Сурдиковский Ежи

Восход

ПЕРВЫЙ. Ну вот, наконец, она пришла, та минута, когда временно ничего не требуется от нас и ненадолго мы сами можем ничего не требовать от себя. Корабль вышел на заданную орбиту, автоматика следит за полетом. Минута размышлений, воспоминаний, итогов. Как в далеком детстве — возвращаешься из города домой на зимние каникулы. Маленькая станция, синие снега. Дядя Макар приехал встретить с лошаденкой. Потом раскинется морозная вечерняя степь, и хочешь не хочешь надо вопрошать себя, кто ты такой и что до сих пор сделал в жизни. Сейчас я, правда, уже не в санях, и не та косматая лошадка тянет сани. Но все равно это перерыв, когда невозможно действие, щель между двумя этапами. Позади волнения старта, впереди волнения полета, а сейчас отдых. Те двое других, Второй и Третий, вероятно, потеряли сознание в момент бешеных перегрузок, но, когда придут в себя, не скажут мне об этом. В тот свой первый раз я тоже признался много позднее, лишь вернувшись на Землю. Хотел, чтоб на меня надеялись как на каменную стену. И эти тоже жаждут, чтоб я был в них полностью уверен, как в приборах. Тут-то я и не знаю, что ответить. Можно ли так полагаться на человека, как полагаешься на прибор? Пожалуй, человек слишком сложен, чтоб быть вполне надежным. Сила прибора в его простоте… Во всяком случае, понятно, о чем эти ребята станут думать в первые секунды после пробужденья. У меня тоже были эти мысли. Ребята будут думать о…

ВТОРОЙ. Это я!.. Это я, это я! Кажется, не удержусь, начну вопить от радости. Неужели это в конце концов произошло, я лечу? Можно ли поверить — я тоже космонавт! Нужно совладать с собой, не улыбаться так глупо, иначе все поймут, о чем думаю. Я присоединился. Стал в шеренгу тех бессмертных, которая начинается Гагариным, Титовым, Валей Терешковой… Через несколько минут начнется связь с Землей, весь мир будет слушать и мой голос, весь мир будет смотреть и на меня. Кажется, я потерял сознание, но совсем ненадолго, а теперь я в порядке. Надо успокоиться, подумать о том, что моя личная заслуга не так велика. Но почему, собственно? Ведь крепких ребят немало. Но чтоб попасть сюда, надо было еще давно сказать себе: «Вот это моя последняя папироса, и больше никогда. Вот это моя последняя рюмка, и теперь ни при каких обстоятельствах…» Надо было отлично окончить училище, попасть на реактивные, стать первым на них. В космическую ракету не входят, как в комнату — открыл дверь и шагнул. В космическую ракету взбираются, как на вершину самой высокой, неприступной горы… Интересно, увидит ли меня по телевидению Катя?..

ТРЕТИЙ. Неужели я потерял сознание? Это было так, будто плыву головой вниз над вращающейся бездной. Плыву и все падаю, падаю туда. Засасывает, и ничего не могу сделать. Одним словом, я терял сознание. Первый и Второй, конечно, нет. Для Первого это вообще четвертый выход в космос, он привык. Да и на фронте попадал не в такие переделки. Он ведь старик, успел еще повоевать и, сбитый, сам весь израненный, умирающего друга переволок на себе через линию фронта. А Второй — реактивщик, для него не новость эти перегрузки. Только я один потерял сознание, и что же мне делать теперь? Можно притвориться, что я задумался. Если меня окликнут, спросят о чем-нибудь, некоторое время молчать и только потом, позже ответить. Тогда получится, что я и раньше просто молчал… Впрочем, нет! Зачем обманывать? Люди не могут быть одинаковыми. Я не воевал, потому что родился позже. И не летал на реактивных, потому что учился. Наверно, мне просто надо сказать, что так, мол, и так. Хотя лучше не набиваться. Если спросят, я скажу… Наверное, вот-вот Первый откроет иллюминаторы, и тогда мы увидим…

ПЕРВЫЙ. Пожалуй, я точно определил, о чем они думают, эти парни позади меня в кабине. Чуть-чуть стыдятся того, что такой огромный труд, такие гигантские средства затрачены, чтобы вывести нас на орбиту и отправить в этот полет. У меня это тоже было тогда. Не мог не говорить себе, что ведь еще многое не сделано на Земле. В нашу деревню и дороги приличной нет, да и вообще повсюду хватает дел. В мире еще миллионы голодных, и вдруг мы идем в космос. Спрашивается: зачем? Разве не лучше сначала накормить всех недоедающих, обучить всех неграмотных? Последовательно… Впрочем, может быть, ребята думают совсем о другом. Это ж не мое поколение. Они не знали того, что еще застали мы. На Второго, я, кстати, вполне надеюсь. Реактивщик не подведет. А Третий окончил два института. Конечно, он занимался спортом, хорошо бегает, но сердце и легкие у него не железные, не могут быть железными, раз он окончил два вуза. Не могут быть железными, раз он не прошел всех испытаний центрифугой или камерой тишины. Вот ты лежишь в растворе соли, полностью отгороженный от внешней жизни, лишенный слуха, зрения, обоняния, часы кажутся годами, и откуда-то из глубин сознания всплывает такое, о чем и не подозревал. Этот страх нужно уметь пересилить, отмести, сделать себя автоматом. Потому что, если корабль надолго повиснет в пространстве, нас могут убить не удушье и жажда, а наши собственные мысли…

ВТОРОЙ. Пожалуй, Катя увидит. В этом не приходится сомневаться. Она будет горда. И не только оно — все будут гордиться, как будто они тоже участвуют. Странно, но ведь и я испытывал гордость, когда поднялся Гагарин. В общем-то ее ощущаешь, даже если на далеком стадионе кто-то незнакомый пробегает стометровку за 9,8. Радуешься и восклицаешь: «Ай да мы!» Но отчего?.. Потому что он человек, и так или иначе ему помогало Человечество, все люди. Если честно, на мою долю выпало не самое трудное в этом полете. Начинал еще Циолковский, даже Кибальчич. Продолжали те, в 1917 году, штурмовавшие Перекоп. А теперь работала армия ученых, техников, и участвовал каждый, кто давал сталь, хлеб, чем-то жертвовал, чего-то недобирал, чтоб мы взлетели. Поэтому они и гордятся. И правильно! Я вместе с Первым и Третьим как бы подвожу некий промежуточный итог. Нам выпала самая заметная часть, самая выигрышная. Люди, земляне пожертвовали многим. Поневоле задумаешься, не слишком ли рано мы начали. Ведь еще столько… Мать сказала: «Береги себя». Я буду беречь, хотя теперь, в полете, непонятно само словосочетание: «беречь себя».

Я зашел к ней в комнату проститься, она стояла у окна, отвернувшись. Тут же в комнате был ее старый комод. Уже столько раз меняли обстановку, переезжали, а она держится за этот комод. Она хочет стабильности. Хочет, чтоб не все менялось в этом неудержимо меняющемся мире. Вероятно, и в самом деле что-то должно оставаться устойчивым…

ПЕРВЫЙ. Во Втором я не сомневаюсь. Он прошел все стадии тренировки — кусок хорошо обработанного металла. Без этого нельзя. Когда тесная кабина выходит на орбиту, понимаешь, как нужен железный режим. Выработан автоматический ответ на любую случайность. Полная безотказность, как у прибора. Лишь так мы сможем выполнить сложнейшие задания, что ждут впереди. Лишь так мы останемся людьми, когда нас со всех сторон обступит неизвестность… Хотя что за странная логика! Быть таким, как прибор, чтоб остаться человеком?..

ТРЕТИЙ. По-моему, я вполне пришел в себя. Очнулся и вижу: я в кабине. Это действительно не снится мне. Вместе с ними, с Первым и Вторым. Сбылось! Сколько мы все перемечтали в детстве, сколько их было — путешествий по картам, высадок у неизвестных островов! Антильские острова… Пираты, повязанные красным платком, пираты с засаленной косичкой, мы бросались на испанские галеоны. Кинжал в зубах, шпага в руке. Абордажные крючья зацеплены, и вот мы сыплемся неудержимо, захлестываем палубу. Уже спущен королевский флаг, уже поднят наш пиратский, и в этот момент мы приходили в себя, оказывались на уроке арифметики или ботаники. Это была романтика вчерашнего дня, и она осталась там, за гранями детства. А сейчас я действительно здесь. Пришел в себя, и все-таки здесь. На уроках ботаники мальчишки мечтают о таких минутах. Когда-нибудь детям в школе будут рассказывать о людях, покоривших другие планеты. У нас не такие звучные имена, как Васко да Гама или Колумб, но, пожалуй, время их сделает звучными. Только бы мне выдержать. Я не боюсь за сознание, не струшу. Подвести может только тело, сердце, легкие — то, что не подчиняется разуму. Однако, разве не разум уже вынес нас сюда? Я выдержу, наверняка выдержу. Привыкну, ведь полет будет очень долгим.

ПЕРВЫЙ. Да, конечно. Быть, как прибор, чтобы остаться человеком. Человек — вот цель, а не прибор…

ВТОРОЙ. Устойчивость, конечно, необходима. Мать спрашивало — не рано ли? Все они спрашивают об этом — то поколение. Они выросли среди нехваток, привыкли экономить. До нас в общем. И теперь им кажется, что мы слишком расточительны. Миллионы туда, миллионы сюда. Им представляется, что и без этого можно было бы обойтись. Они согласны, что нужно на оборону, — мир ведь еще разделен, и там может найтись новый сумасшедший ефрейтор. Но вот выход в дальний космос… Попробуй докажи, что это тоже необходимо.

ТРЕТИЙ. Сейчас откроются иллюминаторы, и мы увидим. Как удивительно! Я мог стать кем-нибудь совсем другим. Иметь специальность геолога или библиографа. И вдруг я здесь. Было ли это определено заранее? Случайность или закономерность? Скорее закономерность, как вообще закономерен приход нового. Вот ты рождаешься и входишь в готовый мир. Все мы входим в готовый мир. Он уже существует, имеет свои законы, правила, обычаи, границы. Легче всего следовать этим правилам, не нарушать законов, не переходить границ. Но тогда б и не было никаких изменений, тогда б мы до сих пор рычали друг на друга в первобытной пещере. Всегда находится тот, кто делает шаг к новому. И все, вернее большинство, радуются этому. Впрочем, может быть, не сразу начинают радоваться. Не сразу понимают, что это надо. Вот здесь и ответ не вопрос, почему некоторым кажется преждевременным выход в космос. Они говорят: затрачивается так много, а где же польза? Еще не поняли, что нужно познавать, что само познание — польза. Бабушка пожимает плечами, когда я рассуждаю о полетах, но она не отрицает пользы электричества, пользы радио. Однако электрическая лампочка начиналась опытами Гальвани — никчемными с точки зрения многих. Радио начиналось опытами Попова. Странно, что в такие минуты я думаю о прошлом. Скорее всего Первый сейчас весь в будущем. Думает о том, как мы выполним задание — первое задание из той бесконечной серии, что нам предстоит.

ПЕРВЫЙ. Почему память меня все время возвращает к той станции, к той лошадке, что ждала меня с дядей Макаром? Неужели они уже тогда везли меня в космос? Возможно, ток оно и есть — они везли. А потом помогали другие, на фронте. Я все время рассуждаю о приборах, а как было тогда, в 41-м? Нас сбили, и я тащил его, стрелка-радиста, смертельно раненного. Он умер еще на той, фашистами занятой стороне, а я все равно тащил его, уже мертвого, не понимая, зачем тащу. Переволок через замерзшие окопы под носом у эсэсовцев-часовых. Добрался до наших, его хотели похоронить, а меня — в госпиталь. Но я упросил, чтоб дали машину, и явился в свой авиаполк. Ребята сбежались, смотрели, потом кто-то сказал: «Он был уже мертвый, и ты все равно его дотащил?» Казалось, из этого ничего не вытекало; но вдруг совсем молодые ребята перестали нервничать перед боевым вылетом… Пожалуй, неправда, что человек должен быть как прибор. Пусть он будет как человек. Этот парень, что кончил два института, в конечном счете внушает мне доверие — попробуй кончи их два…

ВТОРОЙ. Еще полминуты, и будут открыты иллюминаторы. То, что мы увидим, и будет доказательством необходимости лететь в космос. Напрасно я думал о себе — при чем тут я? Это механизмы, которые близки по сложности человеческому мозгу, создавшему их. Сталь, титан, ванадий и опять сталь. Мысль, превращенная в металл, мчащаяся быстрее звука, а когда-нибудь она помчится и быстрее света. Тайны гармонии в конструкциях, лабиринты человеческого сознания. Длинные столбцы чисел, неуверенность. Долгие часы работы счетных машин, ночи без сна, озарения…

ПЕРВЫЙ. Да, с той глухой станции, с топкой дороги к деревне, из других таких деревень. Из оттепели, из разлившихся рек, трепещущих на ветру берез, терпких вишен, из тифозных бараков тогда, в гражданскую, из нужды, из горящего танка… Из русских мужиков, из калмыков, татар, из университетских аудиторий. Из слез, крови, вдохновенья. Нет, мы не будем ждать, пока станем полностью совершенными, и сейчас я открываю иллюминаторы.

ТРЕТИЙ. Вот оно! Новый шаг.

ВТОРОЙ. Земля! Еще никто так не видел Землю. Этот сумасшедший восторг! У человечества, нет, не у меня, а у него, у человечества, еще небывалые ощущения, еще небывалое знание. Теперь кратеры Луны, пустыни Марса, лавовые моря Меркурия и водородные облако Сатурна оживут и заговорят языком человечества. Полет наш будет продолжаться века. Мы вернемся к своим домам, доживем, и нас не станет, но все будет длиться этот начатый полет. Из колыбели своей Земли.

Content

Сурдиковский Ежи Восход