

* * *

Марианна сидела в шатре и гадала. Последнее время тоска все сильнее одолевала ее. Она скучала по отцу, по знакомой обстановке, все чаще – по погибшему мужу. Второй ее муж, которого Шуйские после того, как пришла весть о ее похищении, назвали Лжедмитрием Вторым, был отвратителен. Грубый мужлан и неотесанный бандит, он мог думать только о золоте, женщинах и пьянстве. Вся его жизнь сводилась к этим трем составляющим. И он не был особо разборчив.

За последние месяцы она несколько раз заставала его с какими-то грязными пьяными бабами. И каждый раз после этого он избивал ее до полусмерти.

Письма, которые Марианна писала отцу и Сигизмунду, оставались без ответа. И она начинала понимать, что единственной ее надеждой является Зборовский.

Но и он все больше отдалялся от Марианны, увлеченный новым развитием событий в Московии, подбивая бояр на поход против Шуйскийх.

– Ваше величество, – старый казак, служивший у нее кем-то вроде камердинера, постучал по деревянному косяку шатра.

– Да, – ответила она.

– К вам монах.

– Какой монах? – изумилась Марианна.

– Недомерок…

Марианна встала со стула.

Внезапный испуг охватил ее. Она поняла, что Корвус приехал не просто так и ему нужны книги из царской библиотеки.

– Не впускай! – сказала она старику. – Пускай подождет, пока я не позову его.

Она подошла к столу, на котором стоял кувшин с вином, и налила себе половину бокала.

Выпив вина и дождавшись, пока оно успокоит ее волнение, Марианна подошла ко входу.

– Пускай заходит! – приказала она.

И через мгновение на пороге появился Корвус.

Еще больше сгорбившийся, с проседью на висках он, улыбаясь своими тонкими губами, вошел в шатер.

– Девочка моя! – Корвус потянул к ней руки.

Марианна подалась ему навстречу, и они обнялись.

– Девочка моя! – со слезами на глазах продолжил причитать Корвус. – Что же тебе пришлось пережить?! Что за злая судьба была тебе приготовлена?! За что все эти испытания?!

Он расплакался.

– Корвус! – Марианна, от внезапно нахлынувших чувств тоже расплакалась. – Корвус. Ну, почему?

Она взяла его ладонь и еще долго не отпускала ее.

Немного взяв себя в руки, она наконец посмотрела ему в глаза и поняла, что что-то произошло.

– Как… отец? – помедлив, спросила она.

Корвус опустил глаза и ничего не ответил.

– Что с ним?

Монах молчал. Марианна закрыла глаза руками и отвернулась.

Корвус приобнял ее своими короткими руками и стал гладить по спине.

– Ну, будет, будет тебе, девочка моя, – шептал он, успокаивая Марианну.

Наконец, снова взяв себя в руки, она спросила.

– Когда?

– Два месяца назад, – ответил он.

– Что с ним произошло?

– Разрыв печени, – грустно ответил Корвус.

Марианна снова заплакала.

– А как матушка? – сквозь слезы спросила она.

– Уехала к твоим сестрам, – сказал он.

– О, Боже! – Марианна вдруг поняла, что у нее в этой жизни не осталось больше никого.

Рассчитывать на милость сестер, ставших с ней очень нелюбезными, после того, как погиб Дмитрий, не приходилось. А мать, всегда тихая и покорная, вряд ли стала бы перечить им.

– Я одна, – прошептала она. – Совсем одна.

– Ну, что ты, милая моя? – ответил Корвус. – Я с тобой.

Марианна на секунду замерла и внимательно посмотрела на него.

– Теперь, когда я одна, ты со мной, – с презрением произнесла она.

Корвус опешил. Он не ожидал такой встречи.

– Так что же тебя привело сюда, святой отец? – резко сменив тон, спросила Марианна. – Неужто нехватка гонцов, которые так и не смогли добраться досюда за два месяца?

– Марианна… – попытался успокоить ее учитель.

– А может кое-что другое?

Она замолчала и внимательно посмотрела на него.

– Ты, кстати, не знаешь, что за странные пилюли присылали отцу от имени короля?

Корвус побледнел. Марианна заметила это.

– Знаешь, старый плут!

Она встала и налила себе еще вина.

– За книгами приехал?

– Марианна, я приехал к тебе как друг…

– И убийца моего отца! – перебила она Корвуса. – Ты приехал, как предатель и отравитель, под личиной друга и учителя!

– Я бы просил вас, пани…!

– Просить будешь прощения у Бога на Страшном Суде, старый ведьмак! – крикнула Марианна. Она подошла с бокалом в руке к нему и села напротив.

– Давай! Рассказывай с чем пришел? Быстро! А не то, мои подданные в раз скормят тебя собакам.

Корвус сжал губы, опустил голову, тяжело выдохнул и сказал.

– Меня послали к вам, ваше величество, чтобы сообщить трагическую весть о кончине вашего отца, достопочтимого воеводы Самборского Ежи Мнишека. – сказал он.

– Ты это уже сделал. Что еще? – резко спросила она.

– Более ничего, – обиженным тоном ответил Корвус.

– В таком случае, ступайте! – приказала она и крикнула. – Андрей!

В комнату зашел старик.

– Отведи святого отца в шатер для гостей, накорми и исполни все, что он захочет. А завтра, накорми лошадей, на которых он приехал, и проводи обратно в путь.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – ответил Андрей, и дождавшись, когда ошеломленный таким приемом Корвус выйдет, закрыл дверь.

– Ваше Величество, – усмехнулась Марианна и осмотрела стены шатра, увешанные саблями, награбленным серебром и мехами.

С криком она швырнула кубок в одну и стен и, рухнув на кровать, разрыдалась.

– Все, все это мне в отместку за колдовство… – причитала она, рыдая в подушку.

* * *

Корвус пришел попрощаться рано утром и застал Марианну заспанной, в простой ночной рубашке и с бокалом вина.

– Я пришел засвидетельствовать свое почтение, перед отъездом, Ваше Величество, – сказал он. – И, позвольте добавить, как ваш учитель, и надеюсь, друг. – Он сделал паузу, чтобы понять, ответит ли ему на это Марианна. Но она молча и равнодушно смотрела на Корвуса.

– Вы еще очень юны. Вам всего двадцать лет, ваше величество, – начал он. – Но вам выпало счастье перенести столько испытаний, сколько не испытывали даже самые смелые героини приключенческих романов. Вы доказали судьбе, что достойны быть не только царствующей особой, но и являетесь избранной. Поцелованной Богом. И я прошу вас, никогда не забывать об этом.

Он низко поклонился и направился к двери.

– Стой, – спокойно приказала она.

Корвус остановился.

– Зачем приехал?

– Ваше Величество, прошу вас…

Он был в бешенстве.

– О чем?

– Прошу Вас не обижать старика, посвятившего вашему воспитанию столько лет своей жизни.

– Но старик же приехал не затем, чтобы напомнить мне о долгих часах изучения ботаники и математики…

– Не затем, – Корвус, наконец-то дождался своего часа. – Я приехал, Ваше Величество, чтобы забрать то, что по праву принадлежит нашему Ордену.

– Речь идет о моей душе? – съязвила Марианна.

– Ваша душа не входит в сферы влияния братства. Нам нужны книги, – ответил он.

– Берите, – Марианна жестом показала на шкаф со стеклянными дверцами, в котором на полках лежали романы.

– Пани Марианна…

– Ваше величество, – поправила она его.

– Да, простите. Ваше величество, я говорю о книгах из библиотеки царя Ивана Васильевича и его бабушки царицы Ольги.

– Зачем же вы говорите об этом мне? – изумилась Марианна.

– Потому что до нас дошли сведения, что они у вас.

– Их у меня нет.

– Но, мы точно выяснили, что они могут находиться только у Вас.

– Каким образом, вам удалось это выяснить?

– Нам рассказал об этом Ваш отец.

– Отец не мог сказать такого в здравом уме. Он слишком хорошо знал, что вы и ваши так называемые браться из себя представляете, – ответила Марианна. – В трезвом рассудке он не мог ничего сказать. Вы что пытали его?

– Позвольте! – Корвус изобразил возмущение.

– В замке был еще кто-нибудь, когда он умирал?

– Слуги, – Корвус понял к чему клонит Марианна. – Ваша матушка уже гостила у ваших старших сестер. Что вы хотите сказать этим вопросом, Ваше Величество?

– Что вы его пытали, – легко, словно говоря о прогулке в саду ответила Марианна.

Корвус замер на месте.

– Что вы его убили. Что вы его шантажировали. И обещали расправиться со мной, если он не расскажет, где книги.

– Но, как Вы могли подумать…

– Корвус. Переходите к сути, – перебила она его.

– Да, – он все сильнее поражался изменениям, которые произошли в Марианне. – Мы… Наше братство, предлагает вам выкупить двадцать четыре книги.

– Полмиллиона злотых.

– Сколько?

– Пятьсот тысяч.

– Но…

– Хорошо, семьсот пятьдесят. На этом и закончим.

Она села на стул и спокойно смотрела за монахом.

– Думаю, что даже за такие большие деньги, несоразмеримые… братство, все же согласится выкупить…

– Арендовать.

– Простите?

– Взять во временное пользование…

– Как вы себе это представляете, Ваше Величество? – спросил Корвус.

– Все просто – братство присылает деньги, а ты переписываешь книги.

Корвус почувствовал слабость в ногах.

– Вы позволите мне присесть?

– Нет, – равнодушно ответила Марианна. – Мне надоело ваше общество. Присядьте снаружи, на пеньке, если совсем невмоготу.

Она с отвращением смотрела за тем, как учитель, переваливаясь на своих коротких кривых ножках, вышел из шатра.

«Как я могла доверять, уважать, и, более того, почитать такого омерзительного типа?» – с недоумением подумала Марианна, и, подойдя к зеркалу, начала приводить себя в порядок.

Глава 14. Черная вдова

– Братство подает прошение в Рим о вашей анафеме! – грозно выкрикнул Корвус.

Марианна с отвращением смотрела на него.

– Вы говорите мне об этом сразу после того, как я обвенчалась со своим вторым, вернее, первым и единственным мужем по греческому обряду? – сказала она. – Корвус, вы мне надоели…

Она подошла к столу и взяла засахаренную дикую грушу.

– Вы или соглашаетесь на мои условия, или уходите по добру по здорову.

Последний аргумент с анафемой также не возымел действия. Корвус, утомленный долгой беседой, голодный и не выспавшийся, решил сдаться. Братство готово было выплатить за библиотеки и намного больше названных семисот пятидесяти тысяч злотых. Но он считал своим обязательством сократить эту сумму. В конце концов, воевода готов был продать библиотеку и за меньшую сумму. И продал бы, если бы кое-кто из ордена не переусердствовал и не запытал бы его до смерти.

– С вами тяжело иметь дело, – сказал он. – Тем не менее, я сегодня же отправлю гонца, с вашего позволения, кого-нибудь из наиболее проворных подданных, в Самбор, для того, чтобы к концу месяца обозначенная вами сумма прибыла сюда.

– Ну и отлично! – Марианна указала Корвусу рукой на дверь.

Она прекрасно понимала, что рано или поздно монах согласится. И знала, что орден не посмеет подослать к ней убийц, потому что о местонахождении библиотеки знала только она.

Ее заботило другое. На днях она поняла, что носит под сердцем ребенка. И это, к ее великому разочарованию, не был ребенок Зборовского.

Как только Корвус вышел из ее шатра, она подошла к иконе и начала молиться о здоровье своего малыша и его счастливом будущем.

В последние недели постоянные ссоры с Лжедмитрием и переговоры с Корвусом измотали ее. И ребенок, который должен был родиться у нее, сумел избавить Марианну от состояния безразличия и равнодушия к происходящему.

Помолившись, она села за стол и написала очередное письмо королю и в Рим – папе, с просьбой забрать ее из лагеря. Это письмо она собиралась отдать гонцу Корвуса, чтобы тот, проезжая Краков, передал его князю Вишневецкому.

Написав письмо, она вышла из шатра, чтобы подышать воздухом.

