Юрий Арабов

Столкновение с бабочкой

История не имеет сослагательного наклонения.

Разумное мнение

Глава первая Ленин в Цюрихе

1

…Ну и что же? Как быть, что делать с этой рябью на лице, рябью фабричной, простонародной промышленной рябью? Я ведь не Тохтамыш, не кочевник. Я – потомственный дворянин с собственным имением на Волге, обративший всю боль свою и любовь против собственного класса и империи, которая является тюрьмой народов и годится разве что на хворост. Мы подожжем им остальной мир, чтобы самим сгореть в очистительном святом огне, под которым кровь мучеников… Бог, конечно, поповская сказка. Но мученики есть, должны быть, это попы не врут… И разве я сам не мученик?

Владимир Ильич внимательно вгляделся в собственное отражение в зеркале и осторожно потрогал веснушку под левым глазом. Человек в сорок семь лет, не нашедший себя, конечно же, является пародией на человечество. А еще и с юношескими веснушками, а еще – почти лысый и роста небольшого, когда на большинство людей смотришь снизу вверх, и приходится даже становиться на цыпочки, чтобы заглянуть им в глаза. А что в глазах? Пустота и аквариум, как у покойного государя Николая Павловича. Провалил, истукан, все дело. Запорол Крымскую кампанию, выступил против Англии, с которой не нужно драться, но можно и нужно завоевать изнутри. Как и всю Европу. А как мы завоюем ее изнутри? Просто эмигрируем в нее, спасаясь от политических репрессий. Тут-то Европе и каюк…

Однако благодаря этому провалу появились мы, русские революционеры. Появились из дерьма. Sic!.. Но, как сказал однажды Юлик Мартов, из дерьма явились, в дерьмо и уйдем. Ну и что же? Дерьмо – это же навоз. Я знал одного крестьянина, который клал его на грядки с клубникой. Не коровье, заметьте, а свое собственное. И клубника родилась сочной, аппетитной, с еле различимым ароматом ретирадного места. Нынешний царь, конечно же, человечнее. У него в глазах не олово. У него – звериная тоска от того, во что он вляпался. Мировая война! Отлично, батенька! Тут-то тебе и каюк. Петля, которая рассечет тебя надвое, как нашу задницу рассекает надлом на ягодицах. А вдруг не проиграет? Сепаратный мир… Царь-миротворец… Дудки! Это при инфляции в четыреста процентов за шесть последних месяцев прошлого 1916 года? И не проиграет? Быть не может!.. Деньги уже ничего не значат. Крестьяне не продают хлеб, потому что не хотят отдавать его за бесценок. А мы его за это и повесим. Царя повесим. В числе тех восьмиста буржуев, которых мы прикрепим к фонарным столбам. Много это или мало для революции? Достаточно. Восемьсот агнцев. А может быть, прибавим еще десяток? Восемьсот десять?.. Нет, не звучит. Больше никого вешать не будем. И царя не будем. За что его вешать? Мы его наградим. Он – личность историческая. Крот истории, который роет под империей большую яму. Наградим и вышлем к английскому королю Георгу. Там ему будет хорошо. Совсем хорошо. Пусть розочки выращивает, розочки!.. Рептилия!..

Ему вдруг пришла в голову неприятная мысль, что нынешний государь Николай Александрович делает для мировой революции больше, чем Мартов с Плехановым вместе взятые. Больше даже, чем он, нестарый крепыш с осадком таланта, которого в сорок семь лет называют за спиной Стариком.

Гм! Но сорок семь лет… сорок семь!.. И ничего. Дырка от бублика. Полная профессиональная непригодность. Аминь.

Владимир Ильич пригладил рукой короткую бородку. Но как скрыть подобное положение вещей?.. Что ты – никто? Как юрист – ноль. Как экономист и полиглот – единица. Как последователь Маркса… Да какой там Маркс! Я всю жизнь свою жую мякину, рассказывая бюргерам за границей про Французскую Коммуну… Уже мухи дохнут от моих рассказов, и сам я себе осточертел. Но мне за это платят. Платят за мои бездарные лекции. Как это скрыть? Титанической внешней работой, которая защитит тебя от окружающих подобно зарослям сорной травы, которая скрывает от глаз необработанную клумбу. Побольше шумных действий. Создадим подпольную партию, sic! Разругаемся со всеми друзьями. Это уже что-то!..

«Золотое перо партии» назовем Иудушкой. А пусть не вытанцовывает, Лейба, каналья ветреная! Он, видите ли, основатель газеты «Правда»!.. Нет, не позволим. Отберем себе. Сделаем основателем самого достойного из большевиков. Меня, например. А ведь талантище и, заметьте, полная моральная непринужденность. Моцарт от пролетарского дела. Мне Юлик говорил: приглядитесь к глазам Троцкого. Какие они? Черные, отвечаю. Нет, говорит Юлик. Это глаза совершенно свободного человека. В них есть сущность свободы – египетская тьма!.. Они ведь из пустыни вышли, так пишут попы. Он в него влюблен, этот Юлик. И я влюблен. Но виду не подам. Более того, приготовлю Лейбе и его последователям словесный эксцесс. Прилюдно. Чтобы свидетели были… Чтобы ссора была на всю социал-демократию. Чтобы Маркса в могиле пробрало! Он не обидится, этот Лейба, потому что умен. Просто будет знать свое место. Итак, внешнее действие. Внешнее действие неудачника. Рецепт простой и верный. Побольше внешней пыли!..

Владимир Ильич приоткрыл окно и выглянул на улицу. Если сейчас выброситься отсюда с третьего этажа, то ведь и не разобьешься. Смеяться будут. Еще набьешь на спине горб, как у Квазимодо. Но, может, это лучше, с горбом? Я некрасив, и чем закроюсь? Тем, что не буду следить за внешним видом. Пусть все говорят: он одет небрежно оттого, что много работает. У него на носках дырки от нищеты. Но она ему к лицу. Революционер должен быть беден. Да и откуда явятся деньги? Эти два кавказских бандита, Камо и Коба, взяли Тифлисский банк, а деньги пришлось сжечь, потому что они были переписаны. Вот вам и все деньги!.. Пятисотрублевки – в огонь. Ни в одном банке Европы их не взяли. Более ста тысяч живых ликвидных денег – на растопку костра. Живем на иностранные пожертвования. Как нищие. И жрем телятину со сладкой швейцарской горчицей. Полное падение. Крах. Если жизнь не заладилась, разыграйте из себя революционера, вот что я вам скажу. И эмиграция поэтому – высшая точка такой карьеры. Как жалко!..

Владимир Ильич плюнул на каменную мостовую. В его скромную квартирку на Шпигельгассе никогда не заходило солнце, и Надя в этом вечном каменном мешке сильно кашляла. Закашляла она и сейчас.

А когда перестанет? Все женщины, которых он знал, кашляли. А он не топил из экономии печки: русские, голландки и металлические буржуйки, как здесь, стояли без дела. И сколько их было всего, этих кашляющих женщин, три или четыре? У Левки было больше, как пить дать. Французист, легок этот Лейба, в нем есть что-то от Лассаля, на него должны вешаться все бабы Европы и Америки. А я? А я – вообще девственник. Точнее, однолюб. И зовут мою единственную – Мировая Революция. Старая костлявая дама, одетая в белые чулочки и курящая пахитоску. Инесса не в счет. Что мне какая-то Арманд, когда у меня под рукой – костлявая смерть для угнетателей всех стран? С ней я делю свое ложе, точнее, письменный стол, потому что не сплю. И пишу, пишу, пишу. Скоро кровью харкать буду от собственного писания. Говорят, что я пишу для революции. Идиоты! Для денег я пишу. Чтобы не сойти с ума, я пишу. Чтобы не убить Наденьку и себя, я пишу… Да разве про это кому-нибудь скажешь?

С улицы опять донесся неприятный запах ванильного крема. Владимир Ильич напряг свои огромные, как у рабочей лошади, ноздри и понял, что до боли хочет съесть это пирожное, и не одно, а целую дюжину. Они пеклись в местной булочной, эти сдобные комочки слегка поджаренного снега. Ванильный заварной крем, покрытый тонким слоем теста… Душу отдам за одно пирожное! И заесть его отвратительной плиткой швейцарского шоколада!..

Интересно, можно ли от пирожных мгновенно умереть? Вероятность небольшая. Но что толстое брюхо наесть, это уже точно. Оно уже и лезет через жилетку, это толстое брюхо. Брюхо-обличитель, брюхо-совесть, брюхо – категорический императив… И черт с ним! Пусть все эти придурки знают, что никакой я не ас-кет. Точнее, аскет вынужденный, подложный, Лже-дмитрий от пролетарской святости… Но куда они без меня, эти недоумки? Эти Гришки, Карлы, Кобы и весь их легион? А ведь есть еще и Куба! Вы только подумайте – в одной маленькой ничтожной партии, о которой никто не знает, сидят Коба и Куба! И гадят, как им захочется! Сумасшедший дом. Палата номер шесть. Так что пусть пьют кофий и толкуют о Парижской Коммуне на улицах Петрограда, туда им и дорога.

Владимир Ильич раздражился, понимая, что виной его тяжелого настроения – запах крема с улицы. Он плотно прикрыл окно и вытер платком пот со лба. Дом стоял выигрышно, как раз между кантональной и городской библиотеками, в которых можно убить свою собственную жизнь. Несмотря на начало марта, утро выдалось почти жарким. О чем он думал только что, о Наде, о мировой революции?.. О революции в Швейцарии?.. Кто это сказал, что делать революцию в России – все равно что высекать искры из мыла? Какой-то мудрец сказал. Наверное, из меньшевиков. Или из веховцев. Либеральные профессора – как коровы. Мычат, мычат, а потом скажут умное, что запомнится на века. Искры из мыла… Струве это сказал. Или не Струве? Это ведь важно знать – искры из мыла!..

– Нет, это невозможно более терпеть!.. – произнес Владимир Ильич и решительным шагом подошел к кровати жены.

Она лежала на высоких подушках с опухшим лицом госпожи Блаватской.

– День архисолнечный! Весенний день! – выспренно сказал Ленин, изображая веселость. – А не сесть ли нам на велосипеды?

– Когда? – спросила Крупская, не удивившись, по-деловому.

– Безотлагательно. Цирковой номер для двух влюбленных! Укатим в какую-нибудь деревеньку… Слава Богу, не Россия, проедем. По этим дорогам можно катать бильярд. Купим там пармской ветчины и дешевого купажного вина! Напьемся, как мелкобуржуазные филистеры в день свадьбы! А почему бы нет?

– Вам нельзя, – строго сказала Надежда Константиновна. – Вы – революционер. И у вас каждый час занят.

Она взяла с тумбочки исписанный карандашом листок и приставила к красноватым рыбьим глазам.

– У вас сегодня занятия в библиотеке. Потом – лекция в Народном доме. Вечером – встреча с циммервальдской пятеркой, – прочла она по листку.

– Гм!.. Ах да… Я как-то запамятовал. А что такое циммервальдская пятерка?

– Неизвестно. Вы сами мне сказали на прошлой неделе: циммервальдская пятерка. Не тройка, не четверка, а именно пятерка.

– Пятерка? И пес с ней, – отмахнулся Владимир Ильич. – Я хотел вас спросить… Может быть, вы помните… Высекать искры из мыла… Кто это написал? Про революцию в России? Какой-то умный обыватель. Похоже на Струве, который пародирует Лассаля… Верно?

– Тютчев, – выдохнула Надежда Константиновна, – Федор Иванович. Русский поэт середины прошлого века.

– Так… Вот оно что… Этот рифмоплет-государст-венник с проблесками таланта… Старая калоша!

Было непонятно, к кому обращены два последних слова – к Тютчеву или к самому себе…

– Я согласна, – неожиданно сказала Крупская и попыталась встать с постели.

– На что? – не понял он. – Что я – калоша?

– На велосипеды.

– При вашей астме с хроническим бронхитом? – испугался Ленин. – Нелепица!

– Но вы же сами сказали – велосипеды!..

– Только когда кончится обострение…

Владимир Ильич в задумчивости посмотрел на окно, занавешенное тюлем.

– А вы хотели бы жить в Боливии? – неожиданно спросил он.

– Там – комары, – неуверенно ответила Крупская.

– Зато всегда тепло. Бананы. Крокодилы. Лихорадка. Полная дичь…

Провел пальцем по комоду, и на желтой коже ос-тался слой пыли.

– А вы, по-моему, не слишком любите Родину…

За окном взвыли, словно придушенные, коты. И тут же прервались, подавились и иссякли.

– Если бы я не любил Россию, я бы не жил за границей… – ответил он на замечание Крупской.

Вынул из кармана брюк несвежий носовой платок, оттер им испачканный палец.

– И если бы я не любил государя, то не боролся бы с ним…

– Володя, ты бредишь!.. – сказала Крупская с ужасом.

– Хочу в синематограф. Посмотреть пошлую комедийку с Фатти или Максом Линдером… И послать всё к черту… К черту!

Спрятал носовой платок, улыбнулся кончиками серых губ. В глазах заиграли лукавые искры, которые множество лет никак не могли возгореться в пламя.

– Поправляйтесь. А я – в библиотеку. Белка начинает свой бег внутри железного колеса… Красного колеса, – уточнил Владимир Ильич.

Вышел из комнаты и чихнул в ладонь. Наверное, от пыли, которую вместо жены вытирал с комода.

…Велосипед был прикручен к прутьям лестницы на первом этаже.

Ленин отпер небольшой замок, освободил раму велосипеда от железной цепи. Снова запер цепь на замок, положив на холодный пол.

У нее бронхит, потому что холодно. В благоустроенных европейских домах намного холоднее, чем в русской крестьянской избе. Ему припомнилось замечание Аксакова по поводу Гоголя. Аксаков-старший прилюдно жаловался на капризы Николая Васильевича, которого все время бил озноб в дому у Аксакова. И это при тринадцати градусов тепла внутри дома!.. Или это жаловался Толстой?..

Тринадцать градусов тепла! Жарища страшная!.. Ленин захохотал и вывел велосипед из подъезда на улицу. Ну все идиоты в России! Поголовно. И славянофилы, и западники, и революционеры… Все!..

Он помахал рукой консьержке, что окапывала нераспустившиеся розы в крохотном садике у дома. Сел в кожаное седло и нажал на педали… Теплый ветер дохнул в лицо, подобно доброму собеседнику, который силится что-то сказать. Спицы, переливаясь на солнце, как рябь на воде, вынесли его прямо к булочной.

И здесь Ильич ударил по тормозам. Ему пришло в голову, что велосипед – это скелет коня, сделанный из металла. Он понял, что нестерпимо хочет есть. До безобразия хочет. До спазмов в круглом и еще аккуратном животике хочет… Та маленькая чашка дешевого кофия, что он выпил за завтраком, лишь взбодрила аппетит и не решила проблему. Аскеза крупного революционера – дешевый бразильский кофий. Неужели и Герцен в своем Лондоне страдал точно так же?..

Оставив велосипед на улице, Владимир Ильич сжал челюсти и вошел в булочную с нарочито мрачным видом.

– Доброе утро, месье Вольдемар, – приветствовал его румяный булочник на французском. – Как чувствует себя ваша супруга Нади?

– Нади чувствует вашу заботу, – ответил на немецком Ленин, потому что на французском изъяснялся скверно, стесняясь своего произношения. Он сваливал его на врожденную картавость, неправильную для французского языка.

Но булочник знал и немецкий.

– Как поживает мировая революция? – спросил он на близком Ленину языке.

– Дама красится и готова выйти в свет. Да ландо всё не подают, – незло ответил он, присматриваясь к витрине, на которой улыбчивая жена булочника раскладывала только что испеченные пирожные. – Разве можно с такими людьми делать революцию?.. – пробормотал он, отвечая на свои мысли.

– А пирожные при революции будут? – пискнула жена, приветливо глядя в лицо завсегдатая.

– Будет холера, – ответил Ленин. – И полная экспроприация.

– Это невкусно, – ответил булочник. – А я уж думал, не вступить ли мне в революционную партию.

– У вас в Швейцарии – одни оппортунисты, – заметил Ильич. – Ваш лидер Гримм даже не годится на то, чтобы работать на кухне. Всю выпечку сожжет, но подведет под это теоретическую базу.

– А правда, что в революции все жены будут общие? – пискнула жена.

– Истинная правда, – сказал Ленин. – Жены – общие, а мужей не будет вообще. Они погибнут на гражданской войне и будут похоронены в общей могиле.

– Первое меня устраивает, – сказал булочник. – Но про второе нужно подумать… Хорошо ли это, когда все мужчины лежат под землей?

– Хорошо. Потому что толку от них нет никакого. Женщина более совершенна, чем мужчина. Пусть она и остается в подлунном мире. А остальное – в окопы.

Ленин понял, что настроение его стремительно улучшилось. На витрине висели гроздья бубликов, напоминающие нули в военных расходах России. Калачи, как поджаренные сердца оппортунистов, требовали: скушай!.. Ленин почувствовал себя орлом, готовым выклевать эти сердца изменников. Рот наполнился сладкой слюной. Как хорошо все-таки просто жить и молоть языком безответственную чушь.

– Шучу я, – пробормотал он. – Войну мы первые и кончим. Государство упраздним, потому что оно – источник войны и насилия. Производитель, вообще – любой работник, почувствовав полную свободу, завалит нас пирожными. А мироедов… тех, кто не хочет работать, – на свалку истории.

– Опять шутите, – не поверил хозяин. – Где же найдется столь большая свалка?

– А про Боливию вы забыли? А Африка? Совершенно бесполезный континент с отсталым деклассированным элементом… На что он еще годен? Дайте мне вот этих… Десяток, – добавил он почти шепотом, показав пальцем на ванильные снежки.

– Дай господину одиннадцать, – приказал хозяин жене. – Последний – бесплатный. В качестве бонуса. За лукавый разговор.

Ленин полез в карман жилетки за деньгами, но вдруг оказался в густом облаке внутреннего характера. Солнце погрузилось в пелену, которая грозила всем долгими, как жизнь Льва Толстого, сумерками.

– Вы слышали, что в Петрограде волнения? – спросил булочник.

– Кто это вам сказал? – равнодушно осведомился Ильич, переживая, что забыл деньги дома.

– В газетах пишут.

– Швейцарские газеты собирают всякий вздор, как дырявый веник. А важные вещи пропускаются мимо. Я читаю только немецкие. Им можно верить.

– Но есть убитые и раненые…

– У нас всю жизнь – убитые и раненые!..

Голос его стих, и хозяин сразу же понял причину.

– Да вы не беспокойтесь. У нас – бессрочный кредит для таких господ, как вы…

– А если не отдам? – решил он испытать судьбу.

– Невозможно. Вы – дворянин и человек чести.

– И правда. Я как-то запамятовал…

Жена тем временем положила пирожные в картонную коробку, на которой был выдавлен герб Швейцарской конфедерации, протянула ее Ильичу.

– Хорошо, – сказал он, пытаясь скрыть смущение. – Вы будете комиссаром по продовольствию в нашем революционном правительстве.

Он имел в виду хозяина.

– И каково будет мое жалованье?

– Жалованья не будет вовсе. Работа за интерес и идеалы. Счастливого дня!..

Взяв пирожные под мышку, он вышел из магазина, и колокольчик, прикрепленный к двери, прощально звякнул, как раздавленный осколок стекла.

– Ты думаешь, он отдаст когда-нибудь деньги? – спросила жена.

– Неизвестно, – ответил булочник. – Будет отдавать частями и долго…

А Ленин тем временем сел на велосипед с чувством выполненного долга. Придерживая руль левой рукой, а правой сжимая заветную коробку, он доехал на малой скорости до городского парка, расположенного в районе реки Лиммат. Остановился у пустой скамейки и сел на нее, поставив велосипед рядом.

В парке по случаю утра не было никого. Река вытекала из озера, в котором плавали лебеди. Городок был стиснут двумя горными вершинами, и его долину, защищенную от сильных ветров, можно было принять за Рай. Поливальные машины с подведенными к ним водяными шлангами напоминали зонты на длинных ручках. Солнце мазало радугой брызги. Молодая трава собирала бриллианты.

Испытывая волнение любовника, Ильич чуть по-драгивающими руками вскрыл картонную коробку, будто расстегнул платье красавицы. Оглянулся, не видит ли его кто…

Жадно съел одно пирожное. Затем другое… Подумав, съел остальные, быстро и почти не чувствуя вкуса.

2

В кантональной библиотеке было уютно, как под одеялом. Она напоминала большую старую дачу. Здесь работали в основном русские эмигранты, и это был ее единственный минус. Ильич не любил соотечественников и чувствовал себя русским только наедине с самим собой. После пирожных ему показалось, что книжная пыль пахнет ванилью.

Русских он сейчас не увидел. Хорошо!.. Расписался в журнале для посетителей и сел возле центрального окна.

Ему принесли пачку европейских газет – немецкие лежали на самом верху. Бросив на них косой взгляд, Ленин решил оттянуть приятное, как гурман за столом оттягивает разговорами о еде поедание жаркого.

Газеты подождут минуту-другую… Не всё сразу. Сначала – о главном, а новости оставим на десерт.

Этим главным в его голове был вопрос, ради чего он призывал революцию с настойчивостью Шаляпина, воющего с граммофонной пластинки. Конечно, ради того, чтобы было занятие в жизни. Но не это главное, не это… Вопрос об эксплуатации – именно здесь таилась разгадка, парадоксальная и грандиозная, как геометрия Лобачевского. Первой ее нащупал Маркс, а Ленин теперь пытался написать целую книгу и здесь, в Швейцарии, обдумывал общие ее черты.

Самым важным сюжетом русской жизни последних столетий, по его мнению, было поедание бюрократией собственного народа. Она сама вышла из народа и этот же народ съедала… Sic! Причина? Когда это началось? Во времена татарщины. Русские князья унаследовали от ордынских ханов два примитивных взгляда на народ: он или воин, прославляющий жертвами величие господина, или дойная корова, кормящая молоком феодалов. Тот же Юлик Мартов был убежден, что народ виноват сам, что он делегировал князьям неограниченное право распоряжаться имуществом и жизнью подданных. Звучало красиво, но поверхностно. Когда делегировал? Разве есть конкретный год или хартия, где эта делегация закреплена? Нет и быть не может. А наша северная жизнь с выборностью воевод, жизнь Новгорода и Пскова, которую утопили в крови не татары, а свои, русские? Они уж точно никому добровольно себя не делигировали.

Тогда что? А то, и это главное: любое государство в известной нам истории есть вампир и василиск. Оно – Каменный Телец, перед которым расшибают до крови лбы в поклонах и простужаются до воспаления легких на его каменных ступенях. Ветхозаветный Золотой Телец дополнен Тельцом Каменным. Логично. И что тогда?..

Ильич снова взглянул на пачку утренних газет. Следовательно… Следовательно, он должен быть полностью разрушен, этот Каменный Телец. Потому что любой вид Тельца таит в себе возможность эксплуатации. Он будет Моисеем, спустившимся с европейских высот с Законом в руках, чтобы отнять у народа обоих Тельцов.

Но разве не бывает мягких государств? Швейцария тому пример. Она вся разбита на кантоны с местным самоуправлением, с выборностью и отчетностью десятка мелких руководителей. Но это ведь исключение, подтверждающее правило. Для России с ее привычкой к рабству такой пример, пусть и ограниченной мелкобуржуазной свободы, бесполезен. До нее нужно брести в океанах крови целую историческую эпоху. Следовательно, только мгновенное целенаправленное насилие. Террор пролетариата, который есть рычаг для полного разлома государственной машины. Как только государство в любом его виде будет отправлено в утиль, революция кончается. Больше никаких революций, потому что исчезает объект их. Кто может осуществить этот беспримерный акт? Только люди, ничем к государству не привязанные. Наемные рабочие, которым нечего терять и нечего бояться.

Но дальше? Чем в случае насильственного краха государства займемся мы, революционеры? Распределением. И только им. Никакого насилия. Оно кончится тогда, когда последний чиновник будет закопан в землю. Гм, гм… Но сколько их следует закопать? Могил не хватит, чтоб похоронить. Испугаются и сдадут назад наши хилые и нервические, как бабы, революционеры. А если перевоспитывать? Перевоспитывать чиновников? В концентрационных лагерях, вероятно. Это гуманнее, хотя и рисковей. Они возникли, кажется, во времена англо-бурской войны, эти лагеря. Опять – западная придумка, вполне годящаяся нам. Что ж, будем рисковать. Эти дураки-либералы недоумевают, почему я – против республики. Почему республиканское холуйство для меня нетерпимее, чем угрюмый феодал-богопомазанник на расшатанном троне. Да потому что республика таит в себе то же самое змеиное яйцо эксплуатации. Тот, кто обжегся, дует на воду. Мы, большевики, против любого государства как источника насилия. Диктатура пролетариата этот источник упраздняет. И сразу же самоликвидируется. Когда нет государства, нет и диктатуры пролетариата. Утопия? Посмотрим. Ввяжемся в драку и попробуем доказать свою правоту.

Здесь какой-то туман… А как же с армией? Все просто: армия есть самовооружение народа, чтобы дать отпор капиталистическому окружению, – и только. Война кончается, и армии нет. Война начинается, и армия есть… Нет, не годится. Нужно додумать. Может, жизнь сама даст ответ, а то получается как-то догматически, филистерски получается. Да и князем Кропоткиным с его анархизмом попахивает.

Ильич забарабанил по столу костяшками пальцев. Книга будет называться «Государство и революция». Буржуазные скотины думают, что Старику нужна власть. Да, нужна. Но только для того, чтобы с властью покончить. Любой властью. И своей – в том числе. Но это уже поэзия, литература. Конечно же, понадобится промежуточный период распределения и перевоспитания остатков эксплуататорских классов. Лет десять или пятнадцать. Для умного – достаточно. Моей жизни вполне хватит, если революция произойдет в ближайшие годы. А если не произойдет?..

Он чувствовал, что чего-то недоговаривает самому себе, словно в воскресной школе, не пытаясь говорить с Богом, он только зубрит Евангелие.

Ленин открыл газету, лежащую на самом верху. Война вступила в позиционную стадию. Все ждут тепла и весеннего наступления. Я это и так знаю без них. Братание на фронте… Гм! С чего бы это? Неужели начитались наших листовок? Мне говорили: зачем печатать эти листовки, Владимир Ильич? Крестьянская масса, сидящая в окопах, в основном неграмотная. Нашли же логический выверт! А я им: прочтут офицеры и самые впечатлительные зачитают вслух солдатам. Ответ неплохой, но неполный. Если мы получаем деньги на революцию, значит надо что-то печатать. Не принимая в расчет того, что читать это некому. Вообще сколько было всего наших газет за время существования партии? «Искра», несколько «Правд», всевозможные вестники, бюллетени, «Рабочее дело» в многочисленных вариантах… И все были обращены к неграмотному народу. Нонсенс! Абсурд. Их читала только социал-демократия в количестве тысячи человек. Кого мы кормим баснями? Неграмотный народ? Да нет, самих себя. Меня сейчас стошнит. Купил бы, что ли, остров в каком-нибудь южном море и поселился бы рядом с Горьким… Или с этим авантюристом Парвусом, который хочет ободрать Россию, как липку. Не обдерешь, Александр Львович, а может, и Израиль Лазаревич!.. У нас с вами контактов никаких. А то еще в будущем какой-нибудь угрюмый архивист опишет потомкам, как мы с Парвусом договорились о революции. А обыватель поверит и скушает без горчицы!.. На то он и обыватель, чтобы верить в самое низкое. На том свете не отмоешься, и в преисподней икнется. Идеи у Парвуса есть, это точно. И я, как пчела, собираю все то, что поможет переделать Телец в экспонат Эрмитажа… Я – пчела, а не трутень! Нет, точно стошнит!.. Проклятые пирожные. Булочник меня отравил!..

– Вам записка, господин Ульянов!..

Она очаровательно улыбалась, эта старая женщина из библиотеки. Так улыбается пустой дом битыми стеклами, когда в него заглянет солнце. А чему улыбалась? Скромной пенсии, которая ее ожидает? Тоже мне, нашла чему радоваться! У меня один тираж антивоенного листка стоит больше.

– Благодарю вас!..

Он привстал со стула и взял из ее рук сложенный надвое листок. Не ожидая ничего хорошего, развернул…

Записка была краткой.

...

«Ждем к 12-ти в знакомом вам кегель-клубе. Надеюсь, вы уже в курсе. Ваш Карл».

Сквозняк тревоги обдал его с ног до головы. В носу зачесалось, неужели мгновенно простыл? Да и в чем он должен быть в курсе? В курсе того, что ты – дурак, Карл?

Он снова посмотрел в газету. И наткнулся на то, что должен был увидеть в самом начале. Вернее, напечатанное в газете проткнуло его насквозь. Кол вошел через грудь и вышел через лопатки. Русский царь умер. Да нет, не умер, а отрекся!.. В пользу своего брата Михаила Александровича. А как же мы? На кого он нас оставляет?..

Ленин вскочил со стула и опрокинул его на пол. В стекло ударила весенняя муха. Она билась и билась лбом, пытаясь вылететь наружу. Так и он, отличник и неудачник, бил почти тридцать лет своим лбом Каменного Тельца самодержавия, а оно ничего об этом не знало. И тут вдруг махом все и кончилось. Нет, не махом. Мах – философ-идеалист, я заклеймил его в одной из своих работ, которую прочло несколько десятков человек… Бедная муха! Только я один тебя понимаю… На волю!..

Владимир Ильич открыл окно, и толстая муха вылетела на швейцарский воздух.

Спотыкаясь и чуть не падая, бросился вон из биб-лиотеки.

3

Теперь – конец. Вот теперь – конец полный. Маска сброшена. Под ней – лишь организационная пустота, заполненная антивоенными листками. Немецкие деньги, пожертвование купцов-фабрикантов из староверов, партвзносы и даже рабочие медяки – всё бы теперь отдал, чтобы откупиться: только не сейчас революция, пусть бы лет через пять-десять, когда укрепим силы!.. Обладать женщиной неинтересно. Интересней думать об ее обладании. То же самое с революцией. Конкурентов появится множество. Допустим, мы перегрызем им глотки. Опыт есть, сможем. Правительство Львова, как написано в этой заметке? Это – не конкурент. С ним мы покончим быстро. Но дальше-то что? Кто из нас, кроме меня, сдюжит работать в новом красном Конвенте? Левка? Мартов? Радек?.. Последний – трепач. В качестве рассказчика анекдотов – годится. В качестве работника бесполезен. Гришка Зиновьев будет выносить за мной горшки. Юлик сдрейфит. А Левка перетянет одеяло на себя. И это все – на фоне черной крестьянской массы, тупой и липкой. В ней, как в болоте, все растворится и пропадет. Значит, в перспективе – обязательное образование ее, тотальная грамотность, но под марксистским углом. Да о чем я? Разве сейчас время об этом думать?.. А что с немцами? С ними – только мир на любых условиях. А они-то на него и не пойдут, они возьмут Россию теперь голыми руками. Нет, это действительно конец!.. Бежать надо, бежать! На остров!..

Он сидел, вцепившись в велосипедный руль и рассекая упрямым лбом весенний воздух. Для ликвидации государства потребуется небывалый террор. А для создания армии, чтобы дать отпор той же Германии, в случае надобности одного террора будет мало. Да и кто на него способен? Он – нет. В молодости я любил стрелять от отчаяния зайцев. Зайцы плакали, как дети, и потом долго снились. Комфортабельная Европа выбила из меня эту кровожадную дурь. Кого стрелять, зачем? Попов – обязательно. Крупных капиталистов – само собой. Поручить все кавказским товарищам, тем же Камо и Кобе, они всех перестреляют, ибо у них нет мозгов. Одни инстинкты, как у зверя. А раз так, то они перестреляют и нас. Кавказские товарищи опасны. Подальше их. На Кавказ. Пусть там и сидят. Еще есть поляки и финны. Стрелять им будет легче, особенно русских, потому что на Россию они обижены. А мы их уравновесим Бундом. Евреи-демагоги с одной стороны, а неевреи-чухонцы – с другой. Будет ли у весов равновесие? Да нет, я схожу с ума. Какие весы, если я еще даже не в России и в нее, если честно, совсем не хочу? А ведь придется разыграть желание вернуться. Придется срочно ехать, иначе примут за труса. Я и говорю – полный крах!..

Руки его тряслись, руль у велосипеда вилял. Он подкатил к маленькому ресторану Штюссихор на одноименной площади, где часто происходили социал-демократические посиделки. Кегель-клуба здесь не было, и кто его выдумал, неизвестно. А главное, зачем? Из-за конспирации и жонглирования словами? Летом столики находились прямо на улице, и пить кофе со взбитыми сливками за ними, заедая деревенским мороженым, – нездешнее удовольствие! Но, кажется, всё. Отпились. Теперь – только крепкие напитки. Теперь – только белая горячка и исправительные работы.

Навстречу выбежал Луначарский. Всплеснул руками, то ли от радости, то ли от отчаяния, и стал похож на бабу, у которой украли исподнее в то время, как она купалась в пруду после стирки белья.

– Владимир Ильич, есть убитые и раненые!

– Это вы про себя?

– Я не убит, о чем вы?

– Имеется в виду ранение в голову, которое у вас с детства.

– У меня нет ранения, опомнитесь!..

– А совесть у вас есть?

Последний вопрос поставил Луначарского в тупик.

– Я говорю про трудовой народ…

– Это точно не про вас. Вы работать не можете. Как и все остальные.

Он прислонил велосипед к каменной стене, и Луначарский понял: у Ильича плохое настроение. Может быть, даже убийственное. От него в такие минуты лучше держаться подальше – оговорит и оплюет. Но как «подальше», ежели он сам приехал?

– Я имею в виду события в Петрограде…

– Вот вы туда и поедете. Чтобы разложить то, что еще не успело разложиться. И что это за меньшевистская привычка – верить каждому газетному слову? Баба что мешок: что положишь – то и несет. Так написал Гоголь. А меньшевик – это сразу два мешка. И оба набиты небывальщиной.

– Но ведь написано!.. – и Луначарский молитвенно приложил руки к груди.

Он был лучезарен и экзальтирован. А страдал всегда напоказ. Громко страдал, как древнегреческий хор.

– На заборе тоже написано. Однако вы не суетесь в него, а идете прямо в публичный дом.

– Ну я… Я не понимаю! Я тоже Гоголя читал, – соратник пребывал в прострации и чуть не плакал.

– И что же у Гоголя написано? – пытливо сощурился Ильич.

– С некоторыми людьми можно говорить, только гороху наевшись… – доложил Луначарский, густо покраснев.

– Гоголя и вправду знаете. А Маркса – нет…

Не подав руки, Ленин вошел в кафе.

Батюшки! Да все здесь!.. Стены дымятся, воздух колышется и трясется от курева, а окна не открыты. Ведь знают же, что я не курю и не переношу табачного дыма!.. За длинным необструганным столом сидят на деревянных скамейках и русские, и швейцарцы. Почему это называется рестораном? Обыкновенная пивная. А ведь есть в городе более достойные места. Например, кабаре «Вольтер»…

– Вся конгрегация здесь. Весь синедрион, – сказал Ленин самому себе.

И Надя здесь! Стоит бледная. Во рву некошеном. Лежит и смотрит, как живая… И куда девался ее бронхит? Табачный дым ее, наверное, воскресил?..

– Владимир Ильич, напоминаю. Вы проиграли мне кружку баварского пива.

– Шутить изволите, господин коверный?.. – хрипло ответил Ильич. – Какое пиво в военное время?

Перед ним стоял бородатый и веселый, как гуталин, Карл Радек. Он будто сошел с карикатуры: вдавленный нос делал его похожим на обезъяну, а трубка изо рта высовывалась, как перископ подводной лодки, когда он запрокидывал голову и хохотал над собственной фразой.

– Напоминаю, – с интонацией заевшей граммофонной пластинки повторил Радек. – Мы спорили с вами о том, отречется ли царь в случае поражения в войне. Я сказал: отречется. Вы же были иного мнения, говорили, что он будет держаться за трон до последнего!..

Ленин хмуро посмотрел на Радека и на всю камарилью. Ему вдруг показалось, что он играет роль Городничего в известном «Ревизоре». Вокруг столпились чиновники-кровососы, и все ждут решающего слова – отрекся ли Николай или нет? И что в этом случае делать? Только Надя, голуба душа, была совсем из другой пьесы. Бледная, с выпученными глазами, она напоминала страдающую мировую душу. Откуда? Из Метерлинка или Чехова. Декадентка. Сошедшая с ума учительница. Она меня позорит. Декадент есть ренегат, педераст и сволочь во времена усиления реакции и застоя. В петлю его, в столыпинский галстук!..

– Чему вы радуетесь, товарищ Радек? Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!..

– Меня фамилия обязывает. Кстати, и в вашей можно найти некоторые сомнительные аналогии.

– Сомнительные? Славно. Но какие же?

Совсем распустились. Дерзят. Вот к чему приводит демократический централизм. Нам нужен просто централизм, без всяких прилагательных. Но он ведет к вождизму и комчванству в первичных партийных организациях. Тоже плохо. И что в этом случае делать? «Задрать юбку и бегать», как говорила моя покойная матушка.

– Ульянов… Это ведь от улья. Вы – всего лишь пасечник, Владимир Ильич. А мы – ваши пчелы.

– Что ж… Пчела очень полезна, – поддержал тему Ленин, не показывая вида, что смертельно обиделся. – Но бывают случаи, когда пчелы трутневеют. Не хотят работать и собирать пыльцу. Знаете, что тогда делает пасечник? Он травит их дымом, чтобы они убирались из улья к чертовой матери!..

– Дым отечества… Да-с, знаем! Мы им и так отравлены, – согласился Карл.

– Это не дым отечества, не надейтесь. Это дым химической немецкой атаки. А пасечник берет новых пчел, молодых и здоровых, чтобы каждая работала за двоих.

В словах Ленина почудилась угроза, и все как-то присмирели, сдулись. Луначарский же, чью лучезарность Ильич принизил у входа в ресторан, стал еще более мутным, как луна в облаках.

– И кто же из нас трутень? – спросил Радек, решившись идти напролом, – Я, что ли?

– Не фраппируйте своим эго! Не будьте институткой на выпускных экзаменах! Я говорю не о насекомых. Я говорю о подложных именах, которые сбивают с толку. И что за странные клички у социал-демократов!.. Вот, например, товарищ Троцкий. Откуда он взялся и почему с такой фамилией вылез на нашу голову?

– Он рассказывал, что это фамилия его тюремного надзирателя. Взял псевдонимом. Так. Ради шутки, – доложил Луначарский, трясясь и вибрируя, потому что весь разговор принял на свой счет.

Он был мнителен, добр и фальшив. Последнее – от чрезмерной сладости, которую временами источал.

– Врете! – радостно сообщил Ильич. В голосе его появился победоносный хрип тромбона, когда из него вместе со слюнями выдувают высокую ноту.

– Но я знаю… Лев Давидович – мой близкий друг!..

– Нет. Вы врете всей социал-демократии, а не только мне одному!.. Оба врете. И выносить это более невозможно!..

Воцарилось испуганное молчание. Гром уже прогремел, и яростный ветер дохнул из ближайшего леса, на который уже упал шквал ливня.

– Ваш Троцкий взялся от Троицкого — священника, который преподавал ему в детстве Закон Божий! Здесь только выбросили букву «и». А что это значит? Это значит – поповщина! Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой! И все трое – в одном лице! Лев Давидович Троицкий . Живоначальный и вездесущий!..

У Луначарского случился короткий обморок. Он упал бы навзничь, если бы несколько рук не поддержало его.

– У вас обоих еще меньшевик на губах не обсох, а вы уже заняли место святой Троицы. Куда это годится? И почему мы, большевики, должны с этим жить? – душевно, по-дружески осведомился Владимир Ильич, наслаждаясь своей властью и игнорируя обморок товарища.

Кто-то поднес к носу Луначарского нашатырь.

– Унесите его прочь, – распорядился Ленин. – Он не готов для дальнейшей полемики… – и зачем-то добавил: – Чаруйте меня, чаруйте!..

Как его задобрить? – пронеслось в мутной голове Луначарского. – Как укротить?

Ему пришло на ум, что нужно срочно сделать доклад под названием «Наш лучезарный вождь Ильич», а потом выпустить отдельной брошюрой. Пожалуй, сделаю доклад, а там видно будет.

И он вправду его сделал через полгода.

– Верно, – сказала вдруг Надежда Константиновна.

Ленин вздрогнул от ее голоса, как если б рыба заговорила.

– Вы ничего не поняли. И потому – молчите, – посоветовал ей Ильич со скрытым теплом.

– Нет. Я уж скажу, – заявила Надежда Константиновна. – Лев Давидович правильно назвался. Вы, Владимир Ильич, – Бог Отец, Троцкий – Бог Сын, но будет еще и третий. Вот о чем говорит эта шарада.

Моя жена – троцкистка. Как вам это понравится?..

– А кто этот третий?!

– Неизвестно, – выдохнула она.

– Не нужен нам третий. И первые два не нужны, – отрезал Ленин. – Нам необходимы честные фамилии, а не сомнительные псевдонимы. А Маркса с Энгельсом куда девать? Как их в эту троицу втиснуть?

– …а Бабефа? – спросил Радек, протирая платком очки.

– А вот это вы зря сказали! На свою голову сказали! Во вред себе упомянули!..

– Ну друзья… Товарищи… Нельзя же так! – засуетился Зиновьев.

Рыхлый и широкий, словно мешок с картошкой, лишенный хребта, он начал бегать среди ссорящихся, заглядывая каждому в глаза.

– Господа!.. Нельзя ругаться накануне исторических событий! Нужно пожать друг другу руки. Все за одного, и один за всех!

– А мы и не ругаемся. Мы обозначаем принципиальную позицию. Бабеф – каждый из вас, кто верит на слово буржуазной прессе. Эти бабефы от чернильницы и пера, эти гулящие девки офсетного алфавита, эти шакалы политической позы и гиены социальных отбросов… Бабефы сплетни и навета напели вам об отречении Николая!.. Да этот слушок нужно тысячу раз проверить! Впрочем, и проверять ничего не нужно… Видно на глаз, что сплетня… Бред Бабефа, который объелся за ужином куриной печенью!..

– Сами вы Бабеф, Владимир Ильич, – отмахнулся Радек, но не злобно, а скорее устало. – Слух вы определяете на глаз… А ушами что видите? Николая в полном здравии?

– Ушами я ничего не вижу. Я ими шевелю, когда получается. Получим подтверждение, а потом и поговорим. О Бабефе. И о вашей предательской позиции, товарищ Радек, – уточнил Ленин.

– Предательской по отношению к чему?

– Ко всему, – объяснил Ильич.

– Как хотите. А я лично еду в Россию, – заявил Карл.

– Скатертью дорога. Но не надейтесь, что я буду носить вам передачи.

– Социал-демократия – это не только вы, – сказал Радек с угрюмостью молодого человека, готового на все. – Меня Россия знает. И я Россию не предам!

Карла Радека знает Россия!.. Боже мой, с какими шизофрениками мне приходится работать!

– «Возлюби Россию, как самого себя…» – это вы пытаетесь сказать? Типичный бонапартизм. Его, видите ли, Россия знает, а нас? А кто такие мы?.. А я кто такой?..

Ленин почти беспомощно взмахнул руками и стал жалок. Никто не проронил ни звука.

– Окна бы лучше открыли, – устало пробормотал вождь. – Концентрация вашей мысли обратно пропорциональна концентрации табачного дыма.

«Мозг приносится ветром со стороны Каспийского моря…» – всплыла в его памяти странная фраза. – Откуда это? Какой нигилист ее выдал и станцевал?..

Но не надо впадать в истерику. У меня собрались неплохие ребята. Все – немножко бабефы, зато схватывают на лету. Работать с евреями – в радость, не то что с русскими вальками. С ними – каторга. Куда их всех пристроить в новом правительстве, куда зарыть и как глубоко, чтоб не вылезли?.. Да что я!.. – ахнул он, и душа облилась кровью. – Будто на самом деле в России пустота, место освободилось и все ждут только нас?! Боги смеются. Как страшно все-таки устроена жизнь. А вдруг в газете написали правду?..

Оконная рама хрустнула, как сахар вприкуску. Подчинилась, открыли… В кафе ворвался весенний сквознячок, озорной и бойкий, как односторонняя пневмония. Гришка Зиновьев начал носиться взад-вперед, размахивая руками и проветривая таким способом помещение.

Ленин подошел к стойке бара. Бросил испуганному хозяину:

– Мою шпагу и щит!..

Хозяин облегченно вздохнул. Все возвращалось в привычное русло и звать полицию не требовалось. Вытащил деревянную шахматную доску, вручил Ильичу.

Тот сел за столик посередине кафе, раскрыл доску и начал медленно ставить на нее резные фигуры.

– Кто будет играть со мной? – спросил Ленин.

Поднял голову. Вокруг него стояла серая социал-демократическая масса. Вожди революции, которые не дорастут даже до управляющего поместьем. Недоучки, посредственности и вруны. Он подмял их под себя, и они первые растерзают его в случае прокола с его стороны. Но прокола не будет. Потому что он – приличный шахматист. А они не доросли еще даже до шашек.

– Ну, как хотите, – пробормотал Владимир Ильич, не дождавшись ответа. – Один сыграю за всех.

Почесывая бородку и сосредоточившись, он сделал первый ход белой ладьей и начал думать за черных, чем ответить и что предпринять…

4

– Вы только не волнуйтесь, – сказала Надя поздно вечером, когда он после лекции в Народном доме возвратился в квартиру, – но к нам рвется Барановский… Он уже три раза приходил.

– Зачем? – спросил Ильич, ощупывая шины своего велосипеда и находя, что они весьма дряблые.

– Важное известие.

– Вам не передал?

– Нет.

– Не пускать, – распорядился Ильич. – Здесь не Нижний Волочек, когда можно запросто друг к другу зайти. Здесь – хуже.

– А что может быть хуже Нижнего Волочка? – не поняла жена.

– Хуже Нижнего Волочка – мое воображение, – туманно объяснил Владимир Ильич. – Химеры, знаете ли… Странные образы.

Он подсоединил насос к велосипедному колесу и начал накачивать его, налегая на ручку всем телом.

– Вам нужно отдохнуть. Вы очень устали и даже на себя не похожи.

Устроили эту склоку в кафе… Зачем?

– Отдохнуть… Раньше мы отдыхали в ссылке. Но с этим покончено. Нас будут вешать, потому что теперь – военное время…

Он снова потрогал рукой колесо велосипеда. Сейчас оно было в удовлетворительном состоянии…

Кушали чай с вареньем, спокойно и молча. Наденька пила из блюдца и громко сопела. Из носа ее вырывался свист, во рту хлопали пузыри. В конце чаепития Ленин понял, что у него разламывается голова.

– У меня болит самое слабое мое место, – пошутил он. – Хотите услышать актуальный анекдот, который мне рассказали вчера?

Крупская не ответила ничего. Анекдотов она не любила и не понимала. И сам Ильич рассказывал их только в крайнем случае, когда настроение было особенно дурным. Она догадалась, что теперь – именно этот случай.

– Русский солдат-богатырь взял в плен четырех немцев. А возвратиться с ними в окопы не может. Почему? Потому что они его не пуща-а-ают!..

Надежда Константиновна напряглась, будто должна была решить теорему. На виске ее запульсировала жилка.

– Не пуща-а-ают, – повторил Ленин, прищурившись. – Такая вот война. Доброй ночи.

Он скрыл, что этот анекдот сообщил ему все тот же Радек.

Поцеловал жену в лоб и пошел в свою спальню. Только снял с себя брюки, которые за день сделались липкими изнутри, как с улицы кто-то позвал:

– Владимир Ильич… Владимир Ильич, отзовитесь!..

Открыл окно. На мостовой стоял социал-демократ Барановский, о котором предупреждала Надя. Свет газового фонаря отбрасывал на его лицо адское пламя.

– Чего вам? – спросил Ленин, пытаясь скрыть волнение.

– Известие… Вы оказались правы. Царь не отрекся .

У Владимира Ильича запершило в горле. Он с сожалением взглянул на жалкую фигуру под окном. Захотел плюнуть на нее сверху, но сдержался. Не плюнул.

– Получена телеграмма из Петрограда… Все оказалось газетной уткой!.. Как вы и предупреждали.

Ленин закрыл окно. Повернул задвижку. Занавесил стекло тяжелой портьерой. Не отбирайте у висельника веревку! – мелькнуло в его голове. – Это все, что у него осталось!..

Сел на кровать в одном нижнем белье. Заплакал и засмеялся одновременно.

Глава вторая Отречение

1

На паровозе номер 1151. Что он означает? Если сложить цифры вместе, то получится восьмерка. Она – как петля Мёбиуса. Символ дурной бесконечности. Наша жизнь – дурная бесконечность. Как и жизнь любого из государей. Царствую двадцать три года. Люблю маневры. Интересен флот. Особенно подводные лодки. Стоят в Риге. Если забраться в подводную лодку и уплыть в Португалию? Уместится ли там вся семья? Алеша спросил намедни по-английски: «Папа, а где расположена Португалия?» – «В географических атласах», – сказал я. Хороший ответ, остроумный. Дочери болеют корью. Невозможно воевать, когда дома болеют. Победа над немцами – на расстоянии вытянутой руки. Так мне сказал генерал Алексеев. Мне говорят это три года. И всё – вытянутая рука. Но почему-то до немцев она не достает. Руки коротки. У инвалида может вообще не быть рук. За время войны погибло три миллиона человек. За один только прошлый год, кажется, – два миллиона, если я не путаю. Следовательно, потери удвоились по сравнению с двумя предыдущими годами. Хорошо ли это? Что играет на руку смуте? Антивоенные листовки или потери в три миллиона? Допустим, они все в Раю. Цели войны благородны – помочь Франции и Англии. Но как это получилось, что мы рассорились со своим кузеном Вилли? Мы убиваем солдат Вильгельма, он – наших. Но мы с ним одной крови. Можем в любой момент замириться. Я не буду идти на Берлин. Как только перейдем германскую границу, я предложу кайзеру благородный мир. А эти убитые… они все спасены. В Раю об нас молятся. Не было бы убитых солдат, Рай бы остался пустым. Голова болит. От французского коньяка голова болит. Надо брать в дорогу русскую водку. «Матушка! Забери меня домой! Как же они меня мучают, как бьют…» – откуда это? Я, кажется, напился, как гимназист. Плохо. Начальник штаба сказал: в Петрограде смута. Мы засмеялись. Мы ведь сами только что оттуда. И никакой смуты не видели. Но мы ведь – из Царского Села. Одно ли это и то же? Пусть смута. Двенадцать лет назад Господь помог удержаться, поможет и сейчас. Мы ложимся. Едем обратно в Царское Село и ложимся. Но поезд не пускают обратно. Задерживают под Псковом. Это какая станция и перегон? Дно. Странное название. Ложимся и спим. Матушка Богородица! Спаси нас!..

Государь Николай Александрович прилег на узкий кожаный диван и, не подложив под голову подушку, а припав к черному валику, свернулся калачиком и закрыл глаза. Десять голубых вагонов с узкими окнами и двуглавыми орлами между ними выглядели парадно и сухо. Про них нельзя было сказать: молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели, – это было невозможно. Их блестящий казенный вид больше подходил стуку телеграфа или пишущих машинок. Из них приказывали, казнили и миловали. Хотя пение иногда прорывало грохот колес, вылетая наружу, когда в присутствии государя его адъютанты взбадривали кровь спиртным и начинали горланить русские песни, чтобы никто не заподозрил этих гладких породистых людей в отсутствии патриотического чувства. Казалось, какое-то правительственное учреждение встало вдруг на колеса и поехало зачем-то в Могилев, отдыхая в дороге от бюрократического бремени.

Да, поезд был похож на одетого с иголочки военного, к которому прицеплена вся остальная Россия, не хотевшая ни ехать, ни идти. Тем более в Германию. Все знали, что Романовы – немцы. И немцы, вою-ющие за русских, против немцев, воюющих за Германию… в этом была какая-то дичь. И если снаружи вагоны напоминали правительственное учреждение, то внутри были похожи на уютную квартиру человека с достатком – например, адвоката или промышленника средней руки. В интерьере не было показной роскоши, но был вкус. Государь обожал голубой цвет, но еще более он любил цвет зеленый. Зеленым шелком были обиты стены его купе-кабинета и письменный стол, за которым подписывались распоряжения. Диван для отдыха располагался параллельно окну, а не перпендикулярно, как положено в вагонах. Тумбочка из красного дерева стояла у окна, которое было по большей части зашторено. Когда не видишь движения за окном, а только слышишь стук колес, то кажется, что и не едешь вовсе. Какой порядочный семьянин путешествует без жены и детей? Тем более по России, от вида которой хочется или орать песни, или навсегда замолчать? Семья рядом помогла бы избежать и того и другого. Но она теперь далеко, моя любимая семья. А почему я еду без нее? Потому что дети больны. И куда еду? Ах да, я как-то запамятовал. Ехал я в Могилев, в ставку, потому что мы – главнокомандующий. Но генерал Алексеев расстроил. Сказал про смуту в Петрограде. Там же узнал, что безоружная толпа взяла Кресты. Как могут безоружные люди взять вооруженную тюрьму? Тюрьма ведь не женщина. А они – забрали всё. Выпустили политических и уголовных. Значит, охрана разбежалась. Или нам неправильно докладывают? Мы – в сетях заговора, нам врут в глаза. Это даже забавно. Они хотят моего отречения. А как я могу отречься? Я ведь не виноват в том, что царь. Это же дела Божьи. Игра судьбы или случая, и мы здесь не вольны в своем выборе.

Он приоткрыл глаза. Поезд был неподвижен, как вросший в землю дом. На полу лежал зеленый ковер, напоминавший аккуратно стриженный английский газон. На таком он играл в детстве близ Александровского дворца. В такой же траве играют сегодня его дети в Царском Селе. Когда здоровы. Долг христианина он исполнил – дочери-невесты, утонченные до прозрачности и будто сошедшие с фотографий, ждали августейших женихов. Через Анастасию были видны чайные розы. Через Марию просвечивало небо. Ольга получилась умнее его, и с ней он делился сокровенным. Татьяна хорошо пела. Однако вторая половина его специфического долга под названием «Российская империя» обещала сорвать спокойную старость. Странник Григорий заклинал его от войны с Германией. Далеко видел. За то и пострадал. Говорили, что перед войной Россия расцвела. Во многом так. Монархия, укрепленная конституцией, стала более современной, чем раньше. Ограничения в избирательных правах для сословий и инородцев? Но это мы поправим со временем. Самоуверенный Столыпин предлагал снять черту оседлости с евреев. Мы сказали ему: не сейчас, рано. Мы его не любили. Он был слишком сильным и перетягивал одеяло на себя. Мы были фоном для замечательного премьера, кто такое вытерпит? В конце концов он ушел к Богу, а евреи ушли в революцию. Да что я? О каких пустяках думаю? При чем здесь евреи и революция? Мне о войне думать надо, о войне!.. А думать ох как не хочется… Подсохнут дороги, и по ним снова запылят солдатские сапоги. Завертятся колеса подвод, и священники в калошах, похожие на черных жуков, будут высматривать по обочинам места для новых захоронений. Говорят, что мужики могут спать на ходу, идя строем. Возможно. Мне великий князь Николай Николаевич рассказывал, как обнаружил целую поляну с поваленными на нее телами в полном обмундировании. Думал, что трупы. Оказывается, все спали. Мне бы такой сон, я даже завидую. Еще один миллион закопаем в землю. Я не о деньгах, я о людях. Денег нам не жалко… это ведь бумага, за которой ничего не стоит.

Государь приоткрыл глаза, прислушиваясь, не пошел ли поезд. На стенах его кабинета-купе висели многочисленные фотокопии августейшей фамилии. Под потолком был прикреплен турник, на котором он мог подтянуться раз тридцать за один подход. В углу располагался обширный иконостас с почерневшим от копоти образом Спаса Нерукотворного. Жить бы в таком кабинете все время и никуда не ехать!.. Только чтоб дети были под рукой и рядом. А Александра Федоровна – далеко… Чур меня! Вот ведь что нашептывает лукавый! Сгинь, сатана!.. Изыди и расточись!.. Александра Федоровна – здесь, и дети тоже.

Ему показалось, что пошел проливной дождь. Что по крыше бьют крупные капли… Откуда дождь в первых числах марта, да еще такой проливной? Невозможно. Обрушился, отзвенел и затих. Государь заметил, что на окне его купе нет капель. Луч станционного прожектора освещал стекло, и капли на нем были бы заметны. Что за шум? Странно.

В дверь постучали.

– Ваше величество! Приехали депутаты Государственной думы.

– Зачем?

Министр двора граф Фредерикс печально вздохнул и не ответил. Не так давно он был введен в графское достоинство. Но кто из них выше, граф или барон, Фредерикс так и не решил, да и государь, похоже, тоже.

– Пусть подождут в гостиной.

Вот ведь черти! В дороге отыскали, в глубине страны нашли! Я и говорю: заговор кругом. Машина работает против меня и помимо воли. Она меня раздавит!..

Государю сделалось страшно. Он почувствовал, как мужество оставляет его. Вокруг – шпионы. Все гонят, все клянут… Мучителей толпа! Что я должен делать? Ведь они, пожалуй, придушат меня, как государя Павла Петровича, который заключил с Бонапартом сердечное соглашение и двинул на Индию казачьи войска атамана Платова. Если бы Павла Петровича не придушили, то и Индия была бы русской. Там, говорят, много обезьян и бананов. Охотились бы на слонов. Но тропические дожди на несколько месяцев… Эти нам совсем ни к чему. Лучше бы Японию присоединить. Но там ураганы. Тоже некстати. Нет. Не сложилось. Не срослось. Европа нам ближе. Там – одни наши родственники. С ними надобно заключить сердечный мир и договор о ненападении, как я предлагал до войны в Гааге. Удивительно, но все забыли о моем начинании. Война – крепкая память человечества и факт истории. Мир не задерживается в памяти и не попадает на страницы учебников.

…Он вошел в гостиную, по-военному подтянутый, в серо-зеленой черкеске и с таким же серо-зеленым лицом. Болтающийся на левом боку кинжал делал его похожим на кавказца. Граф Фредерикс готовился записывать исторический разговор. Хорошо. Пусть пишет. Двое думцев. Фамилии не помню. Ах да, это же Гучков, с ним я встречался несколько раз, а рядом кто? Этого совсем забыл, хотя лицо как будто бы знакомо.

– Не промокли по дороге, господа?

Гости переглянулись, не понимая.

– Ведь был дождь? Я слышал.

– Это не дождь, ваше императорское величество. Это…

Фредерикс кашлянул, пытаясь предупредить говорящего о нежелательности продолжения темы. Но Гучков все-таки докончил:

– Нам хлопали люди, собравшиеся на путях.

– Вас вызывали на бис?.. – и государь вставил в мундштук папиросу.

– Нет. Скорее, это был аванс.

– А может быть, они вызывали меня? Судя по аффектации, все билеты проданы. Полный аншлаг.

Николай Александрович закурил и сел сбоку у окна за небольшим столом. При людях он всегда вставлял папиросу в мундштук, но в одиночестве мог курить просто, по-солдатски, прикуривая от окурка, одну папиросу за другой.

Жестом пригласил гостей садиться рядом. Фредерикс поставил у окна кресла, и все присели тут же, за маленьким столом, четверо государственных мужей, бок в бок, будто хотели заняться столоверчением.

Василий Витальевич Шульгин, приехавший вместе с Гучковым, как гражданин и человек чувствовал торжественность минуты. Сеанс политического спиритизма обещал быть впечатляющим. Об этом потом напишут, как он, лысоватый киевский журналист, жалкий провинциал с огнем в сердце и химерами в башке, принимал отречение государя императора, чтобы спасти Россию и монархию. Спасти от ныне действующего государя императора. Звучит комично. Но разве Николаю Александровичу объяснишь то, что происходит сегодня в Петрограде? Не расскажешь, как незнакомая никому Россия, вооруженная и грязная, с кумачом над головой и ветром в самой голове, заполнила залы Таврического дворца… Серо-рыжая солдатня и черная рабочеобразная масса с грузовиками, похожими на дикобразов от поднятых вверх штыков… Это была весенняя вода черного подтаявшего снега. Она выдавила депутатов Государственной думы из главного зала на периферию, в кабинет Родзянко, и начала проводить во дворце непрекращающийся митинг. В кабинете, где раньше заседала бюджетная комиссия, расположилась странная компания небритых людей, которая называла себя совдепом. Ораторы сменяли друг друга. Говорили сбивчиво, непонятно. Но внутри каждого горела электрическая лампа, подсвечивающая одно-единственное требование: «Долой!..» Многие депутаты разбежались, а те из них, кто имел мужество остаться во дворце, сбились в кучу в кабинете председателя и в тесноте, в смраде, голова к голове, решали, что делать дальше… Как спасти Россию? И главный вопрос, который их мучил, – тождественна ли монархия родине, или это совсем разные понятия, несоразмерные друг с другом? Сам Шульгин отвечал на этот вопрос утвердительно: да, тождественна. Россия и царь – это одно и то же.

– И какую пьесу вы мне привезли? – спросил государь император, морщась и выпуская из себя сизое облако дыма. Вопрос явно был лишним.

– Мы вам привезли просьбу об отречении, – выдохнул Александр Иванович Гучков. Вид его был суров и сумрачен. Он чем-то напоминал дорогую, но закопченную сковороду, которой можно убить наповал… Вытащил из портфеля папку с одним-един-ственным листком внутри и передал Николаю Александровичу.

– Кто автор пьесы? – спросил государь.

– Русский народ, – с пафосом ответил Гучков.

– Но вы ведь от Думы ко мне пришли, а не от народа.

– Это одно и то же.

– Но если вы и народ нераздельны, то кто такой я и чьи интересы представляю?

Вопрос повис в воздухе. Некоторое время все молчали. Как странно он говорит, – подумал Шульгин. – Что за акцент? Когда подчеркиваются согласные звуки, а гласные с их округлостью и певучестью почти совсем пропускаются? Немецкий это акцент, что ли? Он же немец, наш царь. Но вдруг из глубины памяти выплыло – это же гвардейский акцент. Так его называют. Им разговаривают на плацу военные. Гвардейский акцент неотделим от его черкески. И почему он всегда одевается в военное? Меняет наряды, мундиры и папахи, а сам не меняется? Потому что сейчас война. Но он и до войны одевался точно так же. У него же воинское звание. Оттого и мундиры. Полковник или подполковник… я запамятовал. Скромен. Однако в этой скромности все-таки чувствуется маскарад. Сегодня он в горской папахе, завтра – в военной фуражке, послезавтра – вообще без головного убора. И может быть, без само2й головы. Бедный потерянный человек! Уходи от нас скорее. Играй в войну со своими детьми. Страна не для тебя. И война тоже. Убитые на ней не воскресают, как оловянные солдатики.

– Это вы должны решить сами, ваше величество, – наконец подал голос Шульгин. – Чьи интересы вы сейчас представляете… Если вам дороги интересы монархии и Отечества, то во главе страны должен стать государь, ничем не связанный с политикой последних лет и нашими чудовищными потерями в затянувшейся войне.

Хорошо сказал! Как опытный журналюга сказал. Пусть из окраинной Малороссии, а сказал. И почти без акцента.

– Полноте, господа… Победа над Германией – на расстоянии вытянутой руки.

Николай Александрович вопросительно посмотрел на Фредерикса, правильно ли он цитирует общее мнение. Тот кивнул.

– Но люди не хотят вас больше видеть на троне! – нервно произнес Гучков. – Волнения в Петрограде происходят во многом из-за ненависти к вам.

– Знаю. Мне докладывали. Но вся остальная Россия спокойна.

– Петроград сегодня – язык всей России, – сказал Шульгин. – Вам ничего не стоит игнорировать общее мнение. Но знайте: монархию и империю можно спасти только вашим отречением.

Николай Александрович близоруко посмотрел на картонную папку, в которой лежал текст его сего-дняшней роли.

– Вы, наверное, не ели с дороги, господа? Накормите их, – распорядился Николай Александрович. – Утро вечера мудренее, завтра всё решим. Ко всеобщему удовлетворению сторон…

– Время не терпит, ваше величество. Подумайте о безопасности собственной семьи, – с трудом выдавил из себя Гучков, будто давил ваксу из засохшего тюбика.

Государь внутренне содрогнулся.

– Еще сутки, и мы не сможем удержать ситуацию… Каждый час дорог.

Николай Александрович почувствовал внутри себя панику. Слова о семье были более чем неприятны. Как будто к старому ожогу приложили горящую спичку.

В гостиную вошел генерал Рузский. Лицо его было красным, он был похож на полупьяного. Наклонился к уху Шульгина и довольно бестактно шепнул:

– Это – вопрос решенный!..

Отпрянул. Нос его был в поту. Он позволял себе шептаться в присутствии государя императора. И Шульгин вдруг понял: все кончено. Прислуга выдала болезнь господина. Прислуга ничего не боялась. И уже искала себе новое место работы. Как жалко и скверно!..

После долгих и бесполезных заседаний Шульгин часто оставался в главном зале Таврического дворца. Уже все ушли, дискуссии отшумели, и тишина, как гиря, опускалась на темный зал с высокого потолка. А Василий Витальевич Шульгин все сидел в пятом ряду, первом кресле от левого прохода и сквозь дрему слушал свое сердце: что оно говорило? Что дни России сочтены и ее, прежней, никогда больше не будет? Нет, он не хотел в это верить.

Два года назад Шульгин ездил на фронт и нашел, что сапог и шапок у солдат достаточно, но вооружения катастрофически не хватает. «Войнули как могли», – сказал он в Думе, отчитываясь об этой поездке. И войнем как могем… неужели России всегда выбирать между плохим и очень плохим?..

– Отречение длинное? – спросил Николай Александрович.

Он не любил читать пространных документов. Только суть вопроса – на половину листа. Чем короче, тем яснее. Писатели пространно пишут, потому читать их, особенно Толстого, – мука.

– Одна страница, – ответил Гучков.

Надо бы сократить, подумал Николай Александрович и произнес вслух:

– Вам сообщат, когда я подпишу.

Поднялся с кресла, и все поняли – спиритический сеанс окончен. Нужный дух был вызван. Но вместо загробного стона, звона цепей и невнятных восклицаний все услышали деловой тон и гвардейский акцент. Дух оказался бюрократом. Лучше бы и блюдечко не крутили. Неинтересно.

Однако движения бюрократа вдруг замедлились. Как будто зимой дохнул теплый ветерок, несущий влагу, – вот-вот и грянет весна, и льды растворятся во всеобщем паводке, как сахар в чае.

– Думаете, обойдется? – спросил царь вполголоса у Шульгина.

Спросил, как ребенок спрашивает у взрослого: ведь ничего не случится? Все будет хорошо?..

Василий Витальевич не знал, что ответить.

Государь твердым шагом вышел из гостиной и бесшумно прикрыл за собою дверь. Секунда слабости прошла. Он снова начал напоминать движущийся механизм для своих приближенных.

– Понял ли он, о чем его просят? – с ужасом спросил Шульгин.

Гучков пожал плечами. Он не знал, что ответить.

2

Еще в середине дня Николаю Александровичу доложили, что все командующие фронтами стоят за его отречение. Так что предложение думцев не явилось не-ожиданностью.

Манифест об отречении был фактически готов и содержался в его голове. Оставалось решить, в пользу кого передать трон и страну в придачу. В пользу царевича Алексея? Но сколько лет осталось жить мальчику? Лечащий врач Федоров заявил от имени науки, что царевич проживет совсем мало, еще около четырех лет. У дочерей не было склонности к политике. Они могли делать уколы раненым бойцам, рисовать, петь, танцевать, вышивать гладью, но от государственных дел их клонило в сон. Кому же отдавать? Брату Михаилу? Но он, кажется, нерешителен и трусоват, к тому же заядлый музыкант. Заберется в палатку на военном плацу и, пока идут учения, станет терзать гитару. Трень-брень, до мажор, ре минор… И к концу дня из расстроенных струн выйдет какой-нибудь милый музыкальный сквознячок – вальс или мазурка. Чем-то похож на меня. Живет иллюзией. Но у меня хотя бы есть ум, который наедине говорит мне правду. Есть ли ум у Михаила? Да разве у монарха должен быть ум? Совсем не обязательно. Должна быть интуиция. У меня ее, кажется, совсем нет. Плохо. Спать хочется.

Государь, подумав, открыл принесенную ему папку. Почувствовал, что внутри зазвенел велосипедный звоночек – солнечное сплетение сжалось, руки затряслись и во рту пересохло. Вот он, страх! Да, пожалуй, это не просто страх, а полновесный ужас. Морская волна неожиданно подскочила до девятого вала, который нарисовал господин Айвазовский. Только море было не снаружи, а внутри. Огромная гневная масса обещала снести обломок разума, за который уцепился растерзанный человек. Всему конец! Семье, России, миру!.. Как же так? Как отречься? В пользу кого? Ведь никто не подходит! Одно дело – изображать богоизбранного бюрократа прилюдно, а совсем другое – остаться со своей совестью наедине!..

Гучков не обманул. Листок был один. Напечатанный на пишущей машинке. Отречение в пользу Алексея. Но нет. Это мы сейчас поправим. Так нельзя. Я никогда не отдам своего мальчика на растерзание Государственной думе. Никогда не отдам министрам. Лучше Михаил. На него всё взвалим, его не жалко. Он, правда, всё провалит. Страны не будет, но вальсок-то останется!..

Приставив очки к носу, государь вчитывался в текст собственного отречения, написанного чужими людьми. В кабинете Председателя, где депутаты курили и дрожали от массы людей, переполнивших залы и коридоры Таврического дворца, составили эту небольшую поэму. Депутат сидел на депутате. С глазами, опухшими от бессонницы. С головой, свихнувшейся от вопроса: как при полете в яму избежать падения? Зависнуть на полпути. Но где парашют? И тут же испуганная машинистка в белой блузке с запахом пота, которые издавали ее подмышки, била клавишами надиктованный ей текст… А потом рассказала своему жениху о письме, которое она печатала.

Отречение пахло не только потом. Оно пахло дорогим табаком, смешанным с запахом дешевой солдатской махорки. От этой смеси тошнило.

– …вы не должны ни о чем беспокоиться, господа, – произнес генерал Рузский, разливая коньяк по рюмкам, – Государь – не враг самому себе. И он лучше нас понимает, что теперь нужно России.

В это время из кабинета государя раздался какой-то шум. Граф Фредерикс, погруженный в невеселые размышления о своей дальнейшей судьбе, вздрогнул и поднялся со стула… Быстрым шагом пошел в кабинет, и через минуту думцы услыхали его взволнованный голос:

– Врача!.. Скорее!..

Шульгин и Гучков переглянулись.

– А вот будет номер… Если государь император того… Умрет сейчас от кондрашки! – сказал Рузский.

Встал. Одернул на себе китель. Его расслабленность перешла в наигранную ярость.

– Сидеть! – страшно закричал он думцам. – Вы убили его… своей демократией!..

А вот это уже серьезно, – подумал Гучков. – Здесь нам костей не собрать. Если монархистов называют демократами, то жди виселицы.

Иллюзорный выход из кризиса, который содержался в картонной папке, в случае смерти государя становился запутанным, как отражение в разбитом зеркале. Выход искажался, двоился и троился, грозя не только подрывом управления, но и, пожалуй, полным внутренним хаосом. Выходит, что он и Шульгин убили Николая Александровича своим напором. Предположим, что трон унаследует малолетний Алексей при регенстве Михаила. Что тогда? Тогда депутатов, как цареубийц, посадят или казнят. А думе кирдык, всем фракциям и политическим оттенкам. Есть, конечно, свидетели, что с думской стороны не было предпринято ничего, что обещало бы трагический исход. Но все же ситуация была некорректной. Поздний приезд ночью. Вызывание государя на разговор в начале первого, когда нужно или спать, или мучиться бессонницей. Дворцовый переворот воплотился в августейший труп. В лучших монархических традициях России и всего мира. Когда уже закончится это средневековье? – тоскливо подумал Гучков. – Нету мочи терпеть. Когда мы уже перейдем ко всеобщим выборам? И попросим на трон достойного цивилизованного человека? Чем-то похожего на меня?

– Это скандал, – прервал его размышления Шульгин.

Он был бледен. Редкие волосы, зачесанные на лоб, лоснились от пота. Только закрученные усы провинциального фата по-прежнему кричали о мнимой победе.

В гостиную вошел министр двора.

– Прошу вас уйти, господа!.. – граф Фредерикс навис над ними, как тень отца Гамлета. – Государю императору нездоровится!..

– А наш документ? – выдохнул Шульгин.

– Он будет рассмотрен по выздоровлении.

И соврал. Пока потерявшего сознание Николая Александровича клали на кожаный диван, министр двора сжег листок с отречением на свече, что стояла на столике у окна. А потом долго махал руками и даже дамским веером, разгоняя едкий дым.

Шульгин надел свое легкое пальто из английского сукна, Гучков – шубу. И оба вышли на ветер, опустились с вагонной площадки в чернильную ночь, где текст был написан так плотно, что сливался в непроглядную тьму. Но тут вспыхнул магний. Гучков закрылся от него руками, а Шульгин надвинул котелок по самые брови. И тут же подумал: А зря!.. Уже и журналисты пронюхали! И фотографа с собой привезли. Наши снимки будут на первой полосе завтрашних газет. Но хорошо ли это?

– Хорошо, – ответил на его мысли Гучков. – Нас не смогут повесить без общественного скандала.

«А что трупу общественный скандал?» – хотел возразить Шульгин, но решил не пререкаться. Он почувствовал, что смертельно устал. Все было зря. И бессонные ночи в кабинете у Родзянко, и сочинение манифеста, и поиск царского поезда в занесенной снегами стране.

Опять зажегся магний. На путях стоял фотограф со своей треногой. Толпа журналистов, человек восемь или десять, обступила их со всех сторон.

– Какова цель вашей миссии?..

– Что сказал государь император?

– Когда начнется наше наступление?.. Немцы будут разбиты?..

Вопросы запрыгали и зазвенели, как медяки в кошельке.

– Победа не за горами, – важно ответил Гучков. – Она – на расстоянии вытянутой руки.

– Это ваше личное мнение?..

– Это мнение Ставки. Позвольте нам пройти, господа, – Гучков оттеснил от себя журналиста, толкнул фотографа и, запахивая на груди незастегнутую шубу, поспешил к своему вагону.

Шульгин замешкался.

– Каково настроение государя императора? – обрушился на него булыжник бесполезного вопроса.

Василий Витальевич с тоскою взглянул на Гучкова, который успел подняться в вагон.

– Государь работает с документами, – ответил Шульгин.

– Но ведь в Петрограде революция! – возразил журналист. Глаза его горели жаждой пустоты, потому что любая новость пуста – ее легко заменить на другую. А через день забудутся обе.

– То, что несколько сот человек вышли на улицу… это вы называете революцией? – и Василий Витальевич саркастически усмехнулся.

– Говорят, в городе нету хлеба!..

– Говорят, что кур доят. Дешевого хлеба нет, это верно. А дорогого в избытке.

– Значит, все хорошо?

– Не всё. Но будет. Будет всем хорошо. Очень хорошо. Вы сами потом спасибо скажете…

– Двести пятьдесят тысяч бастующих… – сказал кто-то с тоской.

– Врут. Это Англия распространяет слухи. Всё. Спасибо. До новых встреч…

Неся под нос околесицу, Шульгин запрыгнул на вагонную площадку и ввалился, как сугроб, в тамбур. Сзади захлопали, как снаряды, вспышки магния. Закрыть бы все газеты, – подумал он. – И моего «Киевлянина» в придачу!..

3

Государь очнулся от стука колес. Без сознания он был считаные секунды, но за это время в его голове произошло изменение. Как будто потеря сознания в самый неподходящий момент решила важный вопрос, и он остался далеко позади, где-то в районе Пскова и станции Дно. Пусть этот вопрос не был разрешен до конца, но надо было жить дальше: куда-то ехать, чем-то руководить и без конца наступать. Или отступать – это уже как Бог даст.

– Где мое отречение? – спросил он у Фредерикса.

– Какое отречение? – не понял министр двора.

Его лицо изобразило изумление. Он начал шарить вокруг руками, словно слепец или многорукий Шива, зачем-то переставил со столика фотографию дочерей Николая Александровича, заглянул под нее, пытаясь обнаружить злополучный листок. Потом отвернул портьеру и развел руками:

– Нету.

– Но его же привезли депутаты Государственной думы.

– Депутаты уехали, – ответил Фредерикс. – И увезли с собой всё, что привезли.

– Но я ведь помню… Я сейчас сам напишу!..

– Ни Боже мой, ваше величество! Вы очень устали, и вам необходим полный покой!..

Государь приподнялся на диване и кротко заглянул в глаза министра.

– А куда мы едем?

– Возвращаемся в Царское Село по вашему приказу.

– В Царское… Очень хорошо. Значит, поезд пропустили назад?

– Как могут ваш поезд и не пропустить?

– Но там же… Совет солдатских депутатов. Мне говорили… Он может воспрепятствовать!..

– Нам могут воспрепятствовать только снежные заносы, – предположил граф.

– Совдеп и заносы – одно и то же.

– Именно. Солнышко пригреет, и нет заносов. Настанет тепло, и нет Совдепа.

– Куда же он денется?

– Растает вместе со снегом.

Государь задумался. Спустил ноги на ковер и начал искать тапочки, елозя голыми ступнями. Из-под армейских брюк выглядывали белоснежные подштанники.

– Вы говорите о расстрелах? – предположил он.

– Я говорю о виселицах. На этих подлецов жалко тратить пули. Только веревка и древесина, не годная для строительных работ, – объяснил свою позицию министр двора.

В глазах его зажглась нешуточная страстность, которую можно было притушить лишь напускным равнодушием. И это – у сухопарого старика, которому нужно сушить сухари и думать о душе. Усы жесткие, закрученные кверху. Чем-то похож на кайзера.

– М-да… Быть может, – неопределенно заметил государь. – Как Бог даст…

Он как будто выбирал между петлей и пулей, не в силах предпочесть одно из двух.

За окном был свет папиросной бумаги, которую приставили к зажженной лампочке. Настенные часы показывали половину десятого утра.

Внезапно вагон дернулся. Заскрежетали тормоза, государя мотнуло к стене, и он чуть не ударился головой.

Паровоз дал гудок и встал.

– Опять революционные заносы? – предположил Николай Александрович.

– Заносы, но климатического характера..

– Мне бы очень хотелось подышать свежим воздухом…

Глаза государя сделались просительными, как у ребенка. Ему невозможно было отказать.

…В сопровождении министра двора он осторожно сошел на заснеженную землю, предварительно ощупав ее сверху ногой, как купальщик пробует холодную воду.

Сапог уперся в наледь. Кинжал съехал с левого бока к животу. Папаха сидела как-то криво.

Свежий воздух провинции взбодрил его. Он глубоко вздохнул и поднял глаза к небу. Солнце напоминало кусочек масла, плавающего в налитом молоке. Весна!.. А там – Ливадия. Уютный дворец с прекрасным розовым садом и купанием для детей. Хочу в Ливадию, и поскорее!..

Государь увидел, что на соседних путях стоит длинный курьерский состав, по-видимому заграничный. Что комендант его поезда переговаривается о чем-то с машинистом курьерского, возбужденно жестикулируя. Что пассажиры выползают по одному, чтобы размять ноги.

– Сейчас тронемся, ваше императорское величество! – пробормотал комендант, подбегая. – На подъезде к Петрограду столпилось около десятка поездов. Их хотят пропускать в порядке общей очереди, как вам это нравится?

– Они действительно тронулись и с ума посходили, – возмутился Фредерикс. – Его императорское величество должен ждать десяток поездов?..

– Говорят, теперь демократия…

Только несколько дней меня не было в столице, и уже демократия!.. А если несколько недель не будет, то настанет коммунизм. Кто у меня в правительстве отвечает за железные дороги? – подумал Николай Александрович. – И есть ли оно, правительство?

– Железные дороги есть, а правительства нету, – произнес кто-то, слегка картавя.

Государь оглянулся. Позади него стояла интеллигентная пара, вышедшая, как он, прогуляться из международного вагона. Обоим – около пятидесяти. Он – рыжеват, с короткой бородкой и профессорским смягчением буквы «р». Она – с одутловатым лицом женщины, страдающей базедовой болезнью.

– Неработающие железные дороги – показатель кризиса, – произнес картавый, с интересом заглядывая в лицо государю. – Вы, должно быть, с Кавказа?

– М-да. Можно и так сказать, – ушел от определенного ответа государь император.

Ему было неприятно, что интеллигентная профессорская пара не признала в нем самодержца. Совсем разболтались. Наверное, тоже юристы, потому что ничего не смыслят в практической жизни. Что с этими юристами делать?

– И как там у вас на Кавказе, товарищ? – поинтересовался картавый. – Всё ли спокойно?

– Напареули… Киндзмараули… Хачапури, – сказал государь император, прикрывая ладонью отсутствие переднего зуба.

– А всеобщая рабочая стачка?..

Здесь паровоз царского поезда дал длинный предупредительный гудок.

– Нужно возвращаться, ваше императорское величество, – шепнул Фредерикс на ухо государю.

Взял его под локоть, повел к салон-вагону. Обернулся и, сделав круглые глаза, погрозил профессорской паре кулаком.

– Что это он, Надя? – спросил картавый у своей спутницы.

– В кандалы!.. – страшно произнес граф одними губами и вслед за царем запрыгнул в поезд.

– Должно быть, кавказский князек, – сказал картавый, провожая их взглядом. – Лезгин или черкес. Реакционнейшая публика, я вам доложу. Они чувствуют себя хозяевами России. А за душой ничего нет. Со времен Шамиля они очень измельчали.

– Это не черкес, Володя, – ответила спутница. – Это, по-моему, царь всея Руси…

– Бесцветный феодал в карнавальном наряде? Гм!.. – не поверил ее супруг.

– А вы на поезд посмотрите!..

Императорские вагоны, отливая голубизной чистого неба, медленно проходили перед ними, устремляясь к Петрограду. Мягкие рессоры поддерживали их, как тихое море поддерживает усталую лодку. Хорошо смазанные колеса почти не стучали. Солнце играло на стекле узких окон, зашторенных дорогой драпировкой.

– Поезд архистранный, вы правы, – согласился Владимир Ильич. – У нас – международный вагон, и то сильно проигрывает этим.

– Если этот кавказец – государь, то ваша встреча поистине судьбоносна, – предположила Надежда Константиновна.

– Плохая примета, – согласился муж. – Первое впечатление от России – и на2 тебе, кровавый тиран!.. К чему бы это? Гм!..

– К карьере. Вас ожидает головокружительный взлет.

– Нет. Не верю… И почему у меня под рукой не оказалось бомбы?.. – пробормотал Ульянов с тоскою студента.

Предположение жены ему казалось неприятным. Он давно не был в России, встреченный им лезгин лишь отдаленно напоминал Николая Кровавого, к которому он прилюдно испытывал жгучую ненависть, а в глубине души, наедине с самим собой, был совершенно равнодушен. Он что, ходит по путям без охраны? А где пулеметы, чтобы отстреливать революционеров? Непонятно и дико. Всё наперекор собственным представлениям.

Чувствуя себя обманутым, Ленин, подсадив супругу, с трудом забрался на площадку международного вагона. Будущее было покрыто полным туманом. И он ясно понял: решение ехать в Россию было ошибочным. Это радикалы его совратили!.. Левка, с которым он состоял в переписке, да этот, тезка Маркса, что все время радуется.

Покручусь немного и уеду обратно, – решил про себя Владимир Ильич. – Если меня, конечно, не арестуют. Посмотрим. Подумаем и взвесим. Тезис, антитезис – синтез. Надо бежать!..

Он тоскливо оглядел сугробы, лежащие по краям железнодорожного пути. Весенний наст обещал провалиться при первом же шаге, выпустив из-под себя колючую воду. А калоши мы-то и не взяли. Но какие калоши в Цюрихе? Нужно купить в Петрограде. Если там революция, то калош не будет, как в девятьсот пятом году. Вот мы на калошах всё и проверим.

Глава третья Опасные связи

1

На Финляндском вокзале Северной Пальмиры царили содом и гоморра. Праведный Лот со своей семьей уже покинул эти места, с ним ушел и ветхозаветный Бог, поэтому у людей, толпившихся здесь, не было скелета, и любого проходимца, приехавшего из-за границы, толпа воспринимала как пророка.

Их поезд медленно въезжал под стеклянный купол вокзала. Состав тащил паровоз под номером Н2-293, не догадываясь, что вместе с вагонами вползает в историю. Глядя на толпу в окно, Владимир Ильич испытал патологический ужас. Один внешний вид народа, которого он знал лишь теоретически, говорил о возможных вшах. А где вши, там и тиф. Как бороться со вшами? Нужно, чтобы не было людей. Нет человека – нет и вшей, это подсказывала формальная логика.

Ульянов был дворянином и неизжитую в себе великосветскость ощущал лишь столкнувшись со всяким сбродом. Сброд – это не класс, это население. У меня никогда не было вшей. Даже в ссылке я был чист, как свежевыпавший снег, и менял нижнее белье два раза в день. Только один раз в детстве мать обнаружила на моей голове гниду, но ее быстро извели клюквенным морсом, намазав волосы на ночь. Эти люди хотят вождя. Должен ли вождь быть со вшами? Нет. Тысячу раз нет. Конечно, пролетарский вождь – это не сладенький филистер, он не должен гладить всех по головке и милые глупости говорить. Он должен бить по головке, бить безжалостно, если этого требует политический момент. И этих – бить. Ведь здесь, наверное, дезертиры! Жужжащая камарилья, которую нужно ставить к стенке. Где полиция и казаки? Почему в Петрограде содом? Почему они все не в окопах? Да я же сам им это запретил. Своими листовками против войны запретил. Вот они сюда и приперлись. Чепуха какая-то. Историческая ловушка.

Владимир Ильич почувствовал отвращение к Марксу. Бородатый немец, ученый, талмудист и начетчик, забавлявшийся в молодости стишками, посвященными сатане, гений прогрессивного человечества, конечно же, не знал народа, а знал лишь свой кабинет. Его бы сюда, в эту гущу, бородатой мордой и ткнуть – как бы он тогда запел? А он бы к нам и не поехал. Россию Карл ненавидел всеми фибрами души. Называл жандармом Европы. А я вот приехал к этому жандарму чаи гонять…

Я хочу воздвигнуть высокий трон

На большой гранитной скале,

Окруженный безумием,

Которым правит лишь страх…

Ведь это ранний Маркс! Он к тому же еще и графоман. Писатель он. Поэт и романтик. Как же мы все влипли!..

– Выходим? – спросила Наденька дрожащим голосом.

– Выходят глупости и недоразумения. А мы лишь рассуждаем. Нам некуда спешить, – ответил Владимир Ильич смутным каламбуром, который не рассмешил, а озадачил.

Звериным чутьем социально опасного человека он понял, что на вокзале проходят своеобразные пробы. Поезд был набит политическими эмигрантами из Европы, и каждого из них скорая на расправу солдатня готова была сделать своим вождем. Но это еще полдела. Хуже будет, если этого вождя она растерзает от избытка чувств. Растерзанный вождь пролетариата, погибший при первом шаге на святой русской земле… Славненькая перспектива! Инесса тоже сидит в этом поезде. У нее с Надюшей прекрасные отношения. Их обеих пощадят, как старушек. А Раскольников свою старушку не пощадил! Снасиловал, подлец!..

Духовой оркестр, невидимый и фальшивый, за-играл «Марсельезу» как мог. Толпа вынесла на руках первого добровольца, рискнувшего выйти из вагона. Кто это был? Ленин не различил. Котелок свалился на землю, пальто затрещало по швам… Церетели, Чернов? Или они вернулись раньше?

Бледного от ужаса революционера начали качать на руках.

Ленину показалось, что вышедший был в оцепенении от народной любви. Значит, пробы не задались.

– Если закрыть глаза, то можно представить, что ты в гамаке на даче , – пробормотал Радек, который, как и Ильич, не рискнул выйти наружу.

– Агитация и пропаганда творят историю, – невнимательно заметил Ленин.

– А по-моему, это какой-то выброс космической энергии…

Так он еще и космист!.. Радек, ну избавь меня от своей глупости!

– Так отрекся царь или нет? – спросил Ленин.

– Эти думают, что отрекся, – предположил Радек. – Иначе не было бы такого энтузиазма.

– А на самом деле?..

– На самом деле… Выйдем в город и узнаем.

А обессиленный от любви эмигрант все качался на народных руках, как щепка. Его в бессознательном виде, с улыбкой ребенка и стеклом в глазах, как у поломанной куклы, унесли на площадь. На перроне сделалось немного свободнее.

– Выходим, – прошептал Ленин синими губами.

Интеллигентный, гладкий, с небольшим саквояжем в руках, он вступил на перрон нелюбимой Родины.

Поначалу никто не обратил на него должного внимания. Быстрым шагом он пошел к вокзалу. Не оглядываясь на жену, будто боялся спугнуть свое инкогнито. Как у невидимки, у него оказался шанс пройти незамеченным и небитым.

– Ты кто? – спросил его требовательно солдат со свекольным бантом на груди.

– Демократ, – неопределенно объяснил Ильич.

– Это же товарищ Мартов!.. – закричал кто-то в толпе, и десятки рук потянулись к нему.

Ленин пытался что-то объяснить, но понял – это бесполезно. Как может щепка уцелеть в народном море? Только отдаться на волю волн. Краем глаза он увидал, что всеобщая истерика не коснулась Радека и жены, что он своей жертвой отвел от них кипяток обожания.

– Любит все-таки народ Владимира Ильича! – сказал Радек со скрытой завистью.

– Володя как никогда популярен, – с тревогой произнесла Надежда Константиновна. – Но я боюсь, его уронят.

– Главное, чтоб он сам себя не уронил, – заметил Карл.

– А ведь при царе было лучше, – сказала Крупская.

В ее голове возникли отчего-то ворота шлюза, которые удерживали бурную воду. Водой был народ, шлюзом – царская охранка, спасавшая пейзаж от затопления. Другое дело, что переборщили. Вода, лишенная движения, начала гнить, и сам шлюз, проржавев, выпустил на простор не здоровую воду, а перебродившее сусло.

– Нужно отбить Володю, – пробормотала жена.

– Это вряд ли возможно. Разве что частями… Когда устанут, они сами его отпустят.

Оба поспешили на площадь, туда, куда лился серый дождевой поток революционного паводка, несшего Ленина на себе.

На площади перед вокзалом стоял броневик, служивший возвышением для приехавших революционеров. На нем кричал что-то незнакомый оратор, сжимая кулаки и грозя ими весеннему воздуху столицы. Его пытались слушать, но от общего восторженного смятения никто ничего не понимал.

Толпа принесла на броневик Ленина, и он с трудом взобрался на башню, оттеснив героя предыдущих десяти минут, который тяжело дышал и был бледен.

– Можете ничего им не говорить. Они все равно не слышат, – пробормотал неизвестный революционер, слезая с башни.

– Но вы все-таки говорили…

– Ошибаетесь. Я только рот открывал.

– И вас не били?

– А за что? При такой организации митинга главное – это жестикуляция. Машите руками, танцуйте «Яблочко»… Эффект будет тот же.

Он осторожно спустился на мостовую и пропал в толпе.

Владимир Ильич с ужасом оглядел площадь. С высоты она казалась неглубоким озером. А точнее, небольшим деревенским прудом, в котором плавали гуси и купались чумазые крестьянские дети. Несколько сот человек. Может, тысяча. На вокзале она представлялась грозной силой. Но здесь, в пространстве большого города, люди напоминали груду черных семечек. Несколько извозчиков стояли у самого тротуара и с интересом смотрели на броневик и на взволнованного профессора, который ничего не мог сказать по определению – а студентам и не надо.

Для Ленина это явилось совершенно новым опытом. До этого он выступал пару раз в уездном суде в качестве адвоката и много раз – на партийных съездах и конференциях, но там все было по-другому. Чтобы перекричать оратора от меньшевиков, нужно было просто напрячь голосовые связки. Здесь же, на открытом воздухе, никак не приспособленном для устных дефиниций, одних голосовых связок оказалось мало. Русская революция ничем не вооружена технически, – подумал Ильич. Где усилители звука? Хоть бы рупор дали, сволочи!

– Дорогие товарищи депутаты! Рабочие, солдаты, ремесленники и крестьяне…

Есть ли здесь крестьяне? – подумалось ему. – Да нет, откуда им быть? Они ведь, поди, сеют по весне… А мироеды? Хорошее слово – «мироед»! Как это я забыл о нем?..

– Не дайте увлечь себя всяким мироедам! – закричал он что есть мочи. – Всяким филистерам от политической кухни, меньшевикам, адвокатам, проституткам, скотоложникам и прочей буржуазной сволочи сказками о том, что революция уже совершилась…

А я ведь сам – адвокат и буржуазная сволочь. Как странно!..

– Нет, она не совершилась. Царь напуган – и только! Временное правительство сформировано – и только! Учредительное собрание объявлено как цель – и только… Нет! Пока фабрики и заводы не принадлежат рабочим, пока землей распоряжается кулак-мироед, а не беднейшее крестьянство, пока мы воюем в бессмысленной империалистической войне… нет и не может быть революции сверху! Революции нету! Но она будет… Она будет, если русский пролетариат в союзе с беднейшим крестьянством возьмется за оружие и штыками загонит буржуазную сволочь на помойку истории! Отправит ее в нужник! В ретирадное место! Пусть она смердит там и пускает в воздух миазмы либерализма и бессмысленных восклицаний об абсолютной свободе личности!.. Которая есть порнография и педерастия, есть физиологическое отправление крупной буржуазии, ее недержание желудка, а также гуманитарный понос латифундистов, денежных мешков и финансовых воротил!..

А ведь хорошо сказал! Глуповато, но хорошо! Услышали ли они, что я картавлю? Нет? Да они, по-моему, вообще ничего не услышали!.. Ни капельки.

Ленин с сомнением оглядел первые ряды. Надо сказать, что лица этих слушателей были осмысленны, середина же и край митинга уже металась по площади в поисках новой жертвы, которую требовалось подсадить на броневик. Вот-вот и притащат какого-нибудь нового истукана…

– Мы согласны, господин Ульянов… Со многим согласны, но есть одно условие! – услышал Ильич вопль у своих ног.

Под квадратными носами его черных ботинок стоял господин в котелке и с набриолиненными усами. Несмотря на фатовской вид, лицо его изображало страстную муку.

– Вы кто? – спросил его с подозрением Ильич.

– Член Государственной думы Шульгин! – ответил котелок.

Шульгин? Не помню. Не журналист ли? Редактор черносотенной газетки «Киевлянин»… И как его сюда занесло? Это ведь не для них. На балет идите! На балет! В партер или ложу… А грязная площадь – не про вас!

– Чего вам, господин Шульгин? – пробормотал надменно Владимир Ильич.

Они были почти рядом друг с другом и поэтому могли позволить себе доверительный разговор.

– Я готов снять с себя последнюю рубашку… Последние штаны!.. Остаться голым и всё отдать вам, социал-демократам! Но только при условии, что вы восстановите русскую воинскую честь и прогоните германцев к берегам Вислы и Рейна!..

Василий Витальевич начал задыхаться. Уже второй день он ходил на площадь перед Финляндским вокзалом и слушал мысль, прибывающую из-за границы. Эта русская мысль скверно пахла, потому что под европейским солнцем явно испортилась и забродила. Издеваются они над нами, что ли? – всё чаще приходило в голову Шульгину.

Ленин внезапно захмелел. Его хмель был сродни вдохновению. Реплика монархиста Шульгина уже напоминала партийную конференцию, какой-нибудь меньшевистский голос или подголосок, над которым можно было издеваться в свое удовольствие без опаски нежелательных последствий.

– А вот и нет, господин Шульгин! Ваше нижнее белье нам совсем не подходит. Оставьте его себе, только стирайте почаще! – Ильича понесло в открытый океан риторики и обещаний, под которыми бурлил один кураж, но не было программы и расчета. – Портянки – себе! И штопаные носки – тоже себе! Скажу вам больше. Мы, русские большевики-интернацио-налисты, обеспечим вас самым необходимым, когда придем к власти. Английским сукном, рейнскими винами и головкой лимбургского сыра со слезой, при условии, что вы будете заниматься общественно-по-лезным трудом! Никакого саботажа и тунеядства мы не потерпим! Особенно от вас, господин Шульгин! Мировая война же кончится сама собой, потому что немецкий пролетариат возьмет власть в свои руки. Всемирная республика труда из химеры станет явью. И границы между Германией и Россией вообще не будет. Как и самого государства в его традиционном виде. Устраивает ли вас подобная перспектива – Европа без границ? Сколько костюмов вам нужно, господин Шульгин?

– Я ничего от вас не возьму, – пробормотал Василий Витальевич, затравленно озираясь. Почему-то головка сыра, которая ему полагалась от новой власти, подействовала на него угнетающе.

– Не выйдет. Возьмете как миленький. Заставим! Всё вы получите! По своей головке получите! Что вам полагается, получите! – прокричал Ильич с угрозой в толпу. – Но не говорите потом, что вас не предупредили!.. Хотели с Богом, а вышло боком!.. – докончил он, сбившись с основной мысли и уступая гневу, который подымался из глубины его мятежной души. – Чаруйте меня, чаруйте!

Ему рассказывали, что у союзных армий есть такой пулемет, который стреляет одним огнем. Он всё выжигает на своем пути и ничего не щадит. Вот бы его сюда на минуточку. Очистительный огонь! Чтобы никаких вшей и революций. Сначала – огонь, а потом уже – вечная жизнь на материалистической основе!

– Это ведь шулер, господа! – закричал Шульгин, указывая на Ленина пальцем. – Вы – шулер, господин Ульянов! Он передергивает! Таких раньше били бильярдным кием и выводили из залы!

– Раньше били, а потом забыли, – отмахнулся Ленин от его слов, тяжело дыша. – Думали – хромой, а он – герой!

Шульгин начал выбираться из толпы, работая локтями. Волны Чермного моря расступились перед ним, как перед пророком Моисеем, и тут же опять сомкнулись, как крышка гроба. Владимир Ильич остался без единственного оппонента. Зря я его обидел неправдой, – пронеслось в его голове. – Какой сыр, какие портянки? Будет ему пуля, чтоб не мучился. А остальным – русский вопрос: что делать и кто виноват?

Единственный слушатель выбыл естественным путем. Остальным было по барабану, Ленин это ясно понимал. Пробы на главную роль требовали очередного актера, а от этого, маленького и картавого, все уже устали. Он вспомнил совет предыдущего оратора – говорить перед толпой, не издавая ни звука. Действовать одной мимикой и позой.

Поражаясь своей наглости, Владимир Ильич попробовал. Выбросил вперед правую руку и беззвучно зашевелил губами, изображая бравый лозунг.

С высоты своего положения он заметил, что в толпе шарит карманник.

В первом ряду захлопали. Кто-то закричал «ура!», и этот крик подхватило несколько человек. Вокзал ответил им нестройной «Марсельезой». По-видимому, прибыл очередной поезд с новыми кандидатами на роль героя, а эти пробы закончились ничем.

Чувствуя, что пропотел насквозь, Владимир Ильич спустился с броневика на землю.

Вместе с Радеком и Надей стоял какой-то господин профессорского вида с букетом подснежников в руках и подозрительным выражением участия в глубоких карих глазах. Что за сочувствующий? Сочувствующие есть политическое болото. Мне не болото нужно, а кочки, на которые можно опереться и встать. Неужели не ясно? Да знаю я его! Только фамилия вылетела из памяти!..

– Хорошо говорили, – сказал Радек. – Только мы ничего не слышали. Рука вообще была грандиозной. На что указывали?

– На птицу, – ответил Ленин.

– Этот образ станет крылатым.

Радек попробовал сам. Поднял правую руку и указал на небо.

– Вы живы? – тихонько спросила Надя у мужа.

– Не думаю. А вы?

– А я думаю, что в Цюрихе было лучше.

– Нет. Здесь весело, – не согласился Радек. – Можно смеяться без повода. Как в синематографе. Познакомьтесь. Это Николай Семенович Чхеидзе, председатель Петросовета.

– Пришел, чтобы засвидетельствовать свое почтение, Владимир Ильич, – сказал Чхеидзе, протягивая Ильичу букет цветов. – От всего Петросовета и от себя лично.

Ленин поджал губы. Чхеидзе был патентованным меньшевиком, как и весь Петросовет. С лицом философа и глазами оппортуниста, наполненными по большей части звериной тоской, он не подходил на роль соратника. Он даже был чем-то похож на Ильича: та же бородка клинышком, тот же высокий лоб, – только волос на голове побольше, а в самой голове – сомнения… Последние заменяли ему политическую программу. Этот хилый букетик мог расцениваться как взятка. Как залог того, что его не тронут. А я еще сам не решил, трону я его или нет. Вместе с букетиком. Мне что, этот букетик помешает раздавить его морально?

– А где наши? – спросил Ильич у Радека, передавая подснежники жене.

– Наших, по-видимому, никто не знает, – ответил циничный Карл.

– Зато хорошо знают вас, – подлил елея Чхеидзе. – Мне поручено обеспечить вас конспиративным жильем на первое время.

Конспирация, – пронеслось в голове у Ильича. – Подвалы, явки, сходки… Когда мы уже выйдем на поверхность и не ослепнем от солнца, как кроты?

– Мы подобрали вам удобную квартиру на Петроградской стороне, – продолжил Николай Семенович. – Хозяин – простой рабочий. Человек трудной судьбы. Социал-демократической ориентации. Только сильно пьет.

«А почему именно рабочий? – хотел спросить Ленин, но не стал. – Неужели не было, например, дворянской квартиры или небольшой купеческой дачи в Гатчине?»

Работая локтями, они выбрались из толпы и взяли извозчика – пятачок в один конец.

2

Дорогая моя!

Большое спасибо за твое милое доброе письмо… Утром мы по обыкновению ходили в церковь, а возвращаясь, я смотрел всех офицеров и солдат, выстроенных вдоль нашего пути…

Сегодня у меня первый свободный день. Мы едем по живописному краю, для меня новому, с красивыми высокими горами по одну сторону и степями – по другую… На каждой станции платформы набиты народом, особенно детьми, их целые тысячи. И они так милы в своих крохотных папахах на голове… Разумеется, я катался на своем автомобиле с атаманом, генералом Бабичем, и осмотрел несколько превосходных лазаретов с ранеными Кавказской армии. У некоторых бедняг отморожены ноги.

После лазаретов я на минутку заглянул в Кубанский женский институт и в большой сиротский приют от последней войны: все девочки казаков, настоящая военная дисциплина. Вид у них здоровый и непринужденный. Попадаются хорошенькие лица.

Великолепен и богат этот край казаков… Они начинают богатеть, а главное – непостижимо чудовищное множество крохотных детей-младенцев. Все будущие подданные. Все – это преисполняет меня радости и веры в Божье милосердие, я должен с доверием и спокойствием ожидать того, что припасено для России…

Любимый мой!

Я опять почти не спала эту ночь, так как у меня всё болит и легкий озноб. …Если ты снова услышишь, что надо закрыть Думу, – сделай это…

Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом – сокруши их всех. Не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям, которые пытаются управлять тобою, тогда как должно быть наоборот…

Распусти Думу сейчас же… Спокойно и с чистой совестью перед всей Россией я бы сослала Львова в Сибирь (так делалось и за гораздо меньшие проступки), отняла бы чин у Самарина… Милюкова, Гучкова и Поливанова – тоже в Сибирь.

Теперь война, и в такое время внутренняя война есть высшая измена… Запрети Брусилову… касаться каких бы то ни было политических вопросов. Глупец тот, кто хочет ответственного министерства… Вспомни, даже мистер Филипп сказал, что нельзя давать конституции, так как это будет гибелью России и твоей, и все истинно русские говорят то же… Дорогой мой, свет моей жизни, если бы ты встретил врага в битве, ты бы никогда не дрогнул и шел бы вперед, как лев! Будь же им и теперь в битве против маленькой кучки негодяев и республиканцев! Будь властелином, и все преклонятся перед тобой! Мы Богом поставлены на трон и должны сохранить его крепким и передать непоколебленным нашему сыну…
Дорогой мой, послушай меня, ты знаешь свою верную старую девочку…
Дорогая моя!

Нежно благодарю за строгий письменный выговор. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь, как с ребенком…

Мы только что позавтракали. Здесь чудная погода, масса снега и такой легкий сухой воздух. Путешествие прошло очень хорошо…
Нежно целую тебя и девочек и остаюсь твой бедный маленький, «безвольный муженек»…
Мой драгоценный!

…Что я могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так он еще ближе к нам. Но все же как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос!..

Кажется, дела поправляются. Только, дорогой, будь тверд, покажи властную руку, вот что надо русским. Ты никогда не упускал случая показать любовь и доброту, дай им теперь почувствовать порой твой кулак. Они сами просят об этом – сколь многие недавно говорили мне: «Нам нужен кнут!» Это странно, но такова славянская натура: величайшая твердость, жестокость даже и – горячая любовь!.. Они должны научиться бояться тебя – одной любви мало. Ребенок, обожающий своего отца, все же должен бояться разгневать, огорчить или ослушаться его! Надо играть внешними поводами: ослабить их, подтянуть, но пусть всегда чувствуется властная рука. Тогда доброта будет больше цениться, мягкость одну они не понимают. Удивительны людские сердца! И, странно сказать, у людей из высшего общества они не мягки и не отзывчивы… Они еще боятся тебя и должны бояться еще больше, так что, где бы ты ни был, их должен охватывать все тот же трепет…
Пожалуйста, съезди к образу Пречистой Девы, как только сможешь…
Дорогая моя! Прибыл благополучно. Ясно, холодно, ветрено. Кашляю редко. Чувствую себя опять твердым, но очень одиноким… Мысленно всегда вместе. Тоскую ужасно.

Мой ангел, любовь моя! Ну вот, у Ольги и Алексея корь. У Ольги все лицо покрыто сыпью, у Бэби – больше во рту, и кашляет он сильно, и глаза болят…

Мое возлюбленное солнышко! Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место. Спи спокойно, хоть я не могу согреть тебя.

Любимый, драгоценный, свет моей жизни!

Они подло поймали тебя, как мышь в западню, – неслыханный случай в истории. Гнусность и унизительность этого убивают меня…

Я ничего не знаю о войне, живу отрезанная от мира. Постоянно новые, сводящие с ума известия – последнее, что отец отказался занимать то место, которое он занимал в течение двадцати трех лет… Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации. Мы знаем друг друга абсолютно, нам не нужно слов, и, клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства. Ты спас царство своего сына, и страну, и свою святую чистоту, и (Иуда Рузский!..) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране.
Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души. Целую, целую, целую, благословляю тебя и всегда понимаю тебя. Женушка.

3

Он помнил ее и свои письма почти наизусть. И сейчас, подъезжая к мятежному Петрограду и плетясь на поезде почти пешим шагом, он лишний раз подумал, что все это значит. Что значит его жизнь и жизнь венценосной фамилии перед лицом Истории?

В войнах ему не везло, об этом знали еще со времен русско-японской кампании, от которой осталась память о революционных коликах и песня «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”…» Зачем воевали? Потому что так положено. Свойство России – расширяться, покуда ей никто не дал по рукам. Свойство государя – способствовать этому расширению. Если империя расширяться не будет, то тогда придется заняться внутренним устройством, от которого погиб гордец Столыпин. Да разве только он один?..

В этой войне мы уже потеряли часть Белоруссии, Литву и Польшу. А я все равно взял на себя командование войсками. Зачем? Мое появление в тылу и на передовой – плохая примета, сулящая поражение. Я об этом знаю. И все равно еду куда-то и еду.

Ему вдруг пришла в голову странная мысль: он поехал на фронт отдыхать от семьи. И только поэтому взвалил на себя бремя выслушивать вздор от командующих, которые думают, что победа – на расстоянии вытянутой руки.

Господи! Какая страшная догадка – отдохнуть от семьи. Кому отдыхать? Венценосному отцу, чья домовитость – чуть ли не единственная его добродетель? Нет, не от семьи. От императрицы. И только от нее.

Николай Александрович приоткрыл штору окна и увидел серые пакгаузы – они бежали в другую сторону на косолапых коротких ножках в стоптанных валенках. Как страшно! Одни пакгаузы, грязь, мазут и паровозный дым. …Он зашторил окно, чтобы столичная серость не язвила бы душу, расположенную к природе и тишине.

Он бежал от Александры Федоровны, которая изводила его заклинаниями о твердой руке. Какая твердая рука, к чему она, если весь народ – его собственные дети? Как можно бить детей, тем более больных? Разве он бил когда-нибудь царевича Алексея? Нет. И этих бить не будет. Господь сам всё управит. А не управит – значит, так нужно. Не человеческим разумением, а Божьим промыслом и бескорыстной безответной любовью…

Он не всегда помнил об этом. Очень часто ему казалось, что он на свете один со своей семьей. Все остальное – оловянные солдатики, которыми можно распоряжаться и стряхивать на пол одной рукой. Это бывало во дни войн и революций, бесконечно для него неудачных. Только тогда он оставался один на один со своей миссией – царствовать. Мужик-крестьянин, надевший солдатские сапоги, внезапно испарялся, и его место занимал долг государя, который заключался в одном – быть подобно Богу. Возвышаться над миром подобно Монблану. А что Монблану какой-то человечек со вшами? С высоты его и не видно. Тем более что Бог уже обо всем позаботился. Он устроил бессмертие этому серому человечку. Следовательно, не так уж важно, заботится ли о человечке Помазанник. В дни потрясений нужно радеть лишь о государстве в целом и о своем личном царском достоинстве.

Стоп!.. Здесь я себя и поймал. Вот он, корень моих зол – в годы русских смут видеть только себя. А я не понимал, почему меня называют Кровавым. От одной маленькой неровности, от штриха, свойственного решительно всем государям. Разве мой кузен Джорджи не такой? О британцах вообще говорят, что они обожают кошек, но ненавидят людей. А другой мой кузен Вильгельм? Он еще хуже. Просто у того же Джорджи и его Англии не было таких испытаний, которые свалились на нас в последние годы. Поэтому он в меньшей степени демонстрировал этот штрих — противоестественное невнимание к собственному народу, когда идет война. Отчего это происходит? От эгоизма и самолюбия. Самолюбия любого правителя, которое и порождает войну.

Николай Александрович допил коньяк, который оставался на дне бутылки. Ему стало нестерпимо стыдно. Его обычно спасала борода. У человека с бородой невозможно заметить, когда он краснеет. При неудачном наступлении в Барановичах в прошлом году погибла половина офицерского состава. Я сказал на это: «Полноте!.. В военное время случалось и не такое. Нас не удивить половиной …» И тут же покраснел, когда до души дошел смысл собственных слов. Но никто не заметил – борода спасла. Что нужно делать в моем случае? Побриться. Чтобы румянец стыда был виден всем. И не делать того, что может этот румянец породить.

Миром правит целесообразная жестокость, я узнал про это в детстве. Тогда же, при изучении английского языка, мне бросилось в глаза соответствие русского слова «славянин» и английского «slave» , что означает «раб».

Выходит – я изначально управляю рабами, по крови, воспитанию и характеру. А раб понимает только огонь и меч. Но русская литература, которую я не очень жалую, говорит обратное. Она отрицает соединение христианского мира «железом или кровью». «Но мы попробуем спаять его любовью, – писал Тютчев. – А там увидим, что прочней». Он был дипломатом и цензором, этот Федор Иванович, а значит, понимал кое-что в государственном управлении. И к чему же я пришел? К соломе, которая ломит силу. Как странно! Всесильная солома! И я как государь должен это противоестественное ломание обеспечить!..

Придя к дикому, но почти привычному для себя выводу, Николай Александрович понял, что тяжело захмелел от потрясения последних суток и двух бутылок французского коньяка, выпитых в одиночестве. Государь, который обеспечивает крушение силы посредством любви… о таком абсурде не расскажешь даже самому близкому человеку. Похлеще утопии Томаса Мора.

Нет. Ближе к жизни. И прочь от странных и мнимых сказок!..

Он лег на узкий кожаный диван. Чего ей надо? Как было хорошо, когда нами правил наш Дорогой Друг. Александра Федоровна следила за каждым его жестом, и ее требовательная любовь не пронзала венценосного мужа насквозь, как сейчас, а уходила по невидимому громоотводу в сторону Дорогого Друга. Последний, правда, много чудил и буйствовал, но мне было спокойней. И когда франкмасоны накормили его цианидом, я не смог объяснить им роковой ошибки: августейшая семья существовала в последние годы не вопреки Дорогому Другу, а благодаря ему. Я был свободней. А несчастный царевич вместе с его матерью – надежно прикрыты чужими молитвами… Канальи! Они не понимают криволинейности жизни. Что только эта криволинейность благодаря своим заусенцам не позволяет нам скатиться в геенну огненную ранее того срока, который Бог отмерил. Теперь же… От ее нотаций у меня болит голова. Ну не могу я быть жестоким, когда разум мой не в помрачении. Не могу! Неужели не ясно? Я дал ей всё. Несмотря на наши зрелые годы и старость, которая подмигивает вблизи, я до сих пор делю с ней супружеское ложе. У ее ног лежит восхитительная в своей глупости и величии страна рабов. Нет, не рабов! Славян мы будем выводить от славы, а не от рабства. Слава и гордость, которые запечатлелись в самой этимологии. Славный народ. Славные мужики и бабы. Славненькие дети. А среди девушек – особенно много славненьких… Что ей еще надо? Чтобы я сломал самого себя и вывернул наизнанку?..

Он отдыхал в поездках по фронтам. Воздух провинции восстанавливал силы. Уездные лица радовали, как почтовая марка неизвестной страны. На девушек можно было заглядываться, не опасаясь изматывающей ревности. Если бы не поражения на фронтах… он был бы совершенно счастлив в этих поездках! Ведь она ревновала его ко всему. Даже к старым фотографиям Матильды Кшесинской, которые он носил с собой. Память сердца. И немножко – память тела… Балерина. Богиня во всем. Ангел. Лебедь. Офелия…

Я люблю тебя, милое солнышко. Кого? Не Матильду. А мою Алекс. Ее письма – в два раза длиннее моих. Мне писать не о чем, потому что без нее я почти счастлив. Условие этого счастья – то, что есть в моей жизни она, но в отдалении. Любимая жена в отдалении только укрепляет глубину чувства и радость от каждого прожитого дня. А она… Нет. Она совсем другая. Ей нужно царствовать, как королеве Виктории, в ее жилах – та же властная феодальная кровь. Но во мне-то другая!.. Как ей объяснить? Кровь – она всегда голубая. У таких, как она и я. Но у меня она с каждым днем становится все более красной. Я меняюсь. Точнее, я другой уже лет десять. Но боюсь об этом сказать. Заметит ли страна? И что сделает, когда заметит? Влепит ли пулю или наградит?..

Паровоз дал гудок и резко остановился. Значит, я дома… Приехали. Царский поезд привез в столицу нового человека в обличье старого. Я многое понял и ничего себе не простил. Аминь.

4

Железнодорожный павильон Царского Села был недалеко от его резиденции. Сюда были проложены три железнодорожных ветки шириной 1524 миллиметра каждая, по одной из которых мог ездить лишь государь император. Несмотря на близость дворца, пешком ходить не полагалось. Поэтому из вагона Николая Александровича сразу пересадили в пятиместное авто с правым рулем.

Спереди и сзади скакали казаки – это был почетный эскорт. Они понеслись, как валькирии, мимо рукотворных прудов к Александровскому дворцу.

И никого кругом, Царское словно вымерло. Только весенний снег с ледяным настом. Может ли в пустой стране быть революция? Нет. Значит, опять наврали.

…Он вошел во дворец решительно, как вестник, принесший хрупкую надежду. Во всем его облике появился какой-то внутренний стержень, и выражение побитой собаки, которое возникало частенько в последние годы, не было заметно, быть может, из-за отросшей бороды.

Камердинер, встав на колени, начал целовать его руки. Выбежавшая из дверей императрица упала в обморок. Она была в платье своего любимого сиренево-лилового цвета. Стиль модерн, который она исповедовала, предполагал утонченность. А утонченность звала обмороки. Пока Александру Федоровну приводил в чувство семейный врач Боткин, усталого отца облепили дети. Он целовал их, чувствуя у девочек температуру и не боясь заразиться. Любовь должна преодолевать инфекцию, иначе зачем она дана? Алексея пришлось взять на руки. Мальчик стал почти взрослым и тяжелым, и если бы не мои постоянные физические упражнения на турнике, то я бы его уронил.

В моих ушах застучало. То очнувшаяся от обморока Алекс закричала на детей:

–  Children, gеt out from daddy!..

Она заботилась о его здоровье, милая Алекс. И, разогнав детей, подошла к нему, крепко обняв за плечи. Он хотел поцеловать ее в губы, но она отстранилась, прошептав:

– Мы ужасно больны, my little boy … А вы?

– А я…

– Мы уже всё знаем. Вы больше не царь.

– Почему? – удивился он, почувствовав жгучую досаду. Она поддается дурным слухам – хорошо ли это?..

– Потому что вами управляют внешние обстоятельства, – объяснила жена на своем литературном русском. – И вы в себе не властны.

– А вот и не угадали, – возразил Николай Александрович. – Я ничего не подписал.

–  You lie me , Никки!

– Отчего же?

– Оттого, что ты подписываешь всё, что подсунут. И Конституцию, и манифест об отречении…

Царь испугался, издал манифест:

Мертвым – свободу, живых – под арест… —

пронеслось в его голове.

– Я ничего не подписал и ничего не подпишу, – повторил он упрямо. Нагнул голову, став похожим на бычка, который хотел бодаться.

– Тогда у меня есть несколько чудных мыслей: Думу распустить, а князя Львова арестовать.

– Это – не несколько мыслей. Это целый государственный переворот.

– Гельсингфорс! – громко сказал камердинер, и Николай Александрович вздрогнул.

Он слегка отвык за время своего паломничества в Ставку от здешних нравов. Забыл, что старик камердинер, который служил еще его отцу, любит вслух выговаривать звучные слова, за которыми ничего нет. Такой уж он человек. Отравлен старческой слабостью. Жалко его.

– Сегодня это его любимое слово, – объяснила Алекс.

– А вчера?

– Вчера он весь день твердил: «Аспарагус».

– «Аспарагус» лучше. Потому что короче, – сказал Николай.

– Но менее символично, – не согласилась императрица.

– А какой в Гельсингфорсе символ?

– Об этом нужно думать. Как вам мои новые жемчуга?.. – она кокетливо запрокинула перед ним свою крупную голову, чтобы он мог насладиться ее шеей.

– Они очаровательны.

– Но от вас пахнет копотью и луком. Зачем вы ели лук, несчастный врунишка?

– Для общего укрепления сил.

– Вы ели его затем, чтобы отбить запах спиртного, – и жена игриво потянула его за бороду.

– Гельсингфорс!.. – с мрачным достоинством настоял камердинер.

Я сойду с ума, если останусь до лета в Царском. Или в самом деле отрекусь и сбегу.

– Хочу есть, – сказал он жене.

– Сначала помойтесь. Чтобы соблюсти правила гигиены.

– Только без бани, ваше величество, – предупредил Боткин. – Горячий пар вредно влияет на состояние ваших вен.

Значит, ванная… Европейские ватер-принципы. Подходят ли они для России?..

– Тогда я вас ненадолго покину…

Он видел, уходя из гостиной, как жена сняла с шеи нитку жемчуга и отдала слуге. Александра Федоровна страдала обильным потовыделением, и жемчуг на ней мутнел уже после первого часа ношения. Был найден выход: драгоценности надевала на себя крестьянская девушка, находившаяся под рукой для подобных случаев. За ночь жемчуг на ней начинал светиться с новой силой, и его можно было отдавать обратно императрице. Бриллианты Алекс не слишком жаловала, тем более в войну, которая требовала известного аскетизма от всех членов общества.

Николай Александрович никогда не позволял слугам мыть себя. Его армейский походный стиль жизни многим казался искусственным, но зато он же предполагал известную самостоятельность. Да, у офицеров есть денщики. И у него как у полковника они были. Но денщик не должен править офицером, стеснять его самостоятельность. Только приготовить ванную с благовониями, но ни в коем случае не мыть хозяина. Потому что в одиночестве, которого его лишала семья, в его голову приходили иногда дельные мысли.

Ванная была из серебра. Врачи говорили, что серебро делает любую воду целебной. Алекс серебро не любила, от его прикосновения по телу императрицы проходили судороги. Для нее сшили специальный замшевый чехол, который клался в ванную, чтобы изолировать серебро от тела, а потом уже пускали воду. Намокшая замша напоминала мягкое песочное дно.

В огромной ванной комнате было почти прохладно. Государь любил этот контраст между горячей водой и свежим воздухом. Быстро раздевшись, он посмотрел на себя в зеркало. В амальгаме отразился довольно поджарый торс без жировых отложений. Плечи и руки были накачены на турнике. Спина оказалась сильной, как у юноши. Ровная впадина рассекала его грудь пополам и спускалась к животу, который, как ему почудилось, оставлял желать лучшего. «Ничего, – сказал сам себе. – Это мы поправим. Перепилим на свежем воздухе дрова, кубов пять или десять…» Он присел в воду с засушенными розовыми лепестками. Зачем лепестки… это что за новости? Наверное, девочки постарались. С лета припасли, ну да, Анастасия сушила розы последней осенью, я это ясно помню. Но то, что в воду их опустила, – зря… Это излишество, восточный стиль.

Он упал на спину и, задержав дыхание, ушел на секунду под воду…

– Гельсингфорс!.. – сказал он сам себе, выныривая. – Определенно Гельсингфорс!..

Слуги, стоявшие в прихожей, переглянулись. Один из них тихонько приоткрыл дверь и заглянул в ванную.

Государь, обвязавшись полотенцем, состригал свою бороду у запотевшего зеркала. Большими стальными ножницами, привезенными в свое время из Парижа.

5

В конце недели Министерство иностранных дел Германии получило шифрованную телеграмму из Петрограда:

...

«Готов встретиться для переговоров о важном для нас вопросе. Предлагаю Гельсингфорс. Николай».

Глава четвертая Проиграть, чтобы выиграть

1

Раз! – пряжкой по кофейнику, и кофейник – на полу. Два! – по газовым трубам, но ремень отскочил от них и заехал пряжкой по лбу того, кто бил. Кровь потекла из носа, рабочая пролетарская кровь. Вместе с соплями.

– Жульены!.. – страшно сказал Иванов. – Бешамели проклятые!..

Горло издало звук, напоминавший пение шаманов. Клокотание полуразумной лавы вырвалось из него.

– …А вот я вас сейчас!..

В углу кухни на полу сидела полуседая молодая женщина, прижав к груди двух ребятишек мужеского пола, пяти и семи лет.

– Удавлю сучат!..

Он ударил их ремнем. Жена не издала ни звука, а лишь ниже нагнула голову, пытаясь уберечь детей от побоев.

Во входной двери заворочался ключ. Иванов оглянулся, гневно сверкнул очами и пошел к двери с ремнем наперевес.

…На пороге стоял Чхеидзе с видом академического профессора, готового на все. Из-за его спины боязливо выглядывала почтенная пара, посвятившая жизни спасению рабочего класса. От чего? И от водки тоже…

– Жиды!.. – с удовольствием сказал хозяин квартиры. – Царь Николай был дурачок, зато и хлеб был пятачок!..

Он замахнулся ремнем, но не попал – пряжка угодила в косяк двери.

– Царя давай! – истошно закричал Иванов. – Почто государя сгубили, рататуи?!

– Дорогой вы наш!.. Ну нельзя же так! – всплеснул руками Николай Семенович, закрываясь от удара. – В своем справедливом гневе вы теряете человеческое достоинство!..

– …Чего? – с веселым удивлением спросил Иванов. – А шмась сотворить вместо достоинства… это тебе как?

– Как вы изволили выразиться? – не понял Чхеидзе. – И над кем именно сотворить?

– Над тобой, гнида!..

Иванов шагнул к нему, намереваясь приступить к обещанному, но ему не повезло. Осколок попал под сапог, и рабочий рухнул на пол, больно ударившись головой о косяк двери.

– Товарищ отравлен монархической пропагандой, – предположил Ильич, переступая через тело.

Он понял, что меньшевики подготовили ему засаду с этой квартирой, и про себя уже все решил.

– Самогонкой он отравлен, Володя, – спокойно предположила Крупская.

– Но в стране ведь сухой закон?.. – и Ленин в сомнении посмотрел на Чхеидзе.

– Спиртное гонит каждый, – пробормотал тот сокрушенно. – Боже мой, всё побито!.. И кофейник, и сервиз!..

Он имел в виду осколки посуды, валявшиеся в прихожей.

– А сервизик-то недешев! – произнес Ильич, с интересом рассматривая осколки.

– Мы его приготовили к вашему приезду.

– Украли? – по-деловому спросил Ленин.

– Крадут вагонами. А мы просто берем, – ответил Чхеидзе туманным каламбуром и покраснел от стыда.

– Он все разбил и продал! – заголосила жена. – Люди добрые!.. Рататуи! Все разбил!..

– Я вам, любезная, не рататуй, – весомо произнес Николай Семенович, взяв себя в руки. – И этот товарищ – тоже не рататуй! – он имел в виду Ильича.

– А почему именно рататуи? – не понял Ленин.

– Он раньше поваром служил у одного генерала. Но был выгнан за воровство.

– Я здесь жить не буду, – сухо сообщил Владимир Ильич.

Чхеидзе тяжело вздохнул.

– Тогда – к вашим… Но я, зная вашу моральную щепетильность, не посмел ранее предложить.

Значит, «наши» все-таки существуют в этом скверном городе. Тогда почему они не встретили меня сами, а доверили дело Гамлету от социал-демократической кухни? Всех разгоню. И «наших» – в первую очередь.

– Есть одно местечко… С отличным видом на Троицкий мост. Но я боюсь, оно смутит своей роскошью…

– Роскошное, говорите? – сразу заинтересовался Ленин.

– Бывший дворец царской любовницы, – объяснил Чхеидзе смущенно. – Вас даже неудобно туда вести.

– Гм!.. Мы к неудобствам привыкли. Нас сажали и пытали. Можно и во дворце. Мое единственное требование – условия для интеллектуального труда!..

Ленин запнулся. Он вспомнил, как его мать, при-ехавшая к нему в ссылку в Шушенское, заметила: «Эка вас разнесло!..» Она имела в виду прибавку в весе, которая произошла из-за парного молока и свежей зайчатины, которую клали в снег и могли там хранить до весны. Мороженого мяса Ильич не любил и предпочитал свежее, с кровью.

– Не знаю… Будут ли условия удовлетворительны… – пробормотал председатель Петросовета. – Впрочем, вы сами это решите.

Владимир Ильич вынул из кармана пальто лежалый леденец и вручил его мальчишке, который жался у ног матери.

– А шоколадная есть? – спросил тот, разворачивая конфету.

– Шоколадная мне самому нужна, – ответил Ленин.

Они спустились вниз по темной лестнице. Фонарь у дома не горел. Извозчик, который их привез, уже уехал.

– Можем пройтись пешком, – предложил Чхеидзе. – Здесь не очень далеко…

2

Особняк Матильды Кшесинской на Петроградской стороне был не особенно велик и назывался дворцом более чем условно. Ильич даже слегка разочаровался: какой же это дворец? Всего два этажа. Это скорее каменная дача в стиле модерн, но выстроенная почти в центре города. У самой хозяйки был еще дом в Стрельне, но революционеры обосновались именно здесь: до самого центра – рукой подать, перейди Троицкий мост – и ты окажешься близ Марсова поля. Хорошо. Можно будет наблюдать движение рабочих отрядов. А зачем наблюдать движение рабочих отрядов и куда они пойдут? Вероятно, на Зимний. Что с ним делать? Брать. Но если нет царя, то зачем его брать, чем и от кого?

– Николай отрекся? – спросил между делом Ленин, тревожно принюхиваясь к запаху, который шел из вестибюля особняка. Это был запах квашеной капусты, от которого Ильич отвык.

– Да разное говорят. Уехал на фронт и пропал.

– Не убежал ли к немцам?

– Всё возможно.

– Этого допустить нельзя. Он должен ответить за свои преступления.

– Конечно… Мы все ответим… – неопределенно пообещал Чхеидзе, занятый своими мыслями.

Окна первого этажа дворца ярко горели. Из вестибюля выскочил молодой солдат в одной гимнастерке и, расстегнув штаны, начал мочиться на мостовую. Людей он не видел, хотя глаза имел шалопутные, поведенные глаза, как говорят в Малороссии. От горячей мочи пошел пар.

Крупской стало нехорошо.

– Уберите отсюда этого циклопа! – произнесла она, задыхаясь.

– А что, в особняке нет уборной? – с интересом спросил Ленин.

– Уборная есть, но ее, по-видимому, сильно загадили, – пробормотал Николай Семенович, стесняясь. – Тот, кто чистоплотнее, предпочитает на мостовую…

– И нам ходить на мостовую? – спросил Ильич почти шутливо. Выдергать бы ему все волосы! – подумал он про Чхеидзе. – Лучшая парикмахерская машинка – гильотина. Это были мысли лысого человека, которому наплевали в душу.

– На мостовую ходить не нужно. Этот вопрос мы согласовали перед вашим приездом. Вы будете жить на втором этаже, где комитет РСДРП. Там люди культурные и с унитазом дружат.

– А эти кто?

– Шоферы. Из бронебойного дивизиона.

– Мне, возможно, понадобится машина, – сказал Ленин. – Но у меня должен быть не такой шофер. Чтоб не мочился при Наде.

– За последнее поручиться не могу.

С первого этажа неслись радостные крики. Не останавливаясь, Чхеидзе сразу пошел по широкой лестнице на второй, увлекая за собой возвратившихся эмигрантов.

Ленин тем не менее замедлил шаг, пытаясь разобраться в обстановке осиного гнезда революции. Стеклянная дверь, ведущая в зимний сад, была разбита. В самом саду между колонн стоял рояль Бехштейна из красного дерева. На поднятой крышке сушились чьи-то дырявые носки.

–  Sic!..  – пробормотал Ильич, заметив, что ручки на дверях были вырваны с корнем. – Это царь ей всё подарил?

– Построила сама. На трудовые доходы, – с неохотой ответил Николай Семенович.

– На трудовые деньги дворцы не строят.

– А вы сами у нее спросите, – предложил меньшевик. – Матильда здесь часто бывает. Всё хочет узнать, по какому праву ее выселили…

Чхеидзе поймал себя на мысли, что начал уставать от брюзжания Ильича. Эмигрант хуже иностранца. Ни черта не понимает, пока сам ногой в дерьмо не наступит. Впрочем, и я тоже – эмигрант, и ничем не лучше.

– С Кшесинской разговаривать не хочу, – отмел предложение Ленин. – В балете не разбираюсь. А па-де-де ненавижу.

Как юрист он чувствовал себя не вполне. Большевики его не встретили и перепоручили все профессиональному оппортунисту. У них что, классовый мир? К тому же быть в украденном доме вопреки гражданским и уголовно-процессуальным идеалам… Нет! Одно утешало: в революционное время законы не действуют. Тем более в государстве переходного типа. Чтобы прийти к самоуправлению, нужно отвергнуть прежнее управление и чего-нибудь украсть.

– …Да они никогда не смогут сами собой управлять, – заметила Надя, будто прочитав его мысли.

Она имела в виду двух солдат, которые на их глазах резали бархатные гардины себе на портянки. Но Ильича расстроило не это. Он был озабочен тем, что никто не прореагировал на их приход. Люди вели себя так, будто были одни на целом свете, хотя и сбиты в кучу. Эта куча больше способствовала одичанию, чем одиночество.

– …Это ваша комната. Нравится? – спросил Чхеидзе.

Они стояли, по-видимому, в детской, посередине которой располагался большой деревянный конь с потерянным левым глазом.

– Как звали ребенка?

– Кажется, Володей…

– Тезка. От царя родила?

– А кто ж его знает.

– Но я не ребенок, – ответил Ленин. Совпадение имен показалось ему неприятным. – Ладно, – смирился он, любуясь видом из окна.

Детская располагалась на втором этаже и еще хранила в себе запах семейного очага.

– Но нельзя ли почистить ковер? Он весь заляпан чернилами!..

– Ваши товарищи много пишут, – объяснил Николай Семенович.

– А что пишут?..

– Разное, – уклонился Чхеидзе от ответа. – Всего не упомнишь.

Ерунду пишут, – пронеслось в голове Владимира Ильича, – ахинею и дичь. Недоучившиеся семинаристы… Что они могут написать? Вот я им напишу и озадачу!

Дверь в детскую отворилась. На пороге ее стоял человек в толстовке и с профессорской бородкой клинышком – то ли интеллигент, то ли рабочий. Не молодой и не старый. Как определить возраст у того же козла? Разве что по копытам.

– Махры не найдется? – спросил он, слегка блеющим голосом.

– Не курим, – ответил Чхеидзе.

– Вон отсюда! – сказал Ильич, потеряв терпение.

Вошедший незлобиво пожал плечами и ушел.

– Кто таков?

– Калинин Михаил Иванович. Рабочий и крестьянин одновременно.

– Не надо, – отмел объяснение Ленин. – У вас – всё одновременно. Революционер и вор. Шпион и царь. Козел и корова… Одновременно. И сразу!..

– Извините, Владимир Ильич, но других революционеров у меня для вас нет!.. – твердо сказал Николай Семенович.

– Это вы нас извините… Володя очень устал… Он не в себе, – подала робкий голос Надежда Константиновна.

– Все мы устали… А когда отдохнем?..

Чхеидзе стало обидно. Почти целый день он потратил на Ильича, пристраивая его в город, который норовил стать колыбелью новой революции. Но нож не входил в чехол – то ли он был слишком велик, то ли вместо ножа оказалась большая ложка. Приезжают тут всякие… Если ты эмигрант, то, значит, пуп земли. А куда этот пуп вдавить? Гостиницу ему нужно, вот что. Чтоб был кругом бархат, в крайнем случае плюш. И много клопов. «Англетер», к примеру. Но гостиницу социал-демократы, пусть ленинского пошиба, еще не взяли, не купили и не захватили. А зря. Гостиницу на одного Старика. Сидел бы там и руководил, чем может. А те, кто у Кшесинской, выполняли бы указания. Трудовые лошадки, плебс!

Поймав себя на мысли, что может наговорить гадостей, он в досаде махнул рукой и вышел вслед за Калининым.

Ленин тяжело вздохнул. Бросил пальто в продавленное кресло и, подойдя к деревянному коню, уселся на него.

– Вот так, Наденька… Будем играть в коммуну!

Деревянный конь оказался впору.

Про себя Ильич решил избавиться от Чхеидзе при первом удобном случае – за подобные унижения при теплой встрече. Пусть уезжает к себе в Грузию и там руководит. Чем может и что найдет…

3

В Потсдаме медленно таял снег. Он тлел, как мокрая бумага, слегка обугливаясь по краям. Летние павильоны, стоявшие в огромном парке а-ля Версаль, ждали лета, когда по песчаным дорожкам пойдут величавые павлины, а в рукотворных каналах зашевелятся форель и угри. Что можно делать в таком огромном лесном массиве, состоящем из семи парков и носящем французское имя Сен-Суси? Любить или мечтать о любви. Сочинять ноэли. Кататься на лошадях или в повозках. Еще – играть в шахматы в беседках, увитых плющом. Или просто дремать на деревянных скамейках и даже лечь на них с ногами… Но война!.. Нет, нельзя.

Иногда ему снился сон, – французы вместе с англичанами берут Берлин и сразу же устремляются в Потсдам. Короткий бросок – и они уже здесь! Павлины бегут врассыпную. Цапля, которую он привык кормить с руки, летит на свое болото. Умная форель выбрасывается на берег и умирает в патриотических муках. Только бы не жить под французом! Не лебезить под англичанином! Не потеть вместе с русским, силясь разрешить неразрешимый вопрос о смысле жи-зни… Любая беседа с англичанином ведет к разговору о спорте. С французом – о женщинах и еде. А с русским – о Боге. Все темы не для нас, немцев. Нам нужны порядок, чистота и опрятность во всем. Ники – подлец. Ничего себе родственничек! Писал ему: не начинай мобилизацию, не играй с огнем! А он мне: буду!.. А я ведь помню его в юности – чувственный мальчик с пухлыми губами и мечтательностью в томном взоре… Куда полез, мальчишка?! На страну Фридриха Великого и Железного канцлера!.. И с кем полез? С французом, которому сидеть в публичном доме… с американцем, которому только пасти овец и выращивать кукурузу… С деревней идет против города! А мы ему руки пообломаем!.. Да. Выдернем с корнем. Но дела, между нами, идут не слишком хорошо. Даже совсем нехорошо. Скверно идут дела. И вот-вот треснут по швам.

Вильгельм был стар и обладал интуицией, свойственной старикам, не впавшим в маразм. Война на два фронта была разорительной. Она, в общем-то, не имела разумной перспективы. Начавшись внезапно, с «ничего», она грозила обернуться этим «ничем» – когда Германии больше не будет, а от других участников останутся клочки. А ведь вздорный властолюбивый Бисмарк, которого он не мог терпеть, заклинал: только не Россия! Что угодно, но не она!.. А я и не хотел. Хотел дурак Ники, которому я прихожусь троюродным дядей и кузеном его жены Алекс. Он вообще ничего не понимает. Интересно, какую ловушку он мне готовит теперь?..

Империя, конечно, требует войн. Прусская – тем более, потому что дух военной машины является ее стержнем. Сорок семь миллионов немцев (в общем-то, горстка по сравнению со ста семидесятью миллионами русских) владеют почти четвертью мира. Азия, Африка и даже город в Китае… недурственно. Но могло быть больше. Подданных в колониях, а точнее рабов, – двенадцать миллионов человек. Мало! Остальное досталось тому же Ники, Франции и Англии. Американцы анекдотичны. Не имея колоний, они полезли в Европу, чтобы помочь королям удушить меня. Республиканцы заодно с королями… дерьмо для обеих сторон! Но в моей армии – пятнадцать корпусов. Мой флот бросил вызов британцам еще десять лет назад. Империя не может быть республиканской и не может не воевать. Я и империя – одно и то же. Однако… Где я ошибся, старый дурак? И на чем именно?..

Он был полным инвалидом. Его левая рука была от рождения кривой и короче правой на пятнадцать сантиметров. Уши слышали только собственные мысли и никогда – собеседника, которого он мог понять, лишь следя за губами. Еще в школе Вильгельм оглох от какой-то инфекции, и глухота – сначала полная, а потом частичная – сделала его речь бессвязной. Это часто бывает у глухих. Врачи говорят, что слепота менее опасна. Она не затрагивает мыслительные способности. Более того, их обостряет: недаром античные прорицатели, например Тересий, были именно слепы, а не глухи. У глухих вместе со слухом парализуется речь, которая каким-то образом связана с мыслительными функциями. Значит ли это, что я – просто умственно отсталый? Нет. Человек с таким одухотворенным взглядом не может быть идиотом!.. Только вот шея… Она скособочена, и хирургическое вмешательство едва ли ее исправило.

Он не любил рассматривать себя в зеркале, разве что глядеть на усы, когда их закручиваешь. Он вместо зеркала предпочитал собственные фотокопии. С них на мир смотрело лицо возвышенное, волевое, мудрое. К его высокому лбу могло подойти только русское слово «чело» – он светился особым светом, который порождает глубокая мысль. С расовой точки зрения можно было знать только это лицо, чтобы судить о европейце в целом. По нему нельзя было сказать, что большую часть жизни этого человека преследовала боль. Боль от своей физической неполноценности. От специальной рукораспрямительной машины, которая, пытаясь исправить кость, ничего не давала, кроме боли. Так что руки на фотографиях приходилось прятать за спину или кутать в покрывало, когда он снимался сидя. И он придумал себе костыли – гигантскую армию, с которой можно было ходить, бегать, завоевывать. И всё – во имя длительного мира и спокойной старости.

С двумя фронтами нужно было заканчивать. Русские знали, что положение их катастрофично. Что три миллиона убитыми и ранеными не пройдут даром. Но то же знал и Вильгельм. Три миллиона потерь… но это ведь в прошлом. Как и крах армии Самсонова. Как и победа под Барановичами, давшаяся мне сравнительно легко. Там кругом болота, они одни делали русский план прорыва неразумным. А что сейчас? У Ники больше ресурсов. Народ нетребователен и привык к лишениям. Разведка докладывала, что в последний год им удалось решить проблему с артиллерией, которая ранее испытывала нехватку снарядов. И что будет сейчас, по весне? У них в Ставке говорят: победа на расстоянии вытянутой руки. Значит, с апреля начнут наступать. И я, обескровленный двумя фронтами, не смогу дать им достойный отпор…

Когда Вильгельм получил предложение о конфиденциальных переговорах в Гельсингфорсе, он решил для себя, что столкнется с ультиматумом – освободить немедленно оккупированные территории. Во имя ненужных жертв. На это можно пойти лишь на специальных условиях. А почему именно Гельсингфорс? Зачем встречаться у угро-финнов, приписанных к Российской империи? Не лучше ли царю приехать в Берлин?.. Придумал и рассмеялся от собственной выдумки. Остроумно. Хочет переговоров – пусть едет в Германию. В пломбированном вагоне, чтоб никто не догадался. Если бы Ники пошел на эту глупость, то с самого начала оказался бы в двусмысленном положении, и с ним можно было бы делать что угодно. Сыграли бы в преферанс, выпили бы чаю и оставили бы всё как есть. Что завоевали, то наше. А то, что он потерял, – его воспоминания. Только Ники бы после этого растерзали русские патриоты. Но хорошо ли это – огромная страна без бородатого Ники?

«Предложите ему Берлин», – сказал он в Министерстве иностранных дел. Отдал распоряжение и призадумался: разумно ли перегибать палку? Этими перегибами он страдал уже пару лет. Миллионы германских марок, которые он отдал на антивоенную пропаганду в России, – социал-демократы помогли и взяли! – грозили ему полным конфузом. В Германии зрела революция, причем на деньги, которые он переправлял большевикам!.. Странное дело. Или курьеры присвоили себе часть средств, или сам Ленин передал их обратно в Германию, но только почва под ногами у кайзера начинала дрожать. У плебеев нашлись вожди, нашлись и средства, и недовольство от затянувшейся «победоносной» войны грозило превратиться в шторм.

Из Министерства иностранных дел доложили: «Нет, не хочет. Настаивает на Гельсингфорсе». А что такое этот Гельсингфорс?

Ему говорили, что в Финляндии всегда зима. Много сосен и замерзших озер. Народ груб и малограмотен. Учиться не любит, но пьет и работает за двоих. А почему бы не потребовать у Ники, чтобы он отпустил Финляндию на свободу? Потребовать можно, но зачем? Чтобы уменьшить Россию, она и так слишком большая. Но если от океана отнять ложку воды, кто увидит, что он обмелел? Никто. Значит, требовать можно лишь назло – чтобы унизить «русского Гамлета» и показать ему его истинное место.

Он запросил справку о Гельсингфорсе. Ему принесли через полчаса. Основан шведским королем Густавом Васа в 1550 году. Неинтересно. Только шведов нам не хватало. Передан России, как и вся Финляндия, в 1809 году по Фридрихсгамскому мирному договору. Зачем? Значит, и мы, немцы, тут постарались. А зря. Ошибка, которую необходимо исправить. Великое княжество Финляндское под протекторатом России – глупость, граничащая с преступлением. В годы Крымской войны город обстрелян англо-фран-цузской эскадрой. Вот это уже теплее. Жаль, что разрушений оказалось мало. А почему эскадра не дошла до Санкт-Петербурга? Еще одно упущение западных держав. В 1870 году построена железная дорога, соединившая Петербург и Гельсингфорс. Вот оно что. Ники в своем бархатном салон-вагоне, не выезжая за границу, хочет прикатить в холодную Чухонию и навязать кайзеру унизительный мир. Не получится. Старики злопамятны. Я ему этого не позволю и не прощу.

Однако к вечеру Вильгельм получил из Министерства короткий и обстоятельный доклад. В нем утверждалось, что русская армия разложена совершенно, что ее близкая победа – блеф царских генералов и промышленников, не способных обеспечить ее нужды в военное время. Приводились доводы, которые говорили, что Ники, по всей вероятности, запросит у Германии унизительного мира, чтобы предотвратить революцию в собственной стране.

…Вильгельм шел по заснеженным дорожкам Сен-Суси, опираясь на палку и время от времени сшибая ею снег с обледеневших деревьев. Весна в этом году приходила с опозданием. В положении обеих стран находилось много рифм. Усталость. Ожидание внутренних потрясений. Потеря ориентиров и неверие в собственную победу. Что ж, можно рассмотреть и Гельсингфорс в качестве возможного места для переговоров. Но я должен его унизить. Этот мальчишка должен знать свое место. Унизить, запугать, а потом подписать почетный для Германии мир. Быть может. И все силы бросить против англичан и французов. Неотесанных и диких американцев я не принимаю в расчет. Слишком много чести.

Вильгельм Второй направлялся к Большому королевскому дворцу, где располагалась его резиденция. Дворцы Царского Села казались макетом перед громоздким великолепием логова Гогенцоллернов, возведенного Фридрихом Великим в XVIII веке.

Наступала затяжная весна тревожного 1917 года. Кайзер не знал альтернативы. Не знал, что в случае неподписания с Россией сепаратного мира этот громадный дворец будет разрушен через тридцать лет ударами англо-американской авиации. На уцелевших руинах аккуратные немцы будут справлять свою нужду, а в 1959 году остатки дворца снесут, оставив лишь задние конюшни. Зато на исходе ХХ века здесь построят синематограф, где будут демонстрироваться ленты эротического содержания.

Человек ограничен и конечен в своем взгляде на бесконечный мир. И в этом его главное отличие от Бога. Если бы было по-другому, то Вильгельм умер бы сейчас на этих дорожках из-за отчаяния и позора, которые готовит будущее. И врачи бы констатировали внезапную смерть от апоплексического удара.

4

Не знаю, откуда она пронюхала. Откуда ей принесли удушающую для ее гордыни весть. У нее есть свои доносители, я это знаю. Кто из правительства? Разберемся. Но только она сказала мне перед сном:

–  My darling , нам нужно серьезно переговорить!

– Я весь внимание, мое солнышко!

– Что такое есть Гельсингфорс?

– Столица княжества Финляндского… А что, моя дорогая?

– Зачем вы собираетесь туда уехать?

Вот он, выстрел. Убила наповал. Узнала, что у меня есть от нее тайны, сейчас еще придется врать. Ведь я уже в голове своей всё придумал и уложил: я снова еду в Могилев в Ставку, а сам в это время…

– Я никуда не собираюсь ехать.

Первый прокол. Я подстриг бороду, а значит, она видит, как я покраснел от собственной лжи.

– Мой бедный глупый мальчик!.. Вы опять врете!

– Нисколько.

– У вас в Гельсингфорсе любовница. Давно. Или?..

– Нет. Это исключено!..

Он произнес эти слова с таким искренним испугом, что императрица поверила: правда!

– Сядем, – предложила она и первая присела на широкую супружескую постель.

Разгладила на коленях прозрачный фиолетовый пеньюар. Ее колени были круглыми и гладкими, как у любой полноватой женщины. Легкий дым ночной рубашки скрашивал неровности кожи с крупными порами и волоски под коленями, которые она срезала английской бритвой. От этого кожа ее становилась шершавой, но он любил гладить эти ноги, когда ладонь слегка покалывало от коротких обрезанных волосков. Это было детское ощущение, возвращавшее его к телу матери. У матери на руках выступали крупные цыпки, когда ей бывало холодно, и он любил их царапать ногтями.

– Нам нужна полная победа над Германией, – медленно и сурово произнесла Александра Федоровна.

– Кому это – нам?

– Вашему царствующему дому.

– А что вы подразумеваете под победой?

– Кайзер у ваших ног, – объяснила императрица. – Мерзкий старик просит пощады. Вы пинаете его сапогами. А в Берлине пируют наши доблестные казаки.

– Отчего не иначе?..

Пытаясь скрыть волнение, он начал быстро ходить по спальне.

– Вас не оскорбит, если я закурю?

– Иначе, – пояснила она, – это вы под сапогами кайзера.

– Нет. Все может быть по-другому.

Не дожидаясь ее согласия, Николай Александрович закурил папиросу без мундштука.

– По-другому… Это компромисс. Условия его должны составить дипломаты. Компромисс и взаимоуважение. Мы заключаем мир в тех границах, которые были в августе четырнадцатого. Без аннексий и контрибуций. Братский мир. И оплакиваем свои жертвы. И русские, и немецкие.

– Причины?

– Невозможность победы, – очень тихо произнес царь.

– Вы предаете Россию, – твердо сказала жена.

Ее крупная грудь начала подниматься, как волны моря. Лицо покрылось нездоровым румянцем. Он быстро затушил папиросу и руками стал разгонять дым.

Императрица откинулась на подушки, она задыхалась. Он заметил пот у ключиц и за ушами. Торопливо открыл окно, в комнату влетел мороз весенней ночи.

– Руссн… од… Ам… ира… – прошептала она уже полную невнятицу.

Когда Александра Федоровна волновалась, то язык ее превращался в тарабарский, она опускала буквы и слоги, горло хрипело, и на губах выступала пена.

– Я пошутил!.. Слышите?! Пошутил!..

Трясущимися руками налил ей минеральной воды из бутыли и стакан поднес к губам. Она сделала пару крупных глотков, в горле забулькало и заурчало.

– Русский народ не простит вам мира, – медленно сказала Александра Федоровна. – Он хочет войны.

– Конечно, – согласился государь. – Воевать очень приятно. Окопы, вши и вообще…

Он всхлипнул. Но скорее от смеха, чем от слез.

Императрица заметно успокоилась. Аккуратно взяла мужа за уши и притянула к себе. Это выражало ее величайшую ласку.

– Вы говорите мне правду? – она пытливо заглянула в его глаза. – Вы не кончите эту войну позорным для себя миром?

– Несомненно.

– Поклянитесь.

– Чем?

– Нашей любовью. А лучше родиной поклянитесь.

– Клянусь, – легкомысленно сказал государь. – Но вы, наверное, запамятовали… Спаситель просил: «Не клянитесь. А скажите просто да или нет».

– Так да или нет?

– Да!.. – произнес Николай Александрович выспренно. – Конечно!..

И даже поднял правую руку вверх, распрямив ладонь. «А в чем я клянусь? – спросил он сам себя. – Непонятно. Забыл».

– Идите сюда, противный мальчишка! – императрица обняла его и с силой уложила на постель рядом. – Я сама вас раздену, – сказала, слегка задыхаясь. – Будто вы еще маленький. А я – ваша матушка или гувернантка.

– Да, – ответил он, – да!..

…Через четыре дня государь выехал поездом в Гельсингфорс под именем князя Владимира.

5

Встреча готовилась торопливо. А точнее сказать, почти совсем не готовилась. За такое время она и не могла быть подготовлена.

Повестки переговоров никто не знал. Неожиданное согласие Вильгельма на приезд было скорее обузой. Конфиденциальность встречи обеспечивалась смущением самих переговорщиков. Оба подложными именами защищались от возможной огласки.

– Вы знаете, что Финляндия – это центр русской смуты? – спросил государя в вагоне граф Фредерикс.

Николай Александрович был неприятно изумлен.

– Разве? Мне в Царском никто об этом не доложил.

– А вы и не просили.

И это было правдой.

– Полноте, граф. Неужели хуже Петрограда?

– Нет, не хуже, ваше величество.

– Вот видите… Самое страшное мы уже испытали.

– Но там есть Красная гвардия Финляндии, – бесцветно сообщил Фредерикс.

– Одна?

– А вам разве мало?

– В Центральной России – около двадцати подпольных террористических групп. А тут – только одна гвардия… – сказал царь, зевнув и прикрыв рот ладонью.

«Он сошел с ума, – подумал граф. – Двадцать террористических групп… если бы!.. У нас каждый студент – это обособленная террористическая группа!»

Ему было очень плохо. В последних числах февраля разгневанная толпа сожгла его каменный дом в Петрограде, а он в это время был в Могилеве вместе с государем. Вернувшись на пепелище, урожденный барон понял, что никогда не сможет стать полноценным графом и что нужно бежать куда глаза глядят.

– А откуда взялась гостиница «Socie 1 te 2 » ? – спросил Фредерикс терпеливо и тихо, ничем не выдавая своих чувств.

– Что вы имеете против нее?

– Ничего. Просто, мне интересно, чем руководствовались вы, ваше величество, выбирая место встречи?

– Я эту гостиницу запомнил. Она была в одной из записок, которую мне подавали…

А о чем была эта записка, он забыл… – с ужасом подумал министр двора.

– Не лучше ли поискать другую? – тактично предложил граф.

– А что вас настораживает?

– Просто в Гельсингфорсе, наверное, есть другие порядочные гостиницы.

– Не знаю, не слышал. Пусть будет эта… Не все ли равно?

– Как вам угодно, ваше величество, – сказал граф, поклонившись, а сам подумал: Конец. Пропали!..

Гостиница «Socie1te2» в центре города была традиционным местом встреч русских социал-демократов.

О приезде государя знал лишь местный генерал-губернатор Зейн. Эта тяжелая во всех смыслах весть застала Франца-Альберта Александровича на озере Пяйянне, где наместник проводил короткосрочный отпуск, занимаясь подледной рыбной ловлей, которая кое-как прогоняла сплин. Последний месяц жили лишь слухами о скором отречении Николая и провозглашением в России парламентской республики. Но отречение запаздывало, а республика не вытанцовывалась. Весеннее наступление передохнувшей армии, о котором много говорилось, могло внести в этот кроссворд некоторую ясность. И победа, и неудача звали бы к определенности. Неудача могла бы стать последней, а победа упрочила бы положение царствующего дома. Но ничего не происходило. Оставалась лишь рыба, скука и надежда на скорую отставку.

Скучать генерал-губернатор не слишком привык. В этой пришитой к России наспех провинции, где действовала сепаратистская организация «Война», насчитывающая десять тысяч членов, и Красная гвардия Финляндии, численность которой никто не знал, вообще было не до скуки. Разве будешь скучать, сидя на бомбе, тем более чухонской? Нет. И тысячу раз нет. Однако, привыкнув за восемь лет работы к своему месту и обзаведясь здесь друзьями, Зейн понял, что на бомбе можно не только отдыхать, но и скучать. Бороться с сепаратизмом финнов не было никакой возможности, потому что это была их земля. Так же, как и уравнять русских с местным населением. Русские были стеснены в правах внутри собственной империи… вы слышали о таком нонсенсе? Разве британцы были стеснены в правах в Индии по сравнению с индусами? Сама постановка подобного вопроса была абсурдной. Но после беспорядков 1905-го Финляндия расширила свою автономию, и это ударило прежде всего по русским, которые не могли занимать общественную должность без знания финского языка. Несправедливо!.. В государственной службе есть только один язык – бюрократический. Он – язык будущего, а бюрократ – центральная фигура накатывающей на мир новой эпохи. Это Франц-Альберт Александрович чувствовал всей своей кожей и скучал еще больше.

Приезд в Гельсингфорс государя вместе с министром двора смешал карты и породил панику. Зачем приехал? С инспекцией? Генерал-губернатор предложил Николаю свою резиденцию, но государь отверг ее, предполагая поселиться в обычной гостинице, чтобы соблюсти конфиденциальность. И выбрал по-чему-то «Socie 1 te 2 » , у которой на всякий случай поставили несколько жандармов. Они не могли обеспечить безопасности, но от всех других мер защиты Николай Александрович решительно отказался, чтобы не привлекать к себе внимания. Его остриженная борода делала его моложе, и если бы можно было закрасить седину, то государь напоминал бы гимназиста, который никак не может сдать выпускные экзамены. Наместник подумал, что за царским экспромтом стоит сенсация, но какая именно – не знал.

Был конец марта. Днем светило солнце, а вечером налетала ледяная крупа, обращавшая весну в бегство. Пустые заснеженные улицы без извозчиков и автомоторов напоминали деревню. Каменные низкорослые дома жались друг к другу, пытаясь согреться. Подсвеченный электрическими фонарями «Socie 1 te 2 » выглядел айсбергом в ледяной пустыне.

Государь не спал уже несколько ночей и курил одну папиросу за другой. Фредерикс, которому ничего толком не объяснили, лишь вздыхал. Из адъютантов никого не взяли, и на всей поездке лежал тяжелый отблеск импровизации. Государыня оказалась права: ничего, кроме любовницы и амуров, в голову не лезло, потому что это было логично. Об обменом телеграммами с немцами знали только министры двора. Николай Александрович наказал старику купить ананасов, шампанского и бельгийского шоколаду с черной икрой в придачу. Девушки предпочитают лафит с апельсинами, – подумал про себя Фредерикс, но купил всё, что требовали.

Вечером 3 апреля скромные яства были выставлены на стол в гостиной. Николай Александрович то бросался к задрапированному окну, выглядывая на темную улицу, то садился возле разожженного камина и кидал в огонь переломленные спички. Он сильно волновался.

В дверь постучали. Граф Фредерикс открыл ее и обмер: в номер вошли три немецких генерала в полном обмундировании. Четвертым был… Боже мой!.. Кайзер в позолоченной парадной каске. Они возьмут его в плен! – пронеслось в голове у старика.

– Мальчишка! – грозно пропел Вильгельм, отдавая шинель военным. – Сосунок и молокосос!.. Предатель!..

Он говорил по-немецки.

С самого начала переговорщики оказались в неравном положении. Государь приехал в непривычном для себя штатском платье. Дорогая французская тройка (он надевал этот костюм второй раз в жизни) была слегка великовата. Бравый старик же явился перед ним в полной своей славе, от которой можно было залезть на стену. Чего ты вырядился, дядя? Кому светишь своим позументом? Охочей до скандалов прессе?

– Мальчишка! – повторил Вильгельм. – Я съем тебя без горчицы и соуса!

– Откройте нам вина, – прошептал государь Фредериксу.

Ему стало чуть-чуть смешно. Переговоры начались так, как он и думал, – с демарша престарелого кайзера. Все прогнозируемо и знакомо.

– У меня пятнадцать корпусов и ни одного труса!..

– А у меня – пятнадцать тру2сов и ни одного корпуса. Что из этого? – спросил Николай, щурясь.

– Я дойду до Царского Села и подниму над ним германский флаг!

Старик наслаждался своим вдохновением. Он не понимает юмора, – пронеслось в голове у Ники. – Старый никчемный идиот. Что его держит на этой земле? Гордыня и армия!..

В стену полетела пробка от шампанского, но струя полилась прямо в бокалы, не уронив на пол ни капельки, – Фредерикс знал свое дело. От этого выстрела кайзер вздрогнул и схватился за декоративный кинжал.

– Я заколю тебя!..

– Каску снимите, – предложил государь.

– Молчи, щенок! Эта каска – все, что у меня осталось!

– Я куплю вам другую. С русским орлом.

– Русский орел – это воробей! Его можно сбить обыкновенной рогаткой!

– Чего же за три года не сбили? – поинтересовался государь.

– Не было надобности. Я щадил твое самолюбие.

– Спасибо. Я всегда верил в вашу порядочность.

– А я – в твое легкомыслие!

– Мы оба оказались не совсем правы. Порядочность сильно постарела, а легкомыслие стало тяжелым, как мокрый песок.

– Что? – пробормотал полуглухой Вильгельм, напрягаясь и понимая речь только по шевелящимся губам. Последняя сентенция была для него сложна.

Он снял каску и вытер пот со лба.

Пригладил рукой на голове редкие седые волосы. Три генерала, не раздеваясь, смотрели на государя оловянными глазами памятников.

– Всех – в бараний рог! И тебя – в бараний рог! И его – в бараний рог, – произнес кайзер еле слышно и указал на графа.

– Я и так перекручен, – сказал Фредерикс. – Так что не стоит беспокоиться.

Он передал кайзеру бокал с шампанским.

– Зачем? – спросил Вильгельм.

– Будем пить за мир между двумя нашими домами, – предложил Николай Александрович.

– Я могу выпить только за полную победу…

– Конечно. За полную победу здравого смысла.

– Ты подпишешь капитуляцию, и в этом будет здравый смысл, – пробормотал Вильгельм, задыхаясь.

– Пожалуйста. Когда подписать?..

Кайзер вгляделся в Николая с тяжелым вниманием троюродного дяди. Юнец валял перед ним дурака. На сколько он меня младше? – подумал Вильгельм. – На десять лет? Да нет, на целую эпоху!.. В письмах русский царь называл его кузеном Вилли, и это было привычно для него. Но сейчас такое обращение было невозможно, поскольку в комнате находились чужие люди.

Государь повернулся к Фредериксу.

– Пишите под мою диктовку…

Вильгельм почувствовал растерянность. Мало того, что ему пришлось читать речь Ники по губам, но странная сговорчивость последнего могла таить в себе серьезные подводные камни.

– Ты чего это удумал, умник? – спросил он с подозрением.

– Вы же сами предложили капитуляцию. Я ее сейчас и продиктую…

– Но мы не оговорили условия…

– Без условий. Какие могут быть условия у полной капитуляции?..

Вильгельм в смущении посмотрел на одного из генералов. Тот кивнул, мол, вы всё поняли правильно. Свершилось!..

– Пишите, – сказал Николай Фредериксу и начал диктовать: – «Во имя блага наших народов и царствующих домов мы, Николай Второй, император всероссийский, и кайзер германский, король Прусский Вильгельм…»

– Второй, – подсказал старик, показав два пальца, чтобы было наглядней.

– «…договариваемся о полной демобилизации наших армий и отводе их за границы, сложившиеся в Европе на август 1914 года. Без предварительных условий. Без аннексий, контрибуций и репараций. А лишь по законам любви и уважения друг к дру-гу, заповеданных Господом нашим Иисусом Христом…»

– Нет!.. – отрезал старик.

– У него другой Бог, – предположил Фредерикс с каменным лицом. Но предположил по-русски, чтобы кайзер ничего не понял.

– Что вам не нравится?

– За нами остаются отвоеванные территории – Литва и Польша. Ни на какие другие условия Германия согласиться не может.

– Как странно! – заметил царь. – Я считал, что мы с вами друзья.

– А я считал, что ты добрый мальчишка. А ты злой.

– В чем же моя злость? Чтобы оставить за Россией то, что ей принадлежит по праву?

Вот оно что!.. – подумал Вильгельм. – Я участвую в балагане!

– Прошу меня извинить, господа, – сказал он, вставая. – Но об условии мира договорятся наши войска на поле боя.

Он нахлобучил на голову каску. Сказал, обращаясь к Ники:

– Я думал, ты умнее.

Ему подали шинель. Он пошел к двери, но слегка ошибся. За ним водилось в последние годы – промахиваться мимо двери, которая ведет к выходу. И Николай Александрович об этом знал. Он как бы ненароком перегородил дверь из номера, и кайзер открыл другую, за которой стоял освещенный яркой лампой бильярдный стол.

– Это что такое? – спросил Вильгельм, щуря глаза от света.

На газоне сукна лежала сладкая пирамида из неразбитых шаров. Два кия, как рапиры противников, звали к бою, который был слаще меда и вина.

– Это – самая лютая война, – сказал русский царь.

Вильгельм заинтересовался. Как загипнотизированный Месмером, он обошел стол кругом, положил шинель в кресло и одернул на себе китель.

– В этой войне тебе ничего не светит, сынок.

– Как знать, кузен Вилли, как знать, – пробормотал государь. – Извольте выбрать себе оружие.

– На что играем? – спросил кайзер, внимательно осматривая кии и взвешивая их на руках.

– На Прибалтику.

– На Прибалтику? Идет! Я давно собирался отобрать у тебя Ригу.

– Зачем она вам?

– А порт?

– У вас уже есть порт Кёнигсберг.

– Мне нужна Рига.

– Никогда.

– Тогда разбивай!..

– Предоставляю это право вам!..

Вильгельм натер кий канифолью. И без разворота, одним легким невесомым движением разбил пирамиду. Да так успешно, что целых два шара полетели в лузы.

Раздались аплодисменты. Три генерала, стоявшие на пороге игровой комнаты, выразили свой восторг.

– С Ригой попрощайся, – сказал Вильгельм, окрыленный первым успехом. Животный магнетизм бильярда оказался сильнее – старик забыл обо всем.

– Еще не вечер, – выразил свое мнение Николай Александрович, обходя стол по периметру и внимательно проследив расположение шаров.

– Именно. Для тебя – полная ночь!

Он снова ударил, но неудачно. Шар вылетел с поля и грохнулся в стену. Кайзер с досады крякнул.

Граф Фредерикс вышел в другую комнату, не в силах смотреть на то, как делается большая политика. А после Риги… Что он поставит на кон? – пронеслось в его мозгу.

Услышал удар, потом другой… И полная тишина со стороны немцев. Неужели выиграл?..

– Да, – донесся усталый голос кайзера. – Да!..

Что он хотел сказать?

– Ваша воля, но первым играет дядя Коля, – сказал Николай Александрович по-русски и ударил.

Лучше бы он кайзера ударил, а не шар. Не промахнулся бы…

– Брунгильда девственность несла и этим летом понесла!..

Это уже говорил кайзер. Какая пошлость! При чем здесь горькая судьба невинной девушки?

– Маша была робкая, на любовь торопкая…

Нет, это невозможно слушать!.. Фредерикс лег на диван ничком и закрыл голову подушкой.

6

В лазарете Красного Креста маленького городка Беелиц земли Бранденбург лежал молодой ефрейтор, раненный осколком в бедро в битве при Сомсе. Этот человек ничем не выделялся из общей военной массы и по складу более напоминал солдата, чем офицера. Церемоний не любил, денщика не имел, вставал рано, а засыпал поздно, читая под одеялом при свете фонарика классическую немецкую литературу, а также английскую и французскую на языке оригинала. «Страдания юного Вертера» Гёте – это была его настольная книга. Из некрасивого острого лица с пристальными глазками выглядывала мышь. Он часто смотрел этими глазками поверх головы собеседника, думая о чем-то своем, и тогда был похож на сомнамбулу. На что он смотрел, о чем думал? Имея больные легкие, он пошел на фронт добровольцем, горя патриотическим чувством, – так, во всяком случае, казалось со стороны. На самом же деле молодой человек искал свой особый путь, чутко прислушиваясь к собственным снам, небу и музыке Вагнера.

Сны были невразумительны и невнятны. Часто виделся покойный отец, у гроба которого сын страстно рыдал, обнимая его руками и не давая опустить в землю. Перед войной отец приснился ему в цветущем саду, указывая пальцем куда-то вдаль. Алоис был почти атеистом и ненавидел церковь, так что явления его после смерти говорили о том, что и для богохульников на том свете подготовлен свой укромный уголок.

В небе, которое молодой человек наблюдал через телескоп, творилась мистерия, требовавшая специального толкователя. Клубящиеся гиганты глядели сверху и силились что-то сказать. Звезды по ночам сыпались подобно спелому гороху, и один раз он успел загадать желание, покуда звезда не окончательно упала, – стать отцом-благодетелем для всех немцев. А может быть, и для всего остального мира.

Вагнер требовал подвига. От звуков барабанов молодой человек испуганно вздрагивал, флейты и скрипки звали в полет – прочь от осколков разбитой семьи, отягощенной кровосмешением, прочь от бюргерского уюта австрийской деревни Фансхофен, где прошло его детство. Прочь от артистической и гомосексуальной Вены – что могут сказать о подвиге эти длинноволосые художники и поэты, вся миссия которых – служить собственному пороку?..

Он сам был одним из них. Перед войной он зарабатывал тем, что перерисовывал открытки на холст, превращая их в художественные полотна. Ефрейтор вообще неплохо рисовал, и провал его на вступительных экзаменах в Венскую художественную школу целиком лежал на совести приемной комиссии и ректора. Последний посоветовал заняться архитектурой. Под впечатлением его слов молодой человек начал мечтать о том недалеком времени, когда центр Берлина станет его личной усыпальницей. Все постройки, большую часть которых придется снести, будут лишь преддверием величественного пантеона, в котором ляжет он сам. Но там будет покоиться лишь его бренное тело. Душа же, поселившись в слое германской метакультуры, будет наблюдать сверху на дело рук своих, и светловолосые ангелы с чистой арийской кровью, летая рядом, споют ему песню любви и радости. О, это невозможно пережить без слез! Это будут светлые слезы отца, чья дочь – страна – впитала лучшее, что ей дали, обретя наконец гармонию силы и социального равенства. Размышляя о собственной великой смерти, он беззвучно рыдал в подушку.

Начавшаяся внезапно война указала на некий путь. Молодому человеку исполнилось двадцать пять лет. В австрийской армии он воевать не хотел, потому что там служили евреи. Он пошел на Западный фронт в качестве рядового Баварского пехотного полка и уже через год услыхал первые разговоры о том, что эта война кончится ничем и что ее восточный аспект есть прямое нарушение воли великого Бисмарка, призывавшего немцев никогда не связываться с Россией.

О громадной славянской империи молодой ефрейтор ничего не знал, ее первоначальные успехи в битве с Германией никак не оскорбили его патриотического чувства. Но всего лишь через два с половиной года он был скорее исключением в германской армии, кто верил в ее конечную победу.

Шумная виктория страны, с которой он решил связать все свои мысли и чувства, была необходимостью, залогом того, что жизнь его просветит всем, словно падающая звезда. Поражение и капитуляция, о которых он не хотел думать, были бы его личным унижением, его личной болью, требовавшей отмщения.

Полученное ранение оказалось тяжелым и требовало серьезного лечения.

Поначалу он томился тоской в провинциальном Беелице, который весь обслуживал огромный военный госпиталь и был к нему приложением.

Потом взялся за старое – начал читать и рисовать.

Он лежал в огромном зале со стонущими и иногда умиравшими людьми. Вся палата была перегорожена ширмами, которые создавали подобие приватности. Когда лежишь за ширмой, никто не видит твоего отчаяния и боли, а лишь услышит о них через стон.

Сегодня была назначена очередная перевязка – последняя, как оказалось позднее. Смешливая и пухлая медсестричка Паолина (ее бы откусить и съесть, как пирожное!..) сняла с него прежние бинты, и усатый доктор через очки посмотрел на рану.

– Фамилия и звание?

– Шикльгрубер-Гидлер. Ефрейтор Первой роты Баварского резервного пехотного полка.

– Опасность гангрены миновала, – сообщил врач. – Как самочувствие и настроение? Наверное, сильно скучаете?..

– Я не знаю, что такое скука.

– Он все время читает, – наябедничала Паолина. – Даже по ночам.

– Это зря, – пожурил врач. – Сон лечит. Сокращая его часы, вы лишаете свой организм необходимой энергии выздоровления.

– Я уже выздоровел, – сказал Шикльгрубер. – И хочу в окопы к своим товарищам.

– Окопы скоро зароют и на их месте разобьют клумбы с цветами.

– Именно так, господин профессор. После нашей победы и безоговорочной капитуляции противника!

– Этот вопрос, кажется, будет снят с повестки дня…

Гидлер удивленно посмотрел на доктора.

– Вы разве не читали сегодняшних газет?

– Их не хватает на раненых, – сообщила Паолина. – И я приношу газеты после того, как с ними ознакомится лечащий персонал.

– По-видимому, будет заключен мир. Без победы и поражения. Проведены сепаратные переговоры в Финляндии. Наши жертвы могут оказаться напрасны…

Гидлера будто ударили по лицу хлыстом. К такому обороту дел он не был готов. Поражение в войне или победа толкали бы к активным действиям, его действиям. Но средний вариант предполагал полную бессмысленность дальнейших мероприятий. Тепленький средний вариант, где нет унижения или торжества… Нет! Со средними чувствами жить невозможно! С ними живут только сытые бюргеры, размн жающиеся как крысы и не имеющие представления о Вагнере, Гете, о всей той лучезарной и ослепляющей громаде, которая скрыта внутри германской культуры. Если этот дух сейчас не освободить с помощью победы или поражения, то он пролежит под спудом, сгниет там вместе с бюргеровскими драными носками!..

Ефрейтор почувствовал головокружение. Побледнев, он пошатнулся и сел на стул, быстро подставленный под него Паолиной.

Врач равнодушно пощупал пульс.

– Накапайте ему валерьянки, – приказал он. – Нельзя быть столь впечатлительным, мой молодой друг!..

…Он вышел из перевязочной на ощупь, как ослеп-ленный Эдип.

Если сепаратный мир состоится, то реконструкция Берлина под его усыпальницу сделается невозможной. Как и военные подвиги. Германия не выполнит своей исторической роли – быть катализатором ре-волюционно-мистических изменений во всем западном мире. И мне, скорее всего, придется снова стать копиистом. Цветочки в вазе, глупая натурщица с голой грудью, мелкие волны в мутном Рейне… тоска! Нужно попробовать стать великим писателем. Создать, например, нового «Фауста», имея в виду собственную жизнь. А потом застрелиться, как Вертер. Но кто оценит мой добровольный уход? Найдется ли в мире хотя бы одна любящая душа, что засвидетельствует: да, это был великий человек! Но раскрыться его величию помешало национальное предательство. О, если бы вместе с пулей в собственное сердце можно было бы уничтожить всю Германию!.. весь этот мир с его толстыми детьми, распутными матерями и опухшими от пива отцами, храпящими, как водосточные трубы во время дождя?! Позднее его лучший друг-авиатор скажет: десять бомб – на врага и одну – на Берлин, самую большую… После нее – только чистое поле и легкий свежий ветерок!..

Выжженный дотла пустырь, дающий шанс новой неизвестной жизни… Какая простая и возвышенная мечта!

Его трясло, как в детстве, когда отец укладывал его на деревянную скамью, расстегивал свой ремень, пахнущий затхлостью, и махал им над головой сына перед тем, как ударить по мягкой филейной части…

Нервы! Он никогда от них не вылечится.

7

…Газета выпала из рук Владимира Ильича.

– Это что такое?!

На него невозможно было смотреть. Кровь бросилась в голову, глаза налились ядом вперемешку со слезами. Он стал похож на разъяренного калмыка, которому вместо кумыса налили пустого кипятка.

– Говорят, это бразильский кофий, – сказала Надежда Константиновна.

– Говорят, что боженька с неба спустился. И накормил одной селедкой целый полк. А здесь – еще фантастичнее, – Ильич имел в виду утреннюю газету, но Крупская этого не поняла.

– Партия экономит на всем и покупает кофий с цикорием.

– Почему?

– Потому что нужны средства на вооружение рабочих.

– Пусть вооружаются рогатками. Революция отменяется, – горько сказал Ильич.

Самое худшее, то, что виделось ему в кошмарных снах, произошло и навалилось, как раненый медведь на беспечного охотника.

– Слава Богу! Теперь я спокойна, – сказала Крупская.

– Что вы спокойны? О чем вы спокойны?.. – набросился на нее муж. – О том, что мы останемся без работы?

– О том, что мы возвратимся обратно в Цюрих. К настоящему кофию.

– Дудки, – сказал Ленин. – Кофию нам не дадут и в Цюрихе. В кредит, во всяком случае. А без кредита я его пить не буду!..

В его голове, как молния, промелькнул сюжет: партия разбегается на следующий день после подписания мира с немцами. Кассу присваивает себе Ганецкий или тот, кто имеет к ней доступ. Он сам идет работать к богатому Парвусу в качестве мажордома. Потом убивает его, чтобы завладеть деньгами. Но их не оказывается, в сейфе лежат лишь закладные и просроченные счета. Его арестовывает полиция. А из Америки Лев Давидович пишет Ильичу секретное письмо: «Допрыгались! А я ведь вас предупреждал!..»

– Вы погодите… Нужно во всем разобраться… Вечно вы танцуете без музыки!..

Крупская приставила к носу очки и начала читать первую страницу непролетарской газеты «Живое слово», которую Ленин предпочитал пролетарским. Он бы читал в России немецкие, если бы они были. Всевозможные «Правды» и «Голоса рабочих» он просматривал как повинность, чтобы знать, в чем ошиблись товарищи и где они оступились.

– Но ведь переговоры лишь начались… – робко подала свой голос жена.

– Но ведь начались же!

– И что же? Может, они продлятся месяц, а то и целый год… И потом, вы сами все время пишете о мире и окончании войны. Это значит, что царь стал вашим союзником.

– Я пишу о мире, когда большевики возьмут власть. Но не ранее!..

Нужно играть на опережение! – мелькнуло в голове Ленина. – Пока они там телепаются, захватить почту и телеграф. Великолепненько!.. Царь возвращается в Царское, а там вместо его дворца – приют для инвалидов!..

– А почему они договариваются в «Socie 1 te 2 » , в нашей штаб-квартире?

– По незнанию.

– По куражу, – не согласился Ленин. – Они издеваются над нами!

Вот я и нашел, что меня взбесило. Гостиница!.. Это надо же – залезть в наш угол, когда у них полно своих! Ведь это какой-то знак! Важный знак. Но что под ним? Зловещий айсберг или грязная весенняя жижа?

– …Сахарку не найдется? – спросил Михаил Иванович Калинин, появляясь в дверях с закопченным чайником.

Весь он был домашний и свой. В бороде запутались крошки черного хлеба.

– Вприкусочку или рассыпной? – спросил его душевно Ильич.

– А какой есть, – сказал Михаил Иванович.

– Тогда получите!..

Ульянов сгреб его в охапку и выставил за порог. Чайник ударился об пол и покатился прочь с железным стуком.

– Я ему голову оторву! – пообещал Ленин, закрывая дверь на замок.

Гостиница. Политический символ. Чего? Подпольной борьбы и подпольного подвига. В ней расположились два европейских монарха. Две реакционно-поли-тических твари. Зачем? Чтобы возглавить революцию!.. – жахнуло в его голове.

– Они просто заняли нашу крепость, показывая свою власть, – сказала Крупская, откладывая газету. – Так ведут себя дети. Серьезные политики встречаются во дворцах.

– Но петух уже прокукарекал. Дождичек прошел, и грибы не только народились, но и зачервивели…

При чем здесь грибы? Зачем я ей сказал про грибы? Я ведь не отличу сыроежку от мухомора. Нужно провести срочное заседание ЦК. Кто сейчас в городе? Зиновьев? Хорошо. Он поддержит всё, что я предложу. Сталин? На него надежды мало. Будет молчать и курить трубку. Бывший главный редактор «Правды»… Курам на смех! А ведь знает, паразит, что я не курю!.. Ни одного дельного человека, кроме меня, ни одного некурящего!.. Троцкий! Он не курит. Где он?..

– Арестован в Галифаксе, – ответила Надежда Константиновна, залезая вовнутрь его головы.

– Нужно кооптировать его в члены ЦК, и как можно скорее.

Этот сможет. Но где его взять? Он даже не большевик. Чепуха!.. Примем и наградим неподъемным делом. Этим и потопим.

– Будем спешить, – произнес он вслух. – Вчера рано, а завтра поздно.

– И завтра – рано. Вообще рано. Вы не находите?.. – спросила жена.

Ленин пожал плечами.

А про себя вдруг подумал: Революции не будет. Какая радость!..

Глава пятая Революция будет!

1

По возвращении в Царское Село кто-то бросил в его кабинет гранату. Она не разорвалась, слуга сгреб ее веником в железный ковш и на вытянутых руках вынес во двор. Возникал вопрос – а взрываются ли русские гранаты на поле боя? Ответа не было, и это одно подтверждало правильность начавшихся сепаратных переговоров. Нужно было заключать мир как можно скорее. Уже в поезде государь решил, что подпишет мир на любых условиях. Теперь должны были работать дипломаты и опытные переговорщики, которых не было. Имелись политики. Была пена на губах, налитые кровью глаза, клятвы верности России. А если составить делегацию из представителей всех политических партий, представленных в Думе? Милюков, Родзянко, Гучков, Шульгин, Керенский… Должна ли быть оппозиция? Например, социал-демократы и эсеры? Я их совсем не знаю, особенно большевиков. Последние, впрочем, и не представлены в нынешней Думе. Возглавит делегацию премьер-министр князь Львов, с которым у меня – один холод и ничего не значащая формальность. Дума сформировала правительство за моей спиной, и я обижен. Но эту обиду нужно скрывать, а не выставлять напоказ. И что это будет – разные политические партии в одной делегации? Все передерутся, а Вильгельм поймает в этой мутной водичке свою крупную рыбу. Боже мой! До какой же дичи дошла моя бедная страна! И кто ее до этого довел? Я!.. Аз есмь, Господи!..

Он возвращался в столицу, как двоечник. Как блудный сын. Как картежник, спустивший последние штаны в холодной Финляндии. А когда возвратился, то пожалел о своем возврате.

Все… Решительно все были в курсе его секретных переговоров в Гельсингфорсе! Английский посол Бьюкенен требовал немедленных объяснений. Французские газеты трубили об измене и о выходе из войны главнейшего участника. А что Антанте этот главнейший участник? Они, даже имея два фронта и ослабленного этой двойственностью кайзера, не сумели развить весеннее наступление близ Солоников… Так что им Россия?

Во дворце Николая встретили только дети, а императрица вообще не вышла, сославшись на мигрень. Ее гнев парализовывал государя с первых дней женитьбы. Нервная организация Николая Александровича была уязвимой: он мог функционировать как гражданин и человеческая особь, лишь находясь в состоянии мира со своими ближними. Любая война была для него могилой. Любая драка – смертельной. Это касалось целых стран, сословий внутри страны и, уже на уровне семьи, – ее членов. Он и не мог, в строгом смысле, быть государем. Он даже завидовал Вильгельму и английскому королю Джорджи за их решительность в выгрызании собственной выгоды. Их мощные челюсти могли перемолоть целые страны, если последние были против их интересов. Но Провидение издевалось: оно поставило Николая во главе гигантской империи, которая по определению не могла быть доброй ни снаружи, ни внутри себя. Оставалось лишь умереть или достойно отойти от дел. Самоубийство было недопустимо, этому мешала христианская вера. Но искать собственной насильственной смерти… это был выход! Смерти от рук революционеров, от стихии и несчастного случая. Тем более что все три ипостаси были похожи друг на друга. Революция и есть несчастный случай. А Людовик, попавший под гильотину… Что ж, ему крупно повезло в каком-то смысле!..

Когда слуга выносил из его кабинета гранату, через разбитое окно с весенним ветром ворвалось еще одно решение – тайно постричься в монахи и уйти в скит. В его роду существовала легенда о добровольном отходе от дел государя Александра Первого и скитании его по Сибири в обличье старца Федора Кузьмича. Это была величайшая фамильная тайна. Толстой не выдержал и разболтал ее в «Посмертных записках старца Федора Кузьмича». Николай Первый сжег все дневники императора, чтобы страшная тайна навсегда осталась глупой сказкой. А ведь Александр Благословенный лежал тут же, в Петропавловской крепости. Почему бы не вскрыть могилу и не эксгумировать тело? Что окажется в гробу – пустота или тленные останки? Интуиция подсказывала Николаю Александровичу: в гробу ничего нет, вскрой его и удостоверься!.. Но он боялся правды. Боялся, как и все. Не нужно будить спящую собаку, не нужно никакой правды!..

В скит!.. В самом деле, уйти от мира. Но как же дети? Я не могу без них. И без Алекс не могу, она – моя третья нога. Потом, я ведь сам возглавляю Церковь. Я и царь, и патриарх. Странное дело… Неудобное положение. Слишком ответственное и в глубине себя – бессмысленное…

– Предатель!.. Предатель! – услышал он из спальни голос императрицы.

Он зажал уши и совершенно явственно понял: она его добьет. Александра Федоровна была упряма, потому что считала себя умнее других. Правда, тайный постриг и уход в пустынь решали этот вопрос – она до него не достучится. Но тогда зачем он затеял переговоры с кайзером, на какой ляд? Кто их довершит в случае его ухода?

Временное правительство вместе с князем Львовым требовало срочной встречи. О чем будут говорить? Проблем больше, чем капель в дожде. Не пойду. Опять затеют разговор о моем отречении. И еще – о скорой победе на расстоянии вытянутой руки… Патриоты! Они что, не знают, что армия близка к голоду? Что запасы продовольствия кончились через полгода после начала войны? И после этого снабжение идет с перебоями. Одна селедка на день рядовому – и то хорошо… Нет! Я делаю все правильно. Но мне нужен союзник. Господи, подай голос! Вразуми, что я должен свершить!.. Дай знак!..

Он услышал, как веником собирают осколки разбитого стекла. Звук был неприятный, будто железкой водят по струнам рояля.

Так!.. А кто собирал осколки? Этот безумный старик, которого давно нужно было рассчитать. Полуглухой, выговаривающий вслух то «Аспарагус», то «Гельсингфорс»… Только такой юродивый, как я, может прислушиваться к подобным бредням. «Гельсингфорс» мы уже приспособили – к славе или своему позору. А что он скажет нынче?

– День сегодня неплох… – обратился к нему государь, имея в виду солнце за окном.

Слуга выпрямился. Все его морщинистое, как изюм, лицо затвердело, обратившись в слух, и стало похожим на лунную поверхность.

– Говорю, что день неплох!.. – прокричал Николай и подумал: Кругом – одни глухие. И дядя Вилли, и этот… А больше всех – я!..

–  Был не плох, а теперь – горох , – сказал слуга.

– Что?!

–  Горох, ваше величество!..

Он поклонился. Осколки стекла выпали из ковша на пол, и он снова начал сгребать их веником.

Государь вышел на двор в глубокой задумчивости.

День был чудесный, природа смеялась. Ледяная кожа сугробов набрякла водой, как промокашка. В рукотворном озере перед дворцом были заметны первые полыньи.

Государь снял фуражку. Солнце погладило его, как рука матери. Он подставил под него лицо, греясь и радуясь жизни. Любое время года не слишком интересно. Но сломы его волнуют, как в юности. Весна!.. Горох! При чем здесь горох?!

Он оглянулся. Из окна второго этажа на него смотрели Ольга и Анастасия. Государь помахал им рукой. Девочки еще не совсем оправились после болезни, и выходить на улицу им было рано.

Ему захотелось сделать что-то приятное. Чтобы дети радовались вместе с ним ласковому, как бархат, дню.

Сбросив шинель, он начал лепить из снега бабу. Было не очень удобно, он даже поцарапал правую руку, но если пробить наст, то снег под ним вполне годится для лепки. Набухший влагой, он легко воплощает замыслы скульптора, во всяком случае, простые: два шара – под туловище, а один – под голову. Но из чего делать глаза и нос? Вот когда бы пригодился горох!..

Руки у государя затряслись. Он застыл от молнии внутри себя… горох ! В самом деле, горох ! Какое потрясающее озарение!..

Возвратившись во дворец, он сказал Алексею:

– Как ты смотришь на то, чтобы нам всем переселиться на Гороховую ?..

– А что это такое, папа?

– Обычная улица в Петрограде.

– Мы будем жить, как простые люди?! – глаза у мальчишки загорелись.

– Конечно. Мы ведь и есть простые люди. Во всяком случае, в военное время.

– …И будем в стесненных обстоятельствах?

– В крайне стесненных, – пообещал государь. – На Гороховой , кажется, всего четыре комнаты. В тесноте, да не в обиде.

– И ходить в уборную на улице?! – восторженно вскричал цесаревич.

Мальчишке, наверное, почудилась романтика Фенимора Купера: пампасы, лианы и полное отсутствие личной гигиены.

– Ну нет, до этого не дойдет. Квартира со всеми удобствами и ванной. Была переделана лет пять назад под стандарты европейского быта.

– Но я хочу ходить на улицу! – капризно настаивал на своем Алеша.

– Хотите – будете, – пообещал отец. – Но не на Гороховой. Когда пойдете в армию, там и нахо2дитесь. В походных условиях справляют нужду в большие ямы.

– Вы знаете, что я не пойду в армию. Что я – несчастный инвалид, – грустно сказал мальчик.

– Чепуха!.. – отрезал государь и добавил, подумав: – Может быть… Если Бог даст… вы будете первым инвалидом, кто имеет офицерский чин.

Этот ответ успокоил цесаревича. Поцеловав отца в щеку, он помчался по коридору с криком: «Мы переезжаем! Папа увозит нас на Гороховую!..»

– У вас температура, – сказала жена, появляясь в детской. – Немедленно меряйте!..

Она протянула ему градусник.

– У меня нет температуры, у меня есть видение, – объяснил Николай Александрович.

– Это от высокой температуры!

– Скорее, от внутреннего озарения.

– Какого рода?

– Провиденциального. Гороховая, 64! Мы должны там жить!..

Александра Федоровна захлопала глазами и вдруг громко всхлипнула. Силы оставили ее. Она опустилась на зеленый ковер и, расстегнув блузку, поставила градусник самой себе.

– Ники! – выговорила она, побледнев. – Это же дом старца !..

– Именно. Нашего Дорогого Друга, который молится за нас на небесах!

– Но квартира может быть занята!..

– Я только что узнал. Квартира свободна, и она защитит нашу семью своими мистическими стенами.

Государь не сказал главного: она была свободна потому, что считалась нечистым местом. И в этих дорогих просторных апартаментах, где почтенный старец содержал своих дев и решал государственные вопросы, никто не решался селиться уже полгода.

В день убийства эрцгерцога Фердинанда Дорогого Друга полоснула ножом монахиня Хиония Гусева, худосочная дева, называвшая себя монахиней в миру. Рана оказалась глубокой. Хиония металась с ножом наперевес, уворачиваясь от рук, которые пытались ее поймать, и кричала сорванным голосом: «Смерть антихристу!..» Раненый старец, боровшийся за свою жизнь, не смог помешать началу войны. Он ее страшился, считая концом всему.

Предложение о Гороховой было моментом истины. Николай Александрович понял, что он – гений. Вернее, тонкий дипломат, нейтрализовавший одним ударом дурное настроение Александры Федоровны. Он перевел стрелки на другое, на новую ситуацию, в которой они никогда раньше не были, и ненависть уступила место непривычным заботам.

– Он здесь! – сказала с надрывом императрица. – Я везде чувствую его.

– А там будете чувствовать еще больше.

– Но это идея, согласитесь, весьма странная, – похоже, Алекс начала приходить в себя. – Mad, crazy and strange … Не царское это дело, Ники. Согласитесь, совсем не царское.

– Что легче охранять, дворец или частную квартиру?

– Конечно, дворец.

– Сомневаюсь. Раньше вокруг дворцов были рвы и крепостные стены. Но как только дворец перестал быть крепостью, возникли проблемы с охраной. Сколько нужно солдат, чтобы закрыть бессчетные углы этих великолепных зданий?

– Поедемте в московский Кремль. Там есть крепостные стены, которые укроют нас от врагов, – предложила императрица.

– С удовольствием. Но там не будет памяти о старце. Выбирайте, я на всё согласен, – пошел на попятную Николай Александрович, решив рискнуть.

А сам подумал: Кажется, я выиграл!..

Он никогда не взвешивал «за» и «против» своих собственных решений, надеясь, что исторический поток или Божья воля вынесут его страну в безопасное место. Но последняя война показала, что поток несет Россию совсем не туда. Оставалась или сакральная жертва а-ля Людовик и Мария-Антуанетта, или… Или что-то совсем неизвестное, ломающее определенный заранее порядок вещей. Смена всей парадигмы личного поведения. И он как опытный фаталист чувствовал, что только на этом пути изменений во всем, прежде всего в самом себе, можно достигнуть неожиданных результатов. Революция и проигрыш в войне были, увы, ожидаемы и логичны. А если переменить жизнь главного действующего лица, переменить так, чтобы даже близкие люди ничего бы не поняли? Я схожу с ума, я безумен!.. Меня нужно запереть в сумасшедший дом!..

2

Косметический ремонт квартиры на Гороховой, 64 делался в крайней спешке. Апартаменты убиенного старца занимали почти целый этаж, часть окон выходила во двор, другие смотрели на проезжую часть. В газетах появилось сообщение, что известный дом в центре Питера отторгнут Николаем Вторым под свой личный кабинет. Царь выразил желание в эти трудные дни быть рядом со своим народом, в городской суете и сутолоке. Но это была лишь часть правды.

Полной же правдой было то, что целый дом пришлось выселять во имя безопасности государя императора и его семьи. В части квартир решили поместить остатки распущенных Временным правительством столичных жандармов, тех людей, которые не успели еще убежать за границу или смертельно заболеть от собственной ненужности. В других – расселить адъютантов и установить им рабочий день, после которого они могли возвращаться к своим семьям и женам. Это было похоже на обычный департамент, который возглавляло первое лицо в государстве.

В самих же апартаментах Григория Распутина рабочие, делавшие ремонт, обнаружили детали дамского нижнего белья, бумажные иконки, затоптанные на полу, и реестры личных доходов. Здесь Дорогой Друг принимал сирых и убогих со всей России и за разумную плату обещал молиться за их грешные души. Здесь же он решал и практические государственные вопросы – помогала близость к Семье и к Маме, которая не отказывала ни в одной просьбе.

Весть о скором переезде Николая на Гороховую породила в остатках высшего общества скорее скорбь, чем смех. Все сошлись на том, что государь сильно заболел. И кличка « Гороховый царь » обещала прилипнуть к нему надолго.

3

– …Вы что?! Вы что себе позволяете?! Думаете, что если вы – Государь всея Руси, то вам все можно?!

На губах Милюкова выступила пена. Министр иностранных дел Временного правительства готов был выпрыгнуть из самого себя. Его ломало, как отражение в разбитом зеркале. Царь Горох! – твердил он про себя. – Как же ты надоел, проклятый, за двадцать три года!..

Государь вспомнил, глядя на него, как баловался в детстве. Он ел мыло, а потом бросался на пол, изображая падучую, и мыльная пена стекала на подбородок. Глупые шутки. Мой бедный отец, зачем я тебя так?..

– …Вы понимаете, что все сношения с Францией и Англией теперь под угрозой?! Разбивать Священный союз, к которому присоединились Америка и Канада, не позволено никому!..

– Да, это правда, – пробормотал смущенно Николай Александрович. – Вышло дурно. Неловкое положение…

Он был похож на двоечника, которого строгие родители уличили в неуспеваемости. Закурил, вставив папиросу в заранее припасенный мундштук.

Он приехал в Таврический дворец на заседание кабинета министров с желанием просто поглядеть в их лица. Скандал его не слишком тронул, так как закалка, которой способствовала Александра Федоровна, превращалась постепенно в иммунитет против склоки, не касающейся его семьи.

– …И что же теперь делать мне и моему Министерству?! Как объяснить ваш сепаратный сговор за спиной легитимно выбранной власти?

– Это вы-то выбранные? – искренне удивился Николай Александрович. – Каким Макаром?

– Не Макаром, а политическими партиями! При чем здесь какой-то Макар?! Что вы себе позволяете?! – вскричал Милюков, простирая руки над головой и призывая небо в свидетели.

– Вам должно быть известно, ваше величество, каким образом сформирован кабинет, – терпеливо напомнил председатель совета министров князь Львов.

– И каким же? Я был на фронте, когда вы образовались, – сказал государь. – Со мной даже не посоветовались, а поставили перед фактом.

– Состав нашего кабинета – плод длительных дискуссий со всеми партиями в Государственной думе.

– Но не со мной.

– Не исключено, что в ближайшем будущем Советы рабочих и солдатских депутатов кооптируют в наши ряды новых министров…

– Депутаты… Советы… Не знаю о таких, – пробормотал государь император.

– Так узнайте, – подал свой голос Александр Федорович Керенский.

Они сидели перед ним за круглым столом, в центре которого стояла ваза с апельсинами и ананасом. Одиннадцать мужей в апостольском чине. А он был двенадцатым, провинившимся, как Петр после троекратного отречения от Христа. По краям лежали девственные листки писчей бумаги с отточенными карандашами. А царь маялся перед министрами, словно мальчик; ему даже не предложили сесть…

– Рад вас видеть… – сказал Николай Александрович Керенскому. – Забыл только, какое министерство вам доверили…

– Я – министр юстиции, – объяснил Керенский, мгновенно почернев, словно от копоти.

– Прекрасно. Но при чем здесь юстиция? Вы же «трудовик», если мне не изменяет память…

– А что, труд и законы у нас разделены? – едко спросил Александр Федорович.

– Конечно. В России всегда так было. Но вы, надеюсь, исправите это грустное положение.

Нет, все-таки князь Львов – единственный из них, в ком чувствуется порода. Эта ухоженная, промытая лавандой борода, говорящая о связи с почвой, эти грустные глаза дворянского умника, все понимающего и готового ко всему… Почти Столыпин. Остальные же слова доброго не стоят. И ни одного близкого лица. Впрочем, есть один… Гучков! Который требовал моего отречения в салон-вагоне… Почти родственник, знающий интимные стороны моей беды.

– А у вас какой портфель? – спросил его государь.

– Военный и временно морской министр, – отчеканил Гучков.

– А-а… Я думал, он у вас временно кожаный, – попытался сострить государь. – Выходит, я вам подчиняюсь как офицер…

– Перестаньте нести чушь, ваше величество! – снова заголосил Милюков. – Вы не в желтом доме, и прикидываться здесь не нужно!..

Так!.. А вот идиота ему я никогда не прощу.

– Я только что написал ноту правительствам Франции и Англии… Мы признаем ваши переговоры с кайзером за спиной Временного правительства незаконными и денонсируем любое соглашение, вами подписанное!

– А чего вы вообще желаете, господа, для России? – спросил Николай Александрович, потушив искуренную наполовину папиросу о портсигар. – Каковы ваши цели?

– Вы разве не читаете наш вестник? Там все написано, – сказал князь Львов, передавая ему журнал.

– Да. Благодарен. Я посмотрю, – пообещал Николай, пролистывая серые страницы.

Постановления, меморандумы, ноты… Ничего серьезного. Демагогия и скука.

– Наши главные ценности – труд и свобода, – жестко сказал Керенский.

– А выборы в Учредительное собрание?

– Назначены на конец года.

– Недурно. Что с войной?

– Мы воюем до полной победы.

– А откуда она возьмется? – смиренно спросил у Александра Федоровича гражданин Романов.

– Она возьмется из горячего патриотизма простого русского мужика, – выспренно заявил Гучков.

– Горячий патриотизм… Хм. Да. В самом деле… Знаете, когда навоз выносят на снег, то из него всегда идет пар. А потом… Минут через десять этот же самый горячий навоз превращается в груду льда.

Они смотрели на него как деревянные куклы. Метафора не дошла.

– Я думаю, что наши доблестные союзники сами должны начать переговоры о мире, – уже серьезно сказал царь. – И Россия здесь станет посредником.

– Мира не может быть из-за обид, нанесенных немцами, – сказал Гучков.

– Нет такой обиды, которую нельзя простить… Всего вам доброго, господа. Рад был увидеть вас в новом качестве.

Кабинет министров молчал. Царь вышел из залы и осторожно прикрыл за собою тяжелую дверь. Экзекуция на сегодня окончилась, но обещала продолжиться в ближайшем будущем.

А ведь они, пожалуй, сорвут все мои усилия… – подумал Николай. – Доведут целую страну до всеобщей стачки. Необходимо их распустить. Но кого набирать вместо?.. Кто мой союзник?.. Есть ли вообще такая политическая сила, кто проклинает эту войну?

Ответа не было.

…По его уходе Милюков пробормотал, тяжело дыша:

– Необходимо арестовать Николая… И с ним – всю семью. Распорядитесь.

Он обращался к Львову, который по совместительству был еще и министром внутренних дел.

Тот, кажется, слегка смутился. Посмотрел с сомнением на Керенского.

– Не возражаю, – сказал министр юстиции. – Очень своевременная мера.

Львов задумался. В аресте ему почудился якобинский переворот. Георгий Евгеньевич всегда был за то, чтобы Николай добровольно отказался от престола в пользу любого из престолонаследников. Но насильственная его изоляция стремилась подорвать остатки любой легитимности. Что нам скажут монархи Европы? – спросил он сам себя. – Они ведь ему родственники…

– Нужно подумать и провести специальные консультации, – ответил он. – Любая спешка в этом вопросе может ударить по престижу России в глазах остального мира…

– …Можем ли мы арестовать Временное правительство? – спросил Николай Александрович у Фредерикса по приезде в Царское Село.

– Когда? – спросил граф, нисколько не удивившись.

– Прямо сейчас.

– А кто станет вместо них?

– Вот-вот… И я об этом.

Сколько у нас теперь центров власти? – подумал Николай Александрович. – Совдепы – раз, Временное правительство – два и министры моего двора – три. У кого реальная власть? Мои министры не в счет. Временное правительство?.. Вряд ли. Совдепы?.. Но я о них ничего не знаю.

– Может быть, мне пока самому возглавить кабинет министров? – робко спросил у Фредерикса гражданин Романов.

– А есть ли у вас силы, ваше величество?

– Нету.

– Вот-вот. И я об этом.

Какой он председатель правительства?.. Он же не может дочитать ни одну бумагу до конца и просит короткого устного рассказа. Со своей семьей не управится, а тут – разваленная экономика погибающей страны…

– А есть ли среди политиков те, кто последовательно выступает против нынешней войны? – решил зайти царь с другого бока.

– Есть, – сказал граф. – Но лучше, чтобы вы о них ничего не знали.

– Кто же?

– Забудьте об этом, ваше величество. В союзники они не годятся.

– И все-таки… кто?

– Большевики, – жестко ответил министр двора. – И лидер их господин Ульянов.

– А-а… – разочарованно ответил государь император. – Я помню… Мне говорили… Уголовные?

– Отчасти.

– Разбой, бандитизм?..

– Всё вместе. А главное – призывали армию не воевать против немцев. Сотня тысяч листовок. Слава Богу, что наши солдаты по большей части неграмотные.

– Разумно, – ответил Николай Александрович.

Было непонятно, по поводу чего он так сказал: то ли по поводу антивоенной агитации, то ли по поводу пушечного мяса… Разумно. Во всех смыслах.

– А господин Ульянов… Он кто?

– Страшный человек. Учился в одной гимназии с господином Керенским.

Ба!.. Вот она и рифма. Не судьба ли? Какие странности повсюду!.. Знаки и предупреждения.

– Имеют ли они сношения между собой?

– Вряд ли.

И хорошо, – подумал Николай Александрович.

– Я не сказал вам главного. Ульянов и его партия подозреваются в связях с кайзером.

– Так и я ведь здесь замешан.

– Вы – другое дело.

– Подготовьте мне записку о большевиках. Численность, взгляды, их отношение к войне…

– На страницу?

– Можно и короче.

– Хорошо, ваше величество.

Как это я странно придумал. Опора на уголовников. Возможно ли? Нет. Ни с моральной, ни с практической точки зрения. А вдруг не так страшен черт, как его малюют? Если их оговаривают? Это у нас просто. На собственной шкуре испытал.

– …Ульянов… Что он умеет делать?

– Ничего. Он – адвокат, – скорбно ответил граф.

– А вот это совсем плохо, – искренно огорчился царь и заметил про себя: Тут нужно подумать. Адвокат предвещает беду.

Улучшившееся было настроение начало опять проваливаться в бездну.

4

В начале мая в Петроград возвратился Троцкий. Он приехал позже других, и на Финляндском вокзале его никто не встречал. Однако все помнили, как он руководил первым Советом в 1905 году. Формально его возглавлял Хрусталев-Носарь, но после его ареста вся практическая работа легла на молодого Лейбу, который уже тогда скрипел своей кожаной курткой, заражая всех мрачной верой в скорый конец всему. Если Ильич излучал жутковатый свет, который заставлял работать в коллективе, то Троцкий заражал всех индивидуализмом и верой в то, что единичный гений (он, например) может решить конечные вопросы бытия.

Теперь Лев Давидович приехал к шапочному разбору. Петросовет дал ему совещательный голос в своем исполкоме, и это был скромный успех. Что происходит в городе и как перетянуть одеяло на себя? Идти во дворец Кшесинской не хотелось: там заседали большевики, а он большевиком не был. Пусть Старик сам к себе позовет, – решил Лев Давидович за Ленина. – Навязываться не буду. Остановившись на квартире жены Каменева, он начал искать для себя общественную площадку, где был бы услышан.

Выбор его пал на цирк «Модерн». В начале года, когда власть еще не раздробилась, пожарники закрыли это мрачное место по соображениям безопасности. И всякий, кто теперь заходил сюда, убеждался в правоте начальства: с потолка свисало пять лампочек на перекрученных проводах, которые время от времени искрили. Свет от них был интимно-тусклый, как в общественном туалете. Бедный городской люд теснился в обшарпанном амфитеатре. Пахло по2том, махоркой и человеческими испражнениями. На бывшей арене выступали внепартийные ораторы, в основном солдаты, бежавшие с фронта. Троцкий был здесь уже в третий раз, но так и не выступил. Он всё смотрел по сторонам, обдумывал, взвешивал и сопоставлял. Человеческой энергии, замешанной на унижении, было здесь достаточно, и его тело питалось этой энергией. Но что им сказать? Какими словами? Народ подобрался сирый, малограмотный и резко отличался от аудитории партийных съездов. Нужно говорить искренно, только и всего, – подумал про себя Лев Давидович. – Книжности и прямой лжи они не потерпят.

Он протолкался с трудом к первому ряду и сел на бортик цирковой арены. Нет!.. Здесь все-таки было что-то от праздника. Вот-вот выйдет очередной клоун, упадет в опилки и, задрав короткие ноги, будет лить слезы о своей горькой участи. А с балкона ему ответит тщедушной скрипкой маленький цирковой оркестр. Нетрезвый дирижер взмахнет палочкой, в зале закричат «Фора!..», «Даешь!..», и к людям выйдут некормленые тигры, которых будет бить кнутом сытый укротитель. А я этот укротитель и есть. Загнать ли тигров в клетку или отпустить на дикую волю?.. Этого не знает никто. Подождем. Подскажет сама жизнь. Но можно представить дело так, что клетка и есть свобода. То есть осознанная необходимость. Так работает Ильич. Диалектически, надо сказать, работает. Мне до этого еще далеко. И я по своей мелкобуржуазности все еще думаю, что Ильич – всего лишь умный и ловкий циник. Ленинизм и цинизм рифмуются. Зарифмуется ли с ними троцкизм? И почему недовольные властью выбрали именно цирк для своих дефиниций? «Потому что Бог шельму метит», – вспомнил Лев Давидович известную русскую поговорку. И внутренне усмехнулся. Всё правильно. Так и есть.

– …Скажите, люди добрые, кого мне воевать? Немцев? Евреев? За Россию или Константинополь? Зачем мы трясем прусаков, а прусаки – нас? Объясните мне действия, и я первый лягу под них… Но скотиной, деревяшкой я в бой идти не подразумеваю!.. Тем более некормленый. У их благородиев всегда тушенка на столе, а у нас кипяточек с селедочкой, и то по праздникам!.. Нельзя войне, братцы! Долой командиров! Нам сеять, а не воевать! Пусть их благородия и воюют, что хотят, а нас – увольте, амба!..

– Я расскажу, о чем вам нужно воевать. И против кого, – Троцкий встал с бортика арены и прыгнул в круг, как лев.

Нога почувствовала мягкость грязных опилок. Инвалид на костылях, который только что держал речь, попятился, уступая ему место.

– Вы никогда не будете больше сеять, потому что бессовестная власть отобрала у вас ноги! Она обрекла вас на нищую жизнь и равнодушие со стороны обеспеченных и богатых! Благодарите за это Рябушинского, Мамонтова и весь русский капитал, который погнал вас на бойню во имя своих людоедских интересов! Они не могут не воевать за рынки сбыта! Они не могут не воевать за свою гегемонию! Нажива и деньги любой ценой – вот их правда! И так будет всегда, покуда деньги будут мерилом жизни… Но у нас будет другое мерило – справедливость!.. Мы, русские социал-демократы, говорим им нет! Нет вашему варварству! Нет вашему подлому капитализму! Народ здесь – власть! Мы дадим вам другие ноги! Такие ноги, которые унесут на Луну, к чертовой бабушке и далее… – здесь голос его сорвался и стал тих.

Троцкий не рассчитал своих сил, и электричество, разлитое в воздухе, начало уносить его язык в космическое пространство.

– …Рябушинский и Ко дали вам Временное правительство… – сказал он намного тише, – а что оно сделало за два месяца? Рабочего контроля на фабриках нет. Вопрос о земле не решается. Выборы в Учредительное собрание, у которого должна быть вся полнота власти, отложены. Война!.. Проклятая война никак не кончится, хотя государь предпринимает здесь некоторые усилия…

Зачем я сказал про царя? Упомянул черта в святом месте. Нет, выступать перед солдатами мне еще рано!..

– Пусть Рябушинский и Ко введут восьмичасовой рабочий день! Пусть заключат мир и отдадут землю в крестьянские руки! Тогда мы возьмем их в свою партию… Примем хоть сейчас с распростертыми объятиями!.. Но пока этого нет, русский капитал остается самым варварским, бандитским и проклятым из всех существующих, он – восьмой смертный грех! Он и есть война. Нет русскому капитализму! Нет воротилам и денежным мешкам! Министров-капиталистов – под суд!.. Вперед, к общенародной социалистической революции… Ура, ура, ура!..

Он простер руки вверх, понимая, что охрип окончательно. Его «ура» подхватило несколько десятков голосов, и концовка более или менее удалась. В будущем он будет прибегать к этому приему в самых опасных для себя обстоятельствах, и троекратное «ура» станет залогом победы, пусть и риторической.

На ослабших ногах, под аплодисменты и свист он ушел к своему месту на бортике цирковой арены. Сел и вспомнил, что освобожден из американского конц-лагеря по требованию министров-капиталис-тов. А именно – Милюкова, которого он только что призвал отдать под суд. Странное дело – революция!.. Говорит о справедливости – и тут же ее предает.

– Ильич шлет вам самые теплые пожелания, – услышал он над ухом вкрадчивый голос.

Позади него в разломанном кресле восседал Радек. Его Троцкий знал по Цюриху, когда оказался там три года назад и был в целом невысокого мнения о его человеческих качествах. Карл, как всегда, иронически улыбался, и эту улыбку можно было принять на свой счет.

– И ему того же. Он сейчас где?

– Нигде. Но он вездесущ. Как бог Саваоф.

– Понимаю. Правила конспирации, – подыграл ему Троцкий.

– Конспирация страшная, – подтвердил Карл. – Вы читали его «Апрельские тезисы»?

– Было дело…

– Шлягер весны. Бодрая песня под похоронный марш. До конца не споешь – обязательно пустишь петуха.

– Я так не думаю, – осторожно заметил Лев Давидович. – Идея перерастания буржуазно-демократи-ческой революции в социалистическую вполне логична. Она назрела и налилась соком.

– Возможно. Если революция – это прыщ… Прорвется и зальет всех гноем . Он просит вас о встрече.

Сердце Льва Давидовича екнуло, как у молодого любовника.

– На какой предмет?

– На предмет совместного обеда. Старик хочет, чтобы вы за него заплатили.

– Я заплачу, если он откроет на мое имя кредит. Когда же?

– Сейчас. Он ждет вас в кофейне «Ампир» напротив.

Радек встал, надел шляпу и начал проталкиваться к выходу, энергично работая локтями.

В это время на арене цирка происходил натуральный дебош. Какая-то ледащая баба колотила выступавшего недавно инвалида холщевой сумкой по голове, приговаривая:

– Вот тебе война! Вот тебе революция!.. Кого воюем? Тебя воюем! Граждане!.. Он три дня дома не был!..

Инвалид защищался от нее, подняв в воздух костыль. В зале хлопали и смеялись.

Троцкий, подумав, пошел вслед за Радеком и перекрестился бы, если б веровал.

5

В кофейне пахло солеными огурцами. Ильич сидел недалеко от входа, повернувшись к двери спиной, и, попивая чай, просматривал «Вестник Временного правительства». Рядом на столике стоял гигантский самовар.

– …А почему спиной? Это опасно, – заметил Лев, присаживаясь рядом. – Я так никогда не сажусь.

– Видите этот начищенный самовар? Он блестит как генерал-губернатор. И в нем отражается всё, что сзади, – объяснил Ленин.

Они разговаривали так, будто три года, прошедшие со дня их последней встречи, равнялись трем часам с минутами.

– А вы, я слышал, устроились униформистом в цирке?

– Скорее, ковёрным. Но, чтоб подняться до акробата, нужно поваляться сначала в опилках, – объяснил Троцкий.

– Гм!.. Акробаты сильно рискуют. Потеря равновесия – и всё. Тяжелая травма.

– Травма – чепуха. Главное, чтоб публика осталась довольной.

– Публика легковерна и легкомысленна, – сказал Ильич. – На нее не угодишь… Что думаете о текущем политическом моменте?

Он решил брать быка за рога, но Троцкий был к этому готов.

– Момент противоречив. Но ваш тезис о социалистической революции не вызывает сомнений.

– Вот как? А бойкот Советов с нашей стороны… как вам этот экзерсис?

Ильич хитро прищурился. Это была проверка на вшивость. Бойкот Советов со стороны большевиков, которые всегда выступали за советскую власть… это что еще за помидор в крапинку?

– Цели?

– А вы сами подумайте.

А ведь Старик и в самом деле гений! – пронеслось в голове Льва.

– Понял, – сказал он. – Вы хотите вытеснить оттуда меньшевиков и эсеров. А когда Советы станут большевистскими, снова поднять лозунг советской власти?..

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Старика. Но Ленин не спешил с ответом.

– Но есть здесь одна опасность, – Троцкий решил идти напролом. – Радикализация ваших взглядов… их парадоксализм оттолкнет часть товарищей…

– Трусов.

– Нет. Ковёрных, которые никогда не станут акробатами.

– Вас?

– Неверно. Я упаду вместе с вами, потеряв равновесие. Или вознесусь в высоту, если это нужно будет истории.

– Вы не зря выступаете в цирке, – медленно произнес Ильич. – Еще немного… и вы станете церемониймейстером.

– Раве что под вашим чутким руководством, Владимир Ильич, – решил подлить елея Лев.

Тот задымился и перебил своим сладким запахом соленые огурцы.

– Тогда последний вопрос. Что вы думаете о мирной инициативе… царя Гороха ?

– Это ловушка. Он занимается плагиатом и перехватывает наши лозунги.

– Союзник?..

– Исключено. С классовой точки зрения.

– А с человеческой?

– Человеческая мораль должна быть подчинена классовой борьбе.

– Вступайте в нашу партию, – сказал Ленин, складывая газету. – Примем без всяких условий. Цирк окончен. Наступает фаза открытой войны. Нам нужен Кронштадт. Можете взять его на себя?

– А разве матросы готовы к революции?

– Они готовы к анархии. К половой разнузданности и пьяному дебошу.

– От этого один шаг до социализма.

Ильич оставил дерзость без внимания.

– Вы знаете, где меня найти. В начале Кронверкского. Во дворце Кшесинской.

– Всё сделаю, – сказал Лев. – Спасибо.

Ленин смерил его внимательным взглядом. Интел-лигент-самоучка в гуще матросской вольницы… В Кронштадте! Это почище любого цирка. Неужели не сплошает? Его используют и спустят за борт. Хорошо. Одним конкурентом станет меньше.

– Последний вопрос. Если бы вам доверили переговоры с кайзером о мире… какие бы были ваши лозунги?

– Ни мира, ни войны. Армию распустить, – ответил Троцкий, не задумываясь.

Да он меня переплюнет!.. – с ужасом подумал Ильич. – Импровизация – свойство гения. Вот это еврейчик!.. Караул!..

Кивнув, он подал Лейбе руку и поспешил к выходу.

Глава шестая В людях

1

Люди меня не любят. Но любит народ. Народ – это когда людей ведет Бог. С народом я. Меня помазали на Царство. Я куда-то веду. Должен вести в сапогах. Но сейчас мне дали калоши. Чтобы меня не узнали. Может ли Государь быть в калошах? Нет. Но если меня узнают, то могут убить. Тогда народ исчезнет и останутся только люди. Плохие, хорошие. Ничем не связанные друг с другом. Этого допустить нельзя. Огромная страна, в которой нет народа. Может ли быть народ при республиканском правлении? Нет. Там одни индивидуумы. Как же жмут эти калоши. У какого-то русского писателя все в калошах. Не помню. Да. У господина Чехова. Когда он умер, императрица сказала: «Ники, ты должен его прочесть». Послушался. Прочел. Пошлый мир. Нет героизма, возвышенных чувств. Но забавно. Рассказы смешны. Повести ужасны. «Никто не знает настоящей правды…» – о чем это? Разве Спаситель не дал нам правду? Разве многострадальный Иов не запечатлел ее в своих муках? Запечатлел. А Чехов не хочет. Писатели живут наперекор Божьим заповедям. Лев Толстой в Гаспре не уступил мне дорогу. Мы оба ехали на лошадях и почти столкнулись, лоб в лоб. Он проехал первым и как-то странно посмотрел на меня. С сожалением и злобой. Христу тоже не уступали дорогу. Интересно, уступил бы ему дорогу Лев Толстой? Вряд ли. Много нам досадил. Опечалил. Письма писал. Сделал новую веру. А мы еще старую не освоили. Ужасный старик. В русских писателях нет надежды. Они не зовут на подвиг. Или смешат, или пугают. Но я не хочу смеяться. Я желаю возвышенности, благородных чувств, светлых устремлений. Как же жмут эти калоши!

С Невы, несмотря на лето, привычно дул холодный ветер. Река проснулась сравнительно недавно, в апреле, а до этого лежала, как царевна, в хрустальном гробу. Солнце поцеловало ее, и она встала. Всего-то на три-четыре месяца, в которых только дней десять, когда можно зайти в воду.

Николай Александрович оглянулся. Охрана из двух шпиков, как и договаривались, шла шагах в двадцати позади него.

Несмотря на июнь, несколько дней подряд лил дождь, и пришлось надеть штатские калоши, сняв царские сапоги, – чтобы не выделяться, чтобы слиться со своим народом и, может быть, исчезнуть на его фоне. Императрице об этом историческом выходе в народ ничего не говорилось. Для нее он поехал на заседание второго коалиционного правительства. Первое пало из-за очередной неудачи весеннего наступления на немцев. Мирные переговоры застопорились, парализованные недоброй волей Милюкова и Ко. Для новой политики нужны были новые люди, с призывом которых государь, по своему обыкновению, медлил.

Есть ли в городе революция? По всей стране – нет, это определенно. А в столице? Говорят, что из Советов были вытеснены эсеры и прочие социалисты, большинство получили большевики. Опять большевики!.. Я спросил у Фредерикса: «Не кончилась ли революция или она в другой фазе?» Он ответил мне: «Есть верное средство для проверки. Возьмите с собой на прогулку часы брегет. Если их украдут, то революция определенно состоялась».

У булочной Филиппова чернела длинная очередь мещан человек за сто. Пожилой господин в косоворотке, то ли учитель, то ли инженер, встав на деревянный ящик, выкрикивал фамилии по бумажке, которую держал в руках:

– Щеголев! Барсуков!.. Возницына!..

Из толпы отзывались на свои имена. Николаю Александровичу стало не по себе. Любой изумился бы на его месте. Булочная закрыта. Более того, окна забиты деревянными досками. Тогда чего около нее стоять?

Русский странен. Ему лишь бы толпиться. Соборность, да. Как это я забыл о соборности? Это от крестных ходов пошло. Когда все вместе и гуртом. Интересно, очереди зависят от соборности или, наоборот, соборность есть порождение очередей?.. А демонстрации против нас? Это уже точно от крестных ходов. Но если мы – глава церкви, то почему не можем отменить крестных ходов и прервать традицию толпы? Крестных ходов нет и демонстраций нет. Вот что лукавый мне шепчет. Сгинь, сатана, исчезни и расточись!..

– Вы зачем здесь, русские люди? – спросил он тихо у какой-то женщины.

Из-под платка ее высовывались папильотки.

– Хлеба ждем, гражданин хороший, – ответила она с раздражением, подозрительно посмотрев на его шинель без знаков различия.

– Не надо ждать. Хлеба в столице достаточно. Мне сообщали. Ступайте по домам, господа.

– У всех дезертиров мозги с наперсток, – сказала она. – Давно, небось, в Петрограде не был?

– Изрядно, – ответил государь, уходя от прямого ответа.

– Теперь – другое. Главное в новой власти – запись. Мы все записаны. Дежурим и получаем.

– Ваша как фамилия? – спросил с деревянного ящика пожилой гражданин, который зачитывал список.

– Красносельский, – ответил Николай Александрович и зарделся от собственного вранья.

– Красносельский… Вас нет, – пробормотал пожилой, заглядывая в свою бумажку. – А имя как?

– Николай…

– Точно нету. Записать?

– Разрешаю. Будьте добры, – милостиво согласился государь.

– Только хлеб вы получите не раньше субботы. Перекличка два раза в день, утром и вечером. Кто не приходит, тот вылетает из списка.

– Странно, – сказал царь. – А почему окна в булочной заколочены?

– От беспорядков. Вы что, с Луны свалились?

– С фронта.

– Ну, это еще хуже… Ранения есть?

– Контузия.

– В голову, наверное…

– В сердце, – сказал царь.

И он не врал.

– Войну хотят окончить, товарищ Красносельский, – наставительно заметил пожилой гражданин. – И окончить самым неблаговидным образом. За спиной союзников. Мы уже потеряли плодородные территории. Потому и хлеба не хватает.

– Хлеб будет. Всего вам доброго.

И государь бочком отошел от толпы.

– Он мне кого-то напоминает, – пробормотала женщина в папильотках, с подозрением глядя вослед Николаю Александровичу.

– Все бородатые люди похожи друг на друга. А дезертиры – тем более. Бороду сбреет и обретет собственное лицо. Так… Гвоздиков!

– Я!..

– Голеницкий!..

– Здесь.

Перекличка продолжилась.

А Николай Александрович тем временем подошел к своей охране.

– Запишите. Хлеб в городе. Выяснить. Что препятствует его обращению?

– Айн момент, ваше величество!

Шпик вытащил из кармана маленький блокнотик и записал в него пожелание государя.

Николай Александрович снял с головы фуражку, вытер накрахмаленным платком лоб и снова нахлобучил ее по самые брови. Теперь идем туда, куда собирались. На Петроградскую сторону, в начало Кронверкского проспекта. К дворцу Матильды Феликсовны Кшесинской. Место неприятное. Много связано с ним сердечных мук и юношеского бреда. Кто не любил балерин, тот не знает тонкостей любви. И хотя он давно покаялся в этих тонкостях, но все равно сердце дрожало, будто это было вчера.

Семья оберегает человека от блуда. Она похожа на монастырь, где насельники теряют свои половые различия и становятся телом единым. Декаденты тщетно звали совершенного человека, андрогина. А им всего лишь надобно было жениться. Тогда бы они поняли, что такое двуполость и что такое андрогин. Это всего лишь усталый глава семейства, у которого нет ни времени, ни сил на какой-либо блуд. Хорошо ли это? С нравственной точки зрения – да, хорошо. Но причиной той государственной инфантильности, в которой его обвиняли, была, возможно, его половая не-определенность, которая есть усталость, прежде всего от обязанности мужчины, сопряженной с постоянным выбором, часто жестоким. Равнодушие – оборотная сторона подобной усталости. Равнодушие ко всему, что не касается твоей семьи.

Государь не знал, точнее, не вдумывался в то, что произошло с особняком его бывшей любовницы. Ему говорили, что теперь там солдаты, большевики… Молчаливо допуская, что Матильда, поддавшись общему революционному брожению, сама отдала им свой дворец, Николай Александрович решил не выяснять всех тонкостей этого коварного дела. Тем более что никаких писем с просьбой о помощи он от Матильды Феликсовны не получал. Их сношениям препятствовала императрица. Если бы он начал сам заниматься этой проблемой, то со стороны жены последовали бы подозрения необратимого характера, и из черной тучи, что нависла над головой государя, пролился бы даже не дождь, а раскаленное олово. Для него было легче заключить сепаратный мир с кайзером, чем узнать, что происходит с Матильдой. Воинственностью Марса он не обладал. Но это отсутствие мужества и решительности каким-то образом вело его по жизни, не давая окончательно погибнуть… Чудны дела твои, Господи, и слабостью своей ты побеждаешь силу.

Он чувствовал, что устает от ходьбы. Город был слишком большим, слишком холодным и мрачным, чтобы чувствовать себя в нем счастливо. Сфинксы, привезенные из Египта, напоминали о тягостном бессмертии, лишенном личностного начала. Для чего бессмертие, если ты не сохраняешь индивидуальности со всеми признаками несовершенств и даже пороков, которые накладывает жизнь? Какая жестокая пошлая сказка!.. На одном из сфинксов Николай увидел надпись, сделанную черным углем: «Долой самодержавие!». Увидел и огорчился. Из-за сепаратных переговоров с кайзером он выглядел предателем. Псковский вагон и отказ от ожидаемого всеми отречения… Он еще дорого за это заплатит!..

Только недели две в году, в десятых числах июля, Петрополь становился похож на европейский курорт: черная вода Гатчины делалась вдруг бархатной, волны Финского залива, разбивающиеся о Петродворец, смеялись, показывая язык. И даже грязноватый Обводной канал становился похожим на большую купальню для простонародья. Боже мой, да это же не Россия! Это прекрасная культурная страна с мыслящим камнем и говорящей водой, что шепчет сказки детям, когда заходит солнце. В такой стране не должно быть революций. В такой стране надобно жить, а не воевать. Как жалко, что это всего лишь на две недели!.. Весна, осень, зима – самое подходящее время для потрясений.

Ему надо было попасть в начало Кронверкского проспекта, что лежал на Петроградской стороне. Извозчиков не было. За всю экспедицию встретился лишь один экипаж, который не остановился и чуть его не раздавил, несмотря на поднятую руку шпика и крика: «Извозчик!..»

За спиной раздался стук копыт. Государь обернулся. По рельсам ползла конка – вагон на железных колесах, запряженный двумя лошадьми. Почему конка? Ведь начиная с 1912 года в городе исправно ходят трамваи. Электричества, что ли, нет? Даже издалека было видно, что он переполнен, этот вагончик. Николаю вдруг захотелось в него влезть. Нельзя… Раздавят! – сказали ему глаза обеих шпиков. Конка остановилась неподалеку. Николай, запахнув шинель, решительным шагом направился к вагончику.

Из него высыпала серая масса плохо одетых людей. Но, повинуясь логике «вдох-выдох», вода, вылившись на берег, послушала силу отлива и снова потекла в вагонную давку, прихватив с собой государя и десяток ждущих на остановке горожан.

Его вбили, как тряпку в переполненный чемодан. Он с ужасом осознал, что охрана не успела и не влезла вслед за ним. Теперь – только самостоятельное плавание без спасательного круга. Господи, вверяю себя в руци Твои!..

В вагоне пахло чесноком, по2том и махоркой. Николай Александрович вспомнил, как его предупреждали во дворце: берегитесь карманных воров!

А также насильников, убийц, фальшивомонетчиков, скотоложников и дезертиров с фронта. Но весь город теперь, все его улицы и площади был один дезертир с фронта! А разве сам он не дезертир? Государь нащупал в кармане золотые часы с царским вензелем… ничего! Они были на месте.

– Билеты, – пробормотал он. – Где можно купить билеты?..

Он уткнулся носом в перекрещенные пулеметные ленты «Максима». Ими, словно корсетом, был обвязан небритый человек в морской фуражке с надписью «Изяслав».

– Ты что, братишка? Проезд свободный, – сказал матрос, пытаясь оглянуться.

– Это неправильно. Городское хозяйство разорится, если не брать денег за транспорт, – пробормотал Николай Александрович.

– Теперь коммунизм. И никакого хозяйства быть не должно. Даром мы, что ли, на фронте кровь проливали?..

Государь притих. Вот тебе на! В коммунизм попал. В самое сердце смуты. Летел на сахар, а попал в мазут. Поди, и к причастию не допустят, если сознаешься в коммунизме и бесплатном проезде. Говеть придется сорок дней и отбивать тысячу поклонов. Да меня и так не допустят, – сказал он себе, – после того, что совершено в Гельсингфорсе.

– Выпустите меня, господа! – закричал он. – Я хочу сойти!

– А чего лез? – спросили из толпы недобро.

– Я думал, что проезд платный. А бесплатно я ехать не могу. Как законопослушный гражданин – не могу.

– Стоп машина, – обратился кто-то к вознице. – Деду плохо. Умом тронулся.

Вагон остановился. Николай Александрович вывалился из него, как антрекот, одетый в шинель. Оставляя пуговицы и мечты передвигаться по городу не на своих двоих.

– Слава тебе, Боже наш! – перекрестился он на восток.

Полез в карман шинели и не обнаружил там часов. Их вытащили, увели. Это был дурной знак. Значит, революция все-таки происходила. Экспедиция началась с неприятности, которая сулила впереди большой провал. Однако терять было нечего. Степень свободы зависит от глубины поражения. Чем оно крупнее, тем свобода абсолютнее. Его поражение было крупным. Потеря власти и авторитета… что может быть позорнее? Позор развязывает руки. Нищета воспитывает свободолюбие. Нет более зависимых людей, чем богатые и счастливые.

2

На площади возле дворца Кшесинской толпились хмурые бандиты. Поскольку Временное правительство объявило амнистию дезертирам, их жизнь была лишена смысла. Раньше они хотя бы прятались от городовых, а городовые – от них, потому что бежавшие с фронта ходили стаей и справиться с ними могли лишь конные казаки. Теперь же, находясь на легальном положении, жизнь дезертира катилась под уклон. Руки, привыкшие сжимать винтовку, нуждались в цели и действии. Тот человек, который мог бы им показать цель, стал бы сразу значимым в политическом смысле, поскольку в Петрограде в это время находилась чуть ли не половина Западного фронта.

В разных концах небольшой площади люди пели. Слова их песен были незнакомы государю, и он с любопытством слушал их, спрашивая себя: Хороши ли они? Например, эти…

…мрет в наши дни с голодухи рабочий,

Станем ли, братья, мы долго молчать?

Наших сподвижников юные очи

Может ли вид эшафота пугать?

Если бы Николай Александрович разбирался в литературе и мог бы отличить удавшееся стихотворение от плохого, то он бы, наверное, обратил внимание, что поется не совсем по-русски, что жалостливые слова про эшафот и юные очи, скорее всего, сдернуты с французских аналогов. А были ли при мне эшафоты? – подумал он. Совесть или то, что ее заменяло, ответила: Нет. Какие эшафоты?.. – намеренно забыв о столыпинских «галстуках», с помощью которых удушили смуту двенадцать лет тому назад. Но Петра Аркадьевича не было сейчас под рукой, а самому построить эшафоты не приходило в голову. Потому и шло все вразброд, но с революционной песней.

В битве великой не сгинут бесследно

Павшие с честью во имя идей.

Их имена с нашей песней победной

Станут священны мильонам людей.

И тут же другой конец площади ответил нестройно:

Слезами залит мир безбрежный,

Вся наша жизнь – тяжелый труд.

Но день настанет неизбежный,

Неумолимо грозный суд…

Николай Александрович прослезился. Разве это спето не про него? Разве он не падает с честью во имя идей? Падает. Но какие именно это идеи? Ему пришло в голову, что это – идея семьи, но перенесенной на всю страну. Он – ее глава, но есть еще управляющие, слуги, повара и дворники. Хорошая ведь идея. Что с ней делать? Только пасть под ее тяжестью и самому идти на эшафот.

Мщенье и смерть всем царям-плутократам,

Близок победы торжественный час…

Я не плутократ! – хотелось закричать ему. – Я – просто растерзанный человек на умытой кровью земле!..

С балкона дворца бывшей балерины обрюзгший человек в пенсне что-то кричал, стараясь перекрыть своим слабым голосом мощный музыкальный стон народных масс.

– О чем он? – спросил государь у стоявшего впереди солдата.

– Да разве разберешь? Вон гомон какой… Никто ничего не слышит… Тише вы, собаки! – закричал солдат. – Послушать хочу!..

Его просьбу никто не принял в расчет. Толпа жила своей жизнью, не зависящей от ораторов и не принимавшей их слова на веру.

Долой тиранов, прочь оковы,

Не нужно старых рабских пут!..

– А господин Ульянов выступать будет?..

Солдат пожал плечами. Похоже, что он даже не знал такой фамилии.

Вот те на!.. Да это же обман! Какой дворец Кшесинской? Какой там митинг, если никто не слышит друг друга? Революция глухих и равнодушных… да разве может быть такое? Кто поймет хоть что-то в подобном содоме?

Человек на балконе закричал «ура!» и поднял вверх короткие руки. Ему засвистели и заулюлюкали. Он ушел в комнату, и некоторое время балкон оставался пустым.

Из чего нужно будет формировать новую армию? Неужели из этих уголовников? Деревня истощена. Нового набора она не перенесет. Эти уже развращены агитацией и бездельем. Где та сила, которая сделает из преступника послушного долгу гражданина? Вопрос без решения. Убери меня с этой земли, Господи! Ничего я делать не могу. Не выходит. Совершена ошибка. Нужно было отрекаться, а не ехать в Гельсингфорс. Гражданин тогда был бы убит, но сохранился бы отец, глава многочисленного семейства. Скверно. Но отречься еще не поздно.

На балкон тем временем вышел невысокий человек калмыцкого вида и призвал к чему-то, выбросив вперед правую руку. В первых рядах, те, кто стояли ближе, яростно захлопали. Последние же ряды площади сразу подняли намалеванный лозунг: «Ленин – немецкий шпион!» И где-то сбоку загорелось еще одно невнятное полотнище: «Инвалиды требуют протезы!».

Калмык заискрился от этого хаоса. Обманувшись, что его слышат, он сжал кулаки и неистово погрозил кому-то в толпе. Государю показалось, что грозят именно ему. Он стесненно кашлянул в бороду и оглянулся по сторонам, смущаясь, что другие поняли – побить хотят его одного.

Но тут его ждала новость. Вокруг Николая Александровича оказалось безлюдное пространство. Точнее, народ вдруг отошел к каким-то фокусникам, которые, изображая китайцев, стали тянуть изо рта бумажные ленты.

Это было неприлично, неблагодарно и смешно. Поддельные китайцы, бродяги, изображавшие артистов, перевесили пламенного революционера, и тот на балконе уже осознал свое поражение. За спиной государя захлопали и восторженно закричали – то набеленный пудрой китаец начал жонглировать резиновыми мячами. Хлопавших было трое – двое мужчин и одна женщина, все в широких несвежих шароварах. Рядом с ними стояла медная кружка, в которую они собирали пожертвования.

Пользуясь оттоком зрителей, Николай Александрович протиснулся в первые ряды, почти под самый балкон, и задрал голову вверх.

– …Перерастание буржуазно-демократической в революцию социалистическую! – услышал он голос огорченного калмыка, который слегка картавил, выдавая порочную интеллигентность.

Снова выбросил вперед правую руку и ушел, выполнив свое дело, с балкона. По-моему, я его где-то видел. Причем недавно. Дежавю. Интеллигент. Профессор. Может быть, хороший юрист. Кому нужны юристы? Нам – нет. Нам нужны простые русские люди. Возможно, неграмотные. Знают церковные праздники – и хорошо. Более не надо. А юрист владеет римским правом. Суется туда, куда его не просят. Вредный тип гражданина. Но приходится с ним мириться. Они растут в России, как на дрожжах. И может быть, скоро наступит такое время, когда все в России будут юристами. Последнее наступит время. Безнадежное. Хорошо еще, что юрист не кровожаден. Для него важен лишь титул, колонтитул и буква закона. А нам колонтитул не нужен. Нам живая вера нужна. В Россию и государя императора.

– Кто это был, товарищ? – спросил Николай у матроса, тельняшка которого была порвана на груди, и сквозь нее смотрела татуировка – крест в виде якоря и с надписью «Держи конец!».

– Кому и треска – товарищ, – ответил матрос.

– Это самый главный из них? – поинтересовался царь.

– Теперь каждый – главный, – сказал матрос.

– А где с ним можно переговорить по личному вопросу?

Матрос пожал плечами.

– Учила треска пескаря говорить… Ты кто?

– С фронта. Участник наступления в Барановичах.

– Пехота?

– Артиллерия, – неохотно соврал государь.

– Агитировал или был противу всех?

– Нет, я сам – жертва агитации.

Матрос недоверчиво посмотрел на него.

– Держи конец, – посоветовал он.

– В каком смысле?

– Есть такие, которые держат конец, и есть те, которые его кидают, – туманно объяснил революционер. – А есть люди, которые вообще без конца. А зачем мне нужно в Смольный? Не легче ли будет вызвать его к себе? А если не придет? К себе… Это какая-то рутина. Старое время, которому уже нет места. Пусть кабинет министров позовет его на разговор. А я неожиданно появлюсь во всей своей славе. Нелепица. В горестном поражении я появлюсь. А если прийти к нему с каким-то частным делом? Не как государственное лицо, а как сугубо штатское. Обычный горожанин. По личному вопросу. Он все же власть. Точнее, подобие. Но опасно. Могут убить или арестовать. Но зато это достойный выход из моего позора. Героическая смерть от руки коварного юриста. А как же семья?

– Вот вы, вы!.. – закричал ему кто-то истерическим женским голосом. – Вы бы, что ли, сюда вмешались!..

Государь вздрогнул. Перед ним стояла худая миниатюрная женщина, волосы которой были выкрашены в иссиня-черный цвет. Щеки были намазаны белилами, глаза подведены, выщипанные брови нарисованы… Зачем их было выщипывать? Чтобы потом нарисовать?.. Она была бы похожа на проститутку, если бы не дорогие кольца, украшавшие тонкие руки. Кто с такой пойдет и куда? Разве что в самое пекло!

– Вот вы… Знаете, что расположилось на этаже моего бывшего дома?

Николай Александрович сглотнул. Сомнений не было – это была Матильда . Его Маля, но только усох-шая и безумная, будто отраженная в кривом зеркале.

– На первом этаже моего несчастного дома расположился броневой автомобильный дивизион! А знаете, кто у них главный? Какой-то бандит Агабабов!

– Наверное, товарищ Агабабов, – поправил ее государь, справившись с волнением. – Но вы можете жить на втором этаже… Это даже лучше!

– На втором этаже заседает ЦК большевиков. Я самому Александру Федоровичу писала… И никакого ответа. И Мордухаю-Болтовскому отправляла прошение… И в комитет РСДРП у Калинкина моста ходила!

– Зачем Мордухаю?.. Что может сделать Мордухай?.. – поморщился Николай Александрович, поймав себя на мысли, что имена нынешней администрации ему крайне неприятны.

Керенский ничего не может. Даже помочь несчастной Мале. Значит, гнать его, Керенского! Кто может его выгнать? Ленин. Через него и нужно действовать.

– Я пошла к большевикам и сказала: я – известная артистка с международной славой! Мне полагается жить во дворце. Съезжайте, говорю, с моей жилплощади! А они мне: съедем, когда уберется броневой автомобильный дивизион. Хорошо. Пошла в дивизион и спрашиваю: «Когда вы съедете?» А бандит Агабабов мне отвечает: «Когда уедет ЦК большевиков!..»

Кшесинская не узнала во мне меня. Как грустно! Но почему-то именно ко мне и обращается…

– Даже у собаки есть конура! – продолжала кричать Матильда. – Даже у лис есть норы, а у всемирно известной балерины ничего нет!.. Я вынуждена скитаться по друзьям и есть объедки с их стола!..

– …Ваше величество! Насилу нашли!.. – позади него стоял знакомый шпик с влажным лицом размороженного сала.

– Тише! – государь приложил палец к губам.

– Я вызвал автомотор. Он стоит на углу. Или вы хотите еще здесь остаться?

– Нет. Я уже все понял, – сказал Николай Александрович.

Действительно, на углу стоял «роллс-ройс» с откидным верхом, пригнанный из Зимнего дворца. Перед государем открыли дверцу, спустив на мостовую коврик.

Матрос, с которым он разговаривал, и Матильда Кшесинская увидали, как дезертир садится на заднее сидение роскошного автомотора. Артиллерии всегда большая честь, – подумал матрос. – А моряки? Они не плавают, а ходят. И не купаются, а тонут. Держи конец и отдай швартовые. Семь футов под килем. Ленточки на ветру. Скучно.

Где я его видела раньше? – подумала Матильда Феликсовна. – Дворянин, это заметно по выправке. А глаза печальные, как у побитой собаки. Матка Боска! За что караешь, Господи?.. За что гнобишь?

Ей было нехорошо. Миниатюрная Дюймовочка, экстравагантная полячка, в салоне которой паслась настоящая деревенская коза, превращалась постепенно в бездомную нищенку. И это при трех любовниках из августейшей фамилии… На ее рояле совсем недавно играли Брамса. Дым дорогих кубинских сигар был похож на фимиам. Коза Беата ходила между черных штанин от фраков и гадила тут же в салоне. Ее помет был похож на аккуратные шарики из глины и сена. Кто-кто из гостей наступал на них и падал, поскользнувшись. Но смешливой маленькой Мале, избалованному славой ангелу, уведшей своего первого мужчину из чужой семьи в возрасте четырнадцати лет, прощали всё. На ее грехах лежал отблеск царской порфиры. Только недавно, забредя в свой бывший дом в поисках правды, она услышала, как один матрос сказал другому: «Какая худенькая!.. Ее бы сразу и удавить!..»

…Вечером государь решил позвонить в Смольный институт. С дворцом Кшесинской связи не было вообще.

– Девушка, дайте мне Смольный, пожалуйста.

В трубке раздались шорохи и помехи.

– Смольный слушает, – раздался в трубке усталый голос.

– Могу ли я поговорить с кем-нибудь из членов военно-революционного комитета?

– По какому вопросу?

– По личному.

– Кто спрашивает?

– Романов. Самодержец Всероссийский.

В трубке наступила тягостная пауза. Потом раздался хриплый смех, и связь пропала.

3

К его удивлению, все донесения по поводу бывшего института благородных девиц оказались верны: он фактически не охранялся. Девицы вместе с администрацией переехали в Новочеркасск, и институт теперь кишел вооруженными озабоченными людьми, которых можно было признать за охрану. Но если все посетители состоят из охраны, значит место не охраняется – это подсказывали формальная логика и здравый смысл.

В прихожей зале стоял заряженный пулемет и вповалку спали крестьяне в шинелях. Откуда у них оружие? Почему в мирном городе полным-полно оружия? С фронта принесли, с фронта. Первое дело, когда город станет управляемым, – насильно отобрать ружья.

Государь увидел, как в бороде уснувшего мужика копошится крупная вошь. Он с отвращением переступил через непросвещенное тело. Отсутствие просвещения – не беда. Человек, слышавший в церкви Евангелие, но его не читавший, будет крепче любить государя. Но вот незаконопослушный гражданин с ружьем – это уже катастрофа. Он государя любить не будет. Для него ружье – его государь.

– …Не надо бояться человека с ружьем!.. – услышал Николай чей-то голос из глубины темного коридора. Но кто это был – не разобрал.

Мимо прошмыгнул господин в кожаной куртке, всем видом своим показывая, что кожанка – это не шинель. Государь на ходу учил социальные градации того миропорядка, который воцарился в эти недели в столице: низшая ступень – это штатское платье, средняя – шинель без погон и, наконец, высшая – хрустящая кожанка с маузером. Это – распорядители. Только с ними можно иметь дело. И все окутано дымом махорки, от которой тошнило.

– Прошу извинить… Где здесь большевики? – спросил государь у человека в кожанке.

– Везде. А вы по какому вопросу? – спросила кожанка.

– По общественному, – сказал государь, сделав вывод из своего телефонного звонка.

– Откуда?

– Из Зимнего дворца.

– Вы что там, с ума посходили? Сидите у себя во дворце и не высовывайтесь!

– Очень важное дело. Государственного значения.

Кожанка оглядела его с ног до головы.

– Правда, что ли? – спросила она с наивностью ребенка.

– Истинная.

– Зайдите в восьмую комнату. Там Антонов-Овсе-енко. Может, он примет.

– Благодарю.

Кожанка, озираясь и помрачнев лицом, умчалась по коридору, спотыкаясь о тела спящих товарищей.

Государь же, близоруко щурясь, отыскал дверь с цифрой 8. На ней мелом крупными буквами было написано популярное похабное слово. Николай Александрович, смутившись, начал вытирать его рукавом шинели, но только размазал и ничего не стер.

Постучался. Ему никто не ответил изнутри. Тогда, подумав, вошел без приглашения.

Шторы на окнах были опущены, и солнечный свет не проникал в бывший класс.

В углу лежали винтовки. На единственной сохранившейся парте стоял телеграф, который выбивал какое-то сообщение. К нему склонился длинноволосый человек декадентского вида и читал бумажную ленту, которая со стуком выползала из машины.

– Так, – сказал он самому себе. – Но можно ли этому верить?

Поднял глаза на посетителя и сослепу принял его за солдата.

– Вы по какому вопросу, товарищ?

– По государственному, – ответил Николай Александрович.

– Вы не от путиловцев? – почему-то предположил хозяин кабинета.

– В некотором роде. От них тоже.

– Передайте своим товарищам, – сказал Антонов-Овсеенко, – взят Зимний дворец. Извините, мне нужно спешить.

Он схватил со стола черную шляпу, нахлобучил ее на свои немытые волосы и сделался совсем литературным персонажем: то ли поэт, то ли анархист, так сразу и не разберешь.

– Когда взят? – ахнул государь.

– Час назад.

– Невозможно. И кем именно взят?

– А черт его знает, – сказал в сердцах Антонов-Овсеенко. – Наверно, кроншдадтцы постарались. Мы такого приказа не отдавали.

– Врут, – сказал Николай. – Ничего такого не было час назад.

– А вы откуда знаете?

– Мне ли не знать, – смиренно заметил царь.

Снял фуражку и характерным жестом огладил свою короткую бороду.

– Вы кто? – с ужасом спросил революционер, не веря своим глазам.

– Государственный человек.

Николай Александрович прикрыл ладонью рот, чтобы собеседник не заметил отсутствия зубов.

Антонов-Овсеенко с ужасом плеснул в стакан мутной воды из графина и залпом ее осушил.

– Вам чего?.. – пролепетал он в смущении.

– Можете называть меня просто гражданин Романов.

– Гражданин Романов… это… вы бы шли к себе. Во дворец. Вам здесь не место, – пробормотал Антонов-Овсеенко, с трудом подбирая слова.

– Как же я могу быть во дворце, когда кругом такой хаос? – резонно возразил Николай Александрович. – Например, на двери вашего кабинета нарисовано неприличное слово.

– Из трех букв? – предположил революционер.

– Из пяти.

– Да. Хаос, – согласился Антонов-Овсеенко. – Но пять букв – это не три. Здесь уже виден прогресс, согласитесь. Некультурная деклассированная масса начинает управлять всеми нами. Но ведь вас… гражданин Романов… и вашего дворца это не касается?

– Еще как касается. Из моего кармана намедни вытащили золотой брегет. С царским вензелем.

– И вы никуда не заявляли?

– Заявляю. Именно вам.

– Где вытащили? – озабоченно спросил хозяин кабинета.

– Внутри конки. В толпе.

– Так. Погодите. Сейчас…

Против своей воли декадент начал линять. И шляпа уже сидела на нем не столь победоносно, и пенсне на носу не блистало столь сокрушительно. Государь ощутил это. Вот оно, истинное величие Нас, перед которым падают ниц даже якобинцы и санкюлоты. Ангелы склоняют лики, и сам Бог прикрывается облаком. Почему революционеры столь воинственны? Потому что лично не знают Нас. А узнают, так отбросят в сторону свою наглость и будут нам руки целовать. Он вдруг почувствовал, что странная химера совместного делания, которая начала посещать его в последнее время, – вовсе не сказка. За ней стоит какая-то реальность – не политического, а скорее психологического характера. Реальность озлобленного сына, которого неожиданно хвалит его родной отец.

Антонов-Овсеенко сорвал телефонную трубку.

– Девушка, соедините меня со Львом Давидовичем… Лев Давидович?.. У меня срочная новость. Не телефонного характера. Если вас не затруднит… Да. Очень важно.

Повесил трубку.

– Сейчас будет, – пробормотал он, тяжело дыша. – Один важный человек…

– Неужели Ульянов? – подумалось царю. – Да нет, кто-то из евреев. Но можно ли евреям доверять? Нет. Евреи мстительны. И всё из-за черты оседлости. Всё не могут простить. Значит, Христа распинать можно, а оседло жить им не резон. Правда, не одна оседлость… Как это я забыл? Повсеместное стеснение в правах. Ограничение личной свободы… Проклятой свободы. Не учись в университетах, не владей землей… Или университеты им уже разрешили? М-да. Евреев надо исправить при случае. Дать им поблажки. Столыпин мне говорил, а я тогда его не послушал. Он и получил свою пулю. От еврея, кстати. А почему не стреляли в меня? Странно. Потому что я – ничтожество, – донеслось из глубины души. – Был ничтожество, – внутренне ответил он. – Но больше ничтожеством быть я не хочу. Надоело.

В комнату вошел крупный администратор с колючим, словно щетка для сапогов, взглядом. Конечно, на нем не было написано, что он – крупный. Но какой-то еле различимый туман висел над его головой. Он работал как увеличительное стекло, этот туман. Пенсне на вошедшем играло нездешними пламенем, и все движения были наполнены такой энергией, что государь император стушевался. Сейчас раздавит и оплюет, – пронеслось у него в голове. Троцкий, похожий на вечного студента еще полтора месяца назад, преобразился в вечного человека с демоническим привкусом.

– Чего вам? – спросил вошедший скрипучим голосом, от которого можно было провалиться сквозь землю.

Он спрашивал у начальника кабинета. А на царя даже не взглянул. Не удостоил.

– Взят Зимний дворец, Лев Давидович, – выдох-нул Антонов-Овсеенко.

– Ильич в курсе?

– Думаю, что нет.

– Лично расстреляю всякого, кто брал, – сказал Троцкий. – Приказа не было. Если нет приказа, нет и штурма.

Он сумрачно посмотрел на царя.

– Это традиция в вашей империи такая, – сказал, будто ничему не удивляясь и продолжая начатый разговор. – Половина отдает приказы, а другая половина берет. Но не приказы. А мы им руки оторвем.

– Он утверждает, что эта весть ложная, – объяснил Антонов-Овсеенко, имея в виду государя.

– Тогда от кого идет?

– Думаю, из Кронштадта.

– С Кронштадтом я работаю 25 часов в сутки, – и Лев Давидович снова зыркнул на посетителя. – Вам что? Вы разве наш?

– Если подходить практически, то нет.

– А вы подходи2те диалектически, – посоветовал ему Троцкий. – Не надо ничего объяснять. Сам догадаюсь.

Вплотную подошел к государю и словно кипятком ошпарил:

– Вы зачем здесь, гражданин Романов? Идите к себе. В пенаты. На Гороховую или во дворец. Революция не про вас.

Он был чудовищно проницателен. Одним словом – вождь и крупный администратор.

– Но я ведь тоже русский гражданин, – ответил царь. – И имею право принимать участие в общественных делах.

– В революции, что ли? – потребовал уточнения Троцкий.

– Допустим.

– Тогда против кого она будет направлена, если вы с нами?

– Можно только предполагать…

– Революция тогда и закончится. И в этом – ваш главный политический расчет. Что-то еще, или вопрос исчерпан?

Он резал, словно в карты играл. Пиками по червям, и никаких гвоздей. Страшный человек. Интересно, можно ли его будет использовать в государственном строительстве?

– Еще у меня украли часы.

– Не украли, а экспроприировали, – уточнил Лев Давидович. – Часы – вздор. Вы больше у мужика увели.

– Что же это я увел? – неожиданно обиделся Николай Александрович.

– Свободу вы увели. Человеческое достоинство вы увели. А невинность попрали.

– О чем вы, товарищ комиссар? Где это вы в России видели невинность? – незлобиво возразил царь.

– Согласен, – тут же ответил Троцкий. По-дело-вому ответил. С лету. – Невинности нет и быть не может. Но вы все равно что-нибудь да увели. По взглядам вы – романтический феодал. По действиям – ребенок, который спичками поджег дом. И ваши часы, согласитесь, – весьма скромная плата за многочисленные преступления.

– А если это часы покойного деда?..

Троцкий осекся. Почему-то слово «дед» подействовало на него почти умиротворяюще. Точнее, у камня, катившегося со скоростью под уклон, вдруг возникло препятствие, и он завертелся, сбился с пути, этот камень, и вот-вот остановится и прекратит свое сокрушительное падение.

– Александра Освободителя? – бесцветно уточнил Лев Давидович.

– Его.

Троцкий снял телефонную трубку.

– …Соедините меня с Жорой Питерским.

Антонов-Овсеенко в это время тайком показал царю большой палец, который означал: теперь все в порядке. Администратор уладит и утрясет.

– Троцкий на проводе, – жестко сказал в трубку Лев Давидович. – Это твои люди делали на неделе гоп-стоп со смыком?

Трубка что-то залепетала, отчего брови администратора собрались в переносице, а на скулах заиграли желваки.

– Значит, гоп-стопа не было? А смык был?

Трубка заплакала, и, казалось, с мембраны потекла соленая влага слез.

– Не трынди, Жора. И на понт не бери. Будешь лезть на рожон, очко порву и буркалы выколю… Кто из ваших в городе? Барон? Корявый? Шнурок?.. Тогда чего болтаешь, что не ты?.. Когда украли и где? – прошептал он государю, закрывая трубку ладонью.

– В конке. В районе Васильевского. Прошлый день.

– Вчера увели. Если через пять минут бока не будут на месте, я очень обижусь. Восьмой кабинет. Лети с ветерком, Жора!.. Ублюдок, – прокомментировал Троцкий, кладя трубку на рычаг.

– Он тоже… революционер? – с ужасом спросил государь.

– Все мы в какой-то степени революционеры, – туманно сообщил Лев Давидович и неожиданно зевнул.

Сел в кресло. Закрыл глаза. Свесив голову на грудь, глубоко задышал. Антонов-Овсеенко приложил палец к губам, призывая к тишине.

Троцкий спал.

– Может, я пойду? – прошептал царь.

Отчего-то он испытывал облегчение. Впервые в жизни своей он понял, как это хорошо, когда начальство спит. Лучшего и не надо. Пусть спит и никогда не просыпается.

Хозяин кабинета сделал большие глаза и провел ладонью по собственному горлу. Жест означал, что государь уйти не может. Что если дело затеяно и в него впутался крупный администратор, то оно должно быть доведено до победного конца с важным политическим выводом.

В дверь постучали. Троцкий вздрогнул и открыл свои колючие очи.

В кабинет проскользнул опрятный господин с тонкими похабными усиками и синяком под правым глазом. Сняв с головы котелок и приложив его к груди, сладко произнес:

– Да здравствует социалистическая революция!

Череп его был лыс и напоминал шар неправильной формы: узкий к вершине и широкий к скулам.

– И тебе по тому же месту, – ответил Троцкий на приветствие. – Принес?

– А как же.

В левой руке его был кожаный саквояж. Поставив его на парту и открыв, он стал вытаскивать из недр часы самой различной формы и конфигурации, в ос-новном от торгового дома Павла Буре и «Брегет», – серебряные, золотые, с вензелями и без…

– Такие? – спрашивал он, раскрывая очередные часы. Они играли бравурную музыку и улыбались.

Троцкий взглянул на государя, но тот молчал.

– А почему с маятником не принес? – по-деловому спросил Лев Давидович.

– Так они же большие. Не войдут в саквояж.

– Это у тебя-то не войдут, Жора? Не верю своим ушам. Стареешь.

– Эти!.. – выдохнул вдруг государь император.

Жора Питерский поднял на него глаза. Казалось, что он только сейчас заметил присутствие государя в комнате, потому что был весь поглощен отчетом перед крупным администратором и ни об чем более не думал.

– Ваше Величество… Отец родной! – страшно прошептал он, оглушенный подобной встречей.

Ноги его подкосились сами собой. Он с грохотом упал на колени, ударился лбом перед сапогами государя, кинулся на них и начал обцеловывать и лизать блестящую кожу.

– Бог с вами!.. Зачем? – пролепетал Николай Александрович, отступая.

– Ручку поцеловать! – исступленно попросил Жора. – Пальчик один!.. Мизинчик!..

Он был вне себя.

– Дайте ему пальчик! – распорядился Троцкий.

Николай Александрович не мог ослушаться крупного администратора и протянул Жоре правую руку. Он страстно поцеловал ее и слегка прикусил, как собака.

– Все. Хватит! – отрезал Лев Давидович. Похоже, что он начал ревновать. – Вставай с коленей, сволочь!

Насильно оторвал Жору от Романова и поставил на ноги, демонстрируя недюжинную силу.

– Ходить можешь?

– Могу.

– Иди, – и Лев Давидович ударил Жору кулаком в левый глаз.

Тот принял муку как должное и ничем не выдал своей боли.

– Это тебе для симметрии. Чтобы оба глаза светились.

– Так точно. Айн момент… Сейчас!

Жора сгреб часы в саквояж, оставив лишь те, которые опознал государь император.

Прижимая сумку к груди, попятился к двери.

– Да здравствует дом Романовых! – пробормотал он, подобострастно кланяясь. – Да здравствует революция буржуазная, перерастающая в социалистическую! Мно-огие ле-ета!..

Пропел и выскользнул в коридор.

– У вас все такие? – спросил государь император, целуя часы и пряча их в карман.

– Все, – сказал Троцкий. – Как в вашем кабинете министров, например.

– В смысле?

– В смысле воровства.

– У нас не все воруют, – заметил Николай Александрович ради справедливости.

– И у нас тоже не все. Некоторые не воруют, а хапают. Их мы будем вешать на фонарных столбах в первую очередь. А Временное правительство – курам на смех. На них даже пулю жалко. Болтуны.

– Сам знаю, – вздохнул государь. – За этим и пришел.

– Что?.. Или я ослышался? – последние слова задели Троцкого, и в голосе его проснулся властный интерес.

– Нет. Не ослышались. Стечение обстоятельств. Игра случая… – Николай Александрович кашлянул и прикрыл правой рукой свой рот. – Мне сообщили, что господин Керенский учился в одной гимназии с вашим лидером… господином Ульяновым. И я подумал: может, это не случай, а перст судьбы?..

Глаза Николая Александровича сделались круглыми и мечтательными, как у ребенка. Так Манилов думал о воздушном мосте. Так малыши мечтают о киселе или варенье. Или о том, какая сказка будет рассказана им перед сном.

– И куда же указывает этот перст судьбы? – здесь Троцкий и Антонов-Овсеенко переглянулись.

– Я и сам пока не знаю.

– Врете, – резко сказал Лев Давидович. – Вы хотите возглавить революцию. Делать ее вместе с нами, превратив объективный исторический процесс в полнейший абсурд и клоунскую буффонаду.

– Возможно. Да. Я пока сам этого не решил.

– Ступайте прочь, гражданин Романов, – отрезал Троцкий. – И благодарите Бога, что я сегодня добрый. Ильич призывает нас к гуманизму. После того как эксплуататорские классы будут закопаны в землю. Но не раньше, слышите?.. Не раньше!..

– Безусловно. Расстрелять – дело нехитрое. Всего вам доброго, господа!.. Спасибо за понимание.

Государь надел на себя свою фуражку и вышел в коридор.

Троцкий покрутил указательным пальцем у своего виска и красноречиво посмотрел на хозяина кабинета.

Антонов-Овсеенко пожал плечами и тяжело вздохнул.

– А может… – начал он.

– Что «может»? – ворчливо переспросил Лев Давидович.

– Он – предлагает сотрудничество… – голос хозяина кабинета перешел на шепот.

– Врет.

– Возможно. Но я бы использовал шанс… Если мы поднимем вот этих… кто спит на полу в прихожей, никто костей не соберет.

– А мы их уже подняли, – зевнул Троцкий, снова потеряв свою агрессивность. – И что из того?

– Ну и плохо.

– Ну и хорошо, – отрезал Лев. – Загнать их обратно в казарму не составит труда.

– Каким же манером?

– Расстрелять каждого десятого, – Троцкий снял с носа пенсне и начал протирать его дамским батистовым платочком.

– А я бы все же сообщил Ильичу о его визите.

– И не подумаю.

– Тогда сообщу я…

Троцкий не успел ответить. Дверь отворилась, и на пороге класса снова возник государь император.

– Там… Среди ваших людей… – робко сообщил он. – Бунт!..

4

У ступеней дворца стоял черный автомотор с откидной крышей. В нем сидел господин с изодранным в кровь лицом. Его жилетка с уцелевшей пуговицей была также испачкана и, казалось, сама кровоточила.

Вокруг бушевали кронштадтцы. Один из них, потный, обросший щетиной, снимал с себя штаны. Судя по всему, он был предводителем. Толпа моряков улюлюкала и свистела.

– …Так, – сказал Лев Давидович государю, застыв на ступенях института и сверху оценивая ситуацию. – Ступайте отсюда, гражданин Романов. Здесь не без-опасно.

– Куда? – прошептал царь.

– К товарищу Антонову. Там переждете, когда эта буза кончится.

– А вы?..

– А мне отступать некуда. Это моя работа. Ну идите же, идите!.. – и он почти насильно запихнул государя в прихожую института и прикрыл за ним дверь. Вытащил из кобуры тяжелый маузер и пальнул из него в воздух. Толпа лениво оглянулась, как оглянулось бы многоголовое чудовище на жужжащего комара, который пытается ужалить.

– Это товарищ Троцкий, – догадался кто-то в толпе. – Да здравствует товарищ Троцкий и Петроградский совет! Ура!..

Сначала выстрелил один, потом другой, и скоро вся небольшая площадь перед дворцом задрожала от праздничного салюта.

– Да здравствует большевистский Кронштадт! Слава красным морякам!.. – и Лев Давидович дострелял всю обойму.

– Вы что здесь удумали? – вскричал он, спускаясь со ступеней и отдавая себя человеческому морю. Только опытные пловцы купаются в шторм, остальные лишь сидят на пляже и гадают, выплывет он или нет.

– Революцию делаем, Лев Давидович.

– А зачем штаны расстегнули?

– Чтобы эта министерская падла навсегда меня запомнила, – сказал предводитель.

Изодранный в кровь заложник сидел в машине, согнув плечи и дрожа, как кролик.

– Правильно мыслите, товарищ моряк! – Троцкий поднял кулаки в воздух и потряс ими. – Ваша как фамилия?

– Раскольников.

– Как у героя Достоевского. Хвалю. Это действительно падла. Ничтожный министр земледелия. В стране, где не решен земельный вопрос, есть еще и министр земледелия! Вы слышите этот пасквильный анекдот? Земли для народа нет, а министр земледелия есть! Позор!..

– …Позор! – закричали в толпе. – К черту минист-ров-капиталистов! Долой Временное правительство! Землю – крестьянам, фабрики – рабочим!.. Мир хижинам, война – дворцам!..

Человеческое море заволновалось и понеслось на Троцкого своей пеной.

– Не забудем, не простим! – выкрикнул Лев Давидович свой последний лозунг.

Здесь его схватили десятки рук и попытались вознести над толпой.

– Но я расстреляю всякого, кто убьет буржуазного министра без суда! – рыкнул Лев, уворачиваясь от рук, подобно куску льда. – Я буду стрелять днем и вечером… от заката до рассвета всех, кто презирает революционную законность и попирает ее анархическим кулачным правом!.. Вот вы, гражданин Раскольников… Вы же не юноша! А расстегнули портки, как гимназист… Вы еще и удой своей потрясите, если она у вас есть! Обнажите все шалоболы, чтобы до любого дошло: я – революционер!..

В толпе засмеялись.

– Чем вы хотите нас удивить? Тем, что в штанах есть то, что можно вынуть?

– Но ведь мочи нет терпеть… Когда революция? Чего вы нас гнобите? Революцию давай, революцию! – сорвался на крик матрос.

Толпа примолкла, слушая их разговор.

Троцкий подошел к Раскольникову вплотную и крепко поцеловал в губы.

– Вот тебе революция. Доволен? Все довольны или не все? – грозно спросил он. – Кто не согласен, сделать шаг вперед!

Нить диалога была утеряна. Пламенный оратор смешал карты, покрыв туза десяткой, и вызвал замешательство, которым можно было управлять. Куда его направить? – подумал он. – Во что обратить? В панику или обожание?

– А вы сами виноваты, что революции нет. Нет дисциплины – нет и революции. Есть дисциплина – есть и революция. Знаете, что Господь Бог сказал своему заместителю, когда тот позвал его на заседание реввоенсовета? Скажите им, что меня нет!.. А Галилео Галилей?! Что сказал Галилео Галилей святой инквизиции? Поскольку Земля вертится, приходится вертеться и мне!.. Идти можете? – шепнул он человеку в машине.

Тот всхлипнул.

– Цепляйтесь за меня и идемте!.. Вот этот соглашатель и предатель революционного дела, – возвысил голос Лев, – будет расстрелян мною сейчас же в коридоре Смольного института за все то хорошее, что он уже совершил и может еще совершить. Смерть буржуазным соглашателям! Долой Временное правительство! Да здравствует товарищ Троцкий! Претворим «Апрельские тезисы» Ильича в мае, июне или в августе будущего года… Ура!.. Ура!.. Ура!..

«Ура» на этот раз получилось неслаженным и робким. Еще мгновение – и нить порвется, – подумалось оратору. – Вперед, в институт, и дал бы Бог унести ноги!..

Он быстро поднялся по ступенькам и втолкнул вялого, как мокрый снег, министра в прихожую. Пнул солдата, спящего на полу у пулемета.

– Стреляй, мерзавец! Нас сейчас накроют!..

– Куда? – не понял солдат.

– Туда, – Троцкий показал на дверь и пинками направил солдата к выходу.

Сам же, взяв Чернова за руку, быстро увел его в восьмой кабинет.

– …Что? – нервно спросил у него Антонов-Овсе-енко, бегая по кабинету.

– Ничего, – ответил Лев Давидович, тяжело дыша. – Как обычно. Вулкан разразился ватой.

С улицы раздалась короткая пулеметная очередь. Ей ответили робкие одиночные выстрелы и тут же стихли.

– Вы знаете этого человека? – спросил Троцкий у государя.

Тот сидел за партой, накинув шинель на плечи, и пил слабозаваренный вчерашний чай.

– А ведь это член вашего кабинета, – подчеркнул Лев Давидович. – Министр земледелия Чернов.

– Ваше величество… Какими судьбами? – не поверил своим глазам министр.

– А вы какими? – спросил государь.

– Я по должности.

– Устанавливать контакты с бунтовщиками – это по должности? – осведомился гражданин Романов.

Говорил он в своей обычной манере, неброско и тихо.

– Но вы ведь сами здесь. Значит, тоже устанавливаете контакты, – пролепетал