Энн Энрайт

Парик моего отца

СТИВЕН

К тому моменту я нуждалась во всем, что вообще можно раздобыть. Во всем, кроме денег, секса и власти (этими тремя вещами разжиться легко, но от них одна боль). Ангел с совершенно обычным лицом позвонил в мою дверь и попросил — по праву ангелов — налить ему чаю. Едва войдя, он открылся мне — и без обиняков высказался о моей способности к деторождению. Кому она на фиг нужна? Я хотела отобрать у него чашку — но как-то не получилось.

Я его выпихивала — а он сопротивлялся с таким видом, будто просто выполняет свою работу. Я-то думала, от начала Веков Вечных он парил в тех местах, где горе и радость — едины, где знание — бородатая шутка, а Время — всего лишь окно среди окон. Я-то думала, у него одно занятие — петь. Оказывается, ошибалась. Все ангелы, каких он знал, — простые люди, которые покончили с собой оттого, что им было плохо. И теперь их дело — бродить по земле, пресекать отчаяние, отращивать себе крылья.

Очень рада слышать, сказала я, мне всегда казалось, что к самоубийцам относятся слишком сурово. Словно самоубийство — это такое зазорное развлечение, добавила я. Он сказал, что ангелом быть — тоже не баклуши бить. Много чего приходится в себе давить, много о чем сожалеть. Кстати, он будет мне очень обязан, если я перестану пялиться на то, что у него между ног — островок тусклого мерцания на его ярко светящемся теле. Он спросил, как поживает мое отчаяние. Я улыбнулась. И сказала, что нечего на меня зря время тратить.

Стивен руководил бригадой строителей в Канаде, на него были возложены кое-какие бухгалтерские дела, а также большая ответственность за материалы и транспорт. Построил мост в Риджине — и дальше все само собой покатилось. Его женитьба была — выражаясь словами самого Стивена — из разряда тех неожиданностей, что подстерегают молодых парней, но дочки стали его спасением (они его приучили читать, между прочим), а мосты — вообще самое лучшее, что есть на свете. А вдобавок — это бескрайнее ясное небо и холодные зимы, когда пальцы запросто примерзают к балке; берешь в руку гаечный ключ — и ничего, кроме ожога, не чувствуешь. В 1934 году он работал в Онтарио. Почти достроил мост — пролеты с обеих сторон навесили, оставалось перекрыть середину. Однажды ночью он прошел по ездовому полотну до места, где оно обрывалось, и сделал шаг вперед. Надо сказать, что петля, которую он предварительно накинул себе на шею, его не удушила — веревка задубела от стужи. И прикончил его, в конце концов, только холод.

Вот и все, сказал он, и ничего не осталось, кроме неутихающей боли за человечество и обостренной чувствительности к погоде. Он улыбнулся мне сияющей, как рай, улыбкой, которая расплескалась почти по всему его телу — только отметин на шее не затронула.

— Ну и как там, с тех пор как Бог умер? — спросила я со смехом. Он поглядел на меня.

— А как поживает твоя мать? — спросил он. Удар ниже пояса, подумала я, ибо сейчас она в общем-то счастлива, несмотря на. Кроме того, между всякой матерью и ее детьми есть заморочки, о которых лучше забыть, когда жизнь вроде бы входит в русло и течет себе тихо-мирно.

Оказалось, вопрос был просто дежурный — под номером два в списке Стивена. Его собственная мать как-то раз, когда мыла посуду, вдруг скрючилась от горя. Со стороны казалось, она пытается засунуть голову в чайник — потому что ей надо было прижаться к чему-то лбом, а плакать она не могла.

Байка про мать и чайник меня не удовлетворила. Мысль о матери не была последней его мыслью перед смертью. Я сказала, чтобы он не стеснялся и продолжал — и он выдал весь список.

СПИСОК

Рыдала ли ваша мать, умер ли ваш отец, совпали ли эти два события во времени и которое из них было причиной, а которое — следствием.

Не обрекали ли вы лампочки на горение в одиночестве, задергивали ли вы шторы на ночь, вставляли ли вы хоть раз в жизни вилку в розетку просто так, чтобы ее порадовать.

Обмочились ли вы хоть раз в жизни прилюдно, и доставило ли это вам приятные ощущения.

Преследовало ли вас чувство, будто вы что-то забыли в поезде. Может, потому вы и курите — чтобы хлопать себя по карманам якобы в поисках сигарет?

Подслушивали ли ваши личные разговоры. Брызнули ли вы хоть раз в жизни кровью на зеркало. Во время полового акта — сожалели ли вы о том, что делаете.

Чувствовали ли вы отвращение при виде чего-то красивого.

Умер ли за вас Иисус Христос.

Хранили ли вы кусочки чужих тел — например, локоны.

Видели ли вы хоть раз в жизни беременную женщину, которая плыла бы на спине.

Я вся издергалась оттого, что ужасно хотела Стивена. Тем более, что он — на всякий случай — улегся на ночь со мной. Понимаете, мы оба пытались сообразить, какого еще вопроса недостает в списке, и хотели использовать время по максимуму.

А тут еще и на работе проблемы. Я думала о нем, меж тем как он лежал рядом, не приминая постели. Везет мне на таких, сказала я, холодные руки и ожог от веревки, но он что-то шептал во сне — и в итоге даже простыни раскинулись с довольным видом.

Оно конечно — его несказанной, невероятной красоты улыбка. А еще — тот факт, что он был благословлен, что в нем, казалось, пребывали все произнесенные и удержанные при себе благословения, например, благословение, в котором отказала мне моя мать, и то, в котором я отказала ей, хотя мы обе очень суеверны в подобных делах.

А еще благоговейный страх и прочий ужас-ужас-ужас — что под одеялом всегда ценно. Не говоря уже о непроизносимом, негласном и невыразимом — и все прямо у меня под боком, только руку протяни.

— Ты забываешь о целомудрии, мудрости и милосердии, — сказал он. — Эти свойства может иметь даже человек.

— Не-а, — ответила я и принялась к нему приставать с воплями: «А это, скажешь, целомудренно? Это, скажешь, мудро?» — и вообще вела себя отвратительно, как случается в таких ситуациях.

Он сказал, что нынче, насколько ему известно, нимфомания вышла из моды, но в его время она доставляла много забот родителям. Применялись различные методы, как с использованием обезболивающих, так и без, сказал он, и самым щадящим средством было повесить женщине на шею мешочек с порошковым нафталином. Так что он встал с постели и пошел искать «Антимоль».

Всю ночь он парил в шести футах над кроватью и плакал, и до списка мы так и не добрались.

К завтраку я уже знала, что хочу ему сказать. Я хотела сказать: «Делаешь вид, будто сам про это не думаешь, сукин ты сын, будто тебе не хочется согреть свои холодные руки в моем теплом паху. А насчет твоего последнего деяния перед смертью я вообще молчу».

— Я отпустил хлеб свой по водам[1], — сказал он.

Моя мать позвонила сообщить, что меня нет на работе.

— Ты не на работе, — сказала она. — У тебя все в порядке?

— Сегодня суббота, — сказала я. — А как ты?

— Замечательно, — ответила она, потому что мы обе врем одинаково. — Какие новости?

— Да в общем никаких, — ответила я (на кухне у меня ангел, тостер ломает), — а у тебя?

— Да здесь ничего нового. (Твой отец умирает, как, впрочем, и все мы).

И мы повесили трубки.

Стивен смотрел телевизор. Сидел на диване и смеялся. Когда начался прогноз погоды, он глянул на вид Земли со спутника и заявил: «Опять все наврали! Ха-ха-ха». Он рассказал мне про одного своего знакомого ангела, который покончил с собой тремя разными способами сразу. Когда смерть наступила, она была столь насильственной, что этот ангел до сих пор рассыпается в прах и, вместо того чтобы ходить, проливается дождем.

А один парень, сказал Стивен, умер, слушая, как в соседней комнате милуются любовники. Довольно приятная, на его взгляд, кончина.

— Он специализируется по звукам поцелуев и их цвету.

— Надо же, — сказала я, думая о красном.

И так мы просидели весь день, вырывая друг у друга пульт, и каждый надеялся дождаться, что другому станет невмоготу. От новостей он плакал, а иногда заливался беспричинным смехом. Я точно так же среагировала на «Домик в прериях». Стивен довел меня до ручки тем, что указал на одного актера:

— Я его знаю. Цианистый калий. Шестьдесят четвертый год. Хороший парень. Специализируется на матерях гомосексуалистов и обуви.

Потом началась программа, которую делаю я. Она называется «Рулетка Любви». Я сказала:

— Ты небось сроду ничего кошмарнее не видел?

А Стивен отозвался:

— Это о Любви, да?

И я ушла на работу — заставлять людей временно возлюбить друг друга.

В следующие выходные я повела его в город. Надеялась, в толпе попадется кто-то, кому он нужнее, и подцепит его своим горем, как крючком.

Чтобы провести Стивена через всю боль между Главпочтамтом и мостом О’Коннела, мне пришлось держать его за руку. Перед «Клериз» он встал на колени и, как ребенок, зачерпнул с мостовой пригоршню пыли. Тогда я завела его внутрь, аж в отдел электротоваров, и объяснила ему в подробностях насчет тостеров — авось подействует. Он так засиял, что я догадалась: по текучему времени и своему телу он тоскует еще сильнее, чем по телу своей жены.

Пока мы шли к реке, я в него влюбилась. Он спел мне «Песню канадских лодочников». Дождь не мочил его, ветер пролетал сквозь него беспрепятственно.

Мы смотрели вниз, на воду, и я сказала, что в принципе можно и попробовать. Если он захочет, я перестану гоняться за деньгами, а если он ретроград, то и с похотью завяжу. Я сказала, что между нами что-то есть — что-то подлинное и странное. И никуда оно не денется — сколько бы Стивен ни прикидывался, будто ничего такого нет. У него побелел кончик носа. Он сказал:

— Оказалось, мне мало было умереть. Неужели ты думаешь, что секс поможет?

— Ты совсем как тот мой, последний, с которым я встречалась, — сказала я. — Но он хотя бы делал над собой усилие.

Он начал петь.

Он все еще пел, когда в дом заявилась моя мать с какой-то едой в герметичной кастрюльке. Похоже, они поладили.

— Никто на свете так для меня не пел, — сказала она.

— Нравится? Забирай его, разрешаю, — сказала я.

— Спасибо за курицу, — сказала она. — Приятно видеть, что тебе еще не на все наплевать.

— Иди ты знаешь куда со своим сарказмом, — сказала я и оставила их вдвоем на кухне — беседовать о Боге.

Пошла в гостиную и включила телевизор, чтобы заглушить их разговор. Для застенчивой женщины моя мать на редкость громогласна. Она сказала: «Жаль мне нынешних молодых девушек, жизнь им во всем отказывает». Она сказала: «Какая досада, что она петь не умеет. Я всегда думала: голос — лучший дар на свете. Рядом с голосом все остальное — ничто». Я сделала телевизор погромче и начала биться головой о стену.

— Знаешь, что я думаю, — сказала она, когда я ее провожала до двери, — насчет твоих отношений с мужчинами?

— Да, — сказала я. — Ладно, мам, катись на фиг и оставь меня в покое.

В коридор вышел Стивен. Она обернулась к нему:

— Что я не так сделала? — спросила она. — В лето, когда я ждала эту барышню, я каждый день купалась в море — и под солнцем, и в дождь. И говорила Богу: пускай это будет моей молитвой за ребенка — кем бы он ни был, что бы из него ни выросло. А теперь, — сказала она, — теперь только поглядите на нее.

Той ночью я вытолкала Стивена из постели. Потом встала сходить в туалет и обнаружила, что он голый качается на душе — обвил шлангом шею и повис. Сказал, так ему лучше думается — но его куцые крылья слегка поникли. К утру он снова раздухарился. Объявил, что нашел, как минимум, половинку ответа. Не его это дело, сказал он, переживать.

Я позвонила матери и сказала ей, что мы не виноваты.

ЧТОБ БЫЛА КЛУБНИЧКА

— Не жалейте клубнички, — повторяет Фрэнк, режиссер «Рулетки Любви», ибо он думает, будто мы работаем в бардаке. Я отвечаю: — Спасибо, Фрэнк, но я лично работаю в солидной конторе.

Ладно. Это факт, что я работаю в «Рулетке Любви». Передайте пакетик для блевотины. Я работаю в «Рулетке Любви». Я верю в идею «Рулетки Любви» — в разумных пределах. По пьяни я начинаю оправдывать «Рулетку Любви», оправдывать то, что проделывают люди перед нашими камерами, и то, что мы их заставляем делать: все равно свободу воли никто не отменял.

Насчет свободы воли у Стивена свое мнение — но он ведь, подлюга, ангел.

«Рулетка Любви» — вся из себя розовая. «Рулетка Любви» — это хит. Хищный обаяшка-ведущий, липовые состязания, неподдельный секс, а уж смеху-то, смеху. Это гениальная и гнусная программа. Иногда она просто гнусная, но тут уж ничего не поделаешь — по пятницам мы обычно пьем.

В офисе сам черт ногу сломит: треск-гром-вой-аварийных-сирен на всех частотах. Люди мечутся во все стороны, словно в родильной палате для слепых. Кричат, чтобы их правильно поняли, шепчут, что младенчик-то без глазок. Телефоны звонят, вазы стоят пустые, на дверце шкафа болтается плакат с голым красавчиком, у которого выдрано причинное место. В углу посвистывает пустой — в сеть включен, но ничего не показывает — телевизор. В общем, сурово.

На стене — доска, на доске написано:

Спасибо за баптиста-фанатика, сукины детки. Я-то думала, мы не в силах осветить существо выше шести футов трех дюймов…

Раньше мы друг друга подсиживали почем зря, теперь даже не напрягаемся. Все равно толку от этого не было и нет.

Почти все на свете само собой смывается и забывается. Мы с Маркусом позабыли, что между нами было нечто интимное, а может, ничего интимного и не было, или это самое интимное чуть не стряслось в золотые прежние, жуткие прежние денечки, когда все пили лишнее, болтали лишнее, ну, и попадали от всего этого в больницу либо на «Четвертый канал»; в те денечки, когда мы буквально жили в офисе, чтобы выпихивать программу в эфир — нет, не выпихивать, опрокидывать, как грузовик с полным кузовом почтовых голубей. Мы брали ящик пива и, не жалея глоток, ругали еду, грязь, воду, деньги. Потом, пока все мы ругались между собой, я шла воровать виски из кабинета Люб-Вагонетки и пыталась уговорить либо Маркуса, либо Фрэнка нассать в ее нижний ящик, поскольку сама это сделать не могла.

Ну а теперь мы просто вместе работаем и иногда развлекаемся. Программа выкатывается в эфир сама, ей без разницы. Мы виним во всем Люб-Вагонетку — она ведь главная. Не сказать, что она гадит специально — но ведь должен хоть кто-то наживаться на наших страданиях?

Люб-Вагонетка стоит посреди комнаты на антресолях, где обитают Маркус с Фрэнком. Они вечно взбегают к ней по идущему вниз эскалатору, или проскакивают мимо, спеша ошибиться этажом. Они сплетничают о ней, как о живом человеке: о ее одежде, о ее решениях, о ее груди, о ее вранье, суровая она или кроткая, и существует ли вообще. Тем временем эскалаторы то разгоняются, то замедляют ход, или перестают ползти вверх и начинают ползти вниз, а она все стоит себе и смотрит, с телефоном в руке.

Я ее влиянию не поддаюсь. Она — женщина. На своем веку она побывала и внизу, и наверху. Теперь она наверху. И пьет.

Когда она пьяна, она говорит о Телевидении. Ее послушать, так «Удача» и «Провал» — все равно, что запахи человеческого тела; нечто возбуждающее и банальное, и сколько ни три, все равно не смоешь.

Когда она трезва, она говорит о риске, о том, что мы должны стараться, чтобы наша программа оставалась рискованной. Она заключает, что телекомпания утратила свою «миндалинку», что от одного из участников «попахивает керосином», что из студий нам присылают «мухобель», что наш ведущий — «приз из черного ящика». Когда она пьяна, то говорит, что мы закладываем фундамент новой Ирландии.

Когда она трезва, она говорит: «Классная программа, ребятки», ибо, по ее убеждению, благодарность начальства — лучшее украшение титров.

ТИТРЫ

Консультанты

Элейна Как-Ее-Там

и

Ассистент продю…

Проплывает Джо в компании

Администратор

Боже праведный

Операторы

Проехали

Звук

КТО-КТО??

Свет

Погодите-ка

Грим

Во несется

Художник-постановщик

О-ох

Спецэффекты

Натурная съемка

Озвучивание

?

Продюсеры

ага

Маркус О’Нил

Грейс… мамочки

Режиссер

Фрэнк

Главный продюсер программы

Люб-Вагонетка

Короче — пятнадцать секунд до Заставки. В студии объявлена боеготовность. Затем — четвертая (четвертая камера, то есть) берет общий план сверху, третья — общий, и вторая — жирного паршивца. Так, этого я не говорила. Врубить вэтээр[2]. (Извините, я только сигаретку…). И-и-и-и-и — мотор! (Трампам-Трампам-Трампам-Трам)… К эфиру Грэмс…. Выводим третью. ГРЭМС, ВАЛЯЙТЕ! И ты, Питер, ДУЙ! Нормально.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Леди и Джентльмены, это… Рулетка Любви! А вот и ваш Крупье Любви… ДАМЬЕН ХУРЛИ!

Овация-овация-овация. Сигнал Дамьену и второй.

СТОП! СТОП!

Продолжаем. Первой — парней.

Хватит-молодцы-давайте-по-новой. А ну-ка, еще разок!

Третья камера — публику. Публику. Публику бери. А теперь вторая.

Ну вы даете, ребята. У-ф-ф. ВАУ-ВАУ, сегодня у всех нас просто-таки дрожат коленки. Правду сказать, мы внутренне оху… внутренне охаем от волнения.

Хватит отсебятины.

Кто же обретет ЛЮБОВЬ на РУЛЕТКЕ ЛЮБВИ этой недели? ВЫ даже не поверите, какой сегодня мы приготовили сюрприз. И кому — ВАМ! Даю головку на отсечение, во всем зале не останется ни одной… сухой… ШТАНИНЫ.

Отснять заново.

Кстати о НОЖКАХ, вот она — прекрасная леди этой недели. Вот девчонка, которая выберет своего везунчика! Очаро-помрачительная, очаровательная МОЙРЭ из Донни-КАРНИ!

Четвертая, эй! Третья камера — гони мне Мойрэ. Наезжай на Мойрэ. На Мойрэ наезжай, третья.

Ура-ура. Погоди, Мойрэ. Погодите, все. Это я, знаете ли, так, для тренировочки. Верно, верно, правильно подсказываете! Вперед мы пропускаем … ПАРНЕЙ!

Опять первая. Овацию в фокус. Отъезжай. Отъезжай. Валяйте. Как-нибудь потом смонтируем, потихонечку-полегонечку. А теперь вторая. Мыкаемся дальше.

Не знаю уж, чего тут волноваться. На «Рулетке Любви» в жизни не случалось ничего по-настоящему ужасного — невзирая на тот факт, что вся ее судьба в руках одной безвестной девицы. Геморрой ста сорока планерок, агония семидесяти съемочных уикэндов, мука шестисот двадцати трех телефонных разговоров с реквизиторами — все это сбивается в кучу и замирает, затаив дыхание, в ожидании одного ее слова, одного ее наития. «Я выбираю номер три». Она могла бы выбрать номер два или номер один, но статистика гласит, что она выберет третий — потому-то мы и ставим на дальний фланг самого симпатичного.

Ни одна еще не сказала, к примеру, «Я выбираю номер пятнадцать». Ни одна еще не отказалась выбирать. Ни один мужчина ни разу не вскочил со своего кресла в зале с воплем: «Протестую, она помолвлена с другим». Еще ни одна женщина не завизжала: «Лесба!». Еще ни один судебный пристав торжественным или каким-либо иным жестом не развернул перед камерой свидетельство о рождении, доказывающее, что наша героиня несовершеннолетняя. Еще ни один субъект в помятом костюме не вышел на подиум и, извинившись по-немецки, не задрал девушке платье, дабы продемонстрировать сокрытый под ним пенис.

Она просто говорит: «Я выбрала номер три» и с музыкой, слезами и улыбкой, пока на титрах раскручивается свиток со скромной благодарностью дамам, украсившим зал такими прелестными композициями из цветов, она целуется со своим Номером Три и уходит с ним. Стены студии рушатся, открывая натурную площадку с готовым к вылету самолетом. Под звуки оркестра он воспаряет в небо. Восторженная стюардесса размахивает окровавленной простыней, а затем швыряет ее вниз, прямо на объектив оставшейся на земле камеры.

— Нет, — говорит Дамьен, расцветая до степени полного радушия. Этот кругленький карапуз — один из величайших диктаторов на свете. Когда он на тебя смотрит, кажется, будто ты с ним наедине и заодно; стоит ему отвести взгляд, и начинаешь презирать его всей душой. Мы с ним очень даже неплохо ладим.

Фрэнк, всю программу командовавший из своего бокса, сутулится в углу. У Фрэнка в руках полный бокал джина, а на лице ровно никакого выражения — точно ветром все сдуло. Он и Дамьен друг друга в упор не видят. Вместо того, чтобы направиться к Фрэнку, Дамьен подходит ко мне — не потому, что на этой неделе за передачу отвечаю я, а потому, что я к нему хорошо отношусь.

— Нет, — говорит он.

— С чего вдруг «нет»? — говорю я. — Прошло отлично.

— Хватит с меня сопляков из Данлири.

— Он стал гвоздем программы.

— Это я — гвоздь программы.

— Иди на хер и выпей. Прошло отлично.

— Где были мои сигналы? — он говорит, что стоял, как хрен на лесбийском пикнике, дожидаясь сигнала — тут-то ему и залепили по морде кремовым тортом. А я говорю, что это был лучший момент передачи — и фиг с ней, с камерой, которая не пережила этого угощения. Плевать, что по цене такая камера эквивалентна особняку с пятью спальнями в Южном Дублине — правда, за его заднюю стену пришлось бы доплачивать. Дамьен спрашивает:

— Как тебе моя реакция?

Значит, гэг с тортом он подстроил сам — на все готов ради капельки внимания. Он знает, что я знаю, и валит вину на Фрэнка. В хладнокровии ему не откажешь.

— Ноль сигналов. Сноб долбаный. Мою лучшую фразу вырезал. Пришлось переснимать зачин без моей лучшей фразы.

— Это не Фрэнк решил вырезать. Это была моя инициатива. Иди теперь наябедничай Люб-Вагонетке. А то ей, похоже, одиноко.

— И еще как пойду, бля. Блядские продюсеры.

Спустя десять минут публика удаляется по коридору, отплясывая конгу и измываясь над охранником. Дамьен присаживается на диван, чтобы впасть в короткометражный ступор, после чего вскакивает и начинает хлопать по всем попавшимся спинам, как спинохлопательная машинка. Люб-Вагонетка кружит по комнате. На нее ворчат сквозь зубы: ворчит Дамьен, ворчат операторы, ворчат звукорежи, ворчит тип из фирмы подушек-пукалок. Она кивает направо и налево, особенно Фрэнку.

Фрэнк — хороший режиссер. И вдобавок мой друг. Возможно, поэтому он не мешает своей ладони, вконец запутавшейся, где чья нога, опуститься на мое бедро.

Каждую неделю он говорит мне, что месть — процесс многоступенчатый, что пришибить Дамьена было бы приятно, но гораздо эффективнее просто выпустить его на экран. Когда Фрэнк, наклонив голову, тянется губами к бокалу, кажется, что он опускает в джин хоботок — как бабочка в бутон.

Подходит Маркус в драчливом настроении.

— Извини за «Свиданку»: у оператора был понос.

— Угу. Качели-карусели.

— Вот и поехали, — говорит Фрэнк, хотя я лично даже рта не раскрывала.

Дело в том, что у Маркуса глаза зеленые или карие — в зависимости от освещения. Карие глаза против меня ничего не имеют, зато зеленые именуют меня дрянью ушастой. В старые времена Маркус любил говорить: «А насчет тебя я вообще сомневаюсь. Сомневаюсь, что ты вообще женщина». Сегодня вечером он просто заявляет:

— Торт был классный.

— Спасибо.

— А как Твоя Женщина? — спрашивает Фрэнк.

— Мрак, — говорит Маркус. — Блеск.

— Я влюбился, — сообщает Фрэнк.

Я говорю:

— По-моему, она в своей гримерке.

— Ага.

— По-моему, она там ревет.

В этот момент входит Мойрэ из Донникарни, с красными и сияющими глазами. Мы говорим ей, что она была великолепна, после чего офис в последний раз вздымается волной, разбивается брызгами и разъезжается по домам. Люб-Вагонетка удаляется, как Королева-Мать, поскользнувшись в дверях. Маркус остывает. С Фрэнка соскакивает влюбленность. Спустя полчаса мы втроем опять изнываем от скуки, стоя посреди мостовой и пытаясь заарканить такси до города.

В ночном клубе мы расходимся. Я замечаю мужика, с которым спала раз или два. Я окликаю его, перекрикивая музыку. Я говорю: «Ты считаешь меня женщиной. Ты считаешь меня женщиной. Ты считаешь меня женщиной». И он зовет меня к себе. Уже уходя, я замечаю, что Мойрэ из Донникарни пытается — тщетно — закадрить Маркуса. Ее Избранник-Любви дуется в углу. Их обоих пора уложить баиньки, но не могу же я работать круглосуточно. Надеюсь, Маркус с ней переспит, и в ближайший понедельник я смогу ему за это врезать, но шансов мало. Такие поступки не в его духе.

Следующий день — суббота, «утро-после-вчерашней-ночки-ноченьки», барахтаться в передаче, которая все еще барахтается во мне, заворачивать за углы, ожидая засады; в сердце у меня плавает капелька дохлого адреналина.

Я опаздываю. Джо тихо сидит за своим столом, уставившись на телефон. Группа в аэропорту — ждет Мойрэ, которая как сквозь землю провалилась.

Джо ищет другой рейс, а я — Мойрэ. Ключ в отеле она еще не сдала. Когда я приезжаю, ее одежда разбросана как попало по пустому номеру. Звонит телефон. Это Джо с тремя почти подходящими вариантами — подходящими, да не слишком. Мы решаем двинуть в другое место — в Киллэрни. Я обдумываю, не позвонить ли Люб-Вагонетке, решаю, что не стоит, обдумываю, не уволиться ли, умываю физиономию и усаживаюсь ждать.

На кровати — пара туфель. На полу — брошенные колготки. Мне хочется поменять их местами. Пусть туфли будут на полу. Пусть колготки будут на кровати. Но я не могу к ним прикоснуться. Это чужие вещи, да еще и ношеные.

Я вся в поту. Будь здесь Стивен, он подобрал бы колготки и свернул. Будь здесь Фрэнк, он обнял бы меня за плечи и прочел бы лекцию о грехах женатого мужчины. Маркус, не обращая на колготки внимания, лег бы на кровать и спросил бы, из-за чего сыр-бор. Мелочь, но приятно.

Я чувствую запах этого, вчерашнего. Легкий и теплый. Улыбаюсь. Все утро я пыталась его идентифицировать. И тут до меня доходит. Запах детских волос. И похмелье дает мне по мозгам.

В номер входит Мойрэ. Нагибается, подбирает с пола колготки, без удивления оборачивается ко мне.

— Семь пятьдесят отдала, — говорит она, — а как только надела, сразу поехали.

Она присаживается на кровать и, нажав кнопку на пульте, включает телевизор.

— Гостиничные спальни, — говорит она мне, — это же курам на смех.

На экране Опра беседует с людьми, пережившими удар молнии.

— Знаете, я где-то слышала одну подробность, — говорит Опра. — Скажите, исходя из вашего опыта: это правда, что человек, в которого — или в которую — ударила молния, будет до конца жизни мучиться ОТ ЖАЖДЫ? Это правда так?

— Ладно, сойдут, — говорит Мойрэ. — Извините, что припоздала.

И начинает натягивать колготки со спущенными петлями.

НЕ НА СВОЕМ МЕСТЕ

Я вхожу в дверь — Стивен улыбается с такой яростью, что даже лошадь бы испугалась.

— Где ты была? — спрашивает он.

— Моя бы воля, была бы я на Крите, — отвечаю я.

— Где ты была?

— Все нормально, — отвечаю я. — Это так, один мой знакомый. Иногда судьба с ним сводит.

Квартира выглядит так, будто уже неделю, как померла, между раздернутыми шторами маячит оголенный сумрак, мебель расползается по углам в полутьме. Моя рука проскакивает мимо выключателя — съехал, подлец, с насиженного места. Давлю на выключатель — ноль реакции. Стивен вывинтил лампочку из патрона.

Я обхожу комнаты, и шаги мои звучат так, словно доносятся с того света. Ни одной лампочки не осталось. Весь дом парит в воздухе, наэлектризованный и пустой, и осиротелые патроны капелька за капелькой подмешивают к вечернему полусвету ток.

Ничего не поделаешь — я присаживаюсь, пробую зареветь и обвинить во всем Стивена. Потому что все мы должны прорваться — как получится, любым путем.

Стивен приготовил мне ужин — весь белый-белый. И то ладно — хоть тарелку легче разглядеть. Я ем при свете телеэкрана, с отключенным звуком. В урочный час, как обычно лишь благодаря чуду, в комнату врывается «Рулетка Любви»: сухопарая, безмолвная и перевозбужденная. Всякий раз, когда я поднимаю глаза на экран, Мойрэ из Донникарни разглядывает собственные ноги, точно неродные. В студии, день назад это была довольно-таки смачная программа, но сейчас, мерцая в кинескопе, одинокая, без аплодисментов, она выглядит вяло-непотребной и неуместной, точно отбивающая чечетку старуха или собака, при гостях насилующая кресло.

— Полетела на суд к Боженьке, — говорю я то, что всегда говорю на финальных титрах. Вероятно, только ради этого я и вляпалась когда-то в наше телебезобразие.

Я засыпаю на диване. Во сне я вижу сон. Во сне я вижу глубочайший сон без сновидений — сон, после которого все будет иначе. Кажется, среди ночи меня будит Стивен. В руках у него свеча. Вещание на сегодня закончено, и на всю комнату сияет таблица настройки.

Утром я еду в Киллэрни — снимать Мойрэ.

— Сделай вид, будто солнечно и жарко, — говорю я. — Повеселей, — говорю я. Приказываю ей столкнуть избранника в бассейн. Приказываю ей немножко посверкать ножками.

Потому что работа в «Рулетке Любви» из кого хочешь выбьет интеллектуальный снобизм. Большинство наших — не на своем месте. Соучастие в «Рулетке Любви» они воспринимают как пятно на репутации. Но у меня на такие сантименты времени нету. По мне, все, что не вызывает стыда, гроша ломаного не стоит. А что такое позор, мне известно не понаслышке. Я дочь человека, который имел обыкновение носить парик. После такого, скажу я вам, телевидение — это плюнуть и растереть.

АНТЕННА

Парик был жесткий, крепкий, с весьма оригинальным характером. Он восседал на его голове, точно зверюшка. Он был ядрено-бурый. В детстве я его очень любила. И даже считала, что он отвечает мне взаимностью.

Не знаю, когда отец начал лысеть: мать эту тему всегда обходила. В отличие от ее детей, наша мать хорошо воспитана. Если судить по ее реакции, парик просто взял и вырос у него на голове. Но я матери не верю. Всех детей выращивают, подкармливая незамысловатой ложью. Твоя бабушка на небе. Тебя достали из Божьего кармана. Папа всегда был лысый. Папа никогда не был лысым.

Мои отец и мать познакомились в пятидесятых годах, в танцзале, где лампы всегда горели ярко. Ему было двадцать семь лет. От парика — если он был в парике — вероятно, сильно пахло. Возможно, он пригласил ее на танец, не снимая шляпы — классическое мужское хамство. Возможно, моя мать увидела, что у него лицо калеки.

А о чем еще женщине мечтать, как не о грубом, израненном жизнью мужчине?

В те дни мужчинам разрешалось быть дураками. Пускай ест с ножа или ходит в нестираном белье, пускай, пытаясь завоевать девушку, совершает промах за промахом — в итоге все равно окажется, что поступать надо было только так. Заманить мужчину в благопристойную комнатку при шляпной лавке было не легче и не труднее, чем в церковь к алтарю. Он и не предчувствовал, что его когда-нибудь будут дергать за волосы — дети там, или жена в темноте… В те дни парик никак не влиял на супружескую жизнь. («Ты на что это уставилась, женщина, или плешивой головы сроду не видала?»)

Вот они и танцевали в зале где-то в Айэрне, мужчина в шляпе и женщина, не позволявшая своим рукам тянуться куда не надо. И были благодарны за это судьбе.

Мы выросли с тайной, которую все знали. Даже кошка знала и выслеживала тайну, как мышку. Много лет отцовский парик казался мне ответом на все. Я могла сказать: «Я такая, потому что мой отец носит парик». Я могла сказать: «Я тебя люблю, потому что рассказала тебе — и никому другому — про позорный парик моего отца». Кстати, тут я вру. Я рассказывала про отцовский парик незнакомым парням на дискотеках. Оказалось, это не лучший способ завоевывать сердца.

Мы жили в доме, который не верил в прошлое, в месте, где у людей выпадали волосы. Моя мать прятала в ящике серванта три фотографии, которые нам даже не надо было видеть — мы и так все знали. Первая сделана в день свадьбы моих родителей. Вид у них достойный — и нежно-печальный. Отец придерживает на ветру рукой свои скудные волосики. Две другие сняты во время медового месяца. Мама в купальнике сидит на коврике. Я уже в ее животе. А вот и отец, на том же самом коврике. Стоит на голове.

Мы можем обойтись и без этих фото. Мой брат помнит, как совсем еще маленьким дергал отца за волосы. Уверяет, что помнит, как целая прядь осталась у него в руке. И все еще дожидается от отца прощения. Я помню, как сидела у отца на плечах, помню легкую испарину на его темени. Сестра помнит его щетку для волос — священный, засаленный предмет.

Это поздние воспоминания. Они всплыли, когда отец заболел. Мы думали, что парик помрет вперед нас. Мы смотрели на отца, лежащего на больничной койке — мертвая тварь на его голове выглядела куда живее его.

И мы его предали. Мы смеялись. Мы называли парик его настоящим именем. «Парик», — сказала я. Мой брат Фил сказал: «Накладка», — у него самого волосы редеют. Бренда, самая младшая, процедила: «Крыса», — на сленге, кстати, так зовется пенис.

Истина в том, что в Дублине 1967 года мой отец зашел в клинику восстановления волос и выложил деньги на прилавок — наисовременнейший, то есть пластиковый — прилавок 1967 года перед женщиной 1967 года, с прической «вшивый домик» (то есть, сделанной как минимум наполовину из чужих волос) на голове. А взамен он получил парик — весь из прямых, жестких, мертвых волос, полуазиатских, полуконских, выкрашенных в моложавый оранжево-бурый цвет. Отец уже обзавелся всем потомством, каким хотел. Я входила в сознательный возраст. Мать уже устала быть ему благодарной. Он пришел домой с какой-то штукой на голове. На следующий день ушел на работу. Никто и слова не сказал.

Тогда мне было пять лет и я была влюблена в его предплечья: литые, волосатые, пахнущие солнцем. Я знала его.

Кроме того, я решила, что парик — часть телевизора, который он принес домой в тот же вечер. Я посчитала его чем-то вроде антенны, декодера или индикатора зрительской реакции.

Руки у моего отца по-прежнему красивые, с сильными пальцами, которые его внуки — будь у него внуки — поочередно хватали бы своими ручонками и расставляли бы на подлокотнике кресла. Но я не узнала белых костяшек, притиснутых к стеклу, когда однажды вечером он ударил ногой в дверь квартиры, держа в руках большой бурый ящик. Мы застыли, глядя друг на друга.

— Перестань баловаться с дверью! — крикнула мама.

— Там дядя какой-то пришел.

Она выскочила в коридор, не вытирая рук. Пока дотянулась до задвижки, ее пальцы посинели от холода. Дядя проскочил мимо нее, опустил ящик на пол. Оказалось, он не дядя, а наш отец. Он сказал, что внутри сюрприз, но сначала мы должны съесть ужин.

Когда нас позвали в гостиную, на стуле, задвинутом в угол, где шторы, уже примостился ящик поменьше — вынутый из большого. Отец (с какой-то странной штукой на голове) усадил нас всех рядком на диван и включил ящик. Ничего не произошло. Потом ящик разогрелся, как радио, и засиял звуками. Под стекло был затиснут светящийся лист. Он был тоньше, чем масляная пленка на дорожной луже, и намного тверже. И он танцевал.

Фил спросил меня, что это такое — во дурак, подумала я, так как знала: это телевизор, но отец воспринял вопрос серьезно, достал из кармана плаща «ТВ Гид» и сказал: «Семь двадцать пять: «Так держать!», с вами Макси, Дик и Твинк». Он занял свое место и принял позу зрителя.

В ящике прыгали люди. Потом стали видны их лица. А мой отец сидел, не снимая плаща, с лицом, которое сделалось каким-то резиновым, сдутым, старым из-за антенны, сидевшей на его голове.

Когда спустя несколько лет моя бабушка вставила себе зубы, она по очереди сажала нас на колени. «Хочешь, секрет покажу?» — спрашивала она и развлекала нас, вытаскивая челюсть изо рта на дюйм-два и тут же вставляя ее обратно, чтобы нас целовать. Отец, наоборот, вообще перестал ворочать шеей. Его затылок стал жестким и злым. Парик спал у него на макушке, приоткрыв один глаз, следя за нами. Родительская спальня превратилась в совсем запретное место, точно парик собакой сторожил у дверей.

Как я уже сказала, парик мне очень даже нравился, но я не подпускала его к себе. Я всегда бежала впереди, чтобы он не догнал, и отец, похоже, одобрял эту мою политику. Он держался учтиво и замкнуто, а с нами на улице появлялся редко. Собственно, мы как семья очень гордились отцом — тем, как он держал дистанцию. Парик выражал за него гнев и проявлял вежливость.

Как бы то ни было, я любила отца так сильно, что не могла его разглядеть. Даже сейчас я не в состоянии вспомнить ни его смех, ни его лицо.

Рассудить, что отец купил телевизор, дабы отвлечь нас от парика, было бы слишком банально. Я предпочитаю считать, что для него это был еще один решительный шаг в неизвестность. Очевидно, его воодушевила Луна — тот факт, что люди уже способны на ней высадиться. Нас нужно было познакомить с миром, в котором мы живем. Первая наша неделя при телевизоре совпала с той самой неделей, когда «Аполлон-8» обращался вокруг Луны. Связанные с этим картинки были мне понятны, потому что луну я до того уже видела и потому что на луне — в отличие от Макси, Дика и Твинка — никто не пел и не танцевал безо всякой на то необходимости.

«Рулетку Любви» отец посмотрел один-единственный раз — так, из вежливости. Он сказал, что ему лично нравятся программы, где меньше «расчета». Я пыталась ему объяснить, что программ без «расчета» не бывает, но его парик меня переорал. Я всегда знала, что эта мелкая тварь меня когда-нибудь доконает.

КАК ЭТО БЫЛО

По ангельскому блату Стивен раздобыл газету за 19 июля 1969 года — день, когда я стала телезрителем. Вот она, родимая. Вот она, передача «Так держать», затиснутая между «Шоу Дорис Дэй» и «Виргинцем». Это вечер запуска космического корабля — правда, не «Аполлона-8», как я думала, а «Аполлона-11», корабля, который впервые высадил людей на Луне. Но выверты памяти меня не печалят. Я всегда знала, что сценка, как отец тыркается в дверь с коробкой в руках — скорее чудо, чем правда.

Теперь мое детство само себя перемонтирует, объясняя призрак «Аполлона-8» сбоем в расстановке пикселей, тенью другого, прорвавшегося на чужую частоту канала. И тогда один-единственный вечер в моей жизни предстает перед моими глазами таким, как я его прожила, без интерференции и помех. Чистый, как поднявшийся из озерной воды меч. Не знаю уж, давно ли у нас был телевизор — двадцать четыре часа или два года — но именно после «Так держать», чуть ли не на следующий вечер люди высадились на Луне.

Загляните в эти окна, окна диковин и чудес.

ТЕЛЕЗАВТРА

5.35 «ЧУДО-КОТ»(м-ф)

«1 000 000-долларовое дерби»

У старой клячи Шона О’Кругли есть одна слабость — услышав звон колокольчиков «скорой помощи», она срывается с места и, как безумная, несется куда глаза глядят. Чу-Ko это на лапу — выдавая себя за богатого шейха, он вешает кляче на шею колокольчик и выставляет ее на бега. У колокольчика обрывается веревка, но вся компания выезжает на дорожку в угнанной «скорой» — и лошадь мигом восстанавливает спортивную форму. Еще немножко, и победа достанется Чу-Ко — но тут комментатор произносит: «Похоже, это фотофиниш» — и лошадь встает как вкопанная, повернув к объективу широко улыбающуюся морду. Я помню эту улыбку, помню застывшее в воздухе правое копыто и морду, на которой написано: «У МЕНЯ — и вдруг фотофиниш? Надо же!»

6.00 АНГЕЛУС[3]

6.01 СПОРТ

6.15 НОВОСТИ

6.20 КОНЦЕРТ

Жаклин Дю-Пре. На рояле аккомпанирует ее сестра Айрис.

6.40 «АПОЛЛОН-11»

Лунная кабина отделяется от служебного отсека, и Коллинза бросают одного. Каждый раз, когда я об этом вспоминаю, у меня в ушах сама собой начинает звучать та печальная и фальшивая мелодия из «2001». Каждый раз, когда я об этом вспоминаю, Дэвид Боуи поет «Майора Тома».

7.10 «СЛОВО СОЗИДАЮЩЕЕ»

Религиозная программа с интервью. Какая там Луна — перед вами Бог.

7.25 «ЛЮСИ-ШОУ»

Чего это дети так смеются?

7.55 AN NUACHT[4]

8.00 «ШОУ ЭЛЛЫ ФИЦДЖЕРАЛЬД»

Определенно ложное воспоминание — вроде пресловутого «я всегда любила «Мотаун» [5]. И одно жалкое перышко подлинного воспоминания: черное лицо (первое в моей жизни?) в классическом трехчетвертном повороте, на щеке белой корочкой — пятно света. В ожидании Луны; мерцательная аритмия сердца.

9.00 «АПОЛЛОН-11»: Посадка на Луну

Помните этот первый контакт — пробный, нежный-нежный?

9.30 НОВОСТИ

9.45 «ТЫ МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИШЬ»

Триллер. Бен Гецарра разыскивает свою жену. С участием Лео Дженна и Бренды де Бензит.

10.45 (время приблизительное) СПОРТ-ФИНАЛ Ключевые моменты финальных соревнований по футболу и херлингу[6], ведет Брендан О’Рейли. (Надо же, я ведь с ним знакома!)

11.15 (время приблизительное) НОВОСТИ ДЛЯ ПОЛУНОЧНИКОВ

Любимая передача Стивена — «Ангелус». Мне казалось, она должна была ему уже несколько надоесть, но он говорит, что вечность не знает скуки и вообще, повторы ему нравятся.

Что до меня, я упорно пытаюсь припомнить фильмы, которые мне не разрешали смотреть, потому что они шли поздно. «Ты меня больше не увидишь» я так и не увидела — меня отправили спать. «Астронавты и те легли баиньки», сообщили мне. Я еще подумала, что это очень глупо с их стороны — не успели прилуниться и уже спать.

И потому мне уже никогда не узнать, нашел ли Бен Геццара свою жену и почему она исчезла. И я никогда не вспомню — даже не вспомню, что забыла их — Лео Дженна и Бренду де Бензит, хотя они в таких муках выдумывали себе имена. Я переживаю за Бренду де Бензит. Я переживаю за нее, пока она сидит в трейлере и входит в образ, надеется на режиссера, сомневается в некоторых деталях сценария. Мне кажется, что она просуществовала лишь считанные минуты вечером 20 июля 1969 года — а я ее упустила. В ту ночь я могла бы увидеть во сне, как Бренда наконец-то вступает на Луну — но мне это не приснилось.

Маркус, разумеется, знает, кто такая Бренда де Бензит. Во-первых, имя я переврала — ее зовут Бренда де Бензи́. Добропорядочная дама с мягким, а-ля-пятидесятые, телом, игравшая в английских фильмах: «Артист», «Ребенок за два фартинга»… Просматривая старые фильмы, Маркус сочиняет свое детство. Он помнит кинокартины, которые так и не добрались до Бамфака (также известного как Мухсрак) в графстве Лейтрим — его отчизны. Маркус — герой. В спальне он хранит пятьсот экземпляров «Нью-Мьюзикэл-Экспресс» за прошлые годы — так, на случай, если кто-нибудь вдруг забредет в эту комнату.

— Бренда де Бензи…, — говорю я. — С чем-то она у меня ассоциируется. По-моему, она кого-то озвучивала в «Приправах», — и я начинаю петь: «Я пес Укроп, я пес Укроп, я лучший друг зверей, свой хвост ловя, я сбился с ног, но он меня хитрей!», а в завершение высовываю язык и пыхчу: «Уф-уф-уф-уф!».

— Тобой нельзя не восхищаться, — замечает Маркус, — ты себя на ходу выдумываешь.

— Твоя правда.

— Как ты можешь помнить «Приправы»? — спрашивает он. — У вас до шестьдесят девятого даже телевизора не было.

— Мы ходили их смотреть к соседям. «Я — лев Сельдерей, всех львов я добрей».

— Твоя мать бегала к соседям вечером в среду смотреть «Риордэнов». Твой отец ходил к соседям в субботу днем — смотреть футбол. Но ты к соседям на «Приправы» не ходила.

— Слушай меня, — говорю я. — Я была у соседей. Они включили телевизор. По телевизору показывали «Приправы». И мы их посмотрели.

— Сколько тебе было лет?

— Пять? Шесть?

— Грейс, — заявляет он, — у соседей было только «Ар-Ти-И»[7]. Пригороды Дублина — это средоточие и цветок современной цивилизации — и те дожили до многоканальности лишь в семьдесят первом.

— Иди на хер.

— Мне очень не хочется тебя разочаровывать, Грейс, но «Приправы» шли по «Би-Би-Си». «Приправы» ты увидела впервые уже в своем тихом, наряженном в модные прикиды отрочестве по «Би-Би-Си».

— «Приправы» шли по «Ар-Ти-И».

— По «Ар-Ти-И» шли «Murphy agaus а Chairde»[8]. По «Ар-Ти-И» шли «Dathai Lacha»[9]. Для «Фургона странников» ты, конечно, слишком шикарная девушка. Тебе зачем-то понадобилось сочинить какое-то долбаное протестантское детство с «Биллом и Беном». Билл и Бен — один хрен.

— У них стояла тарелка.

— Я не об этом.

— Никаких протестантских концепций в «Билле и Бене» нет, — говорю я. — Ты не начинаешь готовить чатни[10] и вязать футляры для грелок только потому, что насмотрелся английских мультиков. Распевая «Ближе к тебе, Господи», не умножишь количество телеканалов.

— И все же — что скажешь в свое оправдание?

Ох, уж этот Маркус. Он всех видит насквозь.

Маркус расквитается со всей нашей шайкой-лейкой — ибо он, в отличие от всех остальных, не сбежал от своей семьи. Он сбежал от истории. Он понимает душу своей страны, как никто — и ему больно, что страна не отвечает на его любовь взаимностью.

Я говорю:

— Просто ты считаешь, что «городской» значит «привилегированный» и «фальшивый», потому что в твоих родных краях все ходили к мессе, накрывались для тепла коровьими лепешками, а в субботу на ужин имели своего дядю, пока мы тут старались забыть, кто мы на самом деле такие, и учились выражаться по-благородному.

— Да, — отвечает Маркус, — именно так я и считаю.

Однако одевается он под преуспевающего человека. Воображаю себе его тело под всеми этими шмотками — мягкое, пропадающее зазря. Мне хочется посочувствовать ему со всеми его умственными потугами. Мне хочется посочувствовать ему, так как (и это истинная правда) одной местью не проживешь, а успех — это иллюзия. Мне нравится, как он меня ненавидит — хоть и не за то, за что следовало бы. Когда он произносит слово «город», я чувствую себя высокомерной мазохисткой и ощущаю легкие позывы похоти. Мне хочется открыть его бумажник и понюхать — но, боюсь, от него пахнет дерьмом.

Маркуса о его детстве лучше не спрашивать — он расскажет, и будет прав. Спросите его о любом дне из прошлого. Ты ему говоришь: «Что с тобой было 19 июля 1969 года?» — а он отвечает: «В тот день меня кое-кто обсмеял». Что до меня, я и такой малости не имею — ничегошеньки, даже такой вот лжи, которую я могла бы назвать своей.

Я позвонила матери, и она сказала, что летом шестьдесят девятого мы ездили на море, а там и близко телевизоров не было; так что, когда дело дошло до высадки на Луну, мы слушали радиорепортажи и смотрели на Луну из окна. Спасибо, мама.

Что до Бренды де Бензи, она предположила, что это та старая, с морщинистой улыбкой и одышкой в «Далласе». «Это Барбара Бель-Джеддес» — сказала я.

— Ну и как тут их упомнишь, если все они на одно лицо, а половины уже в живых нет? А как твой молодой человек? — спросила она.

— Отлично.

— Надеюсь, ты к нему добра.

— Он покрасил кухню, — сказала я.

— Ну вот видишь.

— В белый цвет покрасил.

— В белый? Кухню? Это же чудовищно!

— Ну вот видишь.

— Белая кухня. Как ты только это допустила?

— Он помешан на девственности, — сказала я.

— В таком случае, Грайн, — сказала она, — он ошибся домом.

Парадоксы, которые придумывает моя мать, разят не в бровь, а в глаз. Грайн — мое детское, «девственное» имя (впрочем, так ли уж девственны дети, а?). В школе меня дразнили «Грайн-Срайн» — вот я и поменяла его на «Грейс».

— Грейс, — говорю я. — Зови меня просто Грейс.

— Рожа пахнет рожей, — говорит она, — хоть рожей назови ее, хоть нет.

Я пошла на свою белую кухню и порезала руку банкой с помидорами — из-за матери. Кажется, крови из меня вышло много — а уж томатного соку точно разлилось немерено. С полбанки выплеснулось на белую стену. Такая картина, будто раненый пытался в темноте нащупать выключатель. Остаток я зафигачила в спагетти по-болонски вместе с кровью.

Стивену это блюдо оказалось не по вкусу. В итоге он пошел звонить Богу по большому белому телефону. «Бо-о-о-же!» — твердил он. Я хорошо выспалась.

Бога Стивен не видел ни разу. Таковы правила фигняции, связанной с его смертью. Стивен все еще карабкается наверх. Я для него — всего лишь очередная ступенька Лестницы Иакова. Он даже не знает, что там наверху. Боится выяснять, так я понимаю.

Я говорю ему, что перед ним — далекая дорога и богатый выбор. Кем он станет — Престолом, Силой или Архангелом? Золотисто-алым будет светиться или лиловым? Места семерых, предстоящих Богу, уже заняты, так что дудеть в трубу на Страшном Суде будет не он, но многие ангелы пали и иные еще могут пасть. А пока надо бы ему поменьше восторгаться песенками из «Улицы Сезам» и всерьез заняться своей диетой, потому что ангельская блевотина пахнет чумой и отчаянием.

Он сваливает вину на продукты. На кухне луковицы пускают побеги прямо сквозь сетку. Картошка зеленеет от одного его взгляда. Вода становится слаще, в раковине цветут лилии. На свет он, кажется, тоже как-то влияет. Взрывается с грохотом стеклянная посуда — это ожившие приправы распирают свои банки, а тесто поднимается, как на чертовой печке. Против ожиданий, его дерьмо пахнет дерьмом — я бы даже сказала, дерьмом в квадрате.

Он толстеет. Его угловатые черты сглаживаются, отметины на шее выцветают до фарфоровой голубизны. Еще годик, говорит он, и я стану голым и пухленьким и буду парить над тобой с гирляндами. Я ребенка-то не хочу — говорю — а уж херувима, так вообще…

Теперь он все время разговаривает с телевизором — не хуже всех нас. «Да шевелись ты!», — говорит он. «Ага, опять начали с брехни за здравие», — говорит он. Еще он плачет и переключает каналы — боюсь, без помощи пульта. Как-то раз прихожу вечером с работы: экран пустой, а из динамиков льется музыка. Похоже, Де Валера и Кеннеди опять умерли, да еще и в один день, или где-то бесшумно упала бомба и мы катим добровольно и с песнями к концу света. Тут прорезался типичный рекламный тарарам, и до меня дошло, что это просто картинка барахлит.

В центре экрана сидела точка, вроде той искорки света из стародавних времен — помните, выключаешь телевизор, а она медленно-медленно гаснет? Подхожу врезать ящику по ушам. Бум. Телевизор разражается овацией. Стивен заливается своим характерным смехом, преисполненным небесной радости. Он закрасил экран странной, какой-то лучезарной черной краской, а в середине поместил маленькое, удивительно детально проработанное изображение луны.

Под черным слоем скачут картинки, суматошные и слепые — скованные, как муж с женой, занимающиеся любовью в доме родителей, как хороводные пляски вокруг гроба.

Но луна прекрасна. Луна даже в телевизоре выглядит красивой. Интересно, почему у нее такой опечаленный вид. Море Спокойствия, Болото Сна, Море Изобилия — точно штукатурка, облезающая со стены. Голос моего отца, тихо перечисляющий их под бескрайним небом (если мать не ошибается), под черный шум волн; Лунные Альпы, Озеро Грез. Вот и они: приткнулись где-то в Спокойствии, два человека и жестянка. Ты их увидишь, только вглядись как следует.

— Ну шутник! — сказала я. — Ну остряк! А теперь, прежде чем ложиться спать, отскреби все это дело.

Это я говорю, чтобы ощутить себя победительницей — правда, насколько я понимаю, в нечестной игре. Картинки бьются в экран, картинки, вырвавшись, разлетаются во все стороны — а Стивен, обернувшись, улыбается мне. Его взгляд по-прежнему будит во мне мощное, как жизнь, желание, и внутри у меня все слипается, а снаружи все плывет. Но влажное младенческое сияние прямо на глазах исчезает с его лица. Выдернув шнур из розетки, я ухожу наверх. Смотрю на луну в окно и вспоминаю ее явственно, пиксель за пикселем — мерцающий экран, мяч (показывают игру в гольф), флаг.

ДОЛГОНОЖКА

— И чего тебе, собственно, сдался этот телевизор? — спрашиваю я, когда он приходит наверх в спальню.

— Хочу в него попасть.

— Не стоит, — говорю я. — Им надо, чтоб ты производил дерьмо и вкалывал, как семь лошадей. И вообще, ангелу там не место.

— Зато мертвецу там самое место.

Тут я сказала ему, что не такой уж он мертвец. Мертвецов много — чуть ли не каждый встречный. Спереди член, сзади бумажник. Конечно, таких легко кадрить — кто спорит? Зато они опасны. Заражаешься их снежной слепотой. Короче, мы начали трепаться — до зари пережевывали старую жвачку, наговорили сорок бочек арестантов. Я рассказывала ему то про одного мужика, то про другого, про типа, который надевал два гондона, про типа со шпагатом в кармане и про этого самого, у которого подмышки пахли колючей проволокой. Я рассказала ему, как оглядываешься. Как теряешь из виду то, что у тебя прямо перед глазами. Как обращаешься в соль.

Как же сладко вдруг что-то понять в четыре утра, в час, когда весь мир раскрывается на новой странице, а кровать тихо-тихо отплывает во тьму. Итак, я опять влюблена, а Стивен опять приуныл. Он твердил: «До чего же мне хочется умереть. Хоть еще разок. Хоть раз в жизни взаправду», а я его слушала и обнимала, чтобы согреть и успокоить. Он был легкий и рвался из рук — совсем воздушный шарик, только мягкий, не упругий.

— Мой надувной мужчина, — сказала я, потому что в потемках глупости не казались глупостями. — Мой волшебный резиновый ангел, — и Стивен слегка, как-то даже по-людски, развеселился.

Я объявила, что влюблена в него и единственное средство покончить с этой любовью — секс. Он со мной не согласился, но, охваченный ностальгией по собственному телу, рассказал мне о себе — о Стивене до моста.

В Риджине он познакомился с одной девушкой. Дело было еще в те времена, когда полагалось надевать белые перчатки и «заниматься этим» за живой изгородью, поскольку больше было негде. Между прочим, живых изгородей в Риджине остро не хватало. Итак, она была в белых перчатках, а небо было плоское, и земля — тоже плоская. Они брели вдоль горизонта — там ведь ничегошеньки не было, один горизонт — а небо и земля, как «молния», расстегивались на их пути.

Стивен сказал, что она была совсем девочка, что белые перчатки и запах ее летнего платья были точь-в-точь, как грязная гостиная, где сидела с вязаньем ее тетка. Груз за его ширинкой казался тяжелым и гадостным, словно какашка, когда возвращаешься из школы домой. Ему казалось, что он тащит набитую невесть чем сумку, которую нельзя ни на землю поставить, ни открыть; а когда они сели под изгородью, он не знал, куда девать руки, не говоря уже о своем остальном теле, а она сидела себе и говорила о своей тетке, и оглаживала свои белые перчатки, вверх-вниз, раз за разом.

Он хотел на ней жениться. Она казалась ему чистой, хорошей и оскверненной жизнью. Он хотел очистить ее от кожуры и выбросить, очистить и выбросить. Он чувствовал, как она подрастает на солнцепеке, прямо здесь, сидя у него под боком. Если бы не перчатки, она запросто могла бы треснуть по швам. Ее звали Линн.

Она говорила о справедливости. Говорила, что жизнь к ней несправедлива. Потянувшись на солнышке, он спросил:

— Ну, а ты чего ожидала?

— Да просто чтоб было нормально, — сказала она, и он начал ее презирать. Голосок у нее был слабенький, скулящий. Она набухала, как растение. Где уж тут ее целовать.

Он почувствовал спиной землю и припомнил вальс прошлой недели. Поглядел на белые перчатки, которые дряблой кожей болтались на ее руках. От перчаток ее пальцы казались квадратными, коротенькими.

— Ты хорошая, я тебя не стою, — сказал он искренне.

— Как это «не стоишь»? Это я-то хорошая? — сказала она.

Она была красивая. Перекатившись на живот, он положил голову ей на колени. Ткань ее белых перчаток коснулась его волос. Он сказал:

— Я ненадолго съезжу на север, заработаю кучу денег.

И будет коттедж с розовым кустом у дверей.

Извернувшись, он подставил лицо солнцу. Небо было плоское, горячее, близкое-близкое. В уголке его глаза пестрой горой маячил кусочек ее платья. Взмахнув рукой, она поймала своей белой забинтованной, перчаточной ладонью долгоножку. Подержала добычу между его глазами и небом, оторвала ей пару ног и отпустила.

Он вспомнил, для чего ему член и для чего служат губы. Он вспомнил, что их двое и сидят они под живой изгородью. И когда они занимались любовью, она раздвинула ему ягодицы своими руками в белых перчатках.

Вот как Стивен, по его словам, лишился девственности — нет, это не был первый половой акт в его жизни, но со враньем — самый первый. Потому что девушка была некрасивая. И в их будущем не было никакого коттеджа, никаких роз.

Я сказала, что в делах сердечных мужики ужас как привередливы. Все волнуются насчет искренности. Их послушать, так Искренность — маленький городок на самом конце железнодорожной ветки, со свежепокрашенной вывеской на вокзале.

Тут уж ничего не оставалось, кроме как завалиться спать. Мне приснилось, что Стивен, как всегда, парит над кроватью, а его слезы проникают в меня (обыкновенное дело для сна) и что это изнасилование в том смысле, что изнасилование — не шок, но эрозия, после него кажется, что ты старше гор и изношена до дыр (во всяком случае, так меня уверяла одна женщина).

Утром я обнаруживаю, что его слезы небесной скорби оставили на подушке россыпь еле заметных бурых следов. — Что это с твоими слезами, Стивен? — спросила я. — Раньше они были лучше «Тайда». Не слезы, а жидкий свет.

ЛЮБОВЬ

Кажется, нам есть что праздновать. Мы слепили сто пятьдесят конфеток из дерьма и теперь обязаны съесть ужин и выпить вина, что нынче не так уж опасно, поскольку мы перебесились. Люб-Вагонетка освободила нас от обета нравиться друг другу, и ее паранойя не путается у нас под ногами. Свои недостатки — если не считать паранойи, — она знает и напивается до онемения, а не до речей о том, что мы бы пролетели, аки фанера над Парижем, если б не Гэри-звуковик.

Я сажусь рядом с Джо, так как у нее инстинкт порядка, и напротив Маркуса с Фрэнком, ибо на стадии сантиментов хорошая свара — самое оно.

Фрэнк заявляет, что у нас на передаче еще ни разу не было девственницы — а он их с пятиста шагов чует.

— А как же Мойрэ из Донникарни, — спрашиваю я, скосив один глаз на Маркуса, — этот взращенный в монастыре цветок ирландской женственности?

— Ноль шансов, — говорит Фрэнк. — Монастырские — самые секс-бомбы.

Фрэнк любит молоденьких, но девственницы оскорбляют его изысканный вкус. Фрэнку нужна малолетка, которая все уже умеет. В этом он похож на большинство моих знакомых — просто, в отличие от них, не боится сознаваться в своих склонностях.

— Я никогда не была девственницей, — говорю я. Эту весть Фрэнк пропускает мимо ушей благодаря своему абсолютному психическому здоровью. Свою нормальность Фрэнк создавал, не покладая рук. У него есть жена и дом. Он совершенно не умеет держать рот на замке. Раньше он рассказывал мне, как Шейла больше не хочет заниматься сексом дома, но всякий раз, когда они ужинают у друзей, тащит его за ремень в ванную. Теперь он толкует о молоденьких попках. Я всего этого знать не хочу. Женатым и замужним надо бы держать язык за зубами. Молчаливые страдания — цена, которую они платят за счастье. Они себе счастье купили. А я — нет. У меня всего-то и есть, что парочка одноразовых партнеров, да ангел на кухне, ломающий мою бытовую технику и не желающий освобождать помещение. Мне ясна разница между сексом и любовью, между любовью и всей оставшейся жизнью. Так что пусть женатики мне не рассказывают, что у них выходит хорошо, а заходит плохо. И жен их тоже ко мне не подпускайте — хотя бы на вечеринках.

— Ангел? — переспрашивает Джо.

— Да так, ерунда, — говорю я.

— Стоп, — говорит Маркус. — Мы все были целками. У тебя — и то было детство, и ты его потеряла. А может, ты родилась со встроенной спиралью, здесь, в четвертом округе города Дублина, — и через его глаза, точно нитка обшарпанных бус, продергивается коротенькая издевка.

* * *

Мать думает, что инсульт отца стал расплатой за мою утраченную девственность — и я с ней согласна. К черту факты. Факт номер один, так его и так, состоит в том, что я никогда не была девственницей, никогда не имела плевы, никогда не знала разницы между потерей и приобретением.

Факт номер два состоит в том, что я прошлялась всю ночь в ту самую ночь, когда голова моего отца дала течь, и мать со зла на меня не спала и сидела на кухне, а отец тем временем опорожнил полмочевого пузыря и полкишечника на свою половину кровати.

И тут вовсе неважно, что я всю ночь провела за разговорами, вполне одетая, пока моя мать сидела и слушала, как приоткрывается, вновь и вновь, входная дверь — только не в нашей реальной прихожей, а у нее в голове.

Так что моя девственность — если бы она у меня вообще была — являлась просто неким представлением, существовавшим в сознании моих родителей. Но главный удар принял на себя отец — это его мозг разорвался, облился кровью, преобразился. Неудивительно, что мать почувствовала себя ханжой. Неудивительно, что я себя возненавидела.

Я вернулась в семь утра — в пустой дом. Позвонила соседям, то есть одновременно обнародовала две новости: что я шлюха и что отец в больнице. С тех пор единогласно решено, что больной отец меня совершенно не волнует.

Несколько недель спустя я все-таки впервые переспала с Бренданом (большим, крепко укорененным в земле и искренним). Да, у меня был траур — только не по моей девственности. Я оплакивала свою мать, сидевшую на кухне, и отца, лежавшего в постели. Секс меня ошеломил. А еще меня ошеломило, что ритм любви, когда мы из него не выбивались, оказался тем жутким скрипом входной двери в голове моей матери: двери, которая беспрерывно приоткрывалась, но так ни разу и не захлопнулась.

Все это страшно расстроило Брендана. Мы лежали на его грязных перекрученных простынях. Я сказала: — Это я в первый раз. Сказала: — У отца совсем недавно был удар.

* * *

— В любом случае, — говорит Фрэнк, — никакая она не девочка — тем более, что Маркус ей засадил в ночь с пятницы на субботу.

— Не в этом дело, — говорит Маркус, у которого ум педантичный, зато в штанах ничего выдающегося, — неважно, девочка она или кто — ведь на экране, на время программы, для всех лохов на диванах эта молодая особа выполняла функции девственницы. Это и есть брехня, за которую нам деньги платят.

— Функции девки она выполняла, — говорит Фрэнк.

— Проститутка, — говорю я тарелке.

— Выпьем за говорящих: «Дам!» — заявляет Маркус. — Вот что, когда кто-нибудь критикует программу — согласен, она дерьмовая, согласен, с ней не так все просто; и хоть она дерьмовая и простая, как дважды два, но все равно непростая: это как снять девчонку на ночь, оплатить минет или влюбиться. Так вот, когда люди критикуют свои впечатления — все, что САМИ увидели на экране, а черт их разберет, что они там увидели — их слова описывают не программу, а их самих.

— Это ты лихо! — говорит Фрэнк.

— Я знаю, что вижу, — говорит Джо.

— Вот именно, — говорит Маркус. — А я что говорю.

Маркус всегда побеждает, а) потому что он все время меняет свое мнение и это ему дозволено, б) потому что он где-то вычитал, что истина — это здание, сложенное из противоречий. Так что теперь он и рыбку съел и на кое-что сел, и дерьмо из него выходит марципанчиками в сахарной глазури.

— Маркус, — сказала я. — Проституткой я назвала не Мойрэ Кой — вне зависимости от того, спал ли ты с ней. Не знаю, как уж тебе это втолковать, но она просто безалаберная молодая женщина, которую мы на днях сняли для телевидения. Проституткой я назвала тебя. Могла бы и Фрэнка так назвать, но мы все знаем, что он каждой бочке затычка, Фрэнком никого не удивишь. А тебя я назвала проституткой, потому что в эфире у тебя встает и потому что материшься ты, как дышишь.

— А ты работаешь в конторе матери Терезы, — сказал Маркус. — Как же, знаем-знаем.

— Я знаю, кто я такая, — сказала я. — Я знаю, что шляюсь по панели на шпильках, на хлебушек зарабатываю. А вы просто тусуетесь, потому что любите хрены нюхать.

— Чего это ты вдруг такими словами заговорила? — спрашивает Маркус.

— Я только говорю. А вот ты им с колокольни машешь.

— Ага. Думаешь, я с ней спал?

— Я думаю, что тебе без разницы — в эфире ее трахать или вне эфира.

— А что, разница есть? — говорит Маркус, ибо он жаждет «драматизма» и не согласен отступать.

— Туфли новые? — спрашивает Фрэнк.

Едва подняв с пола вилку, он ныряет обратно под стол, а вслед за ним — Маркус и Джо. Их локти, едва не сталкиваясь с плывущими по воздуху кофейными чашками, встают торчком, как акульи плавники. Поскольку объектом всеобщего внимания стали мои туфли, я тоже засовываю голову под скатерть.

Подстольный мир огромен. Старинные звуки оглашают его. Там, приложив к губам палец, сидят наши детские годы.

Мы разглядываем лица друг друга, такие маленькие на фоне бедер — широких, уютно развалившихся на стульях, рассевшихся, как бог на душу положит, развязно подбоченясь. Тут же и наши ноги — разлучившись с торсами, они сделались раскованными и нежными. Прикидывают, как бы им перезнакомиться и затусоваться — можно, к примеру, разбрестись разномастными парами, а наши задницы и причиндалы пускай себе висят в воздухе.

Мы захохотали. Я приподняла свои конечности, чтоб казались потоньше, потом опять опустила и, ломая шею, вытащила голову наверх — пусть ноги беседуют на том тайном языке, который обязательно должен у них быть. Всплыв до уровня стола, я потеряла из виду коленки и ширинки Маркуса с Фрэнком, зато обрела их спины, слепо шевелящиеся на линии столешницы.

Возвращение на поверхность. Звуки банкетного зала сталкиваются лбами, как два поезда, пробивающиеся сквозь друг друга. Я хохотала, хохотала, никак не могла уняться. Вынырнули на поверхность Маркус, Фрэнк и Джо. Улыбнулись.

Я поняла, что поезда сошли с рельсов и все мы погибли. Вот только никто пока этого не заметил.

— Эти старые калоши? — сказала я. — Сто лет ношу.

— Симпатичные, — сказала Джо.

— Кстати, я с ним познакомился, — сказал Фрэнк.

— С кем — с «ним»?

— С твоим. Со Стивеном. Разговорились у букмекера.

— Он вовсе не «мой».

— Чего вылупилась на меня? — сказал Маркус. — Мне по фигу.

— Подсказал мне победителя «Золотого Кубка», а я его пивком угостил. И тут оказывается, он знает мое имя по титрам. «Фрэнк Фингал, — спрашивает, — из «Рулетки Любви?». «Ну, — говорю, — неужто это долгожданная слава?». А он: «Нет, я только что к Грейс переехал».

— Он у меня комнату снимает.

— Выпьем кофейку? — спрашивает Маркус.

— Заткнись, — говорит Фрэнк. — Ну ладно, снимает так снимает. Я не хотел тебя обидеть, Грейс. Просто…

— Я не обиделась.

— Я знаю, что нет. Просто так решил сказать. И вообще, я ведь ни хрена в женщинах не понимаю!

— Я не «женщина».

— Два кофе? — спрашивает Маркус.

— Грейс, — произносит Фрэнк. — Не упускай его. Я серьезно. Он — то, что надо. Ну, хорошо, вообрази, что ты отбираешь людей для передачи — он из тех, кто выпрыгивает из кинескопа и плюхается прямо к тебе на колени. Кроме того, он везучий. ВЕЗУЧИЙ.

— Что здесь такое творится? — спрашивает Маркус. — Это не Фрэнк, которого мы все знаем и любим.

— Фрэнк отстранил себя от власти над собой, — говорю я. — Наверно, на спор.

— Ох, да иди ты на хрен, — говорит Фрэнк. — Иди ты на хрен, милая моя Грейс.

— Кто это? — окликнула с того конца стола Люб-Вагонетка. Как по заказу. Тут-то я и поняла, что в этом их загадочном спектакле мне роли не выделено.

— Да так, один парень просил, чтоб я его посмотрел, — сказал Фрэнк.

— Ну так приводи.

— Что? — спросила я. — Нет. Нет, он не годится. Он слишком… слишком естественный.

— Естественный? — вмешивается Маркус. — Что такое «естественный»? Йеллоустоунский парк, скажешь, не естественный? А швырни пакетик «Дейз» со Скалы Старой Веры — вот тебе и съемка.

— Бог свидетель, нам нужна капелька нормы, — сказала она, — после прошлой-то недели. Двое тихих психов и один буйный, плюс поп — любимчик прихода. Еще одна такая программа, и нам придется съесть юнгу.

— Может, соломинки будем тянуть? — вмешался Фрэнк.

— Тогда уж давайте тянуть контракты, — сказала с улыбкой Люб-Вагонетка, — посмотрим, у кого самый короткий.

— Блин, — пробурчал под нос Маркус. — Шлюпки на воду.

— Прыгай, не упади, — сказал Фрэнк.

— Прыгай, не упади, — сказала Джо.

— А как определить-то? — сказал Маркус. — Как определить, падаешь ты или нет.

* * *

После отцовского инсульта ничего не изменилось. Он по-прежнему утверждал, что голубой цвет ничем не отличается от зеленого. Он вытирал тарелки и по-прежнему ставил их не туда. Он остался все тем же человеком-не-на-своем-месте, только теперь он ожидал, что подлинная действительность придет и тронет его за плечо со словами: «ПОЙДЕМ, МИЛОК. УМИРАТЬ ПОРА».

И потому второй инсульт, как ни странно, принес облегчение. Теперь он живет с неправильной стороны зеркала и называет стул столом. Он не удивляется — мы тоже. Может, он и вправду хочет обедать за стулом, сидя на столе.

Его смерть была бы для нас еще большим облегчением. Наше семейство живет наособицу. Мы бы похоронили его парик вместе с ним и разошлись в разные стороны.

Мать перенесла вниз кровать и забрала его из больницы — хотела, чтобы он умер в пристойном месте. Нас всех, уже взрослых, созвали дожидаться. Потолки нависали слишком низко, унитаз удивительным образом просел до самого пола. Спали мы в наших прежних комнатах, Фил — осыпая вылезающими волосами свою детскую подушку, мы с Брендой, учтивые, как незнакомые — на наших парных кроватях.

Местом кончины была назначена гостиная, так что мы включили телевизор, чтобы раскрутить бедные, спутанные в клубок отцовские синапсы. Поочередно дежуря у его изголовья, мы дожидались того особого безмолвия, какое бывает после последнего вздоха. Сидя там, я думала: «Продержись, продержись, пока я не выйду из комнаты». Папа был без сознания. Пальцы у него раздулись. Половина лица и так уже омертвела. Показывали австралийский сериал. Я услышала его последний вздох и безмолвие. Затем — еще один последний вздох, еще одно безмолвие. В таком состоянии он продолжал жить день за днем. Мы выпили море шерри.

Я глядела на его лицо, которого все равно не могла ни минуты удержать в памяти. Парик сидел на макушке его иссохшей головы, непристойно бесшабашный и молодой. Дутый, как геройство. Я сидела и смотрела на парик, а он — на меня, и мы оба маялись в ожидании.

Дом был полон женщин — блаженствующих, твердо намеренных не отступаться до фатального конца. Они сидели в гостиной, отсчитывая на четках молитвы на сто лет вперед, так что выставить их за порог не представлялось возможным. Отец испустил сладко пахнущее неодобрительное шипение и попытался повернуться лицом к стене.

Ему удалось сообщить нам всем, что он еще жив:

Он начал произносить слово «канал».

Он разодрал атлас и съел все карты Америки.

Уяснив намек, мы начали вновь ругаться, как родня. Мать, стоя у раковины в санузле, обозвала Бренду шлюхой. Бренда наорала на нее в ответ. Сказала, почему это мать всегда затевает ссоры, когда она сидит на толчке. Сказала, что если она и шлюха, то не она одна — видимо, подразумевая меня, хотя теперь я могу прикрываться своей хорошей работой. Бренда работает с детьми. Мать считает, что с такой профессией порядочного жениха не встретишь.

Брендины случайные связи — наша величайшая семейная хохма. Ни у кого не хватает духу сказать вслух, что она спит с женщинами — даже у самой Бренды. Возможно, у нее уйма любовниц, но мне что-то не верится. А мать, вероятно, надеется, что у Бренды хватает ума иметь дело с профессионалками, а домохозяек на соцпособии избегать. И все же Брендина ориентация объясняется чисто идейными соображениями. Мне кажется, против мужчин она ничего не имеет — вот только боится, что от ее прикосновения у них выпадут волосы.

С кем спит Фил, никого не интересует. Когда отец умрет, Фил женится на миниатюрной дорогостоящей женщине с целой кучей обаятельных знакомых. Она будет очень милая, а мы все терпеть ее не будем. Фил абсолютно нормальный парень — то есть, как известно всякой женщине, у которой есть брат — законченный псих. Мы помним его в тринадцать лет — его страх перед менструациями, помешательство на мыле в форме зверюшек, увлечение религией, то, как после причастия он осторожно держал во рту яйцо — похоже, такую епитимью налагал сам на себя.

Фила наша мать любит как сына — и его, и все его слабости; зато Бренду — как себя: как среднего ребенка, как третьего лишнего. Они ссорятся из-за всего на свете и плачут в разных комнатах. Слоняются по кухне, выдумывая себе занятие. А вот меня, наоборот, не хватает даже на то, чтобы взять полотенце и вытереть за собой чашку.

Я дочь своего отца. Однако, когда он прикрутил свое обручальное кольцо к проводу от лампы и включил его в сеть, настала пора снова уйти из дома.

* * *

Люб-Вагонетку я ненавижу лишь до одиннадцати утра. После полудня мне уже все равно. Поздно вечером я ловлю себя на том, что сопереживаю ее застиранным маленьким синим глазкам, из которых дебильным ребенком выглядывает обида.

Сейчас она пародирует женщину на вечеринке — рассказывает истории о своих репортерских деньках. Пригнись и замаскируйся, и жди, пока тебя очаруют. «Пожалуйста, полюбите меня», — говорит она, навязывая тебе ощущение, что ты не очень-то чиста и кое-чего жаждешь. «Ладно», — говоришь ты.

Она рассказывает о кинозвезде с трансплантированными волосами, о священнике с зашитыми карманами, о министре здравоохранения, который отвел в сторонку звукорежиссера и спросил у него, что такое «отсосать».

— Она все-таки женщина, — говорит Маркус, — она и кокетничает, как женщина.

Потому что, насколько ему известно, женщина может предать тебя лишь в одном месте — в твоей постели.

Маркус убежден, что она с кем-то крутит. Говорит, что иначе и быть не может — программу давно бы сняли с эфира, когда бы от Люб-Вагонетки не пахло какой-то важной шишкой. Ну и кто это конкретно? — спрашиваю я. — Ну и когда они это успевают? Не такая уж она дура. — Но разве она умная? — возражает он.

Здорово она его одурачила. Маркус уверен, что однажды сияние его таланта прорвется сквозь тучи и он всем покажет, что такое власть и что такое телевидение. Я говорю, что у него лучше пошли бы дела, будь он чуть поглупее — это, кстати, он и сам мог бы понять, поскольку вырос в деревне. Нет, Маркусу еще долго придется дожидаться своего шанса. Для карьеры у него нет чутья — точнее, с чутьем все в порядке, вот только мозги мешают.

— Есть лишь один способ ее обойти, — говорю я. — Заставить ее бежать по ее же собственным следам.

— И как же это сделать? — спрашивает он.

— А я почем знаю, — говорю я. А он таращится на меня, словно на двухголовое чудище.

Люб-Вагонетка рассказывает байку о женщине из Белфаста, которой пришлось собирать мужа по кусочкам в собственном палисаднике. Интервью получилось блестящее — даже диван выглядел идеально. Когда женщина закончила свой рассказ, воцарилось молчание, и Люб-Вагонетка чуть повела плечами — закругляемся, дескать; так распорядитель похорон кивает могильщикам. И тут оператор, чье имя не стоит называть, обратившись напрямую к женщине, заявил: «Прошу прощения, у меня тут проблемы с техникой. Вам не трудно будет все это повторить?» — и коттедж-двухсемейка оцепенел от ужаса.

Весь сюжет отсняли по второму разу. Получилось нечто кошмарное, из рук вон. А потом, просматривая запись, она увидела, что в первый раз оператор просто нажал кнопку «Стоп»! За такие фокусы можно вылететь с работы — но это еще были цветочки по сравнению с тем, как в дверях оператор взял вдову за руку и похотливо заглянул ей в глаза.

— По-моему, он вел себя, как кобель, — говорит она, — я уж молчу, что антипрофессионально. Но что тут поделаешь?

— А может, это была любовь, — говорит Джо.

— Любовь? — переспрашивает Маркус.

— ЛЮБОВЬ! — вопит Джо, стукнув по столу вилкой. Мы все смотрим на нее, пытаясь вообразить ту разновидность любви, о которой она говорит. Любовь, от которой выключаешь камеру.

* * *

Я была влюблена. Когда у нас всех утряслась жизнь, между двумя инсультами.

Я ушла из дома. Как мне тогда казалось, вовсе не из-за отца. Мне казалось, я просто следую своим политическим убеждениям: наша сестра должна использовать все возможности для роста. И я двинула в Англию — в страну, где женщины не хоронят своих младенцев в силосных ямах, в страну, где люди умеют ценить некрашеные сосновые панели. Контрацептивы и красивые стены — вот все, что дала мне чужбина.

Спустя полгода я проснулась с ощущением, что чья-то рука душит меня во тьме. В комнате никого, кроме меня, не было, я находилась в Стоук-Ньюингтоне и жизнь моя практически не имела смысла. Не влюбись я в англичанина, я бы уехала домой.

Любовь. Среди всех этих чужих пшеничных полей. Казалось, я так долго тренировалась — и все равно оказалась не готова: не готова к тому, как уютно устроился у окна стул, к краске — слишком яркой, к его коже. Он был блондин. Он был достаточно взрослый, чтобы хорошо разбираться в жизни. Он был сдержанный. Раздевать сдержанного человека — это нечто.

Как же трудно уяснить огромную разницу между «одна» и «двое». В конце концов я стала постоянно думать о смерти — так было проще. О его смерти, о моей смерти, о его похоронах, о моих похоронах, о холоде его лица, о том, как я упаду в обморок под звуки органа, ослепнув от горя.

Лицо у него и на самом деле было холодное, глаза добрые, холодные и синие, а руки — одновременно горячие и мягкие. После акта он обычно залезал в ванну и, лежа в ней, разговаривал со мной — а я, сидя на крышке унитаза, зачарованно разглядывала его свободно парящий в воде член. Его распаренное лицо — кроваво-красное, губы — узкие и бледные, корни волос — почти белые в местах, где они были вшиты в его стыдливо рдеющее темя, а глаза — небывалой синевы.

Лжецы всегда казались мне людьми тонкими и привлекательными — в чем виноват (конечно же) мой отец. Но в то же самое время отцовский парик казался мне талисманом против другой, не столь занимательной лжи. Я думала, у меня иммунитет. Так что же меня держит здесь, в Стоук-Ньюингтоне? Что меня заставляет смотреть, как некий тип смывает с себя мой запах?

Я вернулась домой, в страну, где всегда можно угадать, женат мужчина или нет, а если не получается догадаться, легко навести справки. Впрочем, мне было по барабану, потому что я любила (понимайте это слово, как знаете) мужчину, который как-то в субботу утром позвонил и попросил родить ему ребенка. Без проблем, сказала я. В Ирландии мы только так и рожаем. Без передыху. Итак, я села в самолет и, перелетев Ирландское море, оказалась в спальне гостиничного номера, а там разделась, легла на вышитое покрывало и сказала: «Я тебя люблю», а он сказал: «Я тебя люблю» и опустил на меня свою медлительную мошонку — вместилище чуда творения.

Ох, я его взаправду хотела; его исстрадавшееся сердце, его ребра-ножи, его веки, из-под которых сочился ослепительно-синий свет… Я так сильно его хотела, что мне показалось: ЭТОГО никогда не будет, ничем не закончится эта любовь, звучавшая в номере вслух, как песня. И я жутко удивилась, обнаружив, что тело мое в свой звездный час дезертировало — хлопнуло дверью и в бешенстве сбежало домой. То, что было простором, скрутилось в канат — а канат сплелся с моими кишками и зачалился за мое сердце, прочно зачалился, намертво. Я выплевывала даже мысли о своем англичанине — с такой яростью, что боялась вывернуться наизнанку, там, на вышитом покрывале, в тесном уголке заграничного отеля, который навечно остался Ирландией.

И после этих бескровных родов мои клетки научили меня забывать его, каждый день понемножку, а глаза мои отказывали мне в слезах, а моя матка оставалась спокойной и тактичной. — Сука, — сказала я и послала к черту политические принципы вместе с воспоминаниями о его голосе и о его абсолютной и непреодолимой правильности, которой я по сути вообще не была нужна.

* * *

Фрэнк что-то притих. Ноль шуток, Фрэнк? Ноль шуток.

Раз такое дело, мы начинаем трепаться о фильмах, которые когда-нибудь сделаем. Маркус думает снять комедию о Северной Ирландии — комедию, потому что это единственный способ не облажаться с этой темой — а может, фальшивый документально-садистский фильм с одной подлинной документальной сценой: чтобы уесть снобов. Я собираюсь снять кантри-ирландский триллер. О любви. О любви?

— Гомосексуальный «фильм-дорога», в стиле «кантри-энд-вестерн». Место действия — Киннегэд.

— С гомиками в Киннегэде туго.

— С дорогами в Киннегэде туго.

— Это вы плохо смотрели. Начинается фильм с трупа в автомобильном багажнике.

— Это и есть любовь? — спрашивает Фрэнк.

— Если тебя такая любовь устраивает — да. Начинается с трупа в автомобильном багажнике. Титры. Нет, ретроспекция. Один певец, работающий в стиле «кантри-энд-вестерн», снимает в баре парнишку совершенно заурядной внешности, этакого волчонка. Секса — немерено. Психопатический такой секс. Он селит его в своей квартире в Дублине, рояль там белый, ковбойская шляпа-ведро — тоже белая, спальня белая с овчинами вместо ковров, а однажды приходит домой — такой распаленный, взволнованный, слегка страдающий, в рассуждении заняться сексом — а на постели тело. И ладно бы просто неизвестное тело — а оно вдобавок мертвое. Ну, он садится на кровать и сидит, как пень. Потом протягивает руку и развязывает покойнику шнурок на ботинке, а тот его молодой дружок сидит в соседней комнате и подбирает мелодию на белом рояле.

— Не оставь своего мужчину в беде.

— Затемнение — и шоссе. Белый «бимер». Нет, красный «тандерберд». Нет, машина должна быть белая, и едут они под песню, которая звучит по радио.

— Не оставь своего мужчину в беде.

— Затемнение. Вид на машину сзади. Из багажника что-то капает. Из багажника капает кровь, потому что в багажнике труп, и кровь льется в багажник.

— И?

— И этот самый труп у них в багажнике.

— И?

— Ну, и они не знают, что делать. Просто едут, куда глаза глядят, под радиомузыку. Из багажника течет.

— Не тяни резину, — говорит Маркус.

— Тогда ты мне расскажи, — говорю я. Говорю вполне серьезно.

— Ладно, — говорит Маркус. — Они останавливаются пообедать.

— По-обе-дать?

— Это кино. Они останавливаются пообедать.

— Нет!

— Да, — говорит Маркус. — Останавливаются пообедать. В такой гостинице на главной улице, которая вообще-то всего лишь пропахший капустой жилой дом, и на раздаче работает надломленная жизнью женщина, похожая на его мать.

— А снаружи, — говорю я, — кровь все еще капает из багажника. Капает на пластиковый стаканчик в канаве.

На какое-то время мы задумываемся над этой сценой.

— Молодая девушка, — говорит Фрэнк, — официантка, волосы немытые, такая… невостребованная и сексапильная в стиле кантри…

— Можешь не продолжать. Малолетка.

— Не такая уж малолетка. Она приносит картошку и УЗ-НА-ET певца. Смотрит на него, а он смотрит на нее — и она ПОНИМАЕТ.

Мы замолкаем. Многовато неувязок. Маркус говорит:

— Он выбегает за дверь.

— Да, — говорит Фрэнк, — а когда он заглядывает в окно, псих все еще внутри, отсчитывает деньги из своей пачки, этак по-ковбойски, шутит с девушкой. Причем это деньги мертвеца.

— Тут я не уверена, — говорю я.

— Ладно, замяли, — говорит Фрэнк. — Кадр лежачей камерой: машина уносится вдаль, и мы видим пластиковый стаканчик в канаве. Затемнение. Девушка машет, вся трогательно-трагическая, потом опускает взгляд и видит стаканчик.

— И?

— Это не мой фильм.

— Да ладно тебе, Фрэнк, — говорю я. — В багажнике труп.

— Девушка видит стаканчик.

— Короче, они едут по шоссе, — говорит Маркус. — И встречают на своем пути препятствие. Застревают в стаде коров. Годится?

— Нет, не годится, — говорит Фрэнк.

— Серьезно, коровы чуют запах крови и пугаются. Они лезут на капот, и тут еще собака — багажник облаивает. И еще фермер.

— Ой, не знаю, — говорит Фрэнк.

— Псих вконец теряется, дает задний ход и давит собаку? Да?

— Нет! — говорит Фрэнк. — Девушка видит стаканчик.

И только тут до нас доходит. Фрэнк влюблен. И теперь все, что может закончиться, его не устраивает.

— Я раз брал интервью у мужика, — говорит Маркус, — который чуть не утонул из-за стада коров. Они как ломанулись с кормы парома…

Но Фрэнк влюблен — против него не попрешь. Маркус смотрит на меня поверх столешницы. Дело серьезное. Кто она? Прежде Фрэнк всегда выходил сухим из воды.

Потому что женщины Фрэнку нравятся. Ему нравятся их волосы и их руки, нравится, что они говорят интереснее мужчин. Ему нравится, как они заявляют ему «Пшел на ХРЕН». Когда они молоды, ему нравятся их груди, когда постарше — украшения. Он упивается их сложными характерами и даже вероломством. Ну а женщинам Фрэнк тоже нравится. Он нравится им в постели, поскольку он откладывает введение на столько, на сколько советуют умные люди — правда, для некоторых дам это слишком медленно и поздно. Ну и жена у него есть, разумеется.

Но Фрэнк всегда был осторожен. Он постоянно твердил, что женские тела усеяны коварными дырками. Когда тебе уже невмоготу терпеть, они захватывают тебя и держат, и когда ты вновь опускаешь свой член на простыню, ты сам и все твое остается внутри. ТАМ. Я ему сказала, что женское тело выматывает нервы еще почище, когда сама в нем обитаешь. Он мне не поверил. А теперь все покатилось под откос — и его трусоватое здравомыслие, и все остальное.

* * *

Отец утверждал, будто знает секрет счастья. Говорил, что от счастья лучше держаться подальше. Ему-то почем знать? От него в комнате остался только один огрызок — все остальное мертво или не здесь.

Кусок моего отца, сидящий на нижнем этаже, хитер, как черт. Его рабочий глаз прижмурен, а мертвый — налит яростью. Он знает, как остаться в живых, он собаку съел на мести. Он говорит: «Учитель, который драл меня за ухо, мертв, да и ухо мертво». Он говорит: «Я покупал этот дом двадцать пять лет. Банкир умер, деньги иссохли, дом полумертв — как и я. Но лишь наполовину».

У матери тоже есть свои мелкие злодейства. Она наливает ему чай, она оставляет телевизор включенным на полную катушку. Иногда застигает его за попытками нажимать на кнопки палкой и тогда отбирает у него палку со словами: «Разобьешь кинескоп — весь ящик взорвется».

Это неправда, что мать не любит отца. С какой любовью и терпением она ухаживает за его париком. Могла бы уже сто лет назад его выбросить — но нет. Скривившись, она надела резиновые перчатки, содрала парик с его головы и швырнула в стиральную машину. Мне нравится воображать, как он там кружится в компании ее трусиков и лифчиков, точно крыса в вихре вальса, но для таких извращений моя мать слишком хороший человек. Парик был выстиран отдельно. Сначала она замочила его в дезинфекционной жидкости, чтобы прикончить наверняка. Основная стирка производилась с целой пачкой биопорошка. Вместо умягчителя она добавила бальзам-кондиционер для волос — вот какая она предусмотрительная и добрая.

Парик был вывешен на веревке, где впитывал в себя солнечные лучи и изводил кошку. К концу дня его было не узнать. Правда, он немножко сел — но, к счастью, с головой отца произошло то же самое.

Теперь по утрам, повернувшись спиной к черепу моего отца, она причесывает парик. Энергично водит туда-сюда щетинной щеткой, потом оборачивается и коронует отца — одним изящным жестом. Одергивает парик сзади и еще раз — обеими руками, симметрично — по бокам. Все это делается в молчании. Они оба смотрят в пространство; правда, иногда отец неотрывно пялится на нее своим мертвым глазом. Она никогда не произносит запретных слов (лысый, детский чепчик, парик). В их возрасте это должно быть получше секса.

И все равно с матерью я ссорюсь. Наверху, в месте, где следовало бы находиться распахнутому окну, она повесила три запретные фотографии моего отца при его подлинных волосах: фото с их свадьбы, фото матери в медовый месяц — она сидит на коврике со мной в животе; и фото отца на том же самом коврике, стоящего на голове. Порнографическая экспозиция.

Отец не в состоянии подниматься по лестницам, так что он никогда не увидит этих трех лысых фотографий, висящих на стене. Мать думает, будто повесила их подальше от его глаз из любви к нему. Говорит, что хочет сохранить все в памяти таким, каким оно было на самом деле. Можно подумать, она не знает, что видеть вещи такими, каковы они на самом деле — самая страшная месть на свете.

Мать сидит на коврике. Отец стоит на голове. Его гениталии мирно перевернуты вверх тормашками — наслаждаются гравитацией. Для меня нет лучшего определения любви — ее тяжести и невесомости, ее сладостного парения вверх тормашками — чем фотография, где мой отец дает отдохнуть своей мошонке на фоксфордском ковре, на солнышке, в первые часы моей жизни.

* * *

Маркус закопался в беседу с Джо о том, какая она замечательная. Копай-копай, написано у нее на лице. Утром тебе все будет без разницы.

Фрэнк снял обручальное кольцо и сунул себе в рот. Вытащил, зажал на манер монокля между нижней губой и носом. Всосал обратно в рот, и, зажимая губами и зубами, просунул сквозь него язык. Пьян, что ли? Смотреть на него не хочется. Не желаю я видеть влажную, умопомрачительную красноту его языка. Не желаю видеть, как золотое кольцо, напяленное на этот язык, чуть не лопается. Мне страшно, что Фрэнк проглотит кольцо и оно застрянет у него в пищеводе или в сфинктере, запирающем сверху его желудок, или в его пилорическом сфинктере, или бог весть в каком еще сфинктере из известных мне поименно.

Фрэнк Фрэнком, а я, похоже, и сама пьяна. Я воображаю его пищеварительный тракт, весь вымощенный и обшитый золотыми кольцами — как вывернутая наизнанку шея женщины из африканского племени масаев.

Я говорю:

— Вынь эту штуку изо рта, пока не подавился, — и Фрэнк хохочет, точно над удачной шуткой. Любовь мужчинам не к лицу.

Я говорю:

— Ну, как, скоро излечишься?

— На сей раз никогда, — говорит Фрэнк.

— Фрэнк, мать твою за ногу. Идиот хренов. Просто перетерпи. Перетерпи, подержи язык за зубами, и будешь в порядке, — а Фрэнк опять смеется.

— Она знает, — говорит он. — Я ей на той неделе сказал.

— Ну так возьми свои слова назад. Не делай этого, Фрэнк. Даже не думай. Не разбивай мне сердце, — голос у меня искренний. Наверно, я пьяна. Я пьяна.

Не могу с чистой совестью утверждать, что я запомнила все откровения, прозвучавшие после того, как Фрэнк много-много смеялся, а потом немножко-немножко поупирался, а потом еще чуть-чуть выпил и, наконец, выпалил, что влюбился как дурак в… (кошмар какой!)… в собственную жену. А она и знать не желает. Ей-то это зачем спустя пятнадцать лет?

Что мне по-настоящему запомнилось, так это одна леденящая подробность — шрам (он у нее с детства). Так в невероятно красивого ребенка влюбляешься за его заячью губу — за изъян.

— Конечно, ты любишь свою жену, мудила, — говорю я, чувствуя, что надо мной издеваются.

— Жену любишь как жену, — отвечает он. — А тут не любовь, а чистая автокатастрофа.

Фрэнк боится сердечного приступа. В полумиле от дома у него встает, и если б он не принимал мер, стояло бы до завтрашнего утра, до самого ухода на работу. Встает, если он слишком торопится ее поцеловать, когда она говорит: «Это ты?»; если он ласково притягивает ее к себе за бедра, чувствуя под ладонями кости, вжимая пальцы во впадинку, что к северу от ее подвздошного гребня. Встает, если он прикасается к ней в неудачный момент, к примеру, когда она стоит у плиты с кастрюлей в руках или говорит по телефону, или вытирает нос малышу, или в любое из сотни мгновений, когда она сама себя не помнит, а ему хочется довести ее любовью до беспамятства, хочется теребить ее бугорок, как ребенок теребит узелок воздушного шарика. Встает, если он опрометчиво тянется к ней, когда ей неохота или некогда, и она отстраняется, как вольна делать жена — но не женщина, которую он так любит, что аж больно.

— Ну, это должно быть приятно, — говорю я. — После стольких-то лет.

Шел бы ты на хрен, Фрэнк.

— Я до нее дотронуться не могу, — говорит он. — Ей кажется, будто я завел себе какую-то девятнадцатилетнюю, а к ней подъезжаю, потому что совестно. Она все мои грязные рубашки перенюхала, как полицейская ищейка, ничего не вынюхала, конечно, потому что ничего и нет — и разгромила вдребезги кухню. Сказала, это последний раз. Сказала, что ищет, куда бы податься.

Ничего смешнее я в жизни не слышала, и я хохочу, пока мне не становится хорошо.

Фрэнк улыбается. Он влюблен, и самые обыкновенные вещи невыносимы, сами на себя не похожи, сладостны. Даже я прекрасна — здесь, по ту сторону стола — хотя кто может поручиться, что это действительно я. Заглянув Фрэнку в глаза, я с тревогой вспоминаю о Стивене — и тут до меня доходит.

— И сколько уже все это длится?

— Не знаю. Вечность. Недели две.

— После того, как ты сходил к букмекеру?

— Я все время хожу к букмекеру.

— После «Золотого кубка»?

— Как ты догадалась?

— Да вы мужчины, все такие, — вру я. — Когда вы думаете, что выигрываете, для вас разом всё меняется.

Напротив Маркус рассказывает Джо, как ему хотелось бы в нее влюбиться. Джо улыбается. Она знает, что у него просто привычка такая — осыпать людей оскорбительными комплиментами.

— Ты настоящая, — говорит он. — Ты натуральный продукт. В тебе есть все, перед чем я преклоняюсь.

— Ну так давай, влюбляйся, — говорит Джо. — Я не против.

— Я слишком перед тобой преклоняюсь, — говорит Маркус.

На том конце стола даже у Люб-Вагонетки глаза подернулись мечтательной дымкой, она играет ножом, который держит в руке — каждый убивает то, что любит.

— Главное, ты не честолюбива, — говорит Маркус Джо. — Хотя ты лучше нас всех, вместе взятых. Ты терпишь сотню мерзавцев. На тебе вся лавочка держится — а ты даже не жалуешься.

— Работа у меня такая, — говорит Джо.

Люб-Вагонетка водит кончиком ножа по ободу своего бокала. Если я сейчас же не затею драку, она произнесет речь.

— Чего это мы о работе заговорили? — спрашивает Джо.

— Я говорил о тебе, — говорит Маркус.

— Да-а?

— Я тебе объяснял, какое ты чудо, а ты и слушать не хочешь.

— Точно.

— Ты слишком спокойная, Джо. Слишком спокойная для своей зарплаты.

— Ну, значит, мне положены сверхурочные, — говорит она и косится на часы.

— Не волнуйся, Джо, — громко говорю я. — Маркус в настоящих не влюбляется, даже когда хочет. Маркус влюбляется в шикарных дамочек, чтобы ему казалось, что он в кино.

— Всезнайка хренова, — говорит Маркус.

— А потом он говорит им, что больно уж они ненастоящие. У него сердце бедняка.

— Лучше такое сердце, чем никакого.

— Ага-ага.

— Эй вы двое, не заводитесь, — говорит Джо. — А то я не выдержу.

Я гляжу на Маркуса, а он — на меня, и мы оба страдаем, что не можем перестать пользоваться этими беспутными органами — сердцем и языком: ведь оба они лживы, а замены им все равно не найти. Бедненький Маркус, говорит бедненькая, пьяненькая Грейс. Нелюбовь и безлюбье — два сапога пара. И поэтому я говорю:

— Или ты думаешь. Или ты думаешь… ох, катись на хер.

* * *

Отец работал в управлении электроснабжения. Надевал шляпу, выходил из дверей и включал Республику Ирландию в сеть. В одиночку ставил опоры, вязал кабеля, опутывал страну сетью проводов. Вращал турбины, спасая старушек от мрака. Каждый отец — герой. Каждый отец любим. Отцам живется легко — в определенном смысле.

Но моему отцу жилось нелегко. Этот человек должен был учить детей плавать и при этом не замочить головы. Этому человеку был противопоказан ветер, но он сажал нас на велосипеды и переставал придерживать седло — не раньше надлежащего момента. Этот человек терпеть не мог историю, но купил телевизор, чтобы мы могли увидеть Луну.

К фактам мой отец относился как к леденцам, которые таскал в кармане — порой выуживал наружу с удивленным видом: «надо же, еще один завалялся». Он всерьез интересовался низковаттными лампочками. Светофоры вгоняли его в сентиментальное настроение. А при одном взгляде на детей у него разбивалось сердце.

На свете великое множество отцов, которые могли бы мне достаться. У меня мог бы быть отец — гроза автобусов: он шлялся бы по улицам, говоря автобусам-двухэтажкам: «Гуоэрроухвдах», садился бы на углу и с боем выскакивал, не дожидаясь следующей остановки. У меня мог бы быть отец-солдат, который бы нанял меня за пятьдесят пенсов начистить пуговицы и сказал бы мне, что мужчины — скоты. У меня мог бы быть отец Маркуса, он поднимался бы по лестнице в кальсонах, лился бы ласковый дождь, а корова маялась бы маститом. У меня мог бы быть отец Люб-Вагонетки, ходячий стопарик, без пяти минут протестант, который бы выписался из больницы вечером в четверг, пришел домой, зашелестел газетой и объявил: «Надо будет подыскать работу в Англии. Что бы там ни говорили об англичанках, стирать они умеют».

Вместо этого мне достался отец из среднего класса, простой человек, который купил новый дом для своих новых детей и зажил лучше, чем раньше. Разве можно винить его за то, что он придержал кое-что и для себя?

* * *

Джо опять колотит вилкой об стол. Случайно задевает собственный подбородок — кажется, сама не заметив. В остальном она выглядит трезвой, как стеклышко.

Маркус говорит:

— Это ты должна стоять у руля, Джо.

— Да не хочу я стоять у руля.

— Надо хотеть. Ты лучше нее. Ты лучше…

Люб-Вагонетка положила нож на стол. Похоже, созрела. Джо отпихивает свою тарелку, точно дурное воспоминание, — а Люб-Вагонетка расценивает это как знак, чтобы встать.

— Да зачем мне хотеть? — говорит Джо.

— Не делай этого! — кричит Фрэнк, а Люб-Вагонетка улыбается.

— Потому что ты классная, вот почему. Ты настоящая.

— Да что это такое — «настоящая»? — говорит Джо. — Мне неохота суетиться.

— Погляди на себя. Ты суетишься.

— Не делай этого! — кричит Фрэнк, а Люб-Вагонетка поднимает бокал.

— Ты умная. Ты в курсе событий. Ты олицетворение всей страны.

— Ни хрена ты про меня не знаешь, — говорит Джо, отмахиваясь от него. — Олицетворением страны я была один раз — когда меня изнасиловал один богатый козел. На пару с налоговой инспекцией. Адвокат. Видал-миндал? О том, что необходимо обоюдное согласие, он в жизни не слышал. Ну да фиг с ним. Я свою работу люблю.

Джо пробирается сквозь тишину, которая воцарилась ради речи Люб-Вагонетки. Когда она поднимает голову, одновременно начинается дюжина разных монологов.

— Я свою работу люблю, — говорит она, пока Маркус говорит:

— Ты свою работу любишь? — а я говорю:

— Нет желающих доесть этот торт? Ореховый, — а Фрэнк говорит:

— Золотой стол, — а Люб-Вагонетка говорит:

— Сто пятьдесят. Эх! Что еще тут скажешь? — и опять садится. А с другого конца стола доносится голос Гэри, выводящий: «Моя любовь сказала мне: Роптать не станет мать, отец не будет презирать, что род твой небогат», — и все мы облегченно вздыхаем. Теперь Джо снова станет нашей Джо, потому что, коли уж дошло до пения, у нее ангельский голос.

Были исполнены следующие песни:

Фрэнк (то и дело пуская петуха): «На могиле твоей распростертый»

Маркус (на ура): «Реглан-Род»

Все: «Кэррикфергус».

Люб-Вагонетка — и не думали упрашивать.

Дамьен (аккомпанируя на ложках): «Нью-Йорк, Нью-Йорк»

Я (страдальческий речитатив): «Древний треугольник»

Джо (со сладостным отчаянием в голосе): «Когда другие губы» (и по особому заказу) «Пей за меня лишь глазами».

К тому времени все уже прилично захорошели, и мы сидели в приливной волне дружбы, молоком затоплявшей комнату, и мы сидели по самые подмышки в молоке, не зная, внутри нас эта покрытая пенкой жидкость или снаружи — ясно только, что где-то совсем неподалеку. Мы нащупывали лохмотья пенки и отдирали, а наши взгляды сентиментально скользили с предмета на предмет, не задерживаясь ни на одном из них, словно не выдерживая того глубокого смысла, которым был наполнен каждый.

Молоко затопило зал от стены до стены — его мениск[11] выглядывал из-за деревянной кромки, раскачивал остров, которым стал стол в этом почти неприличном, человеку по пояс море. Фрэнк говорил о Золотом Круге Не-Помню-Какого-Города, где Маркиз и Маркиза, Монсиньор и его племянница, Генерал и его учтивый адъютант плели остроумные каламбуры и политические интриги, спорили на все свое состояние, что их ничем не рассмешишь, а тем временем люди под столом, безымянные и все, как один, голодные, зарабатывали свои гроши тем, что деликатно, уважительно, смекалисто проедали себе путь через собравшихся гостей — хватали немытыми пальцами и рвали острыми мелкими сифилитическими зубами.

Вот что непременно должен был нам сообщить Фрэнк, а молоко тем временем поднялось, залило столешницу, образовав холодное чистое, идеально плоское озеро, потом просочилось под блюдца и начало приподнимать их все разом, но тут кто-то шевельнулся, и по молоку побежала рябь, и блюдца уплыли от нас гуськом — некоторые, правда, закружились на месте, повинуясь неведомым течениям — а маленькие мужички-молочняки (родичи водяников) с губами, как у гуппи, и плавниками в форме крыльев, деликатно пощипывали мокрую сладкую морскую капусту, которой поросли наши лобки.

* * *

— У меня от тебя глюки, — сказала я Стивену.

— А ты на меня не смотри, — заявил он. Я отвернулась к стене и заснула сном младенца.

ПЕРЕКЛЮЧАЯ КАНАЛЫ

Едучи к родителям, я еще по дороге заметила: весна. Похоже, хорошая погода — монопольная собственность моих отца и матери. Все было чистое, и от каждого предмета тянулась некрупная, четко очерченная тень. Дом кишмя кишел призраками салфеточек, подстаканников и накидок, давным-давно выброшенных моей матерью в помойку. На отце был костюм, какие принято надевать для морских прогулок на яхте, а его белье отчетливо благоухало то ли «Комфортом», то ли «Скакуном». Опрятность денег не стоит, говорит мать. Я с ней не согласна. Просто есть люди, которым опрятность дана как талант. Кстати, именно поэтому мать любит весну — время, когда людей можно увидеть такими, каковы они на самом деле; время, когда я похожа на комнату, где что-то медленно подгнивает — а на матери будто только что обивку сменили. Мне кажется, это потому, что она перестала расти — ведь так было не всегда. Когда мы были маленькие, она выглядела не опрятнее меня. Рабски служила своей стиральной машине, которая платила ей черной неблагодарностью.

Отец смотрел телевизор с таким видом, точно он настроен не на тот канал. И это не единственное загадочное проявление его болезни. Мозговая травма высвободила массу скрытых возможностей. Комнату он разглядывает, как мог бы разглядывать собственную голову изнутри. Словно подозревая, что червячки электрических разрядов выбрались из стен и подтачивают обои.

— Как ты, папа?

— Отлично, отлично.

— Телевизор чем-нибудь радует?

— На нем были цветы, но теперь их нет.

Мать, мысленно шлепнув себя по руке, выбегает из комнаты. Возвращается с букетом подснежников в низкой плошке и ставит его на телевизор.

— А теперь как?

— Отлично, отлично.

— Подснежники.

— Да.

— Я просто выносила их воды подлить.

— Подводники.

— Подснежники.

— Да.

— Это мираж! — воскликнул он внезапно. — Это мираж! — и просиял.

— Мираж, — сказала мать, — мираж-мираж-мираж-мираж. Нет, милый, это оазис. Они в оазисе.

— Нет, — сказал он. — Нет!

— Сдаюсь, — сказала она.

— Что это такое — мираж? — спросила я.

— Вот это, — произнес он, указывая на экран.

— Метко сказано, — произнесла я. — Можешь еще раз повторить.

— Вот это, — произнес он, указывая на экран.

— Не дразни его, — сказала мать.

— Как он? — спросила я.

— Я здесь, — сказал отец.

— Вот именно, — сказала мать. — Он, точнее говоря твой отец, идет на поправку, спасибо. А как там работа?

— Как обычно.

— Какие чудеса и приключения?

— Нет, обычная бодяга. Типичный город паникеров.

— Да поговори же ты со мной, ради Бога.

— Поговорить. Ладно.

— Я здесь с отцом сижу с утра до вечера.

— Ну хорошо. Ну хорошо. Все, как всегда. Пару недель назад одна наша героиня ушла в подполье, исчезла, и мы опоздали на самолет, так что пришлось ее вместо Крита отправить в Киллэрни.

— А что, на другой рейс уже нельзя было достать билетов?

— На другой рейс — запросто, но где бы мы взяли другую группу. Съемочную.

— Их ведь на телестанции полным-полно.

— Каждая работает в свою смену, мама. Не знаю, может, и удалось бы найти. Была суббота. Во всем здании никого, кроме нас. Не знаю. Может, и удалось бы.

— Гиблое дело.

— Верно. Короче, Киллэрни. Штука в том, что мы уже объявили в передаче, что летим на Крит, чего-то наболтали насчет залитых солнцем пляжей и так далее. Все это дело пришлось вырезать, и я должна была на коленках выпрашивать аварийную озвучку, искать Дамьена, буксировать его в офис, мучо[12] оскорбленного в лучших чувствах…

— Озвучку? — переспрашивает мать. — Ну да неважно.

— Факты были преданы огласке, — говорит отец, — и Мэрфи дисквалифицировали.

— Замнем, — говорит мать. — Я не спрашивала.

— Ага, — говорю я. — Короче, приходит он в звукорежиссерскую…

— Это делают с иностранными фильмами! — сказала мать. — Это делают с иностранными фильмами, милый. Чтобы казалось, будто люди разговаривают по-английски.

— Вообще-то это называется «дубляж», а «озвучивание» — немножко другое.

— Господи Исусе! Думаешь, я сама не знаю? Сижу тут с отцом, как на цепи. Ты могла бы быть потерпеливее, но где уж тебе. Хотя бы по телефону.

— Вот телефон, — сказал отец, указывая на телевизор.

— Тихо, погоди, дай мне с дочерью твоей поговорить.

Телефон зазвонил.

— Ишь ты, — сказала мать и пошла в холл к телефону.

Я перевела взгляд на отца: он безмолвно говорил сам с собой. Умолк, злобно покосился на телевизор. Живая сторона его лица нервно напряглась. Я вдруг испугалась, что он собирается наложить в штаны. — Мама! — вскрикнула я. — Мама!

Из холла донесся ее смех. Я, не чуя под собой ног, рванулась к телевизору и начала щелкать кнопками, чтобы отвлечь отца.

Несколько женщин в сари разбивали кокосовые орехи. Это был документальный фильм семидесятых годов, снятый на кинопленку. — В конечном счете, — произнес закадровый голос, — кокосовый орех воплощает собой Эго.

Я нажала на кнопку. — Марлен, возьми себя в руки, — сказал какой-то австралиец. — Ситуация не столь серьезна, как кажется, — сказал какой-то политик. — Рыцарь Любви идет тринадцать к двум. — Я же тебе говорила, — сказала пластилиновая улитка. — Да! — сказал отец. — ДА! ДА! ДА! ДА!

— Что ты с ним сделала? — спросила мать, входя в дверь.

— Не знаю. Может, он в туалет хочет?

— Когда он хочет в туалет, он не говорит «да». Он говорит «канал».

— Что?

— Ну а мне-то откуда знать? Может, потому что канализация, может, потому что кишки, может, потому что «анальный». Он так говорит, а ты не знаешь, что он так говорит, тебя ведь здесь не бывает, тебе ведь плевать. А когда ты все-таки до нас доползаешь, только и делаешь, что его нервируешь.

— Я просто переключила на другой канал.

— Может, он этот канал и имел в виду, — сказала мать. — И не трогай телевизор — от него отец еще больше бесится.

Она села:

— Я рада, что ты здесь. Ты сама знаешь, я правда рада. Давай рассказывай свою историю дальше, не обращай на меня внимания.

— Да нет никакой истории.

— Тебе пришлось делать озвучку.

— Тринадцать к двум, — участливо подсказал отец.

— Т-с-с, — сказала мать.

— Короче, мы в звукорежиссерской. Это такое место, где микшируют звук и, если хочешь, можешь что-то добавить — например, дополнительные аплодисменты.

— Не задирай нос перед родителями, — сказал отец. Мы вытаращили глаза.

— Давай дальше, — сказала мать.

— Давай-давай, — сказала я. — Какое уж там «дальше». Просто мы два часа вырезали слово «Крит» и пытались вставить «Киллэрни», и, конечно, ничего не влезало, потому что «Киллэрни» состоит из трех слогов, а «Крит» всего из одного. Тогда мы попробовали проговаривать «Киллэрни» быстро-быстро, потом попробовали проговаривать «Киллэрни» быстро-быстро-быстро, потом решили заменить «Киллэрни» на «Керри», и в итоге получилось что-то типа «Кри» — то есть, ни Крит, ни Керри. И ничего тут поделать было нельзя, так что мы все разошлись по домам.

— Ну и все сошло нормально, — сказала мать. — Я даже не заметила.

— Да? Классно. И куда они, по-твоему, отправились?

— Я просто подумала, что есть такое место Кри, о котором я не слышала. Кажется. Правду сказать, я вообще не стала особо над этим задумываться, так что нечего мне теперь надоедать. Все это было и прошло.

— Да? Авиакомпания рвет и мечет, потому что я вырезала ее халявную рекламу, ведь мы их не в Киллэрни должны были отправить, правда ведь? Значит, мы нарушили контракт, и теперь, похоже, до конца жизни будем посылать все парочки только в Баль-Блин-Бриггэн.

— А с отпуском ничего не получится?

— МАМА! Они не спонсируют отпуска для сотрудников.

— Я имела в виду, не получится ли у тебя взять отпуск и от всего этого отдохнуть, ГРАЙН.

— Да. Нет. Не знаю. Пока молчат.

— Это та передача, — сказала мать, — с молоденькой девчонкой в оранжевых колготках и с тортом.

— Ты слишком ярко телевизор настраиваешь. Да.

— Разве ты не знала, что она беременна? Я хочу сказать, неужели не заметила?

— Нет.

— Наверно, мало ты беременных в жизни встречала, — сказала она, — время теперь такое. Да, нахальства ей не занимать. Сама в положении, а поперлась на шоу знакомств. Как тебе это?!

— Мама…

— Ну да ладно. Это Стивен звонил. Говорит, когда ты вернешься, его не будет, нужно улетать.

— Стивен?

— Извини, ты поговорить с ним хотела?

— Как он узнал этот телефон?

— Ну, ты-то его забыла много лет назад.

— Прости. Конечно.

— Ничего не «конечно». Я ему сама телефон дала, на той неделе.

— Ну, мама! Ой, блин, прах тебя подери.

Мать засмеялась.

— Значит, теперь регулярно беседуете? — сказала я.

— Он советует мне лошадей.

— Каких еще лошадей? — спросила я. — Ты же не играешь на бегах.

— Ну, сегодня, к примеру, Рыцаря Любви. Ставка — фунт. Пришел первый.

— Тринадцать к двум, — подсказал мой участливый отец.

— А знаешь, — сказала она, — иногда мне начинает казаться, что с твоим отцом не так все просто.

— Вот телефон! — сказал отец, указывая на телевизор. Начался «Ангелус»: картинка с архангелом Гавриилом, электронный колокол.

Мать преклонила голову.

— Дон-н! — сказал колокол.

— Да! — сказал отец.

— Дон-н! — сказал колокол.

— Да! — сказал отец.

— Дон-н! — сказал колокол.

— ДА! — сказал отец. И парик на его голове энергично подпрыгнул.

ЖЕЛТЫЕ ГЛАЗА

Вернувшись от родителей домой, я чувствую, будто нахожусь одновременно в двух местах. Случись это у них, я бы не удивилась, но у меня дома… Моя собственная входная дверь вселяет в меня сомнения: не могу понять, то ли я приехала сюда, то ли, наоборот, сейчас уеду навсегда; вставь ключ в дверь — «это всего лишь я» — перешагни через деревянную седловину. Линолеум миссис О’Двайэр по-прежнему устилает холл, хотя ее призрак отправился в мусорный бак вместе с креслом, в котором она умерла, и отметиной смерти на этом кресле — не на сиденье, а в самом неожиданном месте, на спинке.

Вечерний сумрак отказывается сгущаться. Дни удлиняются — и болят, болят нестерпимо, расширенные, как зрачки, и какие-то иллюзорные. Мой дом не создан для такой уймы света — он просто не знает, что с ней поделать.

— Это всего лишь я, — повторяю я. Ответа нет. Стивен ушел. Мне его не хватает.

Я изобрела стародевический ритуал, который мой дом обожает. Обходить комнаты — все равно, что рассказывать наизусть алфавит моей жизни. На кухне я начинаю готовить соус для макарон и резать лук; каждый раз, когда я режу лук, я думаю о своей школьной подруге, которая показала мне, как правильно резать лук — редкостные познания для маленькой девочки. Я думаю о том, что эта моя подруга никак не могла научиться ладить со своей судьбой, о том, как люди умирали ей назло, а катастрофы оборачивались удачами и наоборот. Теперь все, что она делает, принадлежит ей самой, а я так и осталась везучим цветком в проруби.

Итак, я режу луковицу от стрелки к корешку и кладу обе половинки на доску разрезом вниз, а потом секу каждое полушарие крест-накрест так мелко, как вздумается. Вдоль-поперек, вдоль-поперек. Нож описывает дугу — так часовая стрелка крошит время на циферблате — и с каждым его движением множится число кусочков. Когда нож доходит до «полудня» — порой в «одиннадцать», а иногда уже в «десять» — половинка луковицы рассыпается на части. И сколько же выходит кусочков? Несколько сотен. Всего-то от шестнадцати разрезов — и удача тут ни при чем.

Добавляю в соус оливки и пытаюсь вспомнить, когда я впервые их попробовала. Ставлю макароны на огонь, иду в ванную и вижу, как мать пылесосит лестницу. Волоча за собой пылесос, она проводит насадкой по очередной ступеньке и тут же, не вставая с колен, влезает на нее. Передвигается, как гусеница. На грязное никогда не встает.

В ванной я чищу зубы. Стучу щеткой по краю раковины — и это звук мужчины, идущего к моей постели. Хорошего, между прочим, мужика, хотя мое тело запомнило его на свой лад. Между двумя «тук» по щербатой эмали миссис О’Двайэр, по раковине с потерянной пробкой и сливом, окаймленным экземой, я вспоминаю, как лежала на постели, или сидела на постели, или стояла у окна, одетая, раздетая догола, раздетая относительно (но всегда босая), дожидаясь пока распахнется дверь, дожидаясь, чтобы он увидел, какой я ему приготовила букет из первых эмоций, а остальное оставила на его усмотрение. Тук. Тук.

Я иду с ужином в гостиную и гляжу на обои. Примерно с месяц назад они начали отставать от стен, вспухли большими пузырями, точно из-под них медленно-медленно, в ритме рапидной съемки всплывают какие-то твари. Сразу после переезда я все покрасила в цвет магнолии, потому что — сказала я — нельзя принимать решения с кондачка: дом сам должен вырасти вокруг тебя. Он меня услышал и вырос.

На телеэкране Опра беседует с женщинами, родившими детей, которых вообще не ждали: пока из этого самого места не вылезла лысенькая головка, думали, просто несварение желудка….

— В торговом центре? — говорит Опра. — Ох, подруга, это надо же…

— В торговом центре, — говорит женщина. — Я была в шортах, а она ра-аз…

— Ей-то какая разница! — говорит Опра. — Этой малютке было все равно, во что ты одета!

— Правда, — говорит женщина. — Даже не стала ждать, пока я шорты сниму, просто мыр-р — и выскочила из штанины!

Зал взвыл. Толстухи, подумала я. Слишком толстые для шорт. Слишком толстые, чтобы понимать, о чем, собственно, им сейчас рассказывают.

— Люди небось глаза вытаращили, — говорит Опра.

— Насчет людей не знаю, — отвечает женщина. — Мне не до людей было — сама все глаза вытаращила.

В углу комнаты, на стене, отделяющей меня от внешнего мира, обои выпучились по шву и шевелятся — манящие, как расстегнутая пуговка, как струпик в ожидании руки, которая его сковырнет. Пробую отодрать обои — так, из интереса. Известное дело — если уж начнешь что-то сдирать, перестать трудно. Бумага оказывается толще, чем я предполагала. Под краской цвета магнолии — идиотическая мечта миссис О’Двайэр, оранжевые колеса сансары (некий дизайнер грезил о Тибете, а попал в Чисуик). Тут я обнаруживаю, что колеса были лишь предлогом, ибо под ними кроется нечто, умело закамуфлированное под миленький ретро-ситчик — но в действительности это самый настоящий запах и слова отчаяния, аура убитых жен, топоров, вонзенных в головы, и трупов, замурованных в стене.

Миссис О’Двайэр похоронила мужа задолго до того, как умерла сама, не оставив после себя никого, кто мог бы предъявить права на нее и наследство. «Дому нужны дети» — сказала моя мать. Она хотела сказать, что только маленький ребенок понимает в коврах, что на стенах нужно рисовать — пусть выполняют свое предназначение. Она хотела сказать, что отсутствие детей — к несчастью, но она современная женщина и держит рот на замке. Тем не менее, ее панегирики деторождению и подстрекательские замечания Опры таскаются за мной по комнате, поэтому я начинаю сдирать со стен дырявый, прокисший ситец, обнажая подложенные под него газеты. Они наклеены в несколько слоев, скрепленных так прочно, что начинаешь гадать, против какой напасти создавался этот заслон.

Из-под листа «Спортивной жизни» за 1939 год, как начинка из слоеного пирожка, вылезает на свет божий обрывок газетного анонса «Театр-Ройэл»:

ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ГРАНДИОЗНОЕ РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

СЦЕНИЧЕСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Участвуют:

Знаменитая травести МАРСЕЛЛА ШОРТОЛЛ

Лучший в Ирландии юный исполнитель народных песен

БОББИ МАКДОНАХ (10 лет)

СЕМЕРО КАСТИЛЬЦЕВ с программой «Старый испанский сад»

Выдающийся баритон

МИСТЕР СЕСИЛ О’ШОННЕССИ

НА ЭКРАНЕ

МЭРИ АСТОР и РИЧАРД КОРТЕС

в кинокартине

«Я — ВОР»

(премьерный показ в Свободном Государстве Ирландия)

КАЛЕЙДОСКОП ЧУВСТВ! ДРАМА! ЛЮБОВЬ!

Над каминной доской оказался счет из одной из тех мясных лавок, где мясо берешь с прилавка, а деньги суешь в этакий старомодный ящичек, чтобы кровь не пачкала купюры. Тем не менее на бумажке кровь — естественно, высохшая, размазанные бурые кляксы; следовательно, счет она получила от самого мясника, а в кассу денег не отдавала. А может, заплатила честно, а кровь попала на бумажку каким-то другим путем. Купила она одну баранью отбивную. На обороте, женским почерком — список: «Отбивная. Отбивная. Отбивная. Отбивная. Котлета».

Я продвигаюсь вдоль стены, ритмично и яростно сдирая бумагу, чувствуя себя одураченной — а газеты тянутся за моей рукой бинтами и лоскутками. Обнажается штукатурка старомодно-розового цвета; когда я скребу ее ногтями, зубы у меня начинают ныть, фолликулы на предплечьях протестующе сокращаются и волосы решительно встают дыбом. К бумаге пристали розовые хлопья с острыми краями, но какими-то неопределенными контурами. Они скрывают под собой целые слова и фразы; иногда отлетают, как короста, оставляя на листке оспины смысла; порой бумажка рвется под моей рукой, оставляя на стене язычок-серединку.

КОРИЧНЕВЫЙ СКАПУЛЯР[13]  ИЛИ НАГРАДА ДЛЯ ВСЯКОГО КАТОЛИКА

ИЙ» Пресвятая Дева, по сл       ангелов, явилась Святому Симону Стоку,

речистыми руками скапуля         итского ордена и сказала; Такова почесть, уго

ванная вам, кармелитам, что       МРЕТ В СКАПУЛЯРЕ НЕ

ГНЬ ВЕЧНЫЙ; что зна             умрет, имея на себе сей скапуляр, тот буде

ЖДЕНИЕ ЧУДА:

бещание, данное Пресв              как «Обещание Скапуляра» столь чудесно

тным. Но оно правди          торические документы, как, например, цитир

истинность слов Свя          ния; во вторых, церковь поощр

кольких веков, и на чудеса и случаи небесного покр

до сего дня.

КАПУЛЯР ОРУДИЕ      И ЧУДЕС:

мемуарах о войне в Исп                  39) мы читаем: «Отцы-кармелиты Ис»

оступали письма со все      ними чудес, сотворенных скапулярами. Целый по

капуляр открыто на груди      отец-кармелит показал автору этих строк письм

сника, который был обстре     четырех пулеметов с расстояния в 700 —

около пятнадцати минут, и         ак благодарности Пресвятой Деве Скапуляра,

просто: «И вот я перед вами»      940)

Во время этого испанского вос            изма целые полки войск Франко носили

уляр открыто на груди. Ф           вятил флот Пресвятой Деве Скапуляра. На

ла одержана победа, первы           аз, отанный торжествующим войскам, вступивш

дрид «Идите в церко              той Девы Скапуляра и благодарите ее за изба

Испании

НЫЕ ПРИВИЛЕГ

егодня около ста полн           генций могут быть получены ежегодно пут

ы Скапуляру, не говор              счетных днях частичных индульгенций, все из ко

участь душ в Чистилище.

роме того, Скалуляроносе               ря заступничеству Пресвятой Девы, надеяться на спасен

лища в первую субботу после смерти. Такова известная «Субботняя привилегия».

Прочее:

кусочек письма: «омнишь, мы с твоей матерью провели столько счастливых в шутку. Мы даже говорили о тебе! Да, хотя мы загадывали на много лет в будущее, ничто не з ее глаза сиять так ярко, как надеж случится и все уладится. Нас разделяют бессчетные мили и я никогда не Я знаю, что вскоре меня ждет путешествие не в Ирландию, но в более счастливое обиталище (Deo Volente[14]), и тогда я смогу сказать»

4 порции. Тщательно промойте в соленой воде. Удалите глаза и с мозгами и сохраните. Если будут кровяные сгустки, потрите на ночь, залив доверху холодной водой. Выложите в кастрюлю.

Снимите крышку, удалите пену, закройте крышкой и тушите 5 часов. Закр

жидкость в миску. Отрезанную голову положите на доску

белый соус, смешанный с обваренными мозгами, доведите до кипения и

измельченный.

«ПЕТУШИНЫЕ ЯИЧКИ"

1 ф. жареной свинины вместе с кожей и шкварками ха

8 унц. панировочных сухарей 3

пол столовой ложки соли

5–6 порций. Замочите кожу и шкварки в

кастрюле с небольшим количеством во

смеси настояться. Порежьте кожу

в виде шариков

смазанная ж

яич

3

Трещины вокруг дверной рамы заткнуты сложенными кусками картона. На двух-трех — всего одно слово: «теопневмат», «милая», «остров Мэн». На оборотной стороне пакета от кукурузных хлопьев со старомодным петухом, который вот-вот закукарекает, стихотворение шизофренички (Надо бежать из этого дома).

Солдат по          Палатину шел

Блистал ег             солнце ствол

Аж Гос      ди прости.

И мне девчонке моло

Сказал: пощупай золо

Сунь ручку вот сюды.

Я ручку сунула, дер

уда, куд       не сказал,

Но ах       ан и тлен

Не твердый клювик золотой,

Но чертик драный тряпоч

Улег             ку мне.

солдаты р        яль, гробовщик с кислым лицом и е

оперная сопрано с люфой в руке

а остаток ее тела — в ванне и трупик Сергея

Нижински, чьи поминки это были.

P. S. Я знаю, кто такая Ближайшая Соседка. Если это письмо попадет на твои желтые глаза.

Мне захотелось, чтобы в дверь с очистительным ветром ворвался Стивен, чтобы от его крыльев в комнате стало тесно, а в руке он держал бы огненный меч. Ацетиленовая горелка тоже сойдет. Так или иначе, он оказался у меня за спиной — я это знала — с легким смешком, согревшим мне затылок, и номером «ТВ Гида».

— Прочти мне мой гороскоп, — сказала я. — И налей мне чаю. Или влезь на меня. Или собери с пола все это дерьмо. Только не стой сложа руки.

— Близнецы, — сказал он.

— Я не Близнецы, — сказала я.

— Близнецы, близок час перемен! Ваше сердце-качели знает, каково удариться о землю! Позвольте-ка человеку, которого вы любите, сесть напротив и вновь поднять вас на седьмое небо. Вы знаете, кого я имею в виду… Юпитер несется сквозь ваш третий дом, и удача благоволит вам. Освободитесь от старого и спойте гимн новому.

Итак, я изодрала комнату в клочья. Стивен висел у меня над плечом в состоянии божественного возбуждения. Отодрав от стены ковер вместе с газетами, я выпихнула получившийся рулон в окно; а когда он застрял, вышла в палисадник и стала тянуть — как ветеринар мертвого теленка. Он выскочил наружу весь разом, толкнув меня на клумбу, и с боем вырвался из моих рук: желтые ошметки бумаги разлетелись по мостовой, приземляясь в садиках моих соседей, прилипая к колесам их красивых машин, присасываясь к дыркам в их сетчатых заборах. Пусть что-нибудь прочтут для разнообразия. И плевала я, что обо мне подумают. Они сами много лет прожили с шизофреничкой и хоть бы словом обмолвились.

То толкая его перед собой, то волоча, я протащила старый диван через холл и спустила со ступенек на подъездную дорожку. Пружины с усталым скрипом отреклись от своих мертвецов — от подшивки журналов, изгрызенных мышью, которая устроила себе гнездышко в углу в те времена, когда парадная гостиная была слишком парадной для того, чтобы в ней находиться. В желудке мыши, тоже давно умершей, погибли: лицо девушки из журнала «Плейбой» за 1961 год (уцелели улыбка, белье-спецодежда и пластиковая полочка); руки Св. Димфны (если не ошибаюсь), святой покровительницы безумных, и макушка Гэя Бирна с бережно вырезанной и сохраненной фотографии.

Я намочила пол и стала отскребать бумагу ногтями — вся комната сделалась полосатой. Клей оказался сильнее меня; я подключила к кухонному крану шланг и притащила его в гостиную. Стивен сказал Не Делай Этого — исключительно для того, чтобы меня подзадорить, а я сунула ему в руку конец шланга, вернулась на кухню и отвернула кран. Я бежала вдоль шланга вместе с водой и, проскочив в дверь, как раз успела увидеть, как вода хлынула струей, ударила в пол, срикошетила россыпью корректорских значков и облила телевизор, который взорвался. Двести двадцать вольт по электроводяной дуге добрались до Стивена, который тоже взорвался. Две вакуумных полости одновременно лопнули, щедро разбавив воздух пустотой. Повеяло запахом горелых проводов — этакой смесью сардин с мочой. Воздух, на миг сохранив очертания Стивена, затем осторожненько размазал их, а комната заполнилась благоуханием амбры и жареного сезама. На полу журчал, плюясь водой, шланг.

Нет, конечно же, нет.

И когда утром я встала, комната была прекрасна. Стивен ободрал оставшиеся обои и покрасил стены в белый цвет, работая при свете луны, при свете краски и при сиянии, которое разливается по его лицу, как только он берет в руки кисть.

ДЫШУ

Как выходные? — спрашивает Джо, когда я появляюсь в дверях.

— Обои обдирала.

— Ага. Я тоже повеселилась.

Телик в углу включен, но без звука. Сквозь помехи пробивается викторина — снегопад из ртов и глаз. Призов — и тех не видно.

— Господи Исусе, — говорит Маркус. — Выгляньте в окошко. Что это? Передатчик. А это что? Итальянская викторина. Как живем?

— Доброе утро. Доброе утро. Он что — всю ночь был включен?

Мимо нас многозначительно проплывает Люб-Вагонетка. За пределами кабинета Люб-Вагонетки в общем-то не существует. Открытое пространство придает ей сходство с обычными людьми — похмельное лицо, зудящая синяя полоска сзади на голени. Так я и знала, что мое дело — труба.

— Можно тебя на минутку? — сказала она. Пришлось сходить и выпить чашку столовского кофе — вкус паники во рту, вкус чужой паники, разогретой по второму разу и говорящей тебе: «Привет».

Я вхожу в ее кабинет, гляжу на ее нос — нос как нос. Торчит посреди лица, как носу и положено. У ее ноздрей тоже вполне респектабельный вид, если не считать одного загадочным образом лопнувшего сосудика на самом кончике носа. Она обнюхивает окрестности, ищет, на кого бы свалить вину. Вину за что — не имеет никакого значения. Зрительский рейтинг упал — вот вам и затравка.

Нос Люб-Вагонетки день-деньской разговаривает с ней — безо всякого участия разума. Разум старается занять ее другими делами — типа, как победить, как не сесть на иглу. Но иногда ее лицо каменеет, как морда собаки, сосредоточенно нюхающей ветер.

Побеждать нелегко. Она желает, чтобы я ей посочувствовала — ведь ее путь к победе так тернист. Первым делом она объявляет, что эти козлы опять под нас копают. Программу вновь собираются снять с эфира. Дамьен опять отмочил похабную шуточку, на сей раз по-ирландски. Оказывается, то был каламбур, где обыгрывались «Куманн-на-нГэл»[15] и оргазм с пуканьем. Никто из нас его не понял, поэтому я и не вырезала.

Она прокрутила шутку на мониторе, точно я в жизни ее не видела — нажала на «стоп», отмотала назад, показала еще раз. Этакая баба за рулем, вновь и вновь дающая задний ход в стену. И все время, по своему обыкновению, похохатывала. То была катастрофа на склеенном в кольцо обрывке пленки, запиленное нашей иглой время. Проблема была покрупнее похабщины. Это я, я поцарапала пластинку так сильно, что та аж подпрыгнула. Я вырыла яму, которую ни обойти, ни засыпать.

У Люб-Вагонетки величаво-красивое лицо, но дряхлые руки. Они похожи на авоськи, которые случайно стали вместилищем для плоти и случайно обрели форму рук. Маленькая карта из морщин, судеб и шрамов. Стоит мне мельком взглянуть на ее руки, и я начинаю ей сочувствовать. Руками она разговаривает — паранойя вселила в нее страх быть узнанной по голосу.

— Мы опять в глубокой заднице. Я пытаюсь спасти программу, ясно? Я пытаюсь спасти тебя — если только это возможно.

Интересно, что говорят ее руки. «Ты мне нужна — вы все мне нужны»? А может, она играет с ножом — проверяет, реален ли он.

— От чего?

— Грейс, я на твоей стороне.

— Я знаю.

Молчание. Я могу запросто подсказать ей текст. Я говорю:

— Наверху перемены. Похоже, Мэрфи идет на повышение в другой отдел и наши программы курировать больше не будет.

— Это значит, что нам конец. Мэрфи был одним из наших лучших друзей. Я знаю, что на Рождество он нас обругал — но только для блезиру. Он не может в открытую показать, что он на нашей стороне.

— Он ни на чьей стороне.

— Он на той стороне, где рейтинги. То есть — на нашей.

— Зато Макналти никуда не денется.

— Макналти не в счет. Он — камень у нас на шее. Он только прикидывается, будто за нас — на тот случай, если наша возьмет.

— Я слышала, он возвращается. Я слышала, Мейхон решил его спихнуть.

— Ну, если он вернется, то точно нашу сторону держать не будет.

Она смеется. Говорит:

— Грейс. Я прямо боюсь, уж больно тебя заносит.

— Откуда мне было знать, что он сказал «оргазм» по-ирландски? Я даже не ожидала, что ты такое можешь отловить.

— Там был тот дурацкий овощ.

— Да ладно тебе.

— Да и это самое тут ни при чем.

— Оно никогда ни при чем.

— Носить мини-юбку, — говорит она, — и виснуть у первого встречного на шее — не одно и то же.

— А пошли они на хрен, — говорю я. — Им по-всякому нравится.

— Послушай, — говорит она, — чтобы стереть тебя в порошок, Мэрфи понадобится всего пять минут в год. Бывают годы, когда он просто забывает. Но ему достаточно пяти минут в год, чтобы сломать тебе жизнь — бесповоротно, чтобы больше о тебе не беспокоиться. Ему деньги платят за то, чтобы он не беспокоился о людях. Однако, насколько мне известно, он действительно хочет, чтобы эта программа имела успех.

— А я, значит, не хочу?

Промах. Надо было смолчать. В комнате не один параноик, а больше, и стоит только ввязаться, как никаких шансов на победу не остается. Телевизор в углу начал сползать на другой канал. Ее жалостные руки трепещут на фоне панорамы, снятой с вертолета, которая отказывается прерываться — правда, иногда переворачивается кверху пузом, чтобы взглянуть на небо.

— Это серьезно, Грейс. Ты и представить себе не можешь, как они нуждаются в том, чтобы их ублажали.

Пять минут спустя я выхожу из ее кабинета, не представляя себе, что такое «серьезно», но зная: во всем виновата я. Мочевой пузырь у меня полон — бог весть почему. Иду в туалет, где выливаю из себя столько жидкости, сколько в жизни не пила, и думаю о том, что, наверно, она все-таки искала сочувствия. Наверное, мне следует поблагодарить ее за многое — ведь когда-то Люб-Вагонетка мне нравилась и я звала ее по имени. Возможно, она не хуже всех прочих. Возможно, телевидение — всего лишь ускоренный курс по изучению жизни, и никто тут ни перед кем не виноват. И все-таки, и все-таки… вполне вероятно, что она — просто хитрая, больная паранойей стерва, решившая меня доконать.

САМАЯ КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА

Отец любил парикмахеров. Ему нравилось смотреть, как они работают. Я это поняла, когда он повел меня делать мою первую настоящую стрижку. Не самая обычная прогулка для отца с дочерью — если только отец не хочет отомстить. Мне было десять. У меня прорезалось чувство юмора, которое плохо сочеталось с шуточкой на его голове. Я и сейчас ненавижу парикмахеров. Я и сейчас питаю слабость к лысым мужчинам. Может, написать книгу в помощь женщинам, у которых все наоборот?

Была суббота. Зал кишмя кишел женщинами в экстремальных обстоятельствах. От их волос пахло паленым, головы у них были смазаны кислотной слизью, а сами они перелистывали журналы. Некоторые, неумолимо сдвинув брови, сидели под фенами. Меня не удивили жужжащие шлемы у них на головах — космическая эра, она и есть космическая эра. Меня удивил их заурядный вид — в фильме «Звездный путь» домохозяек не показывали.

Я не волновалась, пока миссис Дэвитт не вышла из задней комнаты вылитой индюшкой, с полувыщипанными бровями и лицом, лоснящимся не то от безумия, не то от очистительной маски. Как бы то ни было, она совершила нечто из ряда вон выходящее — подошла к моему отцу и стала с ним кокетничать. Я помню ее ноздри — какие же они были грубые. Миссис Дэвитт с нашей улицы призывно раздувала ноздри.

В ответ отец принял смиренную позу епископа — положил ладони на колени. Скорчил проказливую рожу. Детей такие ситуации нервируют. Отец оказался в неподходящем месте. Он больше не находился у меня в голове, и стоило ему выскользнуть наружу, как измена стала всеобъемлющей (Мужчина В парикмахерской В парике В сумасшедшей РАВНЯЕТСЯ мой отец ПЛЮС миссис Дэвитт). Словно в доказательство равенства миссис Дэвитт, прежде чем юркнуть в дверь, одарила меня десятипенсовиком и погладила по головке.

Меня усадили в кресло на стопку женских журналов. Мне казалось, что я вот-вот соскользну и упаду на пол в кучу гороскопов и Полезных Советов — с шеей, пронзенной ножницами. У парикмахерши были длинные красные ногти. Волосы — ослепительно-светлые, буйные. Зеленые тени, удивительные ресницы. От нее пахло шестью разными вещами сразу. Она показалась мне самой красивой на свете женщиной.

Мои волосы были в ее руках. Она поворошила их пальцами, ощупала концы. С концами было что-то не то. Вновь зажала волосы пальцами у корней и, сложив вдвое, опустила, охватила прядями мой подбородок, потом выпростала пальцы. Одно из ее колец запуталось, и она дернула меня за волосы, потом, опамятовавшись, осторожно освободила его осторожными, новенькими, как у маленького ребенка, пальцами.

— Приступим, — сказала она.

Она улыбнулась отцу, но меня это не задело. У них были общие интересы. Кроме того, он слишком увлеченно наблюдал за ее руками. А может, на самом деле отец смотрел в зеркало, делая вид, будто вовсе не проверяет, как выглядят его лицо, его волосы и линия между лицом и волосами. Перехватив мой взгляд, он подмигнул мне. Отец в зеркале — это было еще более странно, чем отец в зале.

— Это первая настоящая стрижка в ее жизни, — сказал он.

— Она у вас станет прелесть, вот увидите, — сказала парикмахерша, и я почувствовала, что на меня возлагают некие таинственные надежды.

— И кем же ты станешь, когда вырастешь? — спросила она у меня. — Хочешь стать парикмахером? Как я?

Я не знала, как с ней разговаривать. Она начала стричь.

— По-моему, это большой секрет, — сказал отец, чтобы я могла опровергнуть его слова. Мои волосы сыпались мне на плечи и на пол.

— Я буду монашкой, — сказала я. Парикмахерша рассмеялась, и это мне не понравилось, так как я вообще-то хотела к ней подольститься. Монашек все время стригут.

— Или астронавтом, — сказал мой папа. — С нее станется.

И я вновь обнаружила его у себя в голове. В тепле и уюте.

Вот такой страх мне внушает Люб-Вагонетка. Меня страшит тот факт, что я слишком много знаю и все равно ничего не понимаю. Меня страшит ее лак для ногтей — на дряхлых-дряхлых руках. Меня страшит ее кабинет, заваленный загубленными пленками и их загубленными жизнями — пленками, которые полны реальных лиц и сентиментальных монтажных срезов, которые похожи на состриженные, гниющие волосы. А состригали их, чтобы сделать больно.

ЧТО ВСТАВИШЬ

Дома я включаю музыку, потому что все стены белы и потому что я скучаю по Стивену, который в этой музыке растворился. Я делаю музыку громче — пусть она, оглушительная и чистая, отмоет меня. Она заполняет белую комнату, потом врывается в меня — и затопляет весь остальной дом. Гобой, не делая паузы между частями, взбегает по лестнице и скатывается назад по перилам; разрастаясь, он оборачивается точной копией двери и отпирает замок; и от его звуков кажется, будто веселиться — самое печальное занятие на свете. Он окутывает стулья и расплющивает зеркало, он смешивается со светом, который моментально твердеет. Но едва я успела сделаться этой сотканной из музыки комнатой, которая все время расширяется, сохраняя прежнюю величину… едва я успела оказаться внутри и снаружи сразу, едва я успела окаменеть — слышится вздох, отчетливый и близкий.

В комнате кто-то есть, или в музыке кто-то есть, и меня преследует ощущение, что этот загадочный «кто-то» определенно мертв.

Опять шум — на сей раз сверху. Опять вздох у меня над ухом — В МОЕМ УХЕ. Гобой играет себе дальше, звучит чуть пожиже, чуть сконфуженно — шум сверху не дает ему расшалиться. Опять вздох, шумный, но извиняющийся — «вот он я» — и исходит он из динамиков «сидюка». Вздыхает гобоист. Если я опять поставлю эту пьесу, он, вероятно, опять вздохнет — на том же месте. Поскольку звук вздохов меня как-то не утешает, я выключаю «сидюк» и начинаю слушать тишину, которая, впрочем, еще страшнее.

Сверху доносится приглушенный шелест. Кто-то что-то волочит — вероятно, полный мешок расчлененных тел. Затем — безмолвие. Я все еще слышу дыхание, но на сей раз свое собственное — или вздохи дома, или пар, бьющий из ноздрей типа, который шурует наверху, или это тихонько сдуваются легкие трупа, который он на себе тащит.

Проходя мимо кухни, я просовываю руку в дверной проем и хватаю банку с черносмородинным джемом, ибо метательный снаряд надежнее ножа. Поднявшись на полмарша по лестнице, я слышу какой-то скрежет, сопровождаемый хлюпаньем и чмоканьем. И «шлеп» — в стенку ударяется что-то мокрое.

— Ау? — говорю я, потому что я набитая дура.

Молчание. Вновь «хлюп-чмок-ш-р-р». Вновь молчание. Ясно одно — неизвестный находится в моей спальне. По одной, как протезы, переставляю ноги со ступеньки на ступеньку, пересекаю лестничную площадку, распахиваю дверь моей комнаты.

Спальня летит стремглав: верхний левый угол, потолок, подоконник, кресло. Мои ошалелые глаза никак не сообразят, что надо остановиться и осмотреть все пристально. Впрочем, в спальне никогошеньки нет. И почему же, объясните мне, я слышу в пустой комнате неспешные шаги, которые все ближе и ближе?

— Я бы попросила.

Шаги останавливаются. Слышится уже знакомый хлюпоскрежет. На секунду мне кажется, что он исходит из моего собственного горла.

— Стивен, перестань. Это ты?

Из потолка высовывается нога. Я смотрю на нее. Из потолка высовывается вторая нога. Ноги скрещиваются. Правая пинает воздух. От этого движения из потолка вываливается торс, ненадолго зависает, упершись подмышками в перекрытия, но тут же появляются локти, плечи, голова, кисти рук и банка с краской. Все это совершает посадку на моей кровати — краска, правда, еще и заливает пол.

Стивен красил чердак.

Я смотрю на озеро белизны, которое льется водопадом с края моей постели и растекается по полу. Смотрю на свою ладонь — оказывается, я уронила джем. Смотрю на Стивена. Этот засунул в рот свой большой палец.

— У меня кровь идет, — говорит он.

— Ты этого достоин.

— Нет. Я хочу сказать: У МЕНЯ КРОВЬ.

— Где? — тут и смотреть-то не на что, жалкое алое пятнышко тонет в белизне краски, превращается в бурое.

Пора стукнуть по столу кулаком. Чтоб больше ничего не красил.

— А половицы? — говорю я. — А под половицами?

Может, он еще желает, чтобы я черепицу ободрала с крыши? И как быть с зазорами между кирпичами? Не говоря уже о канализационных трубах и том, что внутри них — со Стивена станется.

В последний раз набиваю ведро отложениями миссис Двайэр. Чек из «Остоми-продактз» на Парнелл-стрит на некую покупку, название которой я расшифровывать не хочу и вообще надеюсь, что она устарела. Стишок о родах: «Большому члену — большая корона/что вставишь, то вынешь — важней нет закона». Все это найдено в дыре над моей кроватью, между слоями обоев, наклеенных по головокружительно-косой линии — обоев с монотонным узором из золотисто-зеленых русалок, которым, как и миссис О’Двайэр, уже некуда было приткнуть мужчину.

НЕВЕЛИКА РАЗНИЦА

В офисе Фрэнк показывает мне свою жену или показывает мне фото своей жены — разница невелика.

Он говорит, что так и не проявил большую часть пленок — вдруг получится не то, что ему запомнилось. Они валялись у него дома в беспорядке, точно неотправленные письма, пока, наконец, он не раскопал их, не отнес в лабораторию и не выложил на прилавок с улыбкой, выцветшей и оптимистичной, как химикаты — вот, знаете ли, раскачался после стольких-то лет…

— Нет, ты погляди! — говорит он, как бы намекая, что в чисто количественном отношении никогда не переставал любить свою жену, ибо почти все кадры — ее портреты (словно его глаз всегда знал то, чего не могло шепнуть на ушко сердце). Это не обычные супружеские фотки. Она не стоит перед роскошным видом, уперев руку в бедро и щурясь на солнце. В фотографии Фрэнк, безусловно, мастер. Часто его жена движется, а цвета смазаны. Он снимает ее просто так, как случайного прохожего на улице. В редких случаях она фиксирует его присутствие уголком глаза, но чаще она абсолютна, замкнута на себе и встревожена.

Он пытался показать снимки ей — она раскричалась. Сначала он думал, что она боится своей внешности, боится, будто что-то утратила. Тут она вставила пару ласковых словечек… Сказала: «А те, что в «бардачке», ты случайно не нашел?», и Фрэнк осознал, каких мук ей стоило не прикасаться к кассетам. Она думала, что на них другая женщина, которую она не знает и не хочет видеть, женщина, изучая которую, она будет биться над загадкой своей несостоятельности. Она думала, что он подсовывает ей кассеты как соблазн, как вызов: «Ты можешь в любой момент положить всему конец. Только глянь одним глазком».

В тумбочке с ее стороны кровати, среди секс-механизмов, лежала кассета с вытащенной наружу пленкой, этакий скрученный пластмассовый локон с тридцатью шестью несвязными, связными моментами, которые пропали для Фрэнка. Моментами, побелевшими на свету.

ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПЛОТНОСТЬ

Пораженный богатством возможностей, сокрытых в крови, Стивен свихнулся на пластыре. Я застигаю его в ванной за попыткой побриться — вылитый мальчишка, силящийся отрастить щетину вместо цыплячьего пуха; он заклеивает микроскопическими кусочками туалетной бумаги невидимые моему глазу порезы. От его шуточек просто мочи нет. Заставил кухонные шкафы коробками с печеньем «Ангелочки». Кормит меня рисом, посыпанным шафраном или пыльцой с лилий, которые сажает повсюду: в пустые банки от краски, в молочные бутылки. Пыльца густая. Осыпаясь на пол в солнечных лучах, она пахнет восточным сексом.

Он тащит в дом всякую всячину: например, маленькую девочку, которая в него влюблена — кошмарную соплюшку-кокетку. Размахивая своими игрушечными метелкой и совком, она вызывается помочь мне с уборкой. — Иди на хер, малышка, — хочется мне сказать. — Иди займись своими делами.

Лезем на чердак — развлекать это жуткое малолетнее ничтожество, которое без обиняков ткнуло в дыру на моем потолке и спросило:

— А там что?

Думаете, я умею говорить детям «нет»? Без предварительной тренировки это невозможно.

Это целый поход, настоящий пикник среди неструганых балок, щепок и пыли. Из-под карнизов пробивается свет; растянувшись на полу, мы рассматриваем улицу под крайне забавным углом. Заглядываем в дырку в полу и видим мою кровать с задубевшим от краски покрывалом. К счастью, она не находит коробку, где лежит резиновое Нечто — вещь, при взгляде на которую чудится, будто миссис О’Двайэр её не на себя надевала, а внутрь себя запихивала. Она не находит стеклянный глаз, который на поверку оказывается хрустальным шариком. Она находит куклу. Куклу миссис О’Двайэр. Проверив находку на предмет злых чар, я вручаю ее девочке. Миленькая такая кукла, с фарфоровым личиком.

— Спасибо, — говорит девочка. — Наверно, я назову ее «АВОСЬКА». В честь моего друга.

— Забавное имя у твоего друга, — говорю я, как велит мне долг, то есть нараспев. — Откуда он родом?

— Он секретный, — говорит она. — И ты его ни за что не увидишь, даже если очень-очень постараешься.

Я же говорила, от Стивеновых шуточек просто мочи нет.

Он ведет гостью на кухню и кормит ее историями о близнецах. Говорит, близнецы — самое то для загадывания желаний, совсем как дерево с развилкой: видишь ли, разделяющее их пространство не существует в реальности.

Он рассказывает ей историю о двух толстушках-близняшках, которые загадали одно и то же желание, но по-разному. Старшая близняшка пожелала оставаться всегда стройной независимо от того, что она ест, а младшая захотела всегда весить восемь с половиной стоунов[16]. Шли годы. Младшая близняшка все толстела и толстела и, наконец, так раздобрела, что уже не видела за своим животом весов — которые всегда-всегда, ну просто всегдашеньки показывали, что в ней восемь с половиной стоунов. Старшая жутко радовалась и объедалась до отвала всем, что сердце пожелает, пока однажды не провалилась сквозь пол. Когда же ее с большим трудом вытащили назад, обнаружилось, что ее миниатюрное тельце весит две тонны. Разница в их относительной плотности вынудила близняшек постоянно держаться друг за друга, чтобы старшая не погружалась в землю, а младшая не воспарила в воздух. И тогда, хотя они всегда были дружны, их отношения начали становиться все напряженнее.

Не будь они разными, они были бы как две капли воды. Стивен мог бы рассказать и другие истории о желаниях: к примеру, случай близнецов, которые очень хотели еще сильнее походить друг на друга, но никак не могли выяснить, чем друг от друга отличаются; другие близнецы хотели, чтобы у каждого из них была своя личная мать; были также близняшки, каждая из которой желала быть красивее другой: из красавиц они превратились в дурнушек, из уродок — в монстров, такое вот у них было развитие по экспоненте.

Когда я вхожу в кухню, девочка уже зевает со скуки, поэтому Стивен сообщает ей, что я работаю в «Рулетке Любви». — Да-а?

Она обожает «Рулетку Любви», говорит девочка (зовут ее Ифи). Она говорит, что передача веселая — это верно. Она говорит, что передача глупая — и это верно. Говорит, что передача переживательная. По ее мнению, Дамьен — просто умора, только не надо ему носить кожаные штаны, это же дешевка какая-то. Она говорит, что мальчики ей сейчас не нравятся, но когда она вырастет, то будет их любить и выйдет за одного какого-нибудь замуж — тут я начинаю ворчать себе под нос.

— Что такое лесбиянка? — спрашивает она.

— Спроси у своей мамочки.

Следовало бы сводить ее в офис похвастаться. Вот она. Наше национальное достояние. Прелестница от горшка два вершка, скачущая по моим комнатам так, что меня аж мутит. Она вас всех любит.

* * *

А может, лучше привезти взамен отца — усадить в центре комнаты, сказать: «Найдите отличия». Найдите отличия между моим отцом и моим отцом. Между ним и им самим. Между его волосами и его головой.

Этот человек мог находиться лишь с задней стороны фотоаппарата — и все равно нервничал. Фотоаппарат он доставал раз в год и обращался с ним, как с животным, как с существом, которое может обернуться и взглянуть на тебя. В нашем бесконечном черно-белом семейном Рождестве есть что-то позорное: дети подрастают рывками, каждый раз ровно на год, индейка остается той же самой. Есть что-то постыдное в том, что к этим снимкам причастен глаз моего отца, в том, что мы никогда не позировали на солнце. Глядя на эти фотографии, рискуешь превратиться в того, кто их сделал. Сразу запускаешь руки в волосы.

Фотоаппараты отец ненавидел, зато в каждую комнату повесил по зеркалу — ведь они забывают тебя, как только отходишь в сторону. Продолговатые, квадратные и овальные — он знал их, как свои пять пальцев. Это было ясно по его манере смотреться в зеркала — коситься исподтишка, покамест глаза его глядели вперед, налитые густым студнем. Когда на улице мне попадается член этого самого Братства, я сначала замечаю взгляд и только потом — парик; глаза, в которых написано: «Знаю я вас, вы на ЭТО смотрите», даже если вы не смотрите — точнее, и не думали смотреть, пока этот взгляд не перехватили.

Разве я могла в детстве смотреться в зеркало? Разве я могла предаваться всем этим разглядываниям молочно-белых бутончиков на месте груди, заглядывать себе в глаза, тонуть в своих глазах, расчесывать волосы на шесть разных проборов? Разве я могла влюбиться в себя, если страна позади зеркала (страна, где он теперь живет) была Царством Парика?

Но девочке надо расти: во все стороны, куда только получается. Есть фотография, где мы сняты в наше последнее Рождество, за миг до гибели фотоаппарата. Вот индюшка, расчлененная и напыщенная. Вот семья, улыбающаяся у камина, расступившаяся, чтобы была видна елка. Отец встал спиной к свету, дабы сделать снимок. Если верить фотокарточке, глаз у него шириной в окно.

Я сейчас расшибу коленку, чего на карточке не видно. Но сначала я швырну тарелкой в стену, чего вы тоже не сможете увидеть. Вы не увидите, как летит тарелка, как Фил толкает меня в спину, не увидите ободранную коленку, разбитый локоть, фотоаппарат, с самым естественным видом падающий из рук Бренды на пол. Приглядитесь к нашим улыбкам. Эта фотокарточка — черно-белое самоубийство. Назревающий несчастный случай.

Разумеется, идти наверх и не выходить из спальни было велено не Филу — мне. Подумаешь, я и так туда собиралась. В ванной я села на бортик ванны, поглядела на коленку, поглядела на пол и заревела. Зеркало пялилось на дверь.

Плакать в ванной у нас было принято. Казалось бы, в этом помещении совсем не та акустика, которой требует ситуация, но никого из нас это не смущало: когда тебя слышно из-за запертой двери, становится даже немножко приятно. Пробегая из одной комнаты в другую, мать мимоходом стучала в дверь. — Выше нос! — окликала она. — Все равно скоро помрем.

Правда, Фила и его гордость она всегда оставляла в покое.

На сей раз постучал отец. От удивления я отперла дверь. В ванную просочились звуки, издаваемые моей матерью. Он оказался между двумя плачущими женщинами.

— Нарыдайся вволю, — сказал он и улыбнулся. Улыбка предназначалась мне, но взгляд — зеркалу, где сосредоточенно осматривал себя парик.

— Уйди, — сказала я, озирая его голову хищными глазами. Когда дверь захлопнулась, я подошла к зеркалу, чтобы разбить его. Что только меня остановило?

Мой джемпер в зеркале был розовее своего розового цвета, но джемпер в зеркале не имел запаха. В зеркале все похоже на себя, вот только лишено чувств. Может, для этого зеркало и висит здесь как свидетель, не знающий боли. А чувствую ли я сама боль или нет — совсем другое дело. Может, и не чувствую. Может, вся боль в зеркале.

Я поглядела на свои глаза в зеркале и мне показалось, что эти глаза способны видеть. Поглядела на кровь в зеркале и испугалась, что его стекло тоже будет кровоточить. Поэтому я и мазнула по зеркалу кровью — поставила плотно-красную кляксу. И подумала, что это нас разграничило. Теперь кровь в комнате.

* * *

В контору приехал брат Маркуса. Они похожи, как две капли воды. Приоткрыл дверь и вошел, весь с виду какой-то неправильный, одетый не так, как надо, с руками неподходящего размера и неподходящим выражением глаз. Он двигался, как человек, занятый нужным и правильным делом, но все равно чувствовал себя дураком, и по лицу это было заметно.

Что он родственник Маркуса, я догадалась по глазам — у них обоих они одинаковые, тонко очерченные и опасливые. Что кто-то умер, я догадалась, когда он вытащил из карманов свои слишком крупные пятерни, но так и не сообразил, куда их деть.

Постучавшись в открытую дверь, он так и застыл перед ней, пока Дамьен не протиснулся мимо него со словами: «Полное барахло». Сегодня день студийных съемок, а Дамьенов взрывающийся зонтик отказывается взрываться. Маркус в монтажной. Я говорю по телефону с Фрэнком, который сообщает:

— Опаздываем на полчаса. Один микрофон сдох.

— А журавль поставить?

— Спасибо, Грейс. Журавль там не годится, — и другой голос вставляет:

— Ой не говори. Она добивается, чтобы звук был дерьмовый.

Прикрыв трубку ладошкой, Фрэнк осыпает меня энным количеством оскорблений, за что мне, собственно, деньги и платят. Брат подходит к одному из столов, усаживается и смотрит на меня: надо же куда-то смотреть, когда смерть зажимает тебя в угол. Дамьен в порядке эксперимента колотит зонтиком по батарее.

— Сходи вниз, — говорю я. — Покажи им, где раки зимуют.

— Ни к одной заднице не подступишься.

— Все задницы прикрыты с тыла. — Брат все еще смотрит на меня. Я перехватываю его взгляд, точно мы повязаны одной общей шуткой. — Кроме моей.

Брат берет со стола листок бумаги, осознает, что, собственно, сделал, и кладет листок на прежнее место.

— Барахло, — говорит, подходя к нему, Дамьен и бьет зонтиком по столу. Раздается негромкое «тум-м», из наконечника зонтика вырывается дымок. Брат начинает смеяться, но тут же осекается.

— Это Дамьен? — спрашивает Фрэнк. — Скажи этому толстозадому, чтобы мигом шел сюда и больше из студии не выходил.

— Тебя требуют в студию.

— Я пытаюсь зонтик починить, — говорит Дамьен.

— Твой зонтик требуют в студию.

Надо бы что-то сказать, но я просто придерживаю трубку плечом и набираю еще один номер. Если уж кто умер, он мертвым и останется. Короткие гудки. Я оборачиваюсь к брату — «загруженная выше головы женщина». Он спрашивает Маркуса.

— Его отец, — говорит он. — Я приехал на машине сегодня утром.

— О, какой ужас, — загруженная, но соболезнующая, я звоню в монтажную, и на том конце провода поднимают трубку. Слышится визг перематываемой пленки, затем Маркус говорит в трубку:

— Да, — и монтажеру:

— Горячо. Еще чуть назад.

Я протягиваю трубку брату, который машинально качает головой. Он шокирован. Он приехал из такого далека не для того, чтобы просто болтать по телефону. Я говорю:

— Маркус, ты не мог бы на минутку спуститься в офис?

— Никак не выйдет, — говорит он. — Ага. Оно.

— Тебя хочет увидеть твой брат.

— БЛИН, — говорит он.

Я чувствую в его паузе неохоту. Маркус знает, что я чувствую — и никогда мне этого не простит. Он говорит:

— Режь после: «у меня коленки прям задрожали», — а затем произносит:

— Сейчас иду.

СПАРИВАНИЕ

Той ночью я стала приставать к Стивену — просто так, потому что это грустное занятие и потому что он начал пахнуть, как мужчины из категории моих потенциальных знакомых. Днем он постриг себе ногти — в пепельнице у кровати остались обрезки. Я их пересчитала — в обрезках ногтей есть что-то такое, заставляющее тебя проверить, все ли они на месте. И пока я их считаю (в общей сложности оказалось девять), до меня доходит, что главная моя проблема — как сообщить ему, что я его люблю.

Может быть, попросить, чтобы, когда я умру, он положил мое тело в лодку, спустил ее на воду и сжег?

Дотрагиваюсь до его лица в темноте — и слышу, как его дыхание становится беспокойным, сбивается с ритма. Дотрагиваюсь до его груди — и, кажется, моя рука уже не та, что была. Моя ладонь парит по воздуху, облепляющему его бедро, боясь коснуться, а волоски на его коже встают на ее пути.

Медленно-медленно он скидывает с себя одеяло и медленно-медленно нащупывает ногами пол. Отвернувшись, усаживается на край постели.

Наклоняется к полу и вновь распрямляется, глядя на кончики своих пальцев. Он нашел последний обрезок ногтя и теперь кидает его в пепельницу. А я не могу понять, что тут меня сильнее нервирует — кусочки, которые он обрезал, или то, что осталось на его пальцах. Ногти у него толстые, белые и чистые. Когда в кино крупным планом показывают руки с такими ногтями, сразу становится ясно — сейчас эти руки сделают что-нибудь гадкое.

Он снова опускает глаза к полу, отталкивается от кровати и идет в темноте к креслу в углу комнаты. Начинает говорить.

Он говорит со мной о своей жене, о том, что ничегошеньки не понимал. Говорит, что однажды пришел домой, а на снегу во дворе разбросаны игральные карты; висевшие на веревке штаны так смерзлись, что чуть не разломились в его руках.

Он рассудил, что она от него ушла, но, войдя в дверь, увидел ее. Он рассудил, что она ушла, но увидев ее сидящей дома, понял — она беременна.

— Мужчине трудно понять такое, — говорит он.

Снег не давал ей замерзнуть. Как пьяницам. Чем больше разрасталась его жена, тем ярче становилось сияние ее белой кожи — от снега; жилки вен на ее грудях и жилки вен на ее животе разветвлялись голубыми языками пламени, вылизывая ее изнутри. Она росла всю зиму, белая-белая, а с приходом весны, как пшеница, пошли в рост волосы у нее между ног. Но страшно ему было именно зимой: белая жара в постели у него под боком, и живот сугробом у ее набухших грудей, как снег — стены. Ее кровь пела в постели у него под боком, ребенок — ведь это ребенок сидел у нее в животе — кипятил ее кровь. Это ребенок ее грел — был печкой в животе — а Стивен мог делать только одно: класть на ее живот ладони, пока совсем не съежились от холода. И ее кровь, свистя, текла сквозь ребенка, который был вовсе не ребенок, а огонь.

— Тело страшно не тем, что может умереть, — говорит он, — а тем, что может вырасти.

Как-то раз он вернулся домой — он, знаете ли, всегда возвращался домой — и стал кружить вокруг ее тела-солнца, силясь увидеть его оборотную сторону. И задрал ей платье, и прижал к ней ладони — руки у него так замерзли, что казались чужими. От внезапного прикосновения его рук ребенок начал брыкаться.

Ребенок начал брыкаться, говорит Стивен, точно камни в пруд посыпались. В белизне ее живота он увидел собственное лицо, но тут ребенок начал брыкаться, и белизна ее тела растаяла, как тает снег, и он заглянул вовнутрь. Он увидел вещицы, потерянные кем-то, увидел вещицы, разбросанные по канавам, увидел молодую траву и вещицы, которые сгниют под дождем.

А еще — всего на миг — он увидел там свое собственное лицо или, может, просто какое-то лицо, он не был уверен, чье. Умей он рисовать — подумал он — он нарисовал бы это лицо на ее животе, мазок к мазку, цвет к цвету. Он нарисовал бы то, что внутри — веревку в придорожной канаве. Он нарисовал бы свое лицо, которое на один миг стало лицом ангела.

— Мужчине трудно понять такое, — говорит он.

Как объяснить ангелу, что такое презервативы? А про деньги — мертвецу? А про секс — кому угодно?

— Не думаю, что у нас будет ребенок, — говорю я. — Ты ведь скорее концепция — правда, особенного рода.

Он смотрит на меня так, точно я лишилась рассудка. Он смотрит на меня так, словно может сделать мне ребенка одним взглядом. Словно может сделать мне ребенка через ушное отверстие — и все будет шито-крыто.

Он рассказывает мне, что Ангел Амезиарак и двести его последователей совокуплялись с дочерьми человеческими. Были зачаты дети.

— И?

— В третьем кругу Рая ежедневно секут ангелов.

— Значит, у вас в Раю круги есть? — спрашиваю я преспокойно, точно о садовой калитке.

— Смотря на чей взгляд, — отвечает Стивен. А я-то, дура…

Я спрашиваю о детях.

Ту ночь Стивен просидел на стуле у моей двери. Если бы я умела петь, я бы спела ему. Если бы я была мужчиной, я бы взяла его силой. Я могла бы подстричь ногти и сжечь мои и его обрезки вместе. Я могла бы подстричь ногти и посеять обрезки в землю. Я могла бы подойти и дотронуться до него.

Окончательно запутавшись, я засыпаю, и все две сотни совокупляющихся ангелов слетают с чердака к изножью моей кровати, и Амезиарак, заглядывая через дырку в потолке, смеется своими четырьмя крылами и сорока глазами.

Утром Стивену приходится налить для меня ванну — иначе я вставать отказываюсь. Вода кажется слаще сна, который мне только что снился.

— Ножки в воду, госпожа Савская, — говорит он. Рассказывает, что про царицу Савскую ходил слух, будто у нее вместо ступней ослиные копыта: и Соломон велел затопить внешний дворик Храма, чтобы заставить ее приподнять подол, когда она направится к трону; и, размокнув в воде, ее копытца снова превратились в человеческие ступни.

— Стивен, — говорю я. — Полдевятого утра, блин.

ТЕПЕРЬ КРОВЬ В КОМНАТЕ

Маркус возвращается с похорон. Сельская жизнь озлобила его и — правда, лишь на пару дней — заставила, оставаясь самим собой, притихнуть. У меня сердце за него кровью обливается; я и сама удивилась, обнаружив в себе эту бездну сочувствия, а в офисе вообще началась черт-те какая заваруха — как будто в эту бездну можно свалиться. Молчание Маркуса настораживает. Он неопасен, лишь когда начинает болтать.

Он тихо-мирно смотрит на меня, и тут телефон у меня на столе начинает звонить. Подняв трубку, я слышу всего лишь отдаленные крики с другой линии. Затем какой-то голос произносит «Прощай» так, как мог бы произнести это слово мой отец — если бы его подпускали к телефону.

— Это ты? — спрашиваю.

— Нет, — произносит голос. Это мой отец; у меня такое ощущение, будто я смотрю фильм, который разветвляется сразу на три других, и все три — не фильмы, а репортаж в прямом эфире.

— Это ты.

— Да, — говорит он, и его осмысленная интонация пробуждает ужасную надежду — надежду, плывущую по проводу угрем — надежду, что отец вернулся домой.

— Аллоэ, — говорит он.

— С мамой все в порядке?

— Маммона девять, — говорит он.

— С тобой все в порядке?

— Чет, пять. Пять четыре.

— Да, — говорю я. — Что-нибудь случилось?

— Сердечник шесть. Монтроз ноль.

— Уже знаю, — говорю я.

— Койденбех, — говорит он и вешает трубку.

— И я тоже, папа. И я тоже.

Комната полна мертвецов. Фрэнк смотрит на свои снимки. Отец шепчется с оглохшей трубкой. Маркус стоит у дверей Люб-Вагонетки со своим собственным отцом, выглядывающим из его лица, и улыбается губами, которые говорят: «Эй, жизнь, какую гадость ты мне еще подкинешь?»

Приплелся Дамьен в длинном плаще а-ля-шинель, зажав в зубах сигарету. В каком кино он сегодня проживает? «Коломбо»? «Большой сон»? Разглядывая нас сквозь свое похмелье, он дергается, точно каждое его движение — бесцеремонный монтажный переход из фильма «На последнем дыхании». Кажется, все мы тут достукались. Я смотрю на Фрэнка, но он никак не оторвется от фотографий — похоже, застрял в стоп-кадре. Джо выключилась. Я ничего не делаю — только смотрю.

Так кончается мир, не взрыв, но:

— Доброй ночи, Джон, мой мальчик, — говорит Люб-Вагонетка после тридцати минут нытья и кукурузной каши.

— Доброй ночи, бабушка, — говорит Маркус, наконец-то сделавший свой ход. Все совещание напролет он выдавал эффективные мини-реплики и умиротворяющие, полезные советы. Он озвучил тщательно смодулированное беспокойство насчет будущего года.

— Это можно попробовать в будущем году, — говорит он. — В смысле… если программа доживет до будущего года.

С тем же успехом он мог бы указать пальцем на бомбу, лежащую под столом. Глаза всех сидящих в комнате поворачиваются вовнутрь: как глаза беременных женщин, как глаза людей, которые знают, что останутся в живых — но их честь не уцелеет.

С тем же успехом он мог бы указать на бомбу и сказать: «А по-моему, это просто чемодан». Никто не заглядывает под стол. Никто не глядит на других. Маркус смотрит на всех, чисто из гнусности — ведь каждый из нас думал, что один знает про бомбу, если она вообще реальна. Каждый из нас считал, что успеет вовремя смыться и нет смысла создавать давку у дверей.

Каждый, за исключением Джо. Кто б сомневался — ее агентура работает безукоризненно. — Ну, я не в счет, — говорит она. — Я в спортивную перехожу.

Значит, все правда. Слухи верны. Будущего года не будет. Все правда: некоторые из нас пойдут на повышение, а большинство — восвояси, а декорации перекрасят и программе дадут другое имя типа: «Новая усовершенствованная Рулетка Любви» или «Руль-Эткалюб-Ви» или «Любопытные этапы в карьере человека, которого вы все равно не знаете».

— Да погодите, — говорит Маркус. — Это разве бомба? По мне, это скорее счастливая оказия!

— Ну вот, началось, — говорит Фрэнк, покамест Маркус, засучив рукава и поплевав на ладони, берет топор и начинает педантично снимать со всех стружку.

В столовке слухи окончательно пускают корни. Программа казнена. Мы молча берем подносы и выстраиваемся в очередь за едой, на вкус ничем не отличающейся от наших сваренных, остывших и вновь подогретых жизней. Я беру зеленый от паники горошек с растоптанной в пюре картошкой и острым гарниром из интриг. Фрэнк — «княжескую отбивную» а-ля-Макиавелли с картофелем фри (он же «снятая стружка») и сбитую спесь в дрожащем, как осиновый лист, соусе. Сценаристы берут паштет «Хренсвами» и морской язык за зубами. На десерт духу ни у кого не хватает.

Разговариваем мы о Маркусе. Все, кому он раньше нравился, теперь в грош его не ставят, говорит Джо.

— Господи, да у него только что отец умер.

— Ну и что? — говорю я.

До меня доходит, что я всегда недолюбливала отца Маркуса, хоть он и умер; и об этом мы никогда не сможем поговорить, потому что Маркус считал своего отца самым достойным человеком из тех, кто когда-либо высматривал на небе грозовые тучи. Маркус думал, что все еще бредет в сторону отца, искупая вину, доказуя свою доблесть — и прочие некрасивые черты своего характера.

Раньше он любил рассказывать истории про своего старика: повести об оскорблении, нанесенном бакалейщиком, о хамстве в баре, о разговоре, который случился между ними, когда ничего уже нельзя было поправить. Маркус имел обычай говорить, глядя на меня:

— Ну как мне от всего этого уйти?

Теперь ему больше неоткуда уходить и больше некуда идти. Возможно, в его скитаниях по жизни было что-то похвальное (если вас интересуют мальчишечьи скитания, меня, к примеру, — нет). Маркус вечно мучился от сердечных ран, нанесенных какой-нибудь женщиной, которую он даже не любил. Время от времени слышишь, как он говорит в телефонную трубку: «Прости…», словно имея в виду: «Мне и самому жалко, что у меня такой сложный характер», и из его лица с неодобрительно-горделивой миной выпячивается старик. Отец Маркуса всех нас ненавидит. Меня он ненавидит просто так, для развлечения.

Когда мы возвращаемся в контору, он выходит из кабинета Люб-Вагонетки в посткоитальном затмении чувств. Он распевает:

Чудо-Кот

Вечно сто хлопот

Чудо-Кот

Нигде не пропадет

И лишь ближайшим

Умнейшим

Любимым друзьям, о-го-го

Он разрешает звать себя

Просто «Чу-Ко».

Тут следовало бы его подколоть — но я зачем-то дотрагиваюсь до его руки. Вот ведь херня какая.

ОТМЕТИНА

Итак, я начала чувствовать на себе благотворное воздействие Стивена, результаты его дыхания у меня на плече, его чистоты, его заботливости. Из-за белых стен комнаты кажутся более просторными. Просветленными. Белизна раздвинула углы, наполнила смыслом закоулки; она утешает меня в потемках.

Гляжу на его волосы на подушке: каждый стебелек — чудо, каждый стебелек крепко укоренен в его голове. Во сне Стивен видит свою прежнюю жизнь, и сны его правдивые. Он вновь переживает свои предсмертные конвульсии, одну за другой. — «Как родовые схватки, — говорит он, — только движешься в противоположную сторону».

По правде сказать, конвульсии становятся слабее, а промежутки между ними — длиннее. И все равно трудно спать, когда он пробирается через конвульсию задом наперед, от одного удара сердца к другому, пока его горло не щелкает, прочищаясь.

Что до моего влечения к нему: оно покинуло мою промежность, поплутало по моему организму, вынырнуло на поверхность кожи — и я выдохнула его, скорее воздух, чем нужду, скорее крохотный бубенчик, чем воздух, бубенчик, звенящий, когда совсем тихо. Может быть, это счастье. Потом до меня доходит, что, чем бы он меня ни кормил, я уже две недели не ходила в туалет — даже как-то соскучилась по этому занятию.

В субботу утром он, как обычно, наливает мне ванну, и вода, как обычно, не просто обтекает меня; она шепчет и покрывается рябью, разбрасывает по потолку мерцающие блики. На бельевой веревке поет птица, в трубах поет вода. Былое желтое кольцо, окаймлявшее слив, куда-то исчезло. Я вижу собственный портрет, с лилиями на полу и подоконнике; мои плечи вздымаются над этой антикварной лоханью на львиных лапах, где миссис О’Двайэр мылась, смотрела на свое тело и находила его сносным. А что, на вкус и цвет товарища нет.

Итак, я смотрю на себя, и под ломаным углом воды все кажется иным — побледневшим, новым. Мой передок больше не рвет в клочья водную гладь, чтобы пялиться на меня молчаливой бурой лягушкой. Соски у меня поблекли, а с животом вообще что-то не то. К примеру, название «живот» к нему больше не подходит. Это гладкое белое пузо с загадочными функциями, испускающее безупречное радужное сияние. Самодовольное такое пузо.

Под ласковый плеск воды я вылезаю из ванны и пробираюсь к зеркалу, покрытому опалово-серой испариной. Я стираю этот конденсат, который оказывается не сырой пленкой, а изящной паутиной, вуалью, отделяющей меня от стекла.

Примерно с минуту я вообще ничего не делаю, так как во мне зреет легкая паника. Беру свою миленькую заурядную зубную щетку и начинаю чистить зубы самым зану-у-удным образом. «Ну-у» — нукает мое горло. Ну-ну-ну, и происходит обычная беседа между щеткой, моими зубами и моими глазами в зеркале (во всех ролях — я). Я полощу рот и — «тук-тук» — ударяется щетка о бортик раковины, и это звук мужчины, идущего к моей постели, хорошего мужика, хотя мое тело запомнило его на свой лад, и я, как обычно, жалею, что он ушел, и смеюсь, вспоминая тот случай, когда стукнула его, приняв за будильник — если верить его словам, стукнула, как заправская садистка.

Все это — лишь попытка оттянуть неизбежное. Но хватит — волей-неволей приходится, попятившись, поднять глаза к зеркалу. О, Иерусалим! Белые груди, до неудобства высокие, длинный, половозрелый склон пуза, руки мои и запястья, ступни и щиколотки, слишком изящные, чтобы приносить практическую пользу; перламутрово-розовые контуры выпирающих костей, ажурное синее кружево под кожей и радужки глаз, подсвеченные лучами со дна ванны, водянисто-зеленые, с янтарным отливом.

Бог с ним, с телом, сказала я себе, а вот рассудка потерянного жалко. И потому для разгона я разбила зеркало, вновь превратив в стекло его серебряные надкрылья. Мне срочно понадобилось все невезение, какое только можно добыть. Когда я позвала Стивена, что-то в моей интонации заставило его без разговоров явиться — против обыкновения.

Он распахнул дверь — и пар ринулся к нему струями, закружился, обвился вокруг его головы. Увидев меня, Стивен зарделся, как небесная роза.

— Извини, — сказал он.

— То-то, — заорала я, и он прикрыл дверь. Распахиваю ее — он стоит спиной к ванной. Говорю:

— Отдай мое тело. Отдай мои руки, мой целлюлит и мои дурацкие ступни.

Я и сама удивилась, когда произнесла это вслух, но мне не хватает морщин, отметин и родинок, тикающих, как бомбы с часовым механизмом. Мне не хватает материнских колен и бабушкиных пальцев-молоточков на ногах. Мне не хватает подкожных складок и наносов, не хватает всех этих беспородных очертаний, по которым, как по карте, любой может прочесть историю этого бедного тела со всеми невзгодами, которые оно перенесло — а перенесло оно пока маловато.

Мне в голову приходит одна мысль; пока он обращен ко мне спиной, я заглядываю себе между ног и обнаруживаю, что там возникло нечто несказанное из области флоры, нечто, к чему применимо слово «лепесток». Когда же я вновь выпрямляюсь — переменчивое море, которое плещется в моих глазах, сделалось еще глубже — Стивен, оказывается, уже обернулся и смотрит на меня.

Тут-то он до меня и дотрагивается. Я назвала бы этот жест совращением, но кто знает, когда начинается и когда заканчивается совращение? Стивен выставил ладонь и благословляющим жестом прижал ее к моей груди — кстати, грудь я тоже не сразу осмелилась назвать «грудью».

Он словно бы совращал меня — ведь путешествие его руки к моей груди было нестерпимо медленным, как математическая неопределенность, которая по определению никогда не станет «определенностью» — она все наступает, наступает и никак… Это было совращение — во всяком случае, таким тот миг застрял у меня в голове. Однако вполне возможно, что у Стивена просто плохо гнулся локоть — сустав заело. Вполне возможно, что в его руке проснулось воспоминание, никак не связанное ни с его головой, ни с его сердцем. Также возможно, что причина была теологического свойства. А почему это нам, собственно, нельзя прикасаться друг к другу? Я заглянула ему в глаза — они были зажмурены. Я глянула на его тело — и удивилась наготе. Вероятно, я застонала.

Как бы то ни было, кто-нибудь да застонал — и с этим стоном рухнули все укрепления. Я уже была готова впустить в свое нутро собак, а в голову — рожки и колокольчики, рев и резню, Крест Виктории[17], траур, толпы, приветственно машущие флажками, — но глянув на руку Стивена, которая робко юркнула под мою левую грудь, я заметила, что сосок с груди куда-то исчез.

К моему соску я никогда не питала безумной страсти. Я всегда ждала от него какой-нибудь скандальной диверсии, типа тех извращенных молочных извержений, которым моя мать дала изящное имя «выжимки». Я всегда думала, что если уж мне приспичит что-нибудь из себя выжать, то я предпочту сделать это по-своему — простенько, но со вкусом. Но — и тут уж ничего не попишешь — как только сосок исчез, мне захотелось получить его обратно.

— Грейс, — сказал он, и при звуке его голоса — надтреснуто-печального — я совсем сдрейфила. И к счастью, потому что мой страх вообще заморозил его неспешную руку в воздухе. Этакая дорожная пробка во времени.

Итак, я успела вдоволь поразмыслить о слепой невинности моей левой груди, о ее ассиметричном, зловещем целомудрии. У меня была масса «времени» на то, чтобы обидеться на несправедливость жизни. Потому что Стивен — хоть он и не имел пупка, как ангел и дважды рожденный — по-прежнему располагал парой собственных симметричных сосков, нужных ему, как пятое колесо телеге, алчных, острых — аж глаз можно выколоть — розового «да-вы-меня-не-стесняйтесь» оттенка. Впрочем: кто в состоянии сказать, что, собственно, можно поиметь с ангела?

Время течет тоненькой струйкой, а я смотрю на соски, залихватски оправленные в парные завитки волос: правый кружит по часовой стрелке, левый — в противоположную сторону. Волосы обвивают все его тело — скорее багряные, чем золотистые, так что отблеск солнца на его бедре вполне может сойти за портативный закат. Волосы потоком устремляются к пустырю на месте, где положено быть пупку, и образуют там спираль: каждый волосок гонится по пятам за следующим в колонне и частично захлестывает его — так вода спешит проскочить в отверстие слива. Далее волосы, переливаясь через край, опадают разлохмаченной веревкой в его геометрически-безупречный пах, где, кажется, становятся опорой для некоего органа.

И до меня доходит, что таинственное событие, надвигающееся на нас из пустого дверного проема, властно не только надо мной. Сообразив, что волосы на теле Стивена — в некотором роде моя вина, я теряю дар речи. Я польщена. Ибо его восставший неземным образом (другого слова не подберешь) член с ностальгической печалью тянется к гладкому месту посреди его живота — словно без этого телесного указателя не знает, где остановиться.

— Извини, — вновь говорит он. Печаль в его глазах такая человеческая, что смотреть больно, и мне становится ясно: я, конечно, тоже рискую, но он может потерять не в пример больше. Надо бы заговорить с ним, разбудить от грез, но у руки Стивена — свое мнение. Покамест я стою, ужасающе-одноглазо-ассиметричная, а время себе капает, его рука, размашисто оглаживая мое тело, пробирается к месту, которое для меня более ценно… — и я решаю, что фиг с ней, с грудью, но к пупку я его не подпущу.

— Можно? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Нельзя.

— Да.

— Стивен.

— Можно?

— Стивен.

— Можно, — говорит он. — Нет, можно.

И его рука крадучись подползает к частичке бесконечности моего тела. «Да ладно, что такое пуп? — говорю я себе. — В смысле: ну что он такое? Между друзьями-то?» — но у меня вдруг защемило сердце, потому что пупок у меня очень хорошенький. Он зарывается в мой живот и конца-краю ему не видно. Он ценен, как формочка для песка. Он испускает старомодный запах повитухиного грошика. Я задумываюсь о том, с чем он соединялся — об умершей частице матери и меня, которую даже не позаботились похоронить.

— Это мое, — сказала я.

— Пожалуйста… — и глаза у него стали красивые-красивые.

— Иди на хер, — сказала я.

— Подумаешь, веревка, — сказал Стивен. — Обрывок гнилой веревки.

Его глаза вновь вернулись на мостик переносицы. Наверно, я должна была почувствовать себя марионеткой в чужих руках, но нет — я просто за него испугалась. Он искал смерть, но я не собиралась отдавать ему свою.

— Помни Амезиарака! — сказала я. Самая подходящая фраза для ситуации, когда ангел опускает руки. Нам еще повезло, что мы были в ванной — ибо у него загорелись крылья.

ДОБРАЯ ВОЛЯ

На следующее утро я ни за какие коврижки не соглашаюсь принять ванну. И на работу еду, не пристегнувшись, — просто не могу себя заставить. Путаю левые повороты с правыми, включаю сигнал и не сворачиваю. Добралась до офиса лишь благодаря чуду. Или, если быть точной, лишь благодаря отсутствию чуда. Меня довезло удивительное сплетение обыденных фактов, не дозволяющее колесам отваливаться, гвоздям — рвать покрышки, а солнцу — ходить на небе ходуном. Я еду на работу по удивительной карте обыденных фактов, всю дорогу отчаянно сияя сигналами; на финишной черте — у дверей — стоит Маркус: крохотный катышек мягкой, пропадающей зазря плоти.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— Прости?

— Нет, серьезно. Ты правда хорошо выглядишь, — говорит он, меряя меня взглядом с головы до ног. Я смотрю на него тупее, чем он догадывается.

— Вся штука в юбке. Новая?

— Нет.

— Тебе идет, — говорит он, капитулируя.

Никак не обрету равновесие. Весь день предметы валятся на пол, выскальзывают из рук, и с телефоном не сладить — постоянно попадаю не туда. Я произношу фразы типа: «По-моему, это слишком трудно». Народ таращится.

Понедельничная планерка происходит в самой что ни на есть ядреной яви. Все смотрят на руки Люб-Вагонетки и помалкивают. Говоря «все», я не имею в виду Маркуса — этот любуется весенним днем в окошке, словно знает наперед: бояться нечего. Я сижу и молча тоскую по своей матери — и еще много по чему. Люб-Вагонетка толкует о значении последней передачи для нас, для Ирландии, для телевещания грядущего. Она совмещает иронию с паранойей. Она острит.

— Как тебе это нравится? — говорит она. До меня доходит, что она беседует со мной. До меня доходит, что Маркус отвернулся от окна и что за его плечами широко раскинулся ясный весенний день.

— Однозначно, — говорю я.

Фрэнк презрительно фырчит.

— На том и порешим, — говорит Люб-Вагонетка.

По-видимому, я, будучи в носо-клевательном состоянии, только что согласилась, что последняя передача сезона может — более того, обязана — пройти вживую. У Фрэнка такое лицо, точно он печень на пол уронил. Я только что согласилась, что нет ничего невозможного, что добрая воля сильнее смерти, что рак свистнет — если нам только удастся включить его в штат. Нас выпустят в эфир живьем — как месса идет живьем, ведь чудес заранее не отснимешь.

— Ничего не выйдет, — говорит Фрэнк, но он — один против всех.

— Кое-что подправим, кое-что изменим, — говорю я. — Выкинем все паузы, — и Люб-Вагонетка удаляется с улыбкой.

Маркус ошарашен. У него вид человека, одержавшего победу, под которую ни с какого края не подкопаешься. Он улыбается мне, потому что я только что сама себе подписала приговор, он улыбается моей юбке, ибо любит ее, сам не зная почему. А я ему улыбаюсь, так как мое тело пылает от сладкого, болезненного вожделения и телу этому безразлично, что остальные элементы моего «Я» можно добить одним ударом. Вскоре, на той же неделе Маркус оставляет мне записку. Пишет, что хотел бы со мной выпить. Самый дурной знак из всех возможных: записки пишут, когда что-то идет к концу. Когда я вижу записку, перед моим мысленным взором встает Маркус, критически оценивающий свою жизнь и делающий вывод, что пришло время рассылать записки.

Я тоже оставляю ему записку. Предлагаю встретиться в среду, когда он закончит с прослушиваниями. Он оставляет мне записку — в среду, дескать, он разгребет дела не раньше десяти, как насчет вторника? Я пишу, что во вторник готовлю студийные съемки. Как насчет четверга? Он пишет, что в четверг будет монтировать допоздна, как насчет субботы? Я пишу, что в субботу плыву на пароме в Бриттани, и даже если б не паром, суббота — это уже выходные. Чем ему не нравится четверг?

— Чем тебе не нравится вторник?

И когда мы, наконец, встречаемся, уже слишком поздно — чего мне, собственно, и хотелось. Я не желаю сидеть рядом с Маркусом и жалеть его за то, что он меня подставил. Я не хочу советовать ему, что подставлять меня — для него лучший и единственный выход. Кроме того, к четвергу ко мне, возможно, вернется мой сосок.

Но мне не везет. Мы идем в ближайший паб. Можно было бы встретиться в городе, но это выглядело бы подозрительно. Маркус идет к стойке и берет выпивку на свои деньги. Компенсация за пролитую кровь.

Сижу. Наблюдаю, как Маркус ведет себя у стойки. Ставит ногу на медную поперечину, перехватывает взгляд бармена. Потом перехватывает свой собственный взгляд в зеркале, заставленном бокалами и прочими оптическими приборами. Блин, да он — роскошный трофей: небрежно-элегантная рубашка, работа в СМИ. Он учтиво ставит мой бокал на стол. Если я приведу его домой к матери, она, неровен час, прослезится.

Передачу не закроют. Ей предстоит раздвоиться.

— Через раз — викторина, шоу свиданий, викторина, — говорит Маркус.

— В прежних декорациях?

— В новых. Два комплекта новых декораций.

— Во шикуют. А потом работай на них вдвое больше за те же деньги, — когда я злюсь, грудь у меня начинает ныть. Такое ощущение, будто какой-то бедолага пытается выкарабкаться из-под простыни в милю шириной.

— Не вдвое, в полтора раза, — говорит он.

— Ага, как же. Половину времени мы будем работать живьем, — говорю я, — потому что я гребаная идиотка.

Маркус разглядывает меня, высовываясь сначала из своего зеленого глаза, потом — из карего.

— В этом деле нам с тобой надо стоять друг за друга, — говорит он.

— Почему?

Перед моим мысленным взором предстает Маркус-начальник, пытающийся ВОПЛОТИТЬ идею. Я вижу его на кухне во время вечеринки: притиснув к шкафу сценаристку, он втолковывает ей, какая это травма — облысеть в двадцать четыре года. Я вижу его пишущим докладные, которые так и не будут переданы по назначению, ведь он никак не может решить, что лучше: не высовываться или делать волну. Я вижу, как он вносит все эти заслуги в бухгалтерскую книгу своей жизни и ставит рядом с графой маленькую золотую звездочку. Я предпочла бы, чтобы все это происходило без меня.

— Мне-то ты это зачем говоришь? — спрашиваю я. — Мне и так пора белые тапочки заказывать.

— Ты хочешь этого не меньше, чем я, — говорит он.

— Чего-чего я, по-твоему, хочу? Нам каюк.

— Только не говори мне, что ты против этого.

— У меня два выходных — раз в две недели. Нужна мне лишняя работа?

— Нужна.

— Ты-то почем знаешь, что мне нужно, — и так можно талдычить до утра.

Дело в том, что ни один из нас по-настоящему не верит в свою правоту — и потому мы оба не сдаемся. Когда пытаешься поверить через «не могу», спор затягивается до бесконечности. Мы знаем одно — все эти дела выеденного яйца не стоят, а значит, и победить не грех. И вообще, поражение — это больно.

— Чтоб у каждого была своя передача.

— Нет, — говорю я. И вечер испорчен, что нам обоим было известно заранее.

ОБНАЖЕННЫЕ

Я все еще боюсь мыться дома, потому что вода опасна.

— Раньше тебя это вообще не беспокоило, — говорит Стивен, когда я выливаю в раковину бутылку минералки и ополаскиваюсь. Конечно, это не мытье, а смех один: чуть облизали и еще пообещали, вдоль руки — цепочка умирающих пузырьков. И все-таки, Стивен, теперь это меня беспокоит. Любой запах, приставший к моей новой коже, заметен, точно какашка на чисто вымытом полу. И все же очищая свое тело, я всякий раз перебарщиваю: руки делаются жутко томными, костяшки пальцев покрываются ямочками, плоть становится такой нежной, что просто страх — еще немножко, и порвется.

Итак, я кладу в сумку полотенце и принимаю душ на работе, хотя тамошняя вода тоже не вызывает у меня особого доверия. Читаю имена на дверях гримерок — выбираю ту, чей хозяин, какой-нибудь ведущий новостей, приходит только после обеда. Я могла бы стать надраенной до дыр извращенкой, я могла бы за деньги водить сюда любопытных: «Экскурсия: «Душ с знаменитостями». Об эту стенку терся зад Терри Уогэн. В душевых кабинках есть что-то неопределимо-общественное. Это пустые архивы, доверху наполненные плотью, которая никогда не была показана на экране. Это умеющие держать язык за зубами, слепые, вывернутые наизнанку телевизоры. Поворачивая кран, так и ждешь, что вместо воды из него хлынут голоса.

— Кризис европейского механизма обмена валют, — говорит головка душа. — Министр сельского хозяйства заклеймил злоупотребление химическими препаратами в животноводстве, — а я вожу себе мылом по ступням, от безупречных пальчиков к нежной, удобно лежащей в ладони пятке.

— Епископ сказал «нет» анализам на СПИД.

На моей голени больше нет волос. Намыливаю белый пригорок моего бедра. Не знаю уж, откуда взялось это тело, но современным стандартам его модель явно не отвечает. Лобок тоже обезволосел.

— Прекращение огня в Белфасте, — говорит вода. У меня голый лобок.

Выходя из душа, я все еще чувствую зуд от мыла. Гримерка — кабина в порносалоне. Зеркало — развязное, слепое. С него начисто стерты все лица — известные и забытые — лица, говорившие с ним так, словно из Зазеркалья смотрит полстраны; дикторы стояли здесь голяком, заглядывали сами себе в глаза и говорили: «Добрый вечер, дорогие наши, самые дорогие друзья».

Тело, отвечающее взглядом на мой взгляд, имеет от роду девять лет, или четырнадцать, скрещенные с девятью. А может, это мое тело, перемешанное со всеми телами, в которых мне довелось жить. Интересно, может, я опять девственница. Надо бы Маркуса спросить. Он, кажется, знает, что это значит.

Итак, торчу я перед зеркалом, а в дверь начинают барабанить, и один из голосов, облеченных безусловным доверием со стороны нации, заговаривает со мной тоном, который шокировал бы эту самую нацию с полпинка. И тут я принимаю решение.

— Какого хрена вы делаете в моей гримерке?

— Я тут думаю, — говорю я. Я думаю, что брошу мыться и стану одеваться во тьме. Я думаю, что закрою мое тело на замок, как воспоминание, коим оно и является, и буду обходиться собственным потом. Я думаю, что отвоюю свое имущество. Когда я вернусь из Британи, я приведу Стивена на прослушивание.

ПРОСЛУШИВАНИЕ

С постели он встал молча; никаких песенок, никаких гэгов а-ля-Басби-Беркли с тостером и ломтиками противня. Возможно, он нервничал. Возможно, он что-то заподозрил, или соскучился, или удалился за пределы сей земной юдоли. Надо было разобраться в этом вопросе, но во мне взял верх профессионализм, и я поймала себя на том, что обращаюсь с ним, как с человеком — и к тому же редкостно тупым.

— Не волнуйся, ты станешь суперзвездой, — сказала я. — Главное, улыбочку на лицо.

Я хотела сказать: «И все помрут от восхищения», — но осеклась. Приказала ему надеть более белую из двух его белых рубашек. Застегнуть на все пуговицы и никаких галстуков. Затем я расстегнула ему верхнюю пуговку. — Идеально, — сказала я и приказала ему заправить майку в трусы, а потом — рубашку в брюки, чтобы получить в районе поясницы многослойное переплетение, этакое соединение «голубиный хвост», поскольку, пояснила я на основании своего богатого опыта, это спасает в случае заварушки.

— Нервничаешь?

— У меня нервов нет, — сказал он.

— Везет.

— У меня есть сомнения. Меня смущает неоднозначность последствий абсолютного желания.

— Тогда тебе ничего не угрожает.

Опасаясь, что Стивен стесняется появляться перед объективом, я пересказываю ему слова Фрэнка — насчет того, что он выпрыгнет прямо из кинескопа и плюхнется к зрителю на колени.

— Вот именно, — говорит Стивен. — Что случится, если я выпрыгну прямо из кинескопа и плюхнусь кому-нибудь на колени?

И это был лишь первый из его вопросов. Что случится, если он встанет перед камерой, а в видоискателе ничего не будет видно? Что случится, если его самого затянет в камеру, а в студии останется стоять электронная версия? А если правда, что камеры воруют людские души — что от него тогда останется? Куда он денется? О проблеме света тоже нельзя было забывать. Возможно, он по природе своей — ходячая передержка? Способна ли камера заснять невыразимую сущность, коей он, Стивен, всенепременно является?

Мне оставалось лишь гадать, почему, когда речь идет о съемках на телевидении, все реагируют одинаково.

— Поздно уже об этом думать, — сказала я. — И вообще, тебе положено самому все знать.

— Столько пространства, где я могу заблудиться, — сказал Стивен. — Между мной и камерой — не меньше трех футов. И что тогда?

— И тогда ты поразишь нацию в самое сердце.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал он.

Пришлось пояснять.

— Три камеры. Ясно? Ты проходишь через объективы и по проводам попадаешь в аппаратную, — сказала я, — где тебя режут в лапшу, склеивают обратно, прогоняют по двум-трем коридорам. Несколько поворотов, и ты в комнате, набитой микросхемами, которые тебя пережевывают, выплевывают, подают в эфирную аппаратную и выстреливают из передатчика.

— И? — спросил Стивен.

— И ты разлетаешься по воздуху со скоростью света. Детские игрушки. Для тебя.

— В каком смысле «разлетаюсь»? — спросил Стивен.

— Мне-то почем знать? Это волна (это частица! это волна! это частица!). Волна — только не спрашивай, что это значит. Такие волнистые черточки выскакивают из передатчика, вот и все.

— Нет.

— Нет. В реальности, в трехмерном пространстве это скорее шар с передатчиком в центре. Концентрические шары, расширяющиеся один за другим, вроде луковицы, которая взрывается без передышки.

— Проклятье, — сказал Стивен.

— Стоп, ты еще не в телевизоре, — я веселилась от души.

Пока мы ехали на работу, Стивен на переднем сиденье то втягивал голову в плечи, то вообще притворялся мертвым: ибо мы пробирались между бесчисленными кровавыми ошметками людей и картинок, которые отскакивали рикошетом от мостовой; волны вслепую ударялись в землю, отражались от машин, просачивались в тела пешеходов, переваривались в желудках коров, тонули в Дублинском заливе или, держа путь к туманности Конская Голова, делали крюк вокруг Юпитера. Но некоторым из этих волн было все-таки суждено, намотавшись на антенны, соскользнуть по кабелям в людские дома.

— Приехали, — сказала я. — Долгожданный миг славы.

— Этого-то я и боюсь, — сказал Стивен. — Внутри твоих ящиков — либо одна жалкая капля пустоты, либо вообще ничего. А если я заблужусь в этом вакууме, тогда что? А если я зависну в этой капле пустой пустоты, посреди телевизора неизвестно в чьем доме?

— Не волнуйся, — сказала я. — Тобой стреляют навылет. Ты пролетишь сквозь кинескоп, как сквозь ствол пушки.

— Только не я, — сказал Стивен.

— Наши делают это каждый день, — сказала я. — Раз — и готово. Это будешь не ТЫ. Это же сигнал.

— Ну ты и дура, — сказал Стивен. — Сигнал — это точное определение ангела.

Когда я вползаю в офис, волоча за собой Стивена, как жертвенного быка с глазами-спелыми-сливами и гирляндой на шее, никто не обращает на нас внимания. Я говорю Джо, что привела одного малого на прослушивание — она отвечает: «Ну, а здесь-то он зачем? Позвони в гостевой отдел, пускай…» и поднимает на него глаза.

— Здравствуйте, — говорит она, подметает себя веником с пола и уводит его прочь.

Я прошу Маркуса провести прослушивание в одиночку, без меня. Не хочу, дескать, смешивать частную жизнь с работой. Отлично зная, что Маркус чуть ли не подыхает от счастья, как только я выхожу из комнаты.

Телевизор в холле барахлит — совершенно лишнее подтверждение того факта, что в здании находится Стивен. Вернувшись, Джо принимается бороться со снегом на экране, пытаясь подключиться к происходящему в студии для прослушиваний. Пока я — с опозданием на день — составляю текущий график работы, она перескакивает с одного пустого экрана на другой, и сквозь все эти экраны непрерывно льется пение болгарского хора. Музыкальный клип: река течет по полу ванной… и что самое интересное, эта ванная подозрительно похожа на мою… Какие-то люди аплодируют по-американски. Церковь, в церкви корова тычется, обжигаясь, мокрым носом в свечки. Джо со смехом выворачивает ручку, регулирующую вертикальную разверстку. Экран гаснет. Мурлыча под нос, Джо принимается делать телевизору искусственное дыхание.

— Ой, — говорит она. — Знакомое место какое. Знакомое место. Я же тут родилась, — и тут из своего кабинета галопом выскакивает Люб-Вагонетка.

— Кто этот парень? — кричит она. — Давайте его сюда.

Джо сосредоточенно возится с ручками на задней стороне телевизора до тех пор, пока Люб-Вагонетка не вспоминает, что работает не в мыльной опере, а в солидной организации.

— Джо, у тебя нет под рукой телефона просмотровой? Я не прочь перемолвиться словечком с Маркусом.

Внимание Стивену не к лицу. Вернувшись с прослушивания, он проходит мимо меня, оборачивается и подмигивает, прежде чем нырнуть в открытую Люб-Вагонеткину дверь, которая захлопывается за ним с жалостным металлическим лязгом и остается на запоре сорок три с половиной минуты. Из-за двери слышится смех, смягченный деревянной панелью. Освещение то и дело меняется — начался и прошел ливень, комната съеживается и вновь расширяется. Маркус улыбается непроницаемой невесомой улыбочкой.

— Выходи за меня, Грейс, — говорит он, — и будешь жить, как у Пресвятой Девы за пазухой.

Когда дверь кабинета распахивается, Люб-Вагонетка и Стивен стоят в таких позах, словно все это время не двигались с места. Люб-Вагонетка улыбается сама себе, точно все мы ее любим и никого из нас в комнате нет.

— По первому же вашему слову, — говорит она.

— Обязательно. Спасибо, Джиллиан.

ДЖИЛЛИАН? Подняв, наконец, голову от мусорной корзинки (меня вырвало), я вижу, как Люб-Вагонетка зовет в кабинет Маркуса.

— А что, работу отменили? — спрашиваю я. — Как там планерка по дизайну? Мне надо на съемки, а постановщики дурью мучаются насчет трамплина. Художники все до одного заболели. Кто хочет в столовку?

— Минуточку, — говорит Фрэнк. Стивен без энтузиазма просматривает фотографии; Фрэнк их у него забирает и начинает тасовать, как невезучий игрок.

— И вообще, блин, нет у меня времени обедать.

— Я тебе сэндвич принесу, — говорит Фрэнк, и оба они выходят за дверь, репетируя бездарный диалог:

— Ладно, а как, по-твоему, оно будет в Нейвене на «Девицах с кобылицами»?

Спустя несколько минут я решаю их нагнать — исключительно для того, чтобы положить конец этой гребаной дурацкой, убогой фальшивке, которая считается гребаным мужским разговором.

Я нахожу их в столовке. Стивен ест яблоко. Фрэнк курит и говорит:

— Дунгарван, Франция, Диснейленд, опять Франция. А это где? Табберкьюрри, мать честная.

— А это дети? — говорит Стивен с любопытством (и я одна знаю, что оно чисто биологическое).

— Дети друзей. Вот, — говорит Фрэнк, — мать и дитя.

Жена Фрэнка лежит на кровати с новорожденным младенцем, в ночной рубашке, безбрежной, как океан. Она смеется над пожилой женщиной, которая строит ребенку нечеловеческие рожи. На шее у нее пластмассовый детский слюнявчик с изображением Утенка Дональда и совкообразным карманом внизу. Слюнявчик кажется жестким и уродливым на фоне ее нежной груди, которая из секс-объекта превратилась в нечто материнское — по крайней мере, попыталась превратиться. У пожилой женщины тоже такой вид, будто ее донимает боль.

— И ее родная мать, — говорит Фрэнк.

— Фартук, — говорит Стивен, кладет снимок на стол и берет в руки остальные. Он тасует пачку вплоть до Диснейленда, где жена Фрэнка разговаривает с Алисой в Стране Чудес. Судя по их лицам, речь идет о ценах на сосиски. Алиса в Стране Чудес, похоже, расстроена этими самыми ценами.

— Фартук, — говорит Стивен, кладет этот снимок на первый и вновь тасует, пока не доходит до барбекю в летний день. На сей раз сосиски настоящие. Жена Фрэнка стоит за грилем. Она приставила к глазу, как телескоп, пустую зеленую винную бутылку. Она смотрит через винную бутылку на солнце; нагрудник ее фартука, залитый зеленым светом, перекошен.

— Фартук, — говорит Стивен. Тут я капитулирую и иду за едой.

Когда я возвращаюсь, Стивен раскладывает фотографии по абажурам. Фрэнк остолбенел.

— На, съешь, — говорю я Стивену, подсовывая ему тарелку со слоеным куриным пирожком. — Вырастешь большой, не будешь лапшой.

— Абажур, — твердит он. — Абажур. Абажур. ДВА абажура.

— ФРЭНК? — окликаю я.

— Ладно, ладно, — говорит Фрэнк и, спохватившись, встает в очередь.

— Ну, как прошло? — спрашиваю я у Стивена. Его раскрытая ладонь по-прежнему лежит на столе, придавленная пачкой фотографий.

— Что?

— Прослушивание.

— Великолепно.

— Никаких столкновений в воздухе?

Стивен сообщает мне, что разузнал, как все устроено. Он сообщает мне, что находиться на экране невероятно больно, но поскольку это был ненастоящий он, боль куда-то делась.

— Это был ты, — говорю я.

— Но я замечательно себя чувствую.

Он чувствовал себя более, чем замечательно. В его глазах можно было много чего увидеть.

— Вот она в семьдесят девятом, — торс жены Фрэнка изящно клонится. Она нагнулась так, как сгибали свои шарнирные поясницы жены пятидесятых годов, доставая из духовок электроплит идеально подрумяненные пироги. Ее профиль загораживает глаза и нос ревущего ребенка. Малыш запечатлен в движении. Беспомощно вытянутые ручонки швыряются в потолок мусором.

— Тебе надо их ободрать, — говорит Стивен.

— Она от меня уходит, — говорит Фрэнк, ни к кому не обращаясь.

— Тебе надо их облупить, — говорит Стивен, — слой за слоем.

— Отстань от него, — говорю я.

— Ты обо мне не беспокойся, — говорит Фрэнк. Его глаза заросли мокрой кожицей слез. Как мне ему помочь, когда мое собственное тело превратилось в пустой контур? Как мне ему помочь, когда Стивен от меня уходит?

— Крепись, — говорит Стивен. — Попробуй перевернуть вверх тормашками.

Ставя фотографии с ног на голову, Фрэнк пялится на них так, словно они наконец-то обрели смысл. И верно — под всей этой колористической вакханалией скрывается тоненькая прослойка осознанных чувств. Неважно, знает женщина о его присутствии или нет — но она его хочет.

— Кого? — спрашивает Фрэнк. — Абажур?

Когда я возвращаюсь в офис, Люб-Вагонетка кротко семенит по комнате, ударяясь бедром о столы и пробегая разбросанные как попало бумаги небрежным взглядом. Маркус стоит, прижав телефонную трубку плечом к уху, потрясая пачкой листков. Именно в таком виде он снимает людей, когда хочет показать, что они «добились блестящих успехов». Иногда я подозреваю, что на том конце провода — никого.

— Он твой? — спрашивает Люб-Вагонетка своим девчачьим голосом.

— Нет, — говорю я.

— Везучая.

ПОСЛЕ ПРОСЛУШИВАНИЯ

Стивен переутомился. У него жар, я укладываю его в постель. Тепло, которое он излучает — вполне материально. Простыня зависла в нескольких миллиметрах от его тела; давлю на нее — безуспешно. Я решаю, что виновата столовская еда — а Стивен не утруждает себя возражениями. Пот у него вонючий. Он просит меня вынести из комнаты лилии.

Он просит меня вынести из комнаты зеркало. Спрашивает, приглядывалась ли я когда-нибудь к стене, с которой сняли зеркало — какой слепой она кажется, какой всеведущей.

Бедный мой больной ангелочек. Непривычное это дело — заботиться о нем вместо того, чтобы он — обо мне. Я держу его за руку — это ведь принято делать, когда кто-то болен. Или нет? Я вижу лишь радужное безумие его кожи: он все потеет и потеет, а ведь уже стемнело. Похоже, я не наделена даром исцелять болезни. В детстве я тренировалась на зверюшках — и они все перемерли.

Отец терпеть не мог домашних животных, поэтому мы копили на хомячков и приносили их домой как бы случайно; хомячков, мышей, любое создание, если оно было маленькое или пушистое или счастливое. Хотя, надо сказать, в нашем доме они никогда не выглядели особенно счастливыми. Не только из-за меня. Фил, не питавший к зверькам нежных чувств, относился к ним с неуемным любопытством ученого. Когда умерла наша первая кошка, оставив нам полную корзинку котят, Фил заявил, что она умерла от ямы. По-моему, он сам ее туда швырнул.

Был еще воробей со сломанным крылом, который обделал нам все руки. Не обижаясь, мы посадили его в картонную коробку.

— Эй, ты что, — говорили мы, — а ну не трожь его, — сажая его на ладонь, — он болеет.

Потом воробей сдох.

Некоторые хомячки начали сходить с ума, совсем как люди. Чтобы их успокоить, мы подливали им в воду шерри, но хомячки преспокойно продолжали влезать верхом на своих братьев и сестер, дочек и племянников, бабушек и кузенов и кусать их почем зря — они даже собственные передние лапы грызли — и питье было тут совершенно ни при чем. А что дело в сексе, я вообще не подозревала. Маленьких я для смеха запускала к себе за пазуху. Они двигались там, как могли бы двигаться мои будущие груди или как руки, которые будут их щупать. Я и не подозревала, что хомячки сумасшедшие. Каждое утро — кучка свежих трупиков; а потом внезапно исчезла вся компания. Мы как-то даже привыкли к таким исходам.

Потом мама легла в больницу — как если бы собралась рожать, но на этот раз речь шла не о родах. Кто за нами присматривал? Хоть убей, не помню. Наверняка отец: завязывал шнурки, расчесывал волосы, покупал всякую всячину с инструкцией на пакетике. Наверняка покупал нам лимонад. Как это я могла не запомнить лимонад и рыбные палочки, и как пришлось всю неделю ходить в одной и той же одежде? Как это я могла не запомнить, как он плюхал нас в ванну — всех троих сразу, а потом вытирал не тем полотенцем, тоже двоих или троих детей сразу, растирал нас до крика большущим наждачным полотенцем.

Это был не ребенок. Это была доброкачественная.

Мать была убеждена, что девочек не следует пугать — а то, когда они войдут в возраст, у них будут болезненные месячные. Но мы все равно узнали о нехорошей твари в ее животе. Наверное, соседки перешептывались над чайными чашками за закрытой дверью. С пинг-понговый шарик. С яблоко. С кулак. Да там целая лавка, с фрукт. Да там целый собор, с твою голову. Панорама, крупный план, панорама, крупняк.

Сильнее всего мне запомнился не размер — запомнились волосы. Вот о чем они перешептывались. Разрастаясь, оно потело и покрывалось волосами. Ну, эти сами в руки даются. Если у него растут волосы и, может быть, зуб (и, может быть, улыбка): знай, оно безобидное. Разумеется, все это было вполне логично.

Я знала, с чего оно у нее. Я знала, кто посадил в ее живот волосатую тварь. Нет, вовсе не отец — а зверюшка у него на голове. Вот почему тварь сделала ей больно. Вот почему тварь не была ребенком. Правильно мы боимся.

Стивен говорит:

— Расскажи мне для разнообразия что-нибудь хорошее. Устал я от всего этого.

— Ну, что тебе рассказать?

— Чтоб душа отдохнула.

— Верни мне мое тело. Тогда на нем и отдохнешь.

— Устал я от всего, — говорит он. — Я ведь не сам напросился.

По-видимому, мне суждено его потерять — так или иначе. Меня переполняет стыд. Так бывает, когда общаешься с чужими людьми — что-нибудь им показываешь, а они и внимания не обратят. Точно я ему что-то показала — а ему параллельно. Видали мы таких ангелов…

— Или я — совсем из рук вон? — говорю я.

— Или я — совсем из рук вон? — говорит он.

— Перестань, — говорю я.

— Перестань, — и он поворачивается ко мне спиной. Простыня тянется за ним, задирается, обнажая полоску обиженного, вдавленного в матрас тела.

Сижу себе. И солнце тоже садится. Проскальзывает в дырку на облаке — и от самых корней мебели протягиваются длинные кнуты теней, и все вокруг начинает казаться дряхлым, но живучим. Волосы Стивена на свету сверкают, как золотые, слегка-слегка подкрашивая его тень на подушке. Его нимб мне вообще-то не мешает. Но больно уж противно, что он то исчезает, то появляется.

Расскажи что-нибудь хорошее, говорит он. В голову мне ничего не лезет, и я рассказываю о дне, когда узнала, что такое облака. Мы с отцом сидели на холме в лесу, где тебе видно далеко, а тебя — совсем не видно, и смотрели, как свет и тьма гоняются друг за дружкой по лугам и лесам. Отец поднял глаза к небу, и я тоже задрала голову и увидела, как высоко над землей облака, а солнце — еще выше. Поглядев на землю, а потом — опять на облака, я сразу вдруг все поняла: и про углы отражения, и про свет, и про ветер, и про расстояние. Я осознала, что отбрасывать тень можно, и не касаясь земли.

Указав на темные пятна, бегущие по земле, я сказала: «Гляди, облака», — и засмеялась. Я помню ответный взгляд отца — грустно-изумленный. Так смотрят родители, осознав дистанцию между миром и своим ребенком.

— Разве ты этого раньше никогда не видела? — спросил он. Словно тот факт, что я это видела, имел решающее значение.

— Хм-м-гм, — говорит Стивен.

— Что, недостаточно хорошая история?

— Отличная, — говорит он.

Крылья Стивена шевелятся под простыней, как культи. Я так расстроена, что не могу ни слова сказать, ни отойти. Я сижу у кровати, меж тем как сумерки сгущаются и вновь разжижаются, превращаясь в ночь. Когда же к окну подходит луна, я смотрю на отражение стекла на стене, пока луна не заходит.

НА СЕБЯ ПОСМОТРИ

Я узнаю ее с порога — ту девушку, которая может предъявить права на моего ангела, ту девушку, которая из чистого каприза может обернуться мной. Она тихо сидит и улыбается. Глаза у нее сияют, ноги скрещены. Лицо у нее знакомое, но не это меня смущает. Собственно, мы их по такому принципу и отбираем. Говорим: «Есть одна Джулия Робертс, только губы подкачали». Она похожа на девушку из соседнего дома, ибо ей положено походить на девушку из соседнего дома. Она похожа на всех героинь наших передач, но на сей раз это меня не утешает.

Пока ее снимают для проб, я придумываю новые состязания для самой грандиозной, самой лучшей, самой последней передачи и время от времени поднимаю глаза — пусть думают, что я внимательно слежу за происходящим. Люди телевизор не смотрят — они ссорятся, кормят детей, читают газеты, пока что-нибудь не притягивает их взгляд.

Девушка очень даже притягивает мой взгляд. Приятный голос — средний класс — секретарь-телефонистка — баскетбол — посещение ночных клубов — анекдот — уволилась с работы, чтобы попутешествовать — смешной анекдот — хочет работать в фонде борьбы с нуждой. Дамьен: «С какой именно НУЖДОЙ вы собираетесь бороться?» Не хлопает дверью. Смеется смехом «скверный мальчишка» с капелькой «смотри, достукаешься». Отличный экземпляр. Только глаза чересчур уж сверкают.

Подхожу к ней и представляюсь. Она думает, что ее забраковали, потому что Дамьен на том конце комнаты. Говорю, что тут главная — я. Заулыбавшись, она на ходу перестраивается. Моя не первой свежести одежда ее как-то успокаивает.

— Нервное занятие, — говорю я, а она косится на свои ноги в месте, где их пересекает юбка. Колготки у нее какие-то чересчур оранжевые — а может, ноги слишком оранжевые. Хитрый фальшивый загар, нанесенный на кожу со страху, потому что камера не лжет.

— Верно сказано, — говорит она.

— У вас отлично получилось.

— Вот здорово.

— А теперь скажите мне, пожалуйста, чем вам нравится наша программа?

Да-да-да, и все это казалось бы вполне целесообразным, не будь она женщиной, которая собирается украсть у меня моего ангела. Поэтому я задаю вопрос, которого мы всегда избегаем, хоть и читаем им всем маленькую проповедь о добрых шутках и добрых намерениях. Я спрашиваю:

— У вас ведь нет друга? — и она говорит «Нет» таким голосом, что я сразу понимаю: врет. Правда, при описании большинства известных мне романов и связей соврать пришлось бы далеко не единожды. Но фиг с ней, с ее историей любви — одного лживого «нет» мне достаточно.

— Ну что ж, Эдель, — говорю я, — мы вас берем, — и она ужасно радуется.

Я задерживаюсь еще на минутку — обговорить просмотр костюмов.

— Принесите какую-нибудь одежду, и мы посмотрим.

— Вы хотите, чтобы я снималась в своей одежде? — спрашивает она, и в ее голосе звучит нечто большее, чем обычная паника, большее, чем обычное кокетство — «Ой, как можно», — которое, если хочешь попасть на экран, следует оставить за дверью.

Она поднимает на меня глаза. Не знаю, что она видит. Ничего своего у меня не осталось. Возможно, она видит себя. Возможно, она видит жалость, которую я чувствую безо всякой на то причины. И лишь вспомнив свое собственное тело: печальное, нежное, никакое, я понимаю, о чем мне хочется ее спросить.

— Вы когда-нибудь?.. Вы раньше не участвовали в нашей передаче?

— Простите? — говорит она.

— Я убеждена, что уже видела вас на передаче.

— В зале?

— Нет, — говорю, замявшись буквально на секунду.

— На передаче? — переспрашивает она.

— Да.

— Это была не я.

— Ну хорошо. Вас случайно не Мойрэ Кой зовут? — я повела себя по-хамски. Но, хоть я и зашла слишком далеко, мне и во сне привидеться не могло, что она спросит:

— Значит, так ее зовут?

Оказывается, Эдель не только на меня производит такое впечатление. Она сама как-то вечером сидела у телевизора и вдруг увидела свою точную копию в зале «Шоу полуночников».

— Значит, это была другая девушка.

Но то было лишь начало. Еще она видела себя отвечающей на вопрос об Европейском Союзе в опросе прохожих на Генри-Стрит.

— Может, она просто очень на вас похожа.

— Да.

— А что еще?..

— Она носит мою одежду.

— Она носит вашу одежду, — говорю я.

— Но не так, как я.

— Не так.

— По-другому комбинирует.

— Ага.

— Это не я, — говорит она. — Серьезно. Спросите моего друга. Он видел меня в «Вопросах и ответах», когда я ездила на две недели в Испанию. Я говорила о «Мясном комитете». Ну, что я знаю о «Мясном комитете», а? Мало того, я была незагорелая.

— Я думала, что у вас нет друга?

— Ну, больше нет, — говорит она. — Ясное дело.

Затем она увидела себя в «Рулетке Любви».

По-настоящему ее взбесило, что хотя они носят одни и те же вещи, эта женщина одевается лучше. И Эдель серьезно занялась аксессуарами.

— Все время шарфы покупаю, — говорит она. — Но, хоть тресни — не умею я их носить как надо.

Тогда она коротко постриглась, осветлила волосы и села писать нам письмо. И вот теперь она здесь. Она достает водительские права. «Эдель Лэмб», — значится там.

— По рукам, — говорю я, потому что ручей не сложишь и в ящик не положишь. Кроме того, на беременную она не похожа — а моя мать в таких делах никогда не ошибается.

ВООБРАЖАЛА-ХВОСТ-ПОДЖАЛА

— Мети, мети, мети, моя ложка, по тихим водам Сни, — когда я прихожу домой, отец поет. Я даже не знала, что он это умеет.

— Ну конечно же, он умеет петь, — говорит мать.

— Это надо написать на стене большими свекольными буквами, — говорю я, а она говорит:

— Грайн, мне одного из вас вот так хватает.

— Когда он бросил петь?

— Что значит «бросил»?

— Ну, я его раньше никогда не слышала.

— Я не виновата, — говорит она, — что ты забываешь все хорошее.

А из гостиной доносится заунывный баритон, который я даже не могу вообразить исходящим из губ моего отца.

— Кажется, он в отличной форме.

— Да, — говорит она с легкой опаской. («С опаской, с опаской, с опаской, с опаской сливки отцеживай давай»).

— Ну, какие последние известия?

— Да чего здесь может быть нового?

— Ну, он по крайней мере поет.

— Да.

— Какие чудеса и приключения?

— Нет, Грайн. Никаких приключений, — и она смеется, как ей и положено.

— Есть улучшения?

— Ну, он, по-моему, стал больше на себя похож. Кажется…

В стене молчания, огораживающей их супружескую жизнь и одр больного, внезапно появляется брешь.

Я наглею:

— Хорошо, раз так.

— В каком смысле хорошо? На что ты намекаешь?

Я заглядываю в гостиную поздороваться. Отец сидит в кресле в простенке между дверью и окном. Он одет в пиджак и шляпу. Один шелковый платок моей матери у него на шее, другой обвязан вокруг запястья.

— В нем что-то изменилось.

— Говоришь, изменилось? — произносит мать, и я чувствую себя шестилетней девочкой, которая пытается заделать провал между материнскими словами и улыбкой на ее лице.

Когда приезжает мой брат Фил, мы все сидим в гостиной и разговариваем, перекрикивая телевизор — совсем как в детстве. Вот только в детстве отец не сидел в углу и не мурлыкал, что мне людская молва не указ.

Несколько лет назад, сделавшись взрослыми, мы стали при разговорах смотреть друг на друга — и начали делать довольно-таки удивительные открытия. Началось это с Фила. Когда Фил обзавелся работой и квартирой, он взял привычку подходить к телевизору и выключать его — чтобы придать себе весу, решили мы. Но сегодня все иначе. Как и остальные, Фил весьма охотно сидит перед ящиком и встречает рекламу гоготом, а новости — руганью, а также сообщает мне, что художники опять схалтурили. Последнее меня весьма утешает — значит, лажа заметна не только мне.

Понимаете, если выбирать, на что смотреть — на экран телевизора или на парик отца, — телевизор выигрывает всухую. Выбор облегчается еще одним обстоятельством: с последнего раза, когда мы видели парик, он подрос. Этим наблюдением мы не хотим делиться друг с другом, даже если показывают что-то очень шумное или занимательное. Мы не хотим присматриваться к отцовскому парику, проверяя, как он там растет; дайте нам тридцатиминутку с рекламной паузой. Мы не хотим разбираться с париком — начал ли он расти минуту назад или, наоборот, минуту назад перестал. Точнее, мы хотим разобраться в проблеме парика немедленно, и это желание бьется во всех наших натянутых, как тросы, зрительных нервах; во всех зрительных мускулах, тканях и волокнах, которые, как доказывает практика, чрезвычайно крепко удерживают глазные яблоки в наших глазницах.

Смотрим новости. Я рассказываю матери, что репортерша однажды швырнула со второго этажа пишущей машинкой в своего любовника, который как раз выходил из здания. Потом смотрим рекламу, и мать спрашивает: «Сколько ему за это заплатят?», а я говорю: «Не знаю. Вагон с маленькой тележкой».

Потом смотрим ток-шоу, и Фил говорит, что на прошлое Рождество видел ведущего — тот входил в двери «Браун-Томаса»; это сигнал, чтобы я начала описывать личную жизнь этого самого ведущего, а мать сказала бы: «Не верю, что он ходит по бабам, очень уж он чистенький», а я бы вставила: «Может, он это под душем делает».

Разговоры сплошь старые, но трудно быть оригинальными, когда в углу комнаты растет парик, а человек под ним надрывается от смеха.

— Почему это ты не работаешь в ДЕЛЬНЫХ передачах? — спрашивает Фил, когда ток-шоу перескакивает с жертв ампутаций на чемпионов по диско-танцам. — На их лицах еще не высох, — заявляет ведущий, — пот недавней триумфальной победы.

— РАЗ-ДВА-МАШЕМ! — кричит отец. — Помнишь Джози?

— Это классная передача, — говорю я.

— Гадость первостатейная, — говорит Фил.

— Сперва вышла за того парня из Иордании, потом он ее бросил, — говорит отец.

— Гадость, — говорит Фил. — Гляди, какая у этой тетки задница. Кто за это отвечает? Кто выпустил эту задницу на экран? Ишь, розовую лайкру напялила!

— А тебе красота нужна? — говорю я. — Глянь в зеркало. Тебе нужно дельное телевидение? Это же тетка с нашей улицы решила перед всей страной покрасоваться.

— Бедная Джози, — говорит отец. — Cad а dheanfamid feasta gan Ahmed?[18] — a мать смеется. — Помню Джози, помню, — говорит она.

— Молодец, что поняла, — говорит отец, и она опять смеется.

Мы с Филом начинаем паниковать. Прибавляем громкость.

— Кошка драная, — говорит Фил. — Ишь, выпендривается. Задавака.

— Чем тебе не нравятся задаваки? На себя погляди. В трусах от Армани, потому что на костюм тебе не хватает.

— Под чем? — говорит отец.

— Да вот оно, — говорит мать, имея в виду невесть что, и кладет руку ему на плечо.

— Телевизор-воображала людям ни к чему, — говорю я. — Он им нужен так, для компании: парочка сплетен, немножко красивых переживаний и общая песня, когда все облокачиваются на рояль, — уголком глаза я вижу, что отцовский парик исподтишка спускается по его шее.

— Только не говори, что сама в это веришь. Ты погляди, чушь какая, — говорит Фил, заметивший, куда соскользнул мой взгляд, и решивший вернуть его назад, на экран.

— Ну и что? Работа у меня такая — верить, — говорю я.

— Ага, как же.

Наверху мать застигает меня в тот момент, когда я рассматриваю новое фото на стене. Там изображена она с младенцем на руках. Младенец — это я. Она сидит на траве и держит меня стоймя, демонстрируя фотоаппарату. Ее лицо исполнено материнской любви, а глаза полны любовью к человеку, который ее снимает.

— Зачем ты это вывесила? — говорю я.

— Грайн, когда же ты вырастешь? — говорит она, пробегая в ванную.

— Тут сфотографирована я.

— Вот именно потому, — говорит она, — и повесила. А ты как думала?

— Кто это снимал? — спрашиваю я. — Это папа снимал?

— А ты, как думаешь, кто? — говорит она, захлопывая дверь.

В ванной она застревает что-то надолго, покамест внизу отец поет, а Фил молча сидит на диване. Моя мать плачет вдали от людских очей, но безо всякого стыда. Слезы легко подступают к ее глазам, потому что у матери есть право плакать — в своей собственной ванной, в своей собственной жизни. Она плачет негромко и безудержно, потому что слезы — как и дети — принадлежат ей.

Внизу ток-шоу сменилось тридцатиминуткой о Шэнноне. Полный зал местных жителей, которые вскакивают с мест, чтобы попасть в кадр и быть сосчитанными.

— Гидроэлектростанция, — говорит телевизор. Отец начинает заунывно мурлыкать.

— Аэропорт, — говорит телевизор. Отец запевает песню.

— Центр спутниковой связи, — говорит телевизор (была у отца одна мечта — висишь себе в космосе, а земля где-то внизу вертится).

— Вставала бледная луна, — поет отец, — над млечным родником.

И внезапно ему на три голоса начинает подпевать хор девочек: серьезные альты в бархатных платьицах, бойкие меццо с глазами стюардесс и бедная, знаменитая сопрано, чьи губы хватают высокие ноты, как лошадь — мятный леденец с травы. Они поют, чтобы разбить вам сердце, эти Цветы Ирландской Женственности. Их глаза правдивы, руки потны, а девственность реальна, как кофе по-ирландски (на мой вкус, вполне удачное сравнение).

Уголком глаза я вижу, что ошиблась. Парик перестал расти. Парик больше не растет. Еще одно усилие над собой — и мы, неровен час, сообразим, что он всегда был такого размера, даже когда мы были детьми. И тогда парик опять начнет расти.

И все это время на диване между мной и Филом то растягивается, то сворачивается в тройной канат наше детство.

МЕСТЬ

Началом мести становится тело моего детства, молочно-белый пробор в его волосах. Маркус и я сидим в разных концах офиса. У нас двоих есть два детства — по одному на нос. Похоже, это справедливое распределение.

Мне почти нравится мое новое девчоночье тело, потеющее без запаха. Почему бы, собственно, им не попользоваться? Я тащу его с собой в кабинет Люб-Вагонетки и сажаю на стул. Подсовываю руки под бедра, чтоб не ерзать; не позволяю себе ни пускать губами пузыри, ни задирать юбку на голову, ни просить у Люб-Вагонетки денег. Она стучит по столу телепультом. Если она укажет пультом на меня, я запросто могу растаять в воздухе.

Телевизор шумно оживает. Она просматривала пробы. На нас с экрана пялится замороженный Стивен. Рамка кадра рывками ползет вверх по лицу, каждый раз перерисовывая его.

— Ну, что скажешь? — говорит Люб-Вагонетка. Хороший вопрос. То, что я скажу, огромно, как эта комната. То, что я скажу, окружает меня со всех сторон. То, что я скажу, можно произнести лишь по кусочкам.

— Это нечестно! — вот что я говорю. Она смотрит на меня.

— Честно, — говорит она мягко, с ностальгией по самому этому понятию. — Честно, — выговаривает она, точно слово, которого сто лет не слышала (типа «какашка» или «пи-пи», хотя вокруг нее все разговаривают исключительно по-матерному).

— Вот что я скажу: я умею играть по правилам. Договорились?

Та-ак, что это я только что ляпнула?

— Ничто не вечно, Грейс.

— Ничто не вечно, и когда дело — труба, я сумею сыграть по правилам.

— Что дело — труба, до тебя доходит, лишь когда все опять в порядке.

Ее руки отменно воспитаны и очень осторожны. Она ведет программу новостей для глухих в замедленной съемке. Позади ее рук Стивен — и в самый неуместный момент — начинает хохотать.

— Оу-го-гогх, — говорит он. — Ты могла бы меня предупредить.

— Я тебя предупреждала: они — люди серьезные. Вся аж посинела, предупреждаючи.

— Но такими словами, что я вообще не понимала, о чем ты.

— Ау, — говорит Стивен, вновь замирает и опять повторяет: — Ау. Ау-у. А-у-у. Ха-у-у-у.

— Я дала передаче имя, — говорю я. — Без меня все было бы иначе. Назови мне хоть одну деталь, которой передача обязана не мне, а Маркусу.

— Никто в тебе не сомневается.

— Ау-ух. У. Хау-у, — слова выползают из его губ, как изгоняемые бесы.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Чего ты хочешь?

Как мне сформулировать, чего я хочу? Я просто не хочу остаться в хвосте, покамест Маркус покупает рубашки полудюжинами, а она взлетает по перилам служебной лестницы на своей неподвластной трению заднице, как Мэри Поппинс.

— Худжхауаррр, — говорит Стивен.

— Это всего лишь слухи, — говорит она.

— Маркусу ты сказала, что все решено.

— Они решили, что такой исход возможен.

— Охм. Хм, — говорит Стивен на экране.

— Все зависит от нас. От тебя.

— Хуаургх. Охм.

— Ну, чего тебе надо? Здесь ты можешь добиться всего, чего пожелаешь. Только не позволяй себе психовать из-за нашего подвешенного положения. Серьезно. Пользуйся хаосом. Не борись с ним.

— Все, — сказали ее руки, — все, что ты захочешь.

Она не знает, чего я хочу. Она не знает значения слова «хаос». Со всеми ее «так-либо-иначе», со всеми ее «или-или-либо-то-и-другое-вместе». В детстве я хотела, чтобы лысые-и-волосатые отцы других девочек стали моими. Но их я тоже не получила.

— Я хочу «Шоу встреч».

— Ну и? Есть идеи?

Зачем это я буду подбрасывать ей свои идеи? Она лучше умеет использовать чужое, чем придумывать свое. Тем не менее я перегибаюсь к видаку и заставляю его работать, как ребенок наугад нажимая кнопки.

— Для начала — вот мой ведущий.

— О, — говорит Люб-Вагонетка, когда выпущенный на волю Стивен разражается своим райски-безмятежным смехом.

Я оставляю ее наедине с пленкой. Она останавливает запись, перематывает назад, вновь прокручивает смех. Стоп. Перемотка. Смех. Стоп. Перемотка. Смех. Стоп.

Уже в дверях я напоминаю ей, что в унижениях Маркус, возможно, и разбирается, но секс ему не по плечу.

— В играх он собаку съел, — говорю я, и мы обе улыбаемся, хотя кто может знать, что смешного она находит в моих словах? Иду в туалет и изливаю ее из себя вместе с мочой. Изливаю из себя Стивеновы «стоп-поехали». Работая своим новеньким детским мочевым пузырем, изливаю саму себя торопливо, без труда — назад в реку времени.

ПОЛОВИНКА

Когда я возвращаюсь домой, Стивена охватывает прелестное безумие. Как мне пересказать вам хотя бы половину того, что он наговорил?

— Добрый вечер, леди и джентльмены, — это он произнес несколько раз.

— Добрый ВЕЧЕР, леди и джентльмены.

— ДОБРЫЙ вечер, леди и джентльмены.

— Dia dhaoibh a dhaoine uaisle agus failte roimh[19].

Весь дом пропах эпиляционным кремом — это самый сумасшедший из известных мне запахов. Стивен обзавелся загаром и еще несколькими зубами.

Стиральная машина не умолкает всю неделю; комнаты полны простыней. Стивен не может свернуть их в одиночку. Я приподнимаю первую попавшуюся простыню и удивляюсь. Он никогда не сворачивал простыни с кем-нибудь на пару. Он никогда не стоял в углу комнаты, зажимая в раскинутых руках два уголка простыни, никогда не сводил эти углы вместе: одну руку поднять, другую опустить, подхватывая сложенную часть. Он никогда не отмерял шагами длину простыни и не передавал сложенное напарнику на том конце, не нагибался подхватить складки, не отходил на полдлины простыни и не передавал сложенную часть вновь.

Мы запутываемся. Он сует мне не ту сторону простыни: правой рукой держит левый угол, а левой — правый. Ему плевать, что, когда он нагибается, вместо аккуратной складки над полом болтается узел.

Я бессильна. Мне вновь два года. Мне хочется повалиться на чистые простыни и показать ему мой животик. Когда он идет по комнате, мне хочется взять его за руки, взбежать по его ногам и сделать сальто-мортале.

Он ведет меня наверх и показывает то, что недавно написал. Он составил список ошибок.

Это ошибка, что:

№ 1) Исаак не мог отличить своего сына от козленка.

№ 2) Остров Мэн крупнее, когда ты на нем находишься.

Звонит мать. Она просит к телефону меня, и я вынимаю палец изо рта.

— Алло? — говорю я в трубку, точно на том конце ждет величайшая тайна.

— Ну, как дела, Грейс? — говорит она.

— Алло?

— Да, — произносит она с некоторым раздражением. — У тебя все нормально?

— Нет, — говорю я.

— У тебя все нормально?

— Нет.

— Я не могу оставить отца, — говорит она. — Дай мне Стивена, — словно первым трубку брал не он.

— НЕТ.

— Можешь улучить минутку для сна? — спрашивает она. — Ты спишь?

— Типа того.

— Постарайся поспать.

— Ладно.

— Поспишь?

— Ладно.

— Поспишь?

— Я же сказала: «Ладно».

— Как работа? — говорит она и тут же осекается. — Постарайся поспать немножко, — и я слышу, как отец ее зовет. Вздох. Она кладет трубку на стол. Я вешаю трубку. Не знаю, когда она положила на рычаг свою. Подозреваю, что ее трубка так и пролежала на столе всю ночь.

Мне снится, что я обмочила кровать. Когда простыня остывает, я просыпаюсь и вижу, что сплю на сухом.

— Меня винить не стоит, — говорит Стивен.

И я виню свою мать. Я сваливаю на нее всю вину — а иначе зачем нужны матери? Я виню ее за парик и за средний возраст, за маленькие трупики, которые она прятала за диваном и в шкафах. Разумеется, это преувеличение. Преувеличение. Мать любила детей и радостно встречала в дверях каждого из нас. И все же что-то есть не то в этих разговорах о купаниях и о малютках, которые, улыбаясь, входили в плетеную калитку ее сердца.

Я появилась на свет без особых эксцессов. То есть, кровь и рваная дырка — это не эксцесс. Ку-ку.

Нет, мое рождение не обошлось без эксцессов. Чего еще от меня ждать? Меня рожали медленно, зло. Мать держалась за меня, как извращенка. Я-то знаю — ведь я при этом была.

Вот я, на три недели позже срока. И моя мать, страшно боящаяся существа, которое должно было из нее вылезти. Меня словно бы душили. Я затаила бы дыхание — но какое дыхание я могла затаить в маленьких мокрых чайных пакетиках своих легких (маленьких пакетиках желания). Волосы у меня отросли, ногти отросли, я царапала себя, изрисовывала картинками ее плоть, и должно быть, именно запах крови заставил меня — другого слова не подберешь — описаться.

Моча отравила мою мать, чуть не убила — и она удивленно отпустила меня, ожесточенно махая кулаками и царапая анестезиолога. Меня извергли наружу в корчах изумления: бывают же такие неблагодарные дети. Мы достигли, так сказать, преждевременной договоренности.

А за мою пятку, говорит Стивен, держался, как Иаков — за Исава, мой брат-близнец, которого я выволокла за собой. Мертвый.

— Нет, — говорю я.

— Почему нет?

— Слишком просто, — говорю я. — Слишком похоже на первородный грех, — хотя меня никогда нельзя было назвать деликатным утробным плодом.

— Тогда что я здесь делаю? — спрашивает Стивен.

— Не знаю.

— Ну, а твоя мать? — говорит он. — Почему ей всегда было мало тебя, тебя с твоими семью сотнями ресничек, полным комплектом пальцев на ногах и лишними зубами.

Но я знаю моего близнеца, у которого тоже были волосы и один зуб. Я знаю, что хотя меня она выпустила, он остался там, где был. Я знаю, что она, сама о том не ведая, приберегла его про запас; знаю, как он рос во тьме, пока его не выковыряли и не посадили в банку. Размером с сердце.

Я чувствую, как распухают мои глазные яблоки, и мне приходит в голову, что тогда я, возможно, не чего-нибудь там… а просто расплакалась. Возможно, это мои слезы разъели ее матку, открывая мне путь на волю. Возможно, мои мутные глазенки переношенного ребенка, плача, наполнили ее нутро грустью — и я выскользнула на свет божий по печали, как по маслу. Потому что сейчас я тоже плачу.

* * *

— Я ни при чем, — говорит она. — Это ты ничего не помнишь — одно плохое.

Я смотрю на фотографию. Моя мать — красавица. Она влюблена. Она похожа на матерей, чьи образы положено хранить в памяти. Она похожа на фотографию, которая сопровождала тебя с самого детства. Моя мать была красивой, смешливой, доброй. У меня это просто в голове не умещается.

Я мать не помню — ни красивой, ни неказистой. И никто из нас ее не помнит. Не такой она человек. Не такая мы семья. А эта фотокарточка лжет.

Внизу она надрезает и разламывает надвое авокадо, сдавливает дольку, чтобы расшатать косточку, потом поддевает кожуру ложкой и сдирает целиком. С едой она обращается ловко, как и положено матерям, но на фоне безумно-зеленого авокадо ее руки кажутся совсем старушечьими. Со странным, похожим на шорох песка звуком выскакивает из кожицы другая половинка плода; мать оставляет на столе пустую кожуру с косточкой внутри, которая тихонько покачивается, точно рыбачья лодчонка.

— По-моему, тебя чуть отпустило, — говорит она.

Трудно злиться на авокадо, но я пытаюсь. Очень уж противно смотреть, как эта штука восседает на столе с той развязной многозначительностью, которую обретает в руках матери любой предмет. В чем главная идея кожуры от авокадо, уму моему непостижимо — то ли в ее разъятости на две половинки, то ли в дырке посередине. Возможно, дело в пустоте кожуры или в гладкой массивности косточки, или в том, каким образом последняя помещена внутрь первой: два предмета в форме слезы, две противоположности, образующие единство. А может, суть в том, что матери все равно. Она всегда умела быть шлангом.

— Спит он много, — говорит она. — Прямо вообще не просыпается.

— Правда?

— Опять научился подниматься по лестнице.

— Это хорошо.

Я иду наверх — принять ванну, хотя здешняя вода тоже не вызывает у меня доверия. Проходя мимо фотографий, киваю нам, маленьким. Отец наверняка их уже видел. Мне становится его жалко. А может быть, он забыл себя и думает, что там на стене — кто-то незнакомый.

В ванной я смотрю на полоток, на тонкую трещину в штукатурке, преодолевшую несколько слоев краски. Ее контуры, все ее изученные извивы и водоразделы наизусть известны той моей частице, которую я сама позабыла. В этой ванне менялось и росло мое тело. Я снова начинаю надеяться на лучшее. Когда я вылезаю из ванны, оказывается, что помещение мне стало маловато.

Вода вытекает — что-то слишком медленно. В решетке слива застряли волосы. Хотя это волосы родные, я их не вынимаю. Волосы-волосы — длинные и седые.

Мать красит волосы в тактичный рыжеватый оттенок, который добр к ее лицу. Вполне естественный цвет. Пусть это не цвет реальных волос, но это цвет волос реальной женщины в определенном возрасте. Кроме того, мать содержит дом в чистоте. Волосы в решетке — это волосы отца. К ним она даже не притронулась.

Я вдруг понимаю, что никогда особенно не задумывалась, что именно сокрыто под отцовским париком. Может, у него голова ядовито-зеленая — очень даже возможно.

Кажется, я предполагала, что плешивость у него от нездоровья: волосы, смиренно капитулируя, соскочили с его темени целыми клоками. Оказывается, я ошибалась. Его волосы терпели и росли, позабыты-позаброшены, год за годом. Наверно, он стриг их сам, кое-как, наощупь. Наверно, он подметал их за собой, доставал пряди из ванны, возможно, сжигал их. Теперь он болен, а мать делает вид, что здесь вообще нет никаких волос.

Под париком у отца седина. Трогательный цвет. Я-то думала, эти утаенные волосы такой же порочно-бурой масти, как и те, которые он носит снаружи; но они выросли во тьме и во тьме сделались серебряными. Я подцепляю за кончик один волос — посмотреть поближе; на воздухе он свивается. Тонкий и мокрый, он липнет к моему пальцу. Я трясу рукой — он приклеивается к ноге. Трясу ногой. Шлепаю себя по бедру. Волос прилипает к основанию моего большого пальца; наконец, сжалившись надо мной, падает на пол.

Пока он падает, я вспоминаю отца, засунувшего голову под раковину. Линолеум устлан газетами, на газетах — труба-«колено». Действуя энергично и сосредоточенно, он зондирует канализацию железной вешалкой. Из трубы доносится звук разрыва — жуть, а не звук. Мне вспоминаются сцены фальшивого насилия по телевизору и тот факт, что на самом деле тело очень даже крепкая штука, которую так просто не разорвешь. Из трубы вываливается волосяной клубок, и он подбирает его кусочком газеты, которым был обкручен кончик вешалки. Помню запах — тот единственный запах, против которого бунтовало мое детство. Остальные запахи по большей части мне очень даже нравились.

КАК НАЧНЕШЬ — ТАК И ПОКАТИТСЯ

В ночь накануне передачи Стивен дошел до заключительной фазы паранойи — до белого каления. Все кружится вокруг него, а затем исчезает в его голове. Глаза нестерпимо сияют. Еще взорвутся, неровен час.

— Все готово? — спрашиваю я.

— Готово?

— Что с тобой такое? — спрашиваю я. — Чего ты, собственно, боишься?

Он показывает мне список:

баллистофобия ПУЛИ

барофобия СИЛА ТЯЖЕСТИ

гефирофобия МОСТЫ

дерматофобия КОЖА

исоптрофобия ЗЕРКАЛА

ономатофобия ИМЕНА

птерофобия ПЕРЬЯ

уранофобия НЕБЕСА

фагофобия ГЛОТАНИЕ

хремэтофобия ДЕНЬГИ

хамартофобия ГРЕХ

софобия ТЫ

Я обхожу комнаты и древним прощальным жестом снимаю со стен все зеркала. Однако против силы тяжести мне особо нечего предпринять.

Уложить его в постель мне удается, лишь затащив в спальню телевизор. Чтобы посмотреть, он перестает петь, но когда я отключаю звук, он начинает подмурлыкивать картинкам. Мурлычет он как-то скованно — не гортанью, где обычно живет мурлыканье, но передним отделом рта, точно звуки толкаются изнутри в сжатые губы.

— Ну, расскажи мне что-нибудь, — говорю я, хотя предпочла бы прикоснуться к нему просто так, по-дружески, что в постели сделать сложно.

— Что, например? — говорит он.

— Поделись знаниями, что ли.

— «Тум-тум», — говорит он, — талмудический термин, обозначающий ангела, пол которого трудно установить.

— Хорошее слово.

Мне кажется, что этим он хочет мне на что-то намекнуть. — Тум-тум.

— Разве они понимают? — говорит он. — Им были известны всего два пола. А женщины ангелами быть не могут.

— Ну и?

— От знаний, по сути, нет никакого толку.

На экране идет к концу выпуск новостей. Я пытаюсь сообразить, какая завтра будет погода. Не спится.

Совокупляющиеся ангелы вернулись — все две сотни. Воздух, как говорится, полон биением крыл. Из дырки под краником батареи выползают майские мухи, искалеченные и мокрые. Их крылья, высыхая в тепле, издают яростный, неорганический скрежет, когда мухи разлетаются по комнате. Из сырых чаинок на донышке чашки сами собой сгущаются слепни с цветущими глазами вместо голов. «Тоже мне, феи Колокольчики», — говорю я и догадываюсь по собственной интонации, что сплю. А личинки тем временем делают свое дело.

Затем из хлопанья крыльев возникают птицы. Птицы с человечьими головками, пичуги с толстыми ляжками и кокетливыми пальчиками на лапках. У некоторых дроздов есть мошонки, в которых они прячут свои шасси; по бетону кружит зяблик, потрясая тонкими белыми ручками.

Цапля встает на стол, потягивается, как динозавр, и начинает плакать. Перья на ее голых подкрыльях пустили корни под прозрачную кожу — там словно бы роятся косяки остроносых рыб, которые кончают с собой, торпедируя пловцов.

Тут потолок светлеет, превращаясь в небо.

Я просыпаюсь от того, что он снимает руку с моего живота. Чувствую у себя на плече его волосы и дыхание. Подъем его ноги тихо толкается в арку моей ступни.

Я чувствую себя так, будто мне сообщили ударную фразу анекдота, недорассказанного два месяца назад.

В изножье кровати ерзает и меняется свет телеэкрана. Тело Стивена выгнуто, образуя дугу буквы «Ь» рядом с моей мирной вертикальной палочкой. Кроме этого, я в силах думать лишь о пропасти между нами, да о кончике его языка, который, высовываясь между зубами, пробует на вкус комнатный воздух.

Кажется, мое тело забыло, что со всем этим делают, забыло, как пересекают пространство, как нагнетают напряжение, оттягивая сюрприз. Мое тело по-прежнему состоит из кусочков, и все они разного возраста. Так что его дыхание пахнет, как воздух у входа в зал дискотеки, когда тебе четырнадцать, простыня между нами свербит, как шестнадцать лет, место, где его пальцы расстались с моим животом, — горячее и двадцатидвухлетнее, а его ступни на ощупь стары, как мир.

Он знает, что я проснулась. Дистанция между нами так проста и бела, что я чувствую шелест простыней, когда его рука скользит по ним, спотыкается о мою берцовую кость, вслепую меняет курс, вновь нащупывает мой живот, ложится на него и застывает неподвижно. Какое-то время мы лежим. Вымученной буквой «Н». Выжидаем.

Язык у него ужасно сладкий — я даже не сразу сообразила, что это такое ко мне прикоснулось. Алфавит улетучивается из моего разума, когда его ладонь восходит по моим ногам. Те, не чинясь, раздвигаются, превращая меня из палочки в настоящее «У», только перевернутое. Слова путаются в моей голове; правда, вслед за этим начинается не та амнезия-растворение, как в фильмах, а некая четкая и простая процедура, сопровождаемая дегустацией нескольких сортов кожи. Прохладная младенческая кожа, выстилающая тыльную сторону его уха, горячая и пухленькая — его ушной мочки, толстая, но безволосая — на его горле, а потом — удивительный парус гланд, такой тонюсенький, что даже и кожей назвать нельзя, дружелюбная шкура его живота и замысловатая, соленая складка глаза, на вкус похожая на сон.

И хотя у меня не было слов, чтобы описать новизну всего этого, я все увидела и все запомнила. Во всяком случае, некоторые детали я помню четко: помню, какой твердой была его грудь, пока не провалилась под тяжестью моей руки, помню ужасную легкость его пальцев, свет глаз, неожиданную весомость головы, невесомость губ. Каким материальным он был снаружи меня, зато внутри оказался бескрайним.

Я кончила будь здоров, как и следовало ожидать. Поэтому заволновалась далеко не сразу. А волноваться было из-за чего — из-за пота, из-за нарастающей легкости, из-за страха на его лице. Я волновалась, а он беспомощно соскальзывал в собственную загадочную сердцевину, воздух за его плечами тревожно бился, глаза уставились в мои зрачки. Я понятия не имела, чем все это обернется: может, он умрет, заплачет или исчезнет. Я не вмешивалась.

ЭТО я почувствовала первой: приливную волну, с нежданной медлительностью входящую в мое глубинное средоточие. Стивен издал что-то вроде лая. Затем — тишина. Впервые с тех пор, как он прикоснулся ко мне, я испугалась. Последняя из его волн все еще катилась сквозь меня. По-моему, она не исчезла. По-моему, она и теперь сквозь меня катится.

* * *

Утром он бодр и благоразумен. Аж не верится, что все было так просто. Звук воды, льющейся в ванну, запах поджаренного хлеба, голос Стивена, беседующего с тостером:

— Боюсь, что пришло время твоей капитуляции. Боюсь, что пришло время тв… Эй-х! Прошу прощения, я не нарочно.

Я опасаюсь, что мое тело окажется гладким, как простыня, но в ванне я присутствую целиком и в полном комплекте, мягкая и твердая, кровь и кости, каждая грудь ревнует к другой и к поцелуям, которые помнит. Там, где Стивен оставил свой след, оптимистичный розовый румянец отказывается растворяться в белизне.

На кухне мы стесняемся друг друга. Гадаю, не беременна ли я. Что-то он на меня смотрит такими глазами, какими глядят на беременных.

Мы едем на работу, а мое тело все вспоминает и вспоминает буквы, сотворенные на белых простынях. Среди них были «X», трогательное «О», художественно-вольное «Р» от слова «разнузданность», уморительное «К», в котором мы основательно запутались.

Слова выходили по большей части бессмысленные. «УМКРА», например. Была еще «ДАТА» и более взаимноприятная «ДАТТА», и весьма удачный «КОТ» с таким залихватским «Т», что я слетела с кровати. Вспоминать все это, пока мы едем на работу… да, еще одно словечко было, с «М-аж-бедра-трещали» и «З», на котором Стивен расплакался. Ох, как же он плакал.

Он плакал. И я любила его осторожно: осторожно действуя руками, чтобы напомнить ему, где его тело начинается и где кончается; чтобы напомнить, где его тело кончается и где превращается во что-то иное. Потому что снаружи меня он был очень даже материальным, зато внутри оказался бескрайним. Он оказался бескрайним и кто знает, где там у него край, так что я вдруг потеряла голову и чуть не разбила машину.

— Следи за дорогой, — говорит Стивен. Сейчас он кажется вполне плотным. Кажется, он в порядке. Я бы сказала, что он стал новым человеком, будь я уверена, что слово «человек» тут уместно. Он говорит со мной о зданиях, мимо которых мы проезжаем, гадает, как будет выглядеть офисный небоскреб, если стекло просто возьмет и растает, если ковры пойдут в рост, если телефоны зазвонят, как колокола Ангелуса.

— Без фокусов, — говорю я.

— Прости?

— Когда. Дойдет до дела. Когда мы выйдем в эфир. Без фокусов.

— Это ты мне говоришь?

— Поклянись.

Перегнувшись, он целует меня, пока не зажигается «зеленый». От его губ меня трясет. В них собралось в единый комок все, что мы делали прошлой ночью. Если это клятва, я ему верю, хотя теперь, припоминая тот день — а у меня было достаточно времени, чтобы все хорошенько припомнить — понимаю: «красный» на светофоре горел неестественно долго.

ТЕЛЕСНЫЙ ЦВЕТ

Теперь мне есть когда думать — просто уйма свободного времени. Каждое утро я плаваю в море, а затем пробиваюсь к берегу наперекор отливу, когда голодное море тащит меня за собой. Море жутко тяжелое. По утрам я чувствую притяжение волн, да и потом весь день вода меня искушает: эх, хорошо было бы на нее прилечь. Стоит только глянуть на нее, и уже руки-ноги сами раскидываются — вот какая это вода. И она хочет тебя, как бы мала ты ни была. Я разучилась находить свои края — поэтому теперь мне непременно нужно находиться внутри чего угодно: чтобы стены меня сдерживали, чтобы я могла плескаться в углах, просачиваться под ковры и носить шум моря, точно чашу.

У меня уйма времени, чтобы разрезать по кадрику и заново смонтировать события, произошедшие на эфире, и таинственное исчезновение Стивена. Я поговорила со всеми участниками случившегося. Я связываю все в один пучок — и тут же рву веревку.

Сегодня ночью мне приснилось, что Стивен умер и что он пришел в мой сон, чтобы оповестить меня о своей смерти и еще о чем-то, вот только не помню, о чем. По-моему, удивляться тут нечему. В некотором роде я все это уже знаю.

Стивен из сна был все тем же, кого я знала только глаза увеличились. Глаза увеличились, но цвет у них остался тот же — так, по крайней мере, сообщил мне сон.

И проснулась я с горем всех, кто хоть раз видел во сне умершего друга: та же самая жажда; та же самая боль и желание заснуть опять; та же самая острая потребность расслышать, что друг говорит или собирается сказать: воспоминание об этих словах разбросано по всей твоей душе, но оно податливо, как вода, и его не подобрать руками.

И радость, что он был здесь и был взаправду. Все мертвые одинаковы — они улыбаются, или сидят, или наклоняются к тебе ровно так, как надо. Они сидят в той позе, которую ты уже забыл, и наклоняются по-всамделишному, напоминая тебе, что они — не сон. «Да. Это я».

Они наклоняются к тебе — сказать то, что пришли сказать, позволить тебе заглянуть им в глаза, которые крупнее, чем раньше, но сохраняют свой прежний цвет.

Ты хочешь увидеть их вновь — но умирать не желаешь. Тебе просто хочется вновь заснуть, вновь вернуться в место, где мертвецы и живые могут разговаривать и глядеть в глаза друг другу.

Я проснулась благодарная и больная от горя. Мое сердце не выдержало: взорвалось, разлилось лужей тухлого желтка.

Итак, я вновь выискиваю ключики и подсказки, как будто они действительно нужны. Помню размытую кутерьму, которая началась с нашим приездом в офис: то ли осадок прошлой ночи, то ли мандраж по случаю прямого эфира. Все, что попадало в фокус моего взгляда, выглядело вполне заурядно: Фрэнк, сохраняющий хладнокровие, Джо, сохраняющая хладнокровие, но на периферии обзора маячила Люб-Вагонетка, а Маркус похоже как улыбался, едва я отводила от него глаза.

Помню, как Стивен пришел посидеть с нами: с моими коллегами, никто из которых не спал с ним предыдущей ночью, и со мной, которая с ним спала.

Он разговаривал с Джо. Разговаривал с Джо, словно меня вообще в комнате не было. Взял ее секундомер и стал с ним возиться, включил — дал стрелке покрутиться — переустановил — дал стрелке покрутиться. Его руки походили на руки строителя. С одного взгляда на них я вспомнила, какой ужасно сухой была его ладонь вчерашней ночью и как на глазах углублялись морщины в складках.

Накрутив на секундомер ремешок, он отдает этот все еще тикающий клубок Джо, которая небрежно, будто не догадываясь, в чем штука, выключает секундомер. В год, когда часы перевели на секунду назад, именно Джо стояла на режиссерской галерее, отсчитывая время для страны.

— И куда же вы дели ту лишнюю секунду? — спрашивает Стивен. Что, она провозгласила старую полночь и тут же, секундой спустя — новую? Или она просто соскребла старую и перескочила на новую? Или она дважды произнесла: «ноль» — в таком случае, который из нолей был верным? А если оба были верны — как тогда назвать отрезок времени между ними?

Джо улыбается и, кажется, понимает, что он имеет в виду. Он благодарно улыбается в ответ, точно капелька лишнего времени, подаренная нам — личная заслуга Джо.

Мишель из гримерной впервые видит такую бесподобную кожу. Она смотрит на него долгим взглядом — и никак не насмотрится.

— Я бы вас вообще не трогала, — говорит она, — вот только в студии без грима нельзя, — и Стивен улыбается, аки кот.

— Малюйте, — говорит он. — Для этой передачи нужна толстая шкура.

Она нехотя берет тональный крем, тут же кладет назад, выбирает другой крем, выдавливает немножко на ладонь и, когда Стивен прикрывает глаза, начинает медленно водить губкой под его подбородком, затем накладывает жирные ровные мазки на шею. Когда она принимается за лицо, Стивен приоткрывает один глаз. Его идеальная кожа нервирует Мишель.

— Я еще попозже загляну — проверить, как будете смотреться под софитами.

Эту фразу она произносит твердо — точно камера ни во что не будет вмешиваться, точно ребята на Главном Пульте не будут баловаться с цветокоррекцией после того, как мужик на осветительском пульте не побалуется с цветокоррекцией после того, как ребята-техники не возьмут цветовой баланс, и все они будут вооружены графиками, которые, опадая и взлетая, сообщают им, какого цвета бывает тело: что-то среднее между этой длиной волны и той длиной волны, соответствующей синему либо зеленому либо красному. И, отступив на шаг, они регулируют цвета: тело для них — обычное, взаправдашнее тело, а красный — их любимый красный, тот, что сидит у них в голове. Это может быть красный «Манчестер Юнайтед», красный-кровавый или тот красный, что вспыхивает у них перед глазами, когда они целуются в темноте. А потом каждый зритель начинает возиться со своим домашним теликом — как говорится, на вкус и поцелуй товарища нет. Но Мишель говорит убежденно, как будто сумма всех этих операций с ручками и кнопками делает телесный цвет правдивым, всеми одобренным.

Как подобрать цвет при таком раскладе? Как выбрать красный цвет, когда перед тобой палитра из сорока оттенков: и «жженая роза», и «бургундское», и «пламенно-алый» и бог весть что еще. И каждый из них годится, да не совсем.

— Значит, вся штука в тональности? — говорит Стивен, и Мишель облегченно вздыхает. — А на съемках черно-белых фильмов вам случайно не приходилось работать?

Таким он мне и запомнился: его тело, расплываясь в воздухе, оседало на каркас скелета, и через распахнутые поры внутрь пробиралась старость. Наверно, зря я себя виню. Я даже не знаю, что случилось, когда включились камеры и его словно затянуло в пропеллер; когда его плоть расплескалась по радиоволнам. Мне кажется, он не сдался без боя. Ибо каждый из нас, похоже, увидел свою версию передачи. Ниже вы прочтете то, что я воссоздала как могла.

РЕПЕТИЦИЯ

В 4.15 появляется Эдель. Чтоб не опоздать. С каждым разом она приходит все раньше. Боится, что однажды столкнется в дверях с собой же, идущей обратно. Но женщина в приемной не удивляется.

— Ну конечно же, — говорит она. — Они немедленно кого-нибудь пришлют.

* * *

В офисе все выбиваются из графика. Фрэнк что-то переделывает на ходу. Джо старается сохранять безразличие — и тем не менее ходит за ребятами по пятам.

— Сценарий уже отправили на распечатку, — говорит она. Фрэнк не слышит. Похлопав рукой по заднему карману, он столбенеет. Его бумажник и фотографии исчезли.

* * *

В приемную входит мужчина и спрашивает у нее, как ее зовут. Когда она называет свое имя, он говорит: «Замечательно», как будто у нее такое уж замечательное имя.

— Идемте со мной, — говорит он и выходит в какую-то дверь. Она смотрит на женщину-администратора за столом. Женщина ей улыбается. Улыбка предназначена ей — но также и ряду мониторов на стене, где крутят мультфильм про кота и птицу. Кот идет по телеграфной проволоке к птичьему гнезду. Балансируя зонтиком вместо шеста.

* * *

Фрэнк входит в студию через широкие двери для декораций — в них без труда можно вкатить самолет. Пройдя по площадке, он поднимает глаза к осветительной вышке, которая, мигая и скрипя, спускает на телескопической «удочке» одиночный софит. Визгливо жужжа, софит оборачивается к нему и включается.

— Здрасте-здрасте, — говорит Фрэнк.

* * *

Войдя в дверь вслед за мужчиной, Эдель оказывается в коридоре — неожиданно узком и людном. Она просто не успевает всего разглядеть. Мимо проскакивает мужчина с грязным пододеяльником, завязанным, как мешок. Она ощущает запах чего-то прогорклого. Неясно, от мужчины он исходит или от его мешка. Оглянувшись через плечо, она замечает, что мешок шевелится. В пододеяльнике что-то шевелится, что-то вонючее.

* * *

Маркус монтирует интервью с героиней прошлой недели. Девушка на пленке говорит:

— Чудесные глаза, широченная улыбка, грудь — всякий скажет, что мощная, но самое лучшее… ну, вы понимаете… вообще-то все девушки… но я вот… я просто голову теряю, когда…

— Ну скажи это, — бурчит Маркус под нос. — Скажи.

— Я…

— Ты…

— Мне нравится…

— Тебе нравится, когда у мужчины красивая…

— Мне нравится, когда у мужчины красивая…

— Задница.

— Душа.

— Чего? — говорит Маркус. — Утром она совсем другое говорила.

— Бабы, — говорит монтажер. — Ветреный народ.

* * *

Мужчина ведет ее по коридору, за угол, где кто-то вопит: «Беги. Одна нога тут!» Какая-то женщина, повернувшись, натыкается на нее, и на пол падают пять кассет; их футляры распахиваются, а одна кассета, скользнув по полу, ударяется об стену. Эдель наклоняется подобрать кассеты.

— Извините, — говорит она, и обе женщины сталкиваются лбами. Женщина, которая несла кассеты, ничего не говорит Эдели и только бормочет: «Вот черт. Вот черт».

* * *

Наверху в режиссерском боксе Фрэнк набирает номер и говорит:

— Что там такое с третьей камерой? Через три часа прямой эфир. Чего вы от меня хотите? Чтобы я дал затемнение? — а голос его жены произносит:

— Фрэнк? Кто тебе дал мой телефон? Это что, розыгрыш?

* * *

Она входит вслед за мужчиной в дверь. Это гримерная.

— Эдель, — говорит он, — для «Рулетки Любви».

— Как жизнь? — говорит женщина из гримерной. — Присаживайтесь.

Она забирается в кресло типа парикмахерского; женщина берет розовый слюнявчик, резко встряхивает им в воздухе, оборачивает верхним концом ее шею. Нижняя часть слюнявчика безвольно опадает ей на грудь.

— Нервишки шалят? — говорит женщина.

— Нет, — говорит Эдель. — То есть да.

Глянув на свою коленку, она видит поехавшую петлю на своих колготках, которая прямо у нее на глазах убегает под юбку.

* * *

— Когда я впервые ее увидел… Готовы? Ладненько. Когда я впервые ее увидел, то подумал: «Классное личико. Жаль, платье подкачало». Нет. Нет. Первое, что я разглядел, — это были ее глаза. Зеленые, ведьмовские такие, неотразимо-зеленые. Карие. Дайте еще раз попробую. Когда я впервые ее увидел, то подумал: «Привет… Мы с тобой скучать не будем».

* * *

Стивен машет камере точно так, как ему велели, и свет вокруг его головы расщепляется на красные, зеленые и синие полосы.

* * *

Мужчина, сидящий в соседнем с Эдель кресле, подмигивает ей. Кажется, это министр здравоохранения и социального обеспечения.

— М-м-м-м-н-н, — говорит министр. И жмурится. — Приятно, — говорит он. — Знаете, нет ничего приятнее, чем гримироваться.

Гримерша перегибается через него. Касаясь грудью его уха.

* * *

— Приготовиться к репетиции, — говорит Фрэнк. — Пять минут. Пусть костюмеры что-нибудь сделают с белой рубашкой того парня — на всю студию бликует. Дамьена в фокус. Затем — вторая. ЧТО-О?

По всем экранам разливается белизна.

* * *

Поглядев вверх, Стивен видит на мостике меня. Я смотрю вниз. Вид у него испуганный. Тем не менее, он улыбается. «Ах-х!» — взрывается лампа, усыпав пол искрами и стекляшками. «Бах!» — разрывается мое сердце. «Ах-х!» — рвется моя грудь.

И я наконец-то узнаю, чем «одна» отличается от «двое».

— Один. Дьва, — говорит Стивен в микрофон. — Один. Дева.

* * *

Пока готовят камеры, Фрэнк сматывается в туалет. Из соседней кабинки воняет. В ней шумит какой-то человек. Судя по звуку, он кормит кур или теленка. Из его горла вырывается гортанное кудахтанье. Фрэнк слышит журчание спускаемой воды и мужской голос:

— Дудки, не выйдет.

* * *

Может, это все-таки не министр здравоохранения и соцобеспечения. Эдель замечает, что он водит вверх-вниз ладонью по ноге гримерши выше колена. И с каждым разом все глубже залезает ей под юбку.

* * *

— «Ладно, давай пообедаем в отеле», — сказала я. — «Если хочешь, я надену платье». Мне вообще-то показалось, что от моих ног он не в восторге. А когда я это сказала, то подумала: «Да, приятный какой человек, глаза добрые и умеет слушать», может, потому, что рот у него всегда был набит. Нет, этого я не говорила. Выбросьте эту фразу.

— Эту фразу оставь, — говорит Маркус.

* * *

Глава отдела оперативной информации входит в туалет и идет к писсуару. Фрэнк пятится от кабинок. Наталкивается спиной на спину главы оперативной информации, и тот оглядывается через плечо. Фрэнк многозначительно заглядывает ему в глаза. Оба навостряют уши. Слышно, как моча главы отд. опер. инф. льется в писсуар, а из кабинки доносится мужской голос:

— Ну давай. Ну давай, миленький ты мой, давай, засранчик. Давай.

* * *

Гримерша нагнулась над министром здравоохранения и социального обеспечения. Она шлепает его по лицу мягкой, сухой, жесткой пуховкой. Он гладит ее бедро с тыльной стороны, высоко-высоко. «Ну как получилось?» — спрашивает она.

— Приятно, — отвечает он, открывая глаза. — Очень приятно, — и она улыбается ему сверху вниз.

* * *

— Целуется он гениально. Я хочу сказать, классически. И вот он говорит: «Слушай, давай-ка шевелись», я ведь не особо хотела рассказывать вам правду, но с ним — это полный отпад, серьезно. Как во всех этих байках — «русские руки», «римские пальчики»! Ну ладно. Ночь была замечательная. Теплынь необыкновенная. И тут он говорит: «Хер с тобой».

— Режь после «пальчиков», — говорит Маркус.

* * *

Тишину в туалете нарушает лишь журчание мочи главы отд. опер. инф. и голос мужчины в кабинке, произносящий:

— Глотай, засранец. Глотай.

Фрэнк наклоняется посмотреть, сколько пар ботинок виднеется под дверью. Сиденье унитаза с грохотом падает, и мужчина произносит:

— Блин.

Изнутри кабинки вылетает грязная простыня и повисает на двери. Маленькая белая мышка, выскочив из-под перегородки, пробегает по ботинкам главы отд. опер. инф., вследствие чего промокает до костей.

— Блин, — произносит глава отд. опер. инф.

* * *

— Просто откиньтесь на спинку, — говорит гримерша.

— Пожалуйста, пожалуйста, я не спешу, — говорит министр здравоохранения и социального обеспечения.

— Я вас только немножко подправлю, — говорит она, беря пинцет. — Знаете, что говорят про мужчин, — говорит она, — со сросшимися бровями.

* * *

— В жизни такого не видел, — говорит оператор Фрэнку. — Картинки опять появились, только проходят вверх тормашками.

— Ну так встань на голову, сложно, что ли, — говорит Фрэнк.

* * *

— Здоровенный такой конец с набухшей веной, а я говорю: «Ну пожалуйста, дай мне только сбегать в туалет, мне надо сходить, через минутку вернусь, обещаю, обещаю», а он молчит себе, а я не могу пошевелиться, а этот здоровенный конец с тупой мордой работает себе.

— Отмотай назад, — говорит Маркус.

* * *

— А-а-ай! — вопит министр, покамест гримерша рассматривает зажатый пинцетом клок волос. Его тело в кресле каменеет, рука под юбкой гримерши сжимается в кулак.

— Ах ты СУКА! — кричит он, и человек из спецслужбы вбегает в комнату с пистолетом в руке.

* * *

Джо проверяет свой секундомер, отсчитывая промежутки по запасному секундомеру. Затем проверяет оба секундомера по новой. Один из них врет.

* * *

Из гримерной слышится вопль. Человек из спецслужбы роняет сэндвич. Тратит три длиннющих секунды на то, чтобы вытащить из кобуры пистолет. Вопли прекращаются. Выбив ногой дверь, он берет людей в комнате на мушку. Пистолет стреляет. Одно из зеркал разбивается вдребезги, и лицо Эдель падает на стол.

* * *

— Физически, — говорит Фрэнк. — Физически переверните камеру вверх ногами.

Пара ступней проходит по потолку в верхней части кадра, затем, кувыркнувшись, идет по полу.

* * *

— Целуется он гениально. Я хочу сказать, классически. И вот он говорит: «Слушай, давай-ка шевелись», я ведь не особо хотела рассказывать вам правду, но с ним — это полный отпад, серьезно. Как во всех этих россказнях — «русские руки», «римские пальчики»! Ну ладно. Ночь была замечательная. Теплынь необыкновенная. «Хер с ними со всеми», — говорит он. «Пошли купаться», — говорит он. «Все спят. Вообрази — мы с тобой последние живые люди на свете».

— Чего-о? — говорит Маркус.

* * *

Джо синхронизировала свои секундомеры. Она кладет руку на плечо Фрэнка.

* * *

— Всем не двигаться, — говорит человек из спецслужбы. — Иначе стрелять буду.

В дальней части комнаты стоит мужчина с грязной простыней в руках. — Давай. Ну давай же, — говорит он. Человек из спецслужбы смотрит на пол, где, огибая ножку одного из кресел, вьется змея. Направляется она в его сторону.

— Это всего лишь змея, — говорит мужчина. — Не мог же я в сортире ее бросить.

Змей человек из спецслужбы боится.

* * *

Я влетаю в гримерную. Мишель косится на меня довольно-таки злобно и указывает глазами на парня, сидящего на полу со змеей. Все держатся, как истые профессионалы.

— Дэвид, верно? — говорю я, пожимая его руку. — Что вас сюда привело? Хотите Патрика вазелином смазать? — (это змею так зовут: Патрик).

* * *

И все это перед самым эфиром. Стивен во всем обвинил Патрика, что было вполне предсказуемо. Кого ему винить, как не змею?

Я поднимаюсь в гостевую.

— Ну как, Эдель? — говорю я. — Готова?

— У меня колготки поехали, — говорит она.

Телевизор в углу включен. Эдель переключается на «Три, два, один», где Кэрол проводит арифметическую блиц-игру.

— В арифметике она сечет, как бог, — говорю я просто чтоб не молчать.

— Почему она вечно беременная? — говорит Эдель. — В смысле, когда ей рожать?

И действительно, когда б ты ее ни видел, Кэрол из «Три, два, один» все еще беременна. Весь год ходит на восьмом месяце.

— Они записывают все выпуски скопом, — говорю я. — Записывают штук двадцать за неделю, а потом вразброс показывают.

— Ага, ясно, — говорит Эдель. Но она мне не верит. Она смотрит на Кэрол, которая не может счесть лишь одного — оставшихся дней, словно все эти числа в ее голове вытеснили горстку чисел из живота. И мы обе смотрим на холмик под платьем Кэрол, где месяц за месяцем сидит младенец, сидит на телеэкране, по своему обыкновению, счастливый. Не покоряясь времени.

ТАК ДЕРЖАТЬ

Короче: третья камера по-прежнему вверх тормашками, а мы ШЕВЕЛИМСЯ-НЕ-ЗЕВАЕМ. Согласно полученным указаниям.

До начала пятнадцать секунд.

Даешь запасной план. Начинает четвертая — общий сверху, затем третья — общий. Извините, оговорилась.

Вторая — общий. Вторая — общий. Проверь ее.

Проверьте. Проверьте.

Первая — средний Дамьена, четвертая — аплодисменты.

Говорит Первая. Только что встал с ног на голову. Фрэнк.

Сама вижу. Сама вижу. Запасной план номер два. Общий сверху — четвертой. Вторая — общий и тут же панорамируй на Дамьена, наездом — средний. Действуй по своему усмотрению, Мик. Проверил?

Проверяю. Проверяю.

Десять секунд до заставки. Студия два — пресс-службе. Ориентир — документалка о плетении корзин.

Две камеры сдохли. Оживите хоть одну, и мы выдюжим.

Эй, Фрэнк!

Да, вижу. Вижу. Вторая тоже кверху лапками. Эфир под нами рвется.

Семь секунд. Шесть. Включаю оба вэтээра.

Мы падаем, падаем!

Пошли вэтээры. На первом — заставка, на втором — корзины.

Пожалуйста, проверьте, не покосился ли штатив. Стоп, не надо. Можно ведь перевернуть исходящий сигнал! Только исходящий. ИСХОДЯЩИЙ ПЕРЕВЕРНИТЕ! Вот. Три камеры есть. Поехали.

Идет вэтээр!

Дуйте! С заставки — третья общий, вторая — жирного паршивца. Извиняюсь. Первая, ты берешь аплодисменты и общие, потом наездами — парней во время игры.

Двадцать секунд до прямого эфира.

Вторая — наезд на Дамьена, общий — Дамьен-плюс-игра. Третья — наездами парней по одному и по двое. Я знаю, что у вас они вверх ногами, но на выходе все в ажуре.

Четвертая перевернулась. Десять секунд до прямого.

Вижу. Возврат к сценарию. Нам везет. Вернулись к сценарию.

Пять секунд до прямого эфира.

Начинаем на счет «четыре». Вернулись к сценарию.

Три.

Два.

Один.

Грэмс, валяйте. Перебивка.

Ноль.

Четыре.

ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ

Всем ни пуха.

ЭТО РУЛЕТКА ЛЮБВИ!

Овация-овация-овация. Вторая наезжает. Дамьен, текст! Вторая отключается.

* * *

Дома мать усаживается исполнить свой долг — сделать вид, что смотрит «Рулетку Любви». Отец, как всегда, дремлет в кресле. Во время рекламы вздрагивает, как от кошмаров. Когда начинает звучать музыка «Рулетки», он просыпается. Удивленно пялится на экран. И говорит:

— Где корзины.

— Это программа Грайн, — говорит мать. — Давай посмотрим.

— Где корзины, — говорит отец. Ему не по себе.

— Нет корзин, — говорит мать.

— Корзины! — вопит он.

— Это телевизор, — говорит она. — Они тебе приснились.

Когда на экране появляется Дамьен, отец хватается за голову с воплем:

— Корзавцы!

— Корзины или мерзавцы. Решай сам, — говорит мать.

— Я знаю, что говорю, — отвечает он.

Она ему верит.

— Вверх ногами, — говорит он.

* * *

Операторы парят над штативами. Шеи у них затекли. Держать кадр им трудно — так и подмывает ловить в объектив ноги вместо лиц. Сперва операторы то и дело высовываются из-за камер, сверяясь с реальностью. Потом плюют на реальность — так легче.

На всех мониторах режиссерской галереи — картинка вверх тормашками. И только на передатчик идет нормальная. Джо отказывается смотреть. Она глядит лишь в сценарий, на секундомер, на людей на экране — и выполняет свои профессиональные обязанности. У Фрэнка такое лицо, точно он видит сон. Причем не самый худший.

* * *

— Это новая игра для самых крутых, для лучших — последнее шоу сезона. Из пяти участников лишь трое дойдут до второго раунда. Но как они уйдут домой? С пустыми руками? Или покатятся, как сыр в масле? Смотря сколько они выложат на стол ради женщины своей мечты, когда пробьет час… ну-ка, скажем вместе, скажем дружно… ПОДКРЕПИТЬ СЛОВА ДЕНЬГАМИ! Спасибо. Итак, дама решает, а парень, которому она достанется, заимеет половину денег на столе — и волшебную заначку в своем заднем кармане!

Так давайте ж посмотрим на упадную леди, которая выберет себе везунчика. Ш-ш-ш! Идет… Самая красивая женщина Дублина-14 — я вам похихикаю! — не-е, без шуток, такую милую симпампусечку не каждый день встретишь. Позвольте представить вам Эдель из Рэтфарнхэма!!!

* * *

Словом, передача удалась. Было зафиксировано необычно большое количество технических проблем, но общего объяснения им найти не удалось. Наблюдались следующие дефекты изображения:

кровоточивость — в Мэйо,

срывы — в Клонесе,

сколы — в Корке,

вертикальные полосы — в Арме,

горизонтальные полосы — в Дундруме,

стробоскоп — в Ноббере,

двоящееся изображение — в Гленэгири,

после-изображение — в Тимоледже,

вспышки и полосы — от Килки до Ньюблисса

конвульсии (растяжения) наклоны картинки — повсюду

«снег» — также повсюду

Семнадцать человек позвонили сообщить, что у Дамьена расстегнута ширинка — признаюсь, я лично даже не заметила. Моя мать сочла закадровый хохот удачной находкой — и далеко не сразу сообразила, что он просто просачивается с другого канала. Хохот упорно раздавался в самые неподходящие моменты — так она и догадалась, что мы тут ни при чем.

Парни состязались. Эдди, Кевин, Шон, Джейк и Стивен, преодолевая грязь и канаты, бежали наперегонки к финишу, чтобы обрести букет цветов, купон на стиральную машину, ожерелье, комплект шелкового белья или змею. Со змеей вышла маленькая заварушка. В итоге она уползла в грязь и обвилась вокруг правой ноги Стивена. Воюя со змеей, он уронил в грязь цветы. Отдирать змею от его ноги пришлось Дамьену. Пять человек позвонило выразить свое «фэ» насчет змеи. Шестой заявил, что его имя Карл Второй и он отлично знает, что мы в нашем Дублине-4 замышляем в сговоре с жидами и черномазыми.

Позднее по телестанции разнеслась весть, что Люб-Вагонетку видели в обнимку с министром здравоохранения и соцобеспечения — но вскоре выяснилось, что он министр чего-то еще. Это случилось после того, как он случайно забрел к нам в студию.

— Кто это? — спросил Фрэнк.

— Похоже, политик, — ответила Джо.

— Давай аплодисменты. Конец первой сцены. Передохнем, — сказал Фрэнк. — Пожалуйста, уберите политика из студии.

Кроме того, Люб-Вагонетку засекли плачущей на автостоянке, хохочущей в гостевой, пьяной в декорационной, читающей всем нотации на Главном Пульте. Если верить молве, она лизала ухо звукорежу, строила глазки оператору, перемонтировала монтажера и таскала на горбу некоего рабочего сцены. Но по моим личным наблюдениям, она весь вечер перешептывалась с Маркусом — хотела, чтобы он смеялся ее шуткам.

Эдель пересиживала состязания в «Шкатулке Любви» с наушниками на голове — слушала «Лучшие хиты «Юсс»». В доме моих родителей отец подпевал ее кассете.

Крыши у «Шкатулки Любви» нет. Подняв глаза, Эдель увидела, что на галерее стоит женщина и смотрит вниз. Это была я. Мы помахали друг другу.

В «Урагане удачи» парни ждали, пока ветряная машина и люк осыплют их двадцатифунтовыми бумажками. Эдди поймал двадцать шесть штук, Кевин — двадцать одну, Шон — семь, Джейк — семнадцать, а Стивен — одну.

— Отлично, — сказал Дамьен. — Переходим к «Подкреплению слов деньгами», и помните, ребята: парень, которого выберет девушка, получает вдобавок половину денег на столе. Ну как, рискнете? Или отложите немножко в задний карман — она в жизни не узнает.

СТИВЕН положил на стол одну сломанную лилию и единственную сиротливую двадцатку, которую сумел ухватить. «О-О-О-О-О!» — взвыла публика. Затем он вывернул свой задний карман и извлек 57 фунтов 75 пенсов пятерками, десятками и мелкой монетой. И положил на стол. Публика буквально ОСАТАНЕЛА. Полагаю, он все эти месяцы таскал у меня деньги, если не спер их у кого-нибудь другого.

— А теперь, — сказал Дамьен, — если ваши сердца еще не растаяли от умиления, доставайте ваши Перья Любви и помните: требуется стихотворение из двух строчек, посвященное Эдель и о ЛЮБВИ, а пока вы будете творить, сделаем рекламную паузу.

Были показаны следующие рекламные ролики:

Реклама карандаша от пота. Место действия — джунгли.

Реклама автомобиля. Место действия — пустыня.

Реклама сливочного масла. Место действия — жилище многочисленного семейства.

Реклама туалетной бумаги. Место действия — жилище многочисленного семейства.

Реклама шоколада. Показали шоколад.

Ни в одном ролике не было путаницы. Автомобиль рекламировали не в семейном доме и без упоминаний о сливочном масле. В джунглях не было туалетной бумаги, а в автомобиле — карандашей от пота. В рекламе туалетной бумаги не было шоколада. Шоколад сидел себе в шоколадном ролике, а к семейству не совался. Пустыня была прекрасна. У меня отлегло от сердца. Дома отец поднялся в туалет и довольно долго не возвращался вниз.

Были созданы следующие Люботворения:

ЭДДИ

(змея + 360 ф.):

Глазом заворожу-с-с-с, я тебя так хочу-с-с-с,

Зацелую, сожму-с-с-с, я тебя проглочу-с-с-с,

КЕВИН

(белье + 420 ф.):

Кружева и атлас. Без ума я от вас.

Вас готов увести к себе прямо сейчас.

ШОН

(ожерелье + 140 ф.)

Верное сердце золота краше.

Любовь не купить. Она не для продажи.

ДЖЕЙК

(стиральная машина + 140 ф.)

Я не стихоплет, да и время жмет.

Скажу без лести — давай будем вместе.

СТИВЕН

(лилия + 77 ф. 75 п.)

Я тебя никому не отдам.

— И все? — спрашивает Дамьен.

— Все, — отвечает Стивен. Ну погоди у меня, котяра драный. Мальчиков отсылают за ширму.

Эдель выходит из «Шкатулки Любви». Наушники она сняла. Слегка щурится на свету. Благодаря внезапной вспышке видит свое изображение на мониторе — и улыбается. Смотрит на стол. Мне ясно — что ей по-настоящему хочется, так это стиральную машину, но также мне ясно, что она ее не выберет. Она берет в руки «шелковое белье + 450 ф». Затем берет змею — для смеха, а может, и из-за денег. Теперь надо изобразить простосердечие. Она колеблется между ожерельем и цветком, затем берет цветок — это рискованнее.

— Превосходно, — говорит Дамьен, а змея меж тем тихонько уползает, но немедленно попадает в объектив третьей камеры, неостановимо соскальзывающий к полу. И все визжат.

Новая связка роликов: реклама сливочного масла с показом сливочного масла, реклама автомобиля (место действия — высоко в воздухе), реклама фонда помощи голодающим (место действия — пустыня), и реклама шоколада (место действия — жилище многочисленного семейства, превращающееся в джунгли, когда папаша проваливается в книжный шкаф).

После паузы Дамьен представляет публике счастливую пару прошлой недели. Парочка, держась за руки, сидит на диване. Они слушают, что наговорили друг о дружке в интервью, и смеются. — Мудак! — кричит мой отец. — А ну, вылазь из бассейна! — кричит он. В общем, сами понимаете.

Просматривая интервью, Маркус испытывает некое смутное ощущение, которое тут же забывает. «Блестяще» — говорит Люб-Вагонетка. Он смотрит на нее и никак не может сообразить, о чем это она.

— О чем это ты? — спрашивает он.

— Лучший выпуск сезона. Приз за пошлый секс и беспомощное сердце.

Ткнув в телевизор палкой, мой отец переключается на политические дебаты в соседней студии, где обсуждаются вопросы абортов или искусственного оплодотворения или оплодотворения в пробирке или презервативов или использования зародышей в производстве косметики или матерей в коме или детоубийств, как оно водится на «Четвертом канале» — между тем, немало огорчив министра, который приходит к выводу, что судьба на него ополчилась, появляется змея.

— Змея, — говорит министр. Ведущий, не моргнув глазом, бросается в атаку.

— Змея? Изгнать, как святой Патрик изгнал с нашего острова змей? Вы это хотели сказать, министр?

Потом ведущий заявляет, что даже не заметил тварь под столом. Говорит, что живой телеэфир воздействует на пульс человека почище, чем боевые действия, а у него в активе четыреста семьдесят пять эфиров. Говорит, что сам удивляется, что живой. Мы наливаем ему полный бокал виски и отпускаем шуточки насчет пурпурных сердец[20].

Мой отец, переключившись обратно, успевает к концу передачи.

— Все не так, — говорит он. — Кверху ногами.

Отходит в угол комнаты и встает на голову. Перечень имен, с помощью которых мать пытается вернуть его в нормальную позу: «Милый», «Дорогой», опять «Милый» и «Любимый». Также она произносит его личное, данное при крещении имя, которого никто из нас давно уже не слыхал.

— Помнишь меня? — говорит он. — Помнишь меня таким?

— Ну хватит, хватит, любимый, — говорит она, но он продолжает стоять на голове.

Эдель задает каждому из троих по вопросу.

Эдель — Шону: Если бы мы оказались наедине в саду, стал бы ты змеей в траве?

Шон — Эдель: Я упал бы яблоком тебе на голову. Ты бы прозрела и сама сняла с себя фиговый лист.

Эдель — Кевину: Кружева и атлас — это прекрасно, но что ты наденешь на самое главное свидание?

Кевин — Эдель: Душу нараспашку.

Эдель — Стивену: Спасибо за цветок.

Стивен — Эдель: Он твой.

Эдель: Он немножко помялся.

Стивен: Но он твой. Потому что телевидение не пахнет.

В Темплеоге взорвался передатчик. Но мачты ретранслятора выдержали. Они подхватили сигнал и перебросили его дальше. Хотя из Кипьюра сообщили о снегопаде, на горе Лейнстер видели всполохи света, а в окрестностях Трех Камней овцы посходили с ума. Сигнал двигался так, как ему хотелось: мчался, как проходит «сейчас», полз, как тянется «нынче». Пролетел пулей по прямой к Кайрн-Хиллу, Траскмору и Майре; змеей вполз на верхушку и разлетелся брызгами по всей бескрайней голубизне. Эчилл и Килкевра, гора Гэбриэл и холм Холиуэлл поймали его, погладили по головке и перекинули дальше. Это повторялось пятьдесят раз в секунду, методом альтернативной развертки (когда две половинки картинки сцепляются воедино так, что и шва не найдешь). Телевизоры в Кильтеме и Гауре, в Ньюри и Инче засияли красным, зеленым и синим огнем — совсем как камеры, один-в-один. Дело в том, что сигнал кувыркался над реками и кладбищами, коровниками и ларьками с жареной картошкой, над детьми, играющими в салки дотемна, и стариками, уже не помнящими, на каком они свете. Он потек струйкой над морем, в западном направлении — от Малин-Хед на Слайн-Хед, от Слайн-Хед к Валеншии, над спящими рыбами и призрачными сетями, неустанно ловящими волны. Беззвучно он нырнул в гостиную в Гранарде, где одна женщина купала ребенка, на некую террасу в Каригахолте, где один мужчина бросил немытую посуду под дождем, в холл в Эйбилейксе, где пока не приспело время пить. И повсюду он приносил неуловимый, густой запах лилий.

— Ты мне сердце разбил, — говорит мать.

— Прости, — говорит он, болтая ногами в воздухе.

— Столько лет.

— Выключи его, наконец, — говорит он, меж тем как по экрану плывут титры. Мать идет к телевизору. Когда она оборачивается, отец вновь стоит на ногах, лысый, как коленка. Парик — мохнатая миска — лежит на ковре вверх тормашками. Отец стоит рядом со своим гнездышком, лысый, как яйцо. Лысая правда.

В гостевой Люб-Вагонетка говорит: «Классная программа, ребятки», ибо, по ее убеждению, благодарность начальства — лучшее украшение финальных титров. Входит сладкая парочка — Эдель с Кевином. Кевин напялил на голову белье. Министр пьян. С одного взгляда на Люб-Вагонетку душа умиротворяется. Мы незаметно линяем и перетекаем в офис.

Маркус и Фрэнк сливаются в объятиях и, морщась от натуги, начинают танцевать. Кто из них танцует за мужчину? Никто. Маркус прижимает свой тяжелый лоб к впадине на ключице Фрэнка.

— Финиш! — объявляет Фрэнк.

— Последняя передача, — говорит Маркус, когда они протискиваются мимо измученной Джо, сидящий за своим столом. Маркус разворачивает ее кресло, а Фрэнк цепляется за ее волосы, которые закручиваются по часовой стрелке, когда Фрэнк приподнимает Джо.

— Леди и джентльмены, — говорит Фрэнк, — дарю вам Джо, — и начинает кружиться с ней на руках.

— Только не я, — говорю я, когда Маркус протягивает мне руку, как настоящий жеребчик из фламенко.

— Нет, только ты! — орет Фрэнк. — Выноси своих мертвецов! — и его рука хватает воротник моей блузки, тянет меня танцевать.

— И начни сначала! — подхватывает Джо.

— И начни сначала, — говорю я. Кто-то спихнул с телефона трубку, и на всю комнату вкрадчиво пищит гудок.

Я смываюсь поискать Стивена. Иду по мертвой телестанции, обхожу коридоры, где под полом все еще грезят и бормочут многомильные кабели; спускаюсь на грузовом лифте в декорационную, миную незапертые стойла, где спящими лошадьми стоят камеры. Ночную телестанцию я никогда не разлюблю. Слепые мониторы, глухие микрофоны, софиты с распростертыми черными крыльями, угнездившиеся под своими опорами. Кабинеты полны улик, объясняющих причины конца света — в них царит древний и сиюминутный беспорядок. А Стивена нет.

Дома комнаты пусты и белы. Спальня наверху утопает в перьях, которые выглядят очень даже материальными. Таким перьям положено пахнуть куриным пометом и иметь на кончиках присохшие обрывки кожи. Я обхожу комнату — перья на моем пути взлетают и вновь опадают. Одно, воспаряя в вихре сквозняка, щекочет мне лицо. В мой нос, как в распахнутую дверь, врывается запах. Я чихаю.

Над кроватью трепещет паутина, свисающая на нитке сквозь дырку в потолке с самой крыши чердака. Я бы ее оборвала — да боюсь. Я думаю о том, как Стивен парил над кроватью. Я думаю о совокупляющихся ангелах — как они пикировали сверху с пылающими глазами и крыльями. Паутина покрыта пылью, как старая веревка — и я понимаю, что Стивен не вернется.

На столе его стопка списков, желтеющая прямо у меня на глазах.

амаксомания ФУРГОНЫ

гипномания СОН

драпетомания ПОБЕГ ИЗ ДОМА

кайномания НОВИНКИ

копролаломания СКВЕРНОСЛОВИЕ

менруломания ПЕНИС

некромания МЕРТВЕЦЫ

нефеломания ОБЛАКА

ноктимания НОЧЬ

ностомания ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

псевдомания ФАЛЬШЬ

трихомания ВОЛОСЫ

Я рву списки и засыпаю, чувствуя, как расступается подо мной земля.

МОЛОКО

На следующее утро я не иду на работу. Валяюсь себе в постели и думаю, кому бы из старых друзей позвонить — если старые друзья у меня остались. Похоже, их нет. Поэтому я все-таки ползу на телестанцию. Кроме того, мне надо отснять самое последнее свидание, хотя исчез бесследно не только Стивен.

Люб-Вагонетка вызывает меня в кабинет и говорит то, что говорит всегда. Говорит, что программа была блестящая. Говорит, что это была катастрофа. Не могу не согласиться. Оказывается, эта женщина вполне нормальна.

Она смеется. Чему? Все это время ее пальцы изящно прижаты к месту между ее верхней губой и носом: так курильщик втягивает в себя запах никотина, так игрок чует проигрыш будущих денег. Интересно, куда она лазила этой рукой.

Я вспоминаю свое первое знакомство с ней. Она сидела в просмотровой и упорно — так машина, раз за разом дающая задний ход, тычется в стену — отматывала назад пленку. Подойдя к ней со спины, я перепугала ее до полусмерти.

— Ой, сердце! — сказала она, смеясь.

Кто знает, в чем состояла шутка? Тогда она работала над программой о женах, которых бьют мужья. Теперь она имеет дело с «многоборьем» в грязных лужах и любовью. Иногда она пытается обзавестись блатом. Меня это не смущает. Когда выходишь в эфир, никакой блат не поможет.

Я еду домой и разговариваю с отцом. Потому что мой отец всегда знал, как правильно называть вещи — главное, не повышать голос. Он держал факты, как леденцы в кармане, чтобы вытаскивать их и удивляться, что еще один завалялся.

Прошлой ночью мне приснилось, что Стивен умер, но я знаю: это не так. Я знаю, что он где-то есть — катается верхом на радиоволнах, выжидает.

Сегодня утром я пошла купаться. Каждое утро я купаюсь в море — и под солнцем, и в дождь — и я говорю Богу, что это моя молитва за нашего ребенка, кем бы он ни был, каким бы он ни вырос. Я плаваю на спине и смотрю в небо, и мне вспоминается небо моего детства, небо того дня, когда я спросила у отца: «Почему небо голубое?» — и не договорив, вдруг поняла, что оно вовсе не голубое. А ответ, который мне дал отец, был переменчивым, как погода.

Маркус приезжал в гости. Приехал ко мне черт-те куда, потому что беспокоится, как это я беременная живу совсем одна в деревне. Мы говорили о Фрэнке — они с женой снова вместе. Мы говорили о фильмах, которые сделаем, но сообразив, что я говорю серьезно, Маркус осекся. Тогда мы переключились на разговоры о старых денечках и вволю посмеялись.

Я снова засыпаю, думая о море. Во сне Стивен занимается со мной любовью, и мирное наводнение, начинающееся, когда он прикасается к забытому мной месту, не закончится, пока я не утону.

* * *

Я знаю день, когда он влюбится в меня. Мчаться на велосипеде по дороге мимо болот: бурые болота, синее небо, продукты на багажнике. Мчаться на велосипеде между небом и болотом, покамест под тобой растет географическая карта. Вверх-вниз, долгий подъем или спуск под горку; там, где ветер — часть карты, где он пролезает внутрь линии, разделяющей землю и небо, где он отдирает землю от неба. Ветер — это кожа. Мчаться на велосипеде, и карта кажется не жесткой, а разношенной. Мили на ней разные — короткие и длинные в зависимости от того, меняется пейзаж или остается прежним. Вот день, когда он влюбится в меня.

Проволочка антигрязевого щитка проткнула молочный пакет на моем заднем багажнике, и молоко капает с велосипеда на дорогу. Молоко белым-бело. Молоко на дороге белее, чем молоко на траве. Молоко бело, как молоко, пролитое во дворе, скисшее молоко, заполняющее щели между булыжниками. Оно капает мимо колеса, а колесо немедленно разлучается с молоком, наматывая на себя длинные и короткие мили. Обернувшись, я увижу молоко на дороге. Я увижу молочный след, уходящий на вершину холма и теряющийся за горизонтом, и на вершине холма я увижу Стивена и облака за его спиной, и он будет смотреть на молоко или на меня, и он будет в меня влюблен.

Потому что, когда мы занимались любовью, ничто не умерло. Наверное, у женщин по-другому и не бывает. У женщин всегда все остается живым. Это имеет глубокий смысл. Такой же глубокий смысл, как молочные лужи на дороге между Фернесом и Леттермойрой.

Послесловие

Дарование Энн Энрайт отнюдь не исчерпывается ее незаурядным юмористическим талантом. Прежде всего она — поэт, чьи произведения лишь по формальным признакам считаются прозой. Ее тексты не стремятся соответствовать литературным канонам — они просто существуют и великолепно себя при этом чувствуют.

Правда, классифицировать их возможно. «Англоязычный женский магический реализм», где ключевые слова — женщина и магия. Сладостно-телесный, завораживающий, бездонный мир, увиденный с ведьмовского полета.

Есть и более знакомый нам жанр, уютный, как дедовское кресло, — «городская сказка для взрослых», повествующая, естественно, об обретенной и утраченной любви. Но мы привыкли, что сказки эти рассказываются тихим, скрипуче-интеллигентным голоском. Энрайт, напротив, захлестывает читателя стремительным потоком метафор и тащит в табуированные места: к постели полоумного отца, в ванную и туалет. Секретное оружие Энрайт — иммунитет к ханжеству.

Проза Энрайт расталкивает читателя, усыпленного условностями предсказуемого чтива. Она заставляет вспомнить, что под гладью жизни, которую мы выбираем, текут иные, странные струи жизни, которая выбирает нас.

Может, и хорошо, что к нам эта книга свалилась как бы ниоткуда, что современная Ирландия для нас — белое (точнее, зеленое) пятно с отдельными произвольными вкраплениями (серый череп Шинед О’Коннор, неистовые ноги ребят из «Ривердэнса», горький дымок очередных телерепортажей о терроризме да сонм славных призраков прошлого). Все равно действие происходит в стране без границ — в стране человеческих переживаний, где вместо ландшафта и погоды — родители, братья, сестры, коллеги, любовники…

С. Силакова

Примечания

1

Перефразированная цитата из Библии («Отпускай хлеб свой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его». Книга Экклезиаста, гл. 11: 1) — примеч. перев.

2

Вэтээр — видеомагнитофон.

3

Ангелус («Ангел господень возвестил Марии») — католическая молитва, которая повторяется три раза в день: утром, в полдень и вечером, когда в церквах звонят в большой колокол.

4

AN NUACHT (ирл.) — новости.

5

«Мотаун» («Мотор-таун») — 1. прозвище города Детройта, центра автомобильной промышленности в США и родины музыкального стиля «соул». 2. название известной фирмы грамзаписи, которая специализируется на выпуске музыки в стиле «соул». «Мотаун» и «соул» — фактически синонимы.

6

Херлинг — традиционный ирландский вид спорта, что-то вроде хоккея с мячом (на траве).

7

«Ар-Ти-И» — государственное телевидение Ирландии.

8

«Murphy agaus a Chairde»(ирл.) — «Мёрфи и его друзья».

9

«Dathai Lacha» (ирл.) — «Оттенки серого».

10

Чатни — соус, заимствованный англичанами из индийской кухни.

11

Мениск — искривленная поверхность жидкости, налитой в узкий сосуд.

12

Мучо — очень, сильно (исп.).

13

Скапуляр — часть одеяния монахов кармелитского ордена, нечто вроде глухого короткого жилета, закрывающего грудь и спину.

14

«Deo Volente» (лат.) — если будет воля Божья.

15

«Куманн-на-нГэл» — «Гэльская лига» (организация в Ирландии, занимающаяся пропагандой ирландского языка).

16

Стоун — мера веса, равная 14 фунтам (т. е. приблизительно 6 кг 342 г). Восемь с половиной стоунов — приблизительно 54 кг.

17

Британская военная награда, присуждаемая за беспримерную храбрость в бою.

18

Cad a dheanfamid feasta gan Ahmed? — Что бы мы делали на празднике без Аймед? (ирл.)

19

Dia dhaoibh a dhaoine uaisle agus failte roimh — Добрый вечер, леди и джентльмены, и добро пожаловать (ирл.).

20

Игра слов. Больное сердце может иметь пурпурный цвет. «Пурпурным сердцем» также называется награда в армии США, присуждаемая тем, кто получил ранение или погиб при исполнении своего боевого долга.

Content

Энн Энрайт
Парик моего отца

СТИВЕН

СПИСОК

ЧТОБ БЫЛА КЛУБНИЧКА

НЕ НА СВОЕМ МЕСТЕ

АНТЕННА

КАК ЭТО БЫЛО

ДОЛГОНОЖКА

ЛЮБОВЬ

ПЕРЕКЛЮЧАЯ КАНАЛЫ

ЖЕЛТЫЕ ГЛАЗА

ДЫШУ

САМАЯ КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА

ЧТО ВСТАВИШЬ

НЕВЕЛИКА РАЗНИЦА

ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ПЛОТНОСТЬ

СПАРИВАНИЕ

ТЕПЕРЬ КРОВЬ В КОМНАТЕ

ОТМЕТИНА

ДОБРАЯ ВОЛЯ

ОБНАЖЕННЫЕ

ПРОСЛУШИВАНИЕ

ПОСЛЕ ПРОСЛУШИВАНИЯ

НА СЕБЯ ПОСМОТРИ

ВООБРАЖАЛА-ХВОСТ-ПОДЖАЛА

МЕСТЬ

ПОЛОВИНКА

КАК НАЧНЕШЬ — ТАК И ПОКАТИТСЯ

ТЕЛЕСНЫЙ ЦВЕТ

РЕПЕТИЦИЯ

ТАК ДЕРЖАТЬ

МОЛОКО

Послесловие

Примечания