Надвигалась осень. Вторая осень в Тушинском лагере, среди воров, убийц и прочего сброда. Год ее жизни прошел здесь. И здесь она, видимо, должна была родить своего ребенка.

Марианна посмотрела на знакомый пейзаж – поле, усеянное остроконечными палатками, и пошла обратно.

* * *

Наступила зима. Поле было покрыто глубоким снегом. – Ваше Величество!

Она оглянулась.

Старик-камердинер бежал к ней.

– Что такое, Андрей?

– Ваше величество! – задыхаясь, крикнул он. – Государь сбежал.

Марина застыла на месте.

– Сбежал! В Калугу! – сказал, наконец, он.

Он даже не прислал ей записки. Испугавшись Шуйского, который собрал большую армию, чтобы наконец-то разогнать весь этот воровской сброд, присягнувший ей в верности, Лжедмитрий сбежал, оставив ее в положении. Один на один со смертельной опасностью.

Андрей с состраданием смотрел на нее и ждал указаний.

– И мы сбежим, Андрей, – наконец, сказала она.

– Как же? В лесах царские отряды.

– Зови служанок. Собираемся.

К вечеру Марианна уже была одета в гусарское платье, вооружена ружьем и саблей. Служанка наклеила ей усы, и небольшой отряд донских казаков, верный ей еще со времен войны за трон царевича Дмитрия, отправился с ней в стан шляхтича Яна Сапеги – Дмитров.

За три дня пути им не попался ни один из царских отрядов – Шуйский, узнав о бегстве Лжедмитрия, ждал Марианну на калужской дороге. Но она, почувствовав опасность, решила найти пристанище у своего соотечественника.

Вместе с ней в Дмитров прибыл и Корвус. Он был расстроен тем, что пришлось отвлечься от переписывания книг из библиотеки, потому, как только Марианна со свитой разместилась в дмитровском кремле, он заперся в своей комнате и почти не выходил оттуда до самого февраля – пока царские войска не взяли город.

Из Дмитрова Марианна решила все-таки отправиться в Калугу к мужу.

* * *

– Ваше Величество! – Марианна слегка поклонилась и с надменным выражением прошла мимо Лжедмитрия.

– Как с мужем обращаешься?! – он с размаху дал ей пощечину.

Каким-то чудом устояв на ногах, Марианна инстинктивно схватившись за живот, несколько секунд, раскачиваясь, стояла на месте.

Лжедмитрий с ухмылкой наблюдал за этим, после чего подошел к столу, взял яблоко, нож и развалился на диване. Он не скрывал своего презрения к ней. Отрезая по кусочку от яблока, он, намеренно громко чавкая, разжевывал их, а попадавшиеся косточки сплевывал на пол.

Марианне стало лучше, в голове прояснилось, и она поняла, что пришла в себя. Первой ее мыслью было бежать подальше от этого варвара, но она взяла себя в руки, подошла к тому же столу, взяла в руку нож для фруктов и с разворота изо всех сил бросила его в мужа.

В комнате раздался крик.

Она обернулась и увидела, что из левой руки мужа, чуть ниже плеча торчит рукоятка ножа.

На крик очень вовремя вбежали слуги. Повремени они еще секунду и Марианна была бы мертва. Лжедмитрий уже летел на нее с кинжалом, когда сзади на его сдержали два телохранителя из казаков.

* * *

Несмотря на взятие Дмитрова, дела Шуйского шли плохо. И к весне Лжедмитрий начал готовиться к походу на Москву. Удача снова начала улыбаться Марианне. Более того, ей удалось уговорить Сигизмунда отправить в Россию войска под предводительством лучшего воеводы – гетмана Жолкевского, который разгромил царское войско.

Уже проверенным способом она начала распускать по столице слухи о пороках Шуйского. И летом царь уже боялся выходить в город.

Марианна сидела в тени под яблонями и укачивала мальчика. Стояла жаркая летняя погода, пели птицы, и легкий ветерок шевелил кроны деревьев. Рядом с ней стоял Андрей и передавал последние известия с фронта.

– Жолкевский вступил в Вязьму. А государь, пройдя Серпухов, Боровск и Пафнутьев монастырь и дошел до самой Москвы.

– Очень хорошо! – улыбнулась сыну Марианна. – Правда, цесаревич?

Мальчик улыбался.

– Отец воюет за твое царство.

– Но… тут еще… – Андрей не знал, как рассказать Марианне всю правду.

– Что еще? – не отрывая взгляда от младенца, спросила она.

– Государевы атаманы предложили москвитянам низложить Шуйского, а взамен пообещали казнить и его самого, чтобы всей землей выбрать нового царя.

Марианна повернулась к Андрею.

– И что дальше? – серьезно спросила она.

– Захар Ляпунов с боярами постригли Шуйского в монахи.

– И?

– Но наши бояре не сдержали обещания и наказали открыть ворота Москвы перед истинным государем.

– Ну и хитер наш батюшка! – Марианна улыбнулась мальчику. – И где сейчас наш государь?

– В селе Коломенском, у самой Москвы. Ждал подмоги от гетмана Жолкевского, но тот договорился с Федором Мстиславским…

– Как договорился?

Марианна с ужасом смотрела на слугу.

– Да, ваше величество… Царем признан сын польского короля Владислав. Бояре и дворяне целовали крест королевичу.

Марианна на несколько мгновений даже забыла про младенца. И лишь когда ребенок захныкал, очнулась и попросила перо и бумагу.

* * *

«Когда, как ни сейчас, тебе надо вступить в бой. Я знаю народ, он не будет покоряться сумасбродным боярам, поклонившимся польскому королевичу. Иди на Москву! Иди, как истинный царь!» – написала она мужу.

И осенью москвичи снова заговорили о добром сыне царя Ивана. Лжедмитрию присягнули Суздаль, Галич и Владимир. Московская беднота почти каждый день собиралась у царских палат и требовала от бояр прогнать Владислава. Но бояре боялись и Жолкевский напал на Коломенское. Разбив войско Лжедмитрия, тот вынудил его снова осесть в Калуге.

Марина была неугомонна. Она требовала от мужа взятия Москвы, а не бегства к казакам. И тот, после рождения сына став послушным, отбил у поляков Козельск, Мещовск, Почеп и Стародуб. После этого его признали Коломна, Кашира, Вятка и Казань.

Разосланные по всей стране Марианной шпионы рассказывали небылицы про Владислава, настраивая народ против него. И когда этих посланцев хватала стража, толпа отбивала их силой.

Но муж становился все более подозрительным. Почти каждый день он казнил или арестовывал верных себе людей.

– Ты погубишь и себя и нас! – говорила ему Марианна. – Посмотри, на людей! Они напуганы! Еще летом они ходили гордые тем, что присягнули тебе, а сейчас? Глянь на их лица – они озлоблены.

– Они предадут нас при первой же возможности.

– Почему же раньше не предали? Когда ты хотел бежать?

Лжедмитрий не знал, что ответить на это.

В отчаянии Марианна написала письмо Заруцкому. Она просила его, только что нанесшего поражение польским войскам, повлиять на мужа. Но казни продолжались. Казаки жестоко расправлялись над пленными дворянами и солдатами. И войско стало разбегаться.

* * *

Лжедмитрий II готовился к отступлению в Воронеж.

– Поближе к казакам! Воронеж станет новой столицей земли русской! – сказал он Марианне, когда она узнала о его планах.

– Сам все растерял, а теперь новое царство решил устроить, взамен уже имеющегося! – в сердцах ответила Марианна. – Как ты собираешься выбить Сигизмунда из Москвы? Царь?!

Лжедмитрий поморщился. Ему неприятно было слышать такие упреки от жены.

– Позову турок и татар.

Марианна засмеялась.

– Как же! Пойдут к тебе татары! После того, как ты казнил касимовского хана, скорее, они на тебя пойдут войной, чем на Владислава.

Она еще не знала, что ее словам будет суждено сбыться ровно через месяц.

Татарский князь Петр Урусов разрубил ее мужа в отместку за своего друга касимовского хана Ураз-Мухаммеда. Воспользовавшись тем, что поблизости от Лжедмитрия была лишь татарская стража, Урусов прискакал к его саням и рассек его тело прямо напополам на глазах у Марианны. Она в ужасе смотрела на него и слышала страшный предсмертный хрип и смех своего мужа, кричавшего, что он и есть настоящий царь, и на небе его ждет за обильным столом Царь Небесный.

Марианна снова осталась одна. Но она не боялась расправы над собой, потому что в ней отряды Лжедмитрия видели добрую царицу, спасшую не одну жизнь.

Простившись с мужем и вернувшись в свои покои, она посмотрела на спящего сына.

– Что мы делаем здесь, сынок! Зачем нам эта Русь? Эта Москва?

Она подошла к окну и окинула взглядом расстилавшийся перед ней вид.

– И куда нам теперь деваться?

– В Коломну. К Заруцкому.

Это был Корвус, который услышав крики во дворе, и увидев умирающего Лжедмитрия, поспешил к Марианне.

Глава 15. Расплата за тайное знание

«…Мы предлагаем Вам отказаться от Москвы и ограничиться Самбором или Гродно».

Это был ответ Сигизмунда на ее предложение о заключении брака с Владиславом.

Такого унижения Марианна перенести не смогла.

– Что ты скажешь? – спросила она.

– Соглашайся, – ответил Корвус.

– Я уже ответила ему.

– Да?

– Назвала его воеводой и правителем земли Самборской и Гродненской и поблагодарила в его желании угодить мне, пожертвовав всеми своими имениями.

Корвусь от изумления раскрыл рот.

– Безумная.

– Возможно.

Он прошелся по комнате и наконец дал ей совет.

– Вернись в Калугу. Заруцкий там, а рядом с ним ты будешь в безопасности. Не сегодня, так завтра войска Сигизмунда войдут в Коломну. И тебе не будет спасения.

– Ты прав, – ответила она. – И ты собирайся, Корвус. Нам надо спешить.

– Нет, пани Марианна. Я останусь здесь. Мне – старому бенедиктинскому монаху – ничего не угрожает. Меня никто трогать не будет. Да и все книги, кроме одной, переписаны. Я останусь – а последнюю рукопись пришлю вам в Калугу.

– Уж не сошел ли ты с ума, мой друг? – рассердилась Марианна. – Не хочешь ли ты нарушить наш договор?

– Договор почти выполнен, Марианна.

– Ваше Величество! – прикрикнула на него она.

– Ты уже – не Величество, Марианна. Ты растеряла все свое величие, признав мужа в воре. Вернись ты в Самбор, то сейчас снова была бы московской царицей и женой Владислава.

– Пошел вон! – закричала Марианна.

Корвус, улыбаясь, вышел из ее покоев.

* * *

Сборы заняли несколько часов. С того времени, как начались странствования Марианны по России, она распаковывала свои сундуки с золотом, которое ей удалось вывезти из царских хранилищ Кремля. Люди Заруцкого, после того, как она была похищена, еще раз напали на колонну слуг Мнишека и, как и в первый раз, без особого труда захватили оставшиеся там богатства Марианны. Более того, Мнишеку удалось подкупить хранителей библиотеки, и уже в Тушинский лагерь были ввезены почти все книги из кремлевских подвалов. Но везти все это богатство с собой Марианна сейчас не могла. Надо было бежать. Она собрала самое необходимое, и ночью с казаками вывезла золото, погрузив его в одно из болот.

Когда она вернулась, кормилица уже держала сынишку на руках и была готова к дороге.

– Андрей, возьми десять самых крепких казаков, пускай принесут со двора кирпичей столько, чтобы хватило заложить одну такую стену, как в моей комнате.

Андрей кивнул.

Через час она спустилась к Корвусу.

– Прощай, мой друг, – сказала она, когда он открыл дверь.

Корвус с некоторой грустью посмотрел на нее.

– Теперь уж точно, прощай, Марыся, – ответил он.

– Мы были настоящими друзьями, стали настоящими врагами, так давай простим друг другу все и разойдемся, не держа зла друг на друга, – сказала Марианна.

Ей вдруг очень захотелось вернуться в прошлое. К занятиям ботаникой и астрономией, попасть в самборский сад, где она ходила с учителем, и он рассказывал ей о свойствах той или иной травы, устройстве мира и далеких странах.

Корвус понял, о чем подумала Марианна.

– Я тоже скучаю по тому времени, пани Марианна, – сказал он.

– Я тоже…

Она обняла его и ушла, не говоря больше ни слова и не оборачиваясь.

Корвус вернулся к себе и еще долго не мог сосредоточиться на рукописи. Где-то через час в его комнате раздался стук.

– Кто? – спросил он.

– Андрей, – ответили за дверью. – Ее Величество передала вам прощальный подарок.

Корвус открыл дверь и в комнату внесли пять больших ящиков.

– Что там? – спросил он.

– Госпожа сказала, что этого знания вам хватит до самой смерти.

– Какого? – встревожился Корвус и наклонился над одним из ящиков.

В этот момент сильная рука казака закрыла его рот кляпом. Его быстро связали, Андрей забрал последний манускрипт.

В это время казаки выложили кирпичи из ящиков, из коридора втащили бочку с водой и мешки с глиной.

Корвуса швырнули к стене, с которой уже сняли ковер, полностью покрывавший ее.

Казаки стали быстро выкладывать вторую стену. Через полчаса она была готова. Между ней и настоящей стеной сидел, прислонившись спиной к углу, связанный Корвус. Он в ужасе смотрел на догорающую свечу и не хотел верить, что его жизнь подходит к концу.

Андрей собрал все вещи и книги монаха, чтобы никто не мог подумать, будто бы он что-то забыл или находится в Коломне, и отнес их в обоз.

Глава 16. Проклятие рода Романовых

Марианна была счастлива. Рядом был Иван Заруцкий, которого так сильно недолюбливал Дмитрий. И она часто думала, что первый муж, глядя с небес на нее и Заруцкого, сожалеет о том, что собирался казнить казачьего атамана.

– О чем задумалась, Марина? – Заруцкий обнял ее и поцеловал в щеку.

– О том, что у нас осталась последняя попытка, иначе придется бежать в дальние страны.

– В какие же? – удивился атаман.

– Может в Англию. А может и в Испанскую Индию.

– С чего ты это взяла?

– Пожарский набирает ополчение, Иван. И если он возьмет Москву, то нам в России места не будет.

– А, если не возьмет, то нам опять же места в России не будет.

– Да.

Марина серьезно посмотрела на атамана.

– Пора поднимать народ.

– И как?

– Признать Ваню законным наследником Дмитрия.

Заруцкий задумался.

– Так-то так… Но, кто его, кроме меня, признает?

– Трубецкой.

– Трубецкой, как признает, так и откажется, Марина.

– Пускай для начала признает, а там поглядим.

– Ну, хорошо, – ответил атаман. – Не бежать же нам, на самом деле, в Индию… Хотя в Персию можно – она и ближе. – Заруцкий рассмеялся.

Но Марианне было не до смеха. Сынишка Иван подрастал. Ему уже исполнилось три годика, а в народе его иначе, как «воренком» не называли.

Люди устали от смуты, от поляков, казаков, ополченцев и разбойников. Народ все сильнее желал выбрать единого русского царя. И судьба снова давала ей шанс взойти на престол.

Если дворянство признает в сыне законного наследника, то она, как коронованная царица сможет спокойно вернуться в Москву. И тогда уже полетят головы не только русские, но и многие польские. Она была уверена, что для Трубецкого дать и отказаться от собственного слова не составит труда.

Так и произошло. Не прошло и месяца, как Трубецкой вместе с Заруцким объявили на главной площади Калуги, что признают в младенце Иване Дмитриевиче законного наследника царства русского. После этого во все большие города были разосланы гонцы с этой вестью. И, конечно же, тайные смутьяны, которые рассказывали о сыне Марианны, как о чудо-ребенке и истинном помазаннике Божьем.

Но этот поступок дорого обошелся Марианне. До того, князь Пожарский не видел в ней соперницы. И даже собирался после установления в России порядка дать ей одну из областей, но претензия на трон сильно напугала его.

Через две недели Марианна бежала из Калуги в Рязань. Войска Пожарского наголову разбили казачье войско.

– Куда бежать дальше? – спросила она у Заруцкого.

– В Астрахань.

– А оттуда?

– По Яику – на Урал.

– А дальше?

– К черту на рога.

Заруцкий встал из-за стола и вышел на улицу. Стояла ясная погода и мальчик играл во дворе вместе с дворовыми детьми.

Атаман долго с жалостью наблюдал за белокурым ребенком, которого наверняка ждала скорая смерть.

– Марина, – сказал он, услышав позади себя ее шаги.

– Да.

– Поехали в эту твою Индию.

– Надо забрать деньги из Коломны.

– Тогда собирайся родная, завтра едем в Астрахань. А там посмотрим, как Господь распорядится.

* * *

Они плыли по Яику к Медвежьему острову.

– А там правда много медведей? – спросил мальчик.

– О-хо-хо! Еще сколько, – ответил Заруцкий. – Целые медвежьи отряды!

– С алебардами?! – Марианна рассмеялась.

Позади была Астрахань. Впереди, если удастся оторваться от стрельцов, – Урал. Там вольные люди на время могли бы приютить их. А потом, когда все стихнет, можно было бы под чужими именами вернуться в Коломну, отыскать сундуки и уплыть по Балтике куда-нибудь подальше от России и от Речи Посполитой.

– Атаман! – крикнул казак у рулевого весла.

Заруцкий обернулся и увидел позади себя четыре больших лодки, с полусотней гребцов.

Он посмотрел на Марианну, и она все поняла.

Взяв на руки сынишку, Марианна, готовая ко всему, начала читать молитву на латыни.

* * *

– Ну, дайте же ребеночку воды! – кричала она.

Стояла страшная жара – июль. Они были у самой Москвы.

Какая-то баба подошла к клетке, в которой ее везли в город, и подала Ивану яблоко и кувшин с молоком.

– Спасибо! – поблагодарила ее Марианна.

От голода, жары и долгой дороги под палящим солнцем, она уже начинала терять рассудок.

Дрожащими руками она наклонила кувшин, и мальчик сделал несколько глотков.

– Ребятенка-то почто мучаете?

Толпа начинала возмущаться.

– У Романовых спроси, – отвечал стражник.

– Романовы… – роптали люди. – Сначала государевых детей казнят, а потом на Романовых валят.

Телега с клеткой тронулась дальше.

Марианна посмотрела вперед, где в клетке сидел Заруцкий.

Он сильно похудел и зарос бородой. Почти на каждой стоянке его били на глазах у Марианны и сына.

«Наконец-то приехали. Больше я не увижу его мучений», – подумала она и расплакалась.

Ее с сыном поселили в большой камере. Поначалу, каждый день водили на допрос. Но через месяц, поняв, что Марианна не будет просить пощады для ребенка у Романовых, оставили в покое.

* * *

Марианна сидела и смотрела, как крупные снежинки медленно падали за решетку. Только что палачи увели на казнь маленького Ваню.

Она встала на стол, поставила сверху табурет, взяла в руку шелковый шнурок, и забралась к самому окну. Открыв его, тугим узлом привязала шнурок к решетке и начала связывать петлю. Неожиданно на решетку налетела черная тень!

Марианна отпрянула и упала на каменный пол. Тень отлетела, пропуская солнечный свет. Но через секунду снова закрыла почти все крохотное окошко камеры.

Послышался шорох, и Марианна увидела, как сквозь решетку протискивается ворон.

– Корвус, – обрадовалась она. – В этот миг ей почудилось, что друг ее юности и любимый учитель жив, и пришел к ней, чтобы утешить.

Но через мгновение, она поняла, что это – самообман. Непонятным оставалось лишь то, как ворон сумел найти ее. Она испуганно смотрела на то, как большая птица с трудом протискивается через квадратный зазор в решетке. Наконец, ворон спрыгнул на пол и подошел к Марианне. Слегка наклонив голову вбок, он открыл рот и, как в детстве, когда хотел повторить чьи-то слова, произнес: «Гов-вор-ри».

– Да. – Марианна улыбнулась, снова оказавшись в плену у радостных воспоминаний детства. Но краем глаза заметила крохотный сапожок сына.

– Скажи им, – пошептала она. – Скажи им всем и громко!

Ворон внимательно слушал ее.

– Проклинаю! Весь род Романовых проклинаю! Будут все цари ваши, как сын мой – убиты! Проклинаю! Ни один из вас не умрет собственной смертью! Проклинаю!

Ворон расправил свои огромные крылья и взлетел на подоконник.

Через несколько секунд он скрылся за окном.

Глава 17. Царица всего мира

– Ну, что ты стоишь? – она посмотрела прямо в глаза растерявшемуся стражнику. Тот ничего не ответил.

– Иль ни разу не видел плененных цариц?

Марианна, словно плывя над полом, подошла к нему.

Стрелец отпрянул.

– Ну-ну… – улыбнулась она, не отводя от него глаз. – Я тебя не обижу.

Она быстро приблизилась к нему и нежно поцеловала его в губы. И отошла.

– Егорка! – крикнули ему из коридора. – Ты что там?

– Иду! – ответил стражник.

– Заходи, Егорка, – Марианна улыбнулась ему одной из своих самых обольстительных улыбок.

Как только дверь закрылась, она снова подошла к окну. Внизу жила своей жизнью Коломна.

Ее перевезли сюда полгода назад, решив, что она сошла с ума, и поместили в крайней башне Кремля.

После казни сына и Заруцкого, Марианна поняла, что сохранить ей жизнь может только безумие. И она убедила в этом всех окружающих. Устав от буйной узницы, стража пожаловалась начальству, те передали просьбу царю, и царь приказал отвезти ее куда-нибудь недалеко от Москвы. Ближе остальных городов была Коломна.

Марианна увидела в этом знак судьбы. Она терпеливо ждала лета, чтобы реализовать свой план. Каждый день она часами смотрела на давно знакомые ей окрестности. Справа была видна даже часть леса, в центре которого в болоте лежали ее сокровища. За лесом еще царевичем Дмитрием был выкопан грот с тайным входом. Там лежала Библиотека.

Марианна глубоко вдохнула свежий весенний воздух и улыбнулась.

В свои двадцать шесть лет она уже научилась прятать свою боль так далеко, чтобы она не портила настоящее и будущее.

Начав кружиться, словно в танце, она, в конце концов, повалилась на жесткий матрас, лежавший на каменных нарах, и рассмеялась.

– Его-орка, – прошептала она, и захохотала еще сильнее.

* * *

А Егорка уже три месяца, как был без ума от пленной царицы. Он каждый день по три раза приходил к ней, чтобы принести еду и забрать тарелки. И каждый раз его сердце разрывалось от волнения и страха.

Он боялся Марианну. В народе про нее много чего говорили – что колдунья, детоубийца и даже, что может превращаться в сороку. Но он не верил.

Как-то раз он заметил, что она еле заметно ему улыбнулась. И сердце деревенского паренька, потерявшего во время смуты родных, воспитанного и выученного монахами, после чего подавшегося в войско Шуйского, дрогнуло.

Каждый день он приносил ей то сладость, то яблоко или грушу. Иногда незаметно набивая карманы, проносил солонины или копченой рыбы.

Так между ними завязалась дружба.

А сегодня она заговорила с ним.

Это было какое-то чудо. До этого он ни разу не слышал голоса Марианны. И ее низкий глубокий голос показался ему неземным.

Отдав стражнику с лестницы пустую глиняную тарелку, он заперся в своей караульной и до ужина просидел почти не двигаясь.

– Ужин, Егорка! – крикнули ему с лестницы.

Только тогда он встрепенулся и вышел в коридор.

– Ты чего смурной-то такой? – сказал ему другой стрелец.

– Да, перебрал кажись вчера.

– Чего перебрал-то?

– Квашеной капусты, – засмеялся он.

Напарник громко расхохотался, и, передав ему миску с жидким супом, стал ожидать звука закрывающейся двери.

Егорка вошел и увидел ее, сидящую около горящей свечи в ночной рубашке.

– Я ждала тебя, – сказала она.

Он поставил миску на стол и посмотрел на ее плечи.

– Зайди ко мне сегодня, – сказала Марианна.

– М-м… – он потерял дар речи.

– Зайди ко мне ночью, – настойчиво повторила она.

– Да, – еле слышно сказал он и вышел, заперев дверь снаружи на засов.

– Ты все там? – крикнул стражник.

– А как же? – крикнул в ответ Егорка и направился обратно в караульную.

«Чего ж тебе от меня надо-то, бестия? – думал он. – Куда ж мне от тебя деваться-то? Не идти же к сотнику просить, чтоб отослал меня склады сторожить?»

От одной этой мысли ему стало не по себе.

Он встал с табурета и стал застилать себе кровать.

«Когда же к тебе ночью зайти?» – вдруг подумал он и застыл на месте.

– Ночью, – сказал он вслух, и посмотрел в окно, где над лесом опускалось солнце.

Егорка подошел к тазу с водой и умыл лицо. Но этого ему показалось недостаточным, и он снял кафтан, рубашку и стал готовиться к ночи.

* * *

– Где ты был? – она была сильно взволнована.

Целый месяц Егорка не приходил к ней в камеру.

Она уже была почти уверена, что его перевели на другую службу.

– Хворь приключилась, – одними губами ответил он, опасливо поглядывая на дверь в коридор.

– Ночью будешь? – спросила она.

– Буду.

В тот день они больше не говорили.

Марианна была сильно напугана. За этот месяц она чуть было не совершила роковую ошибку – почти решилась на то, чтобы попробовать соблазнить набожного сменщика Егорки, стрельца Гаврилу.

Но какое-то странное чувство – то ли надежда на возвращение любовника, то ли недоверие к Гавриле, каждый раз показывавшему ей свое презрение, сдерживало ее.

Когда Егорка ушел, она села на нары и, несмотря на то, что была сильно голодна, а он принес ей большой кусок вареного мяса, гроздь винограда и кусочек сот с медом, серьезно задумалась.

«Сейчас. Это надо делать сейчас», – решила, наконец, она.

– Господь хранит меня, Егорка. И помогает почти во всех начинаниях, – сказала она задумчиво.

– Господь всех хранит.

– Меня особенно.

– Чем же он тебя особенно хранит? – улыбнулся он. – Хранил бы он тебя особенно, так попустил бы, чтобы мужа твоего стрельцы растерзали аки волки в лесу?

– Это он меня наказал за грехи мои – за гордыню, – ответила она.

– А ребятенка твоего за что отнял?

– А это ему ангел на небе еще один понадобился, чтобы за нас, живых, молился, – с нежностью ответила она. – Но он хранит меня. И помогает.

– Моим угощением что ли? – Егорка горько усмехнулся.

– Нет, мой родной. А тем, что помог оказаться здесь – в Коломне.

– Что ж здесь особенного? – снова усмехнулся он.

– Здесь все мое золото.

Стражник от неожиданности даже привстал.

– Как – все твое золото?

– А вот так… Спрятала я его здесь.

– Где?! – он посмотрел на стены камеры.

– Ну не в Кремле же, глупенький! – засмеялась она.

– А где? – в лесу, что за западными воротами.

– И много там?

– Много.

– Сколько?

Она видела, как у него загорелись глаза.

– Ты помножь тысячу золотых рублей на две тысячи – столько и получишь.

– Это сколько же?!

– Два миллиона злотых.

– Ба-а… – раскрыл рот Егор.

– Чего? Не слыхивал о таких деньгах?

– Это сколько же обозов нужно, чтоб вывезти?

– Всего она телега.

Егорка опешил.

– Да чтобы тыщу золотых да на две тысячи – телега нужна? – он рассмеялся.

– Молодой ты еще и глупый, – сказала она. – Не телега, а полтелеги. – Там шесть сундуков золотых червонцев и тридцать шкатулок с каменьями.

Егорка молчал.

– Найдешь телегу – уедем с тобой в Англию. Заживем, как цари. Рожу тебе детей, сколько захочешь. И умрем в почете и уважении, о каком ни ты, ни твои родичи помыслить не могли.

Он еще немного помолчал, а потом сказал.

– И, вправду, шоль говорят, что ты кого хочешь охмурить можешь?

Марианна засмеялась.

– Ты-то не смейся, – он стал серьезным. – Чай не с юнцом дело-то имеешь.

– Не с юнцом, – ответила она.

– И как прикажешь понимать твои слова? – в его голосе появились хозяйские нотки.

– А как хочешь, так и понимай… – холодно ответила она. – Только, если задумал из меня силой выпытать – не получится. Вся романовская рать не смогла это сделать.

Егорка задумался.

– Да, я ж пошутил, – наконец сказал он.

– А я – нет, – жестко ответила она.

И, подождав немного, тем же тоном спросила:

– Сбежишь со мной?

Он повернулся к ней и понял, что она не шутит. Лунный свет падал на лицо Марианны, и в этот миг оно не выражало ничего хорошего.

– Или бежишь, или забудь обо мне, – сказала она.

– Бегу, – сам не ожидая от себя такой поспешности, ответил Егор.

* * *

Прошел месяц с того рокового разговора. Накануне днем, он принес ей последнее необходимое для их побега – кафтан стрельца.

– Егорка! Иди гречу забери! – послышался с лестницы голос напарника.

– Иду-иду! – крикнул он.

Дверь со стороны лестницы открылась.

– Ты глянь, чего мне Дарья-то подарила, – сказал Егор и достал из кармана расшитый платок.

– Ох, ты! – удивился стражник. – Это та – с постоялого двора?

– Она самая! – гордо сказал Егорка. – «Духы» называет – ты понюха каков духан-то!

Стражник поднес платок к носу и всеми легкими вдохнул сладкий запах цветов.

– Это откуда ж…

Не договорив фразы, он упал на порог. Егорка втащил его в коридор, закрыл дверь и снял с него шапку. Побежав к двери в камеру, он открыл ее. Марианна уже была одета в кафтан, сапоги и широки брюки.

– Держи шапку!

Втащив напарника в камеру, он закрыл дверь, затем снаружи закрыл дверь в коридор, и они спустились по лестнице.

Войдя на караульный пост на первом этаже башни, Егорка сразу направился к сидевшему за столом и пившему чай стражнику.

– Цыц! – он направил на стражника пистолет.

Марианна подошла к стрельцу и приложила тот же платок к его лицу.

Через секунду стражник сполз с табурета.

– Вот что простые травы с человеком могут сделать, – улыбнулась Марианна.

Они вышли из башни никем не замеченные, потому что вся стража Кремля в это время столовалась в казармах.

Обойдя вдоль стен несколько строений, они подошли к каменному сараю.

– Двигай, – сказала она, показав на один из угловых камней.

К изумлению Егорки, камень легко отодвинулся и справа от него открылся люк.

Забравшись туда, они закрыли за собой крышку и по подземелью вышли далеко за городом.

– Ну, все! – радостно сказала Марианна. – Веди меня к телеге.

Они прошли вдоль реки, где за камышовыми зарослями и ивами стояла запряженная двумя лошадьми телега.

Егорка взял вожжи и через час они стояли на берегу болота, у старого замшелого камня.

Багром, он нащупывал под водой сундуки, и, залезая в мутную воду по колено, доставал их на поверхность, где Марианна цепляла их специальным крюком на канате. Потом Егорка вылезал на берег и с помощью лошадей вытаскивал сундук за сундуком.

– А шкатулки где? – спросил он.

– В другом месте. Поехали, – сказала она.

Они проехали рощицу и остановились на пригорке.

Марианна спрыгнула с телеги, подошла к старому дубу и, встав к нему спиной, отсчитала пятнадцать шагов. Там, опустившись на колени, она нащупала какой-то камень и несколько раз повернула его в разные стороны. Совсем рядом послышался скрип. Знаком Марианна подозвала Егорку.

– Подними, – сказала она, когда он подошел.

Под ногами виднелась тяжелая каменная плита.

Он изо всех сил приподнял ее и отбросил вниз.

Марианна тут же спустилась вниз, и зажгла масляный светильник.

Он последовал за ней.

То, что предстало его взору, поразило малограмотного стрельца. Это было огромное подземелье, полностью забитое книгами. Лишь посередине был узкий проход. Настолько узкий, что два человека, даже боком не смогли бы разойтись в нем.

– На что столько книг-то? – изумленно спросил он.

Она повернулась к нему и серьезно сказала:

– В них секрет великой власти. Самой сильной власти на земле! И он в моих руках!

Он не придал значения ее словам.

Егорке хотелось поскорее забрать шкатулки и бежать. Но Марианна около получаса ходила вдоль прохода, вытаскивая и передавая ему книги. И лишь после этого подняла светильник вверх и указала на ряд шкатулок, которые стояли под самым потолком хранилища.

– Доставай.

Они отъехали от хранилища уже в темноте.

А через два дня в Рязани, представившись купцом и его женой из Переславля, вместе с караваном отправились в Великий Новгород.

* * *

Первое что увидел Егорка, когда проснулся в комнате постоялого двора в Мемеле, – это яркое солнце, светящее в окно.

– А! – вскрикнул он. – Где?

Он осмотрел комнату и увидел, что все их вещи – сундуки – пропали.

– Марина, – сдавленным голосом позвал ее он.

Но никто не отзывался.

Рано утром они должны были отплыть на корабле в Амстердам и оттуда в Англию.

Он подошел к окну и увидел, что солнце стоит в высоко в небе.

– Полдень же! Полдень! – вскрикнул он и подбежал к шкафу, в который Марианна складывала свои вещи.

Он открыл дверцу и на полке увидел две шкатулки.

В одной были жемчуга, а в другой – золотые червонцы. Под шкатулками лежала записка.

«Здесь тридцать тысяч. Они твои. Спасибо! Царица всего мира Марианна».

Через час Егорка стоял на причале и смотрел на волнующееся море. Прошел всего час, как он проснулся, а погода изменилась до неузнаваемости. Налетели тучи. На море начинался шторм.

– Да куда сейчас отплывать-то?! – услышал он окрик по-русски.

Егорка обернулся и увидел сидящего верхом на телеге пожилого купца.

– А я смотрю, наряд-то наш – русский! Откуда будешь, добрый человек?

– Из Переславля!

– О! Знатный город, бывал там! А из чьих?

– Ничьих! Крестьянских – в смуту погибли!

– Куда путь держишь?

– Назад. Домой.

– Ну, так с нами давай! Вместе дорога веселей будет, – рассмеялся купец.

Егорка залез на дрожжи, положив под ноги свой большой кожаный мешок.

– Данила Сергеевич! Из нижегородских Потаповых буду, – купец снял шапку.

– Егор.

– Егор, значит, – сказал купец. – А кого провожал?

– Друга своего. Монаха. В Англию он с посольством поплыл, – сказал Егор.

– Ну, дай Бог доплыть ему в целости и сохранности. Глянь, как штормить-то начало.

Купец дернул узду, и лошади потащили телегу, груженную тяжелыми мешками, в город…

Примечания

1

Безумная (лат.).

2

Сумасбродка (лат.).

3

Алчная вошь. Бестолочь (лат.).

Content

Ядвига Полонска
Марина Мнишек. Невероятная история авантюристки и чернокнижницы

Глава 1. Я изменю свою судьбу!

Глава 2. Московский самозванец

Глава 3. План захвата

Глава 4. Алчная вошь

Глава 5. Корень мандрагоры

Глава 6. Волшебный меч Гаваона

Глава 7. Пророчество Медузы Горгоны

Глава 8. Коварный план

Глава 9. Появление соперницы

Глава 10. Венчание

Глава 11. Коронация

Глава 12. Если Господь хочет наказать человека, то лишает его разума…

Глава 13. Поцелованная Богом

Глава 14. Черная вдова

Глава 15. Расплата за тайное знание

Глава 16. Проклятие рода Романовых

Глава 17. Царица всего мира

Примечания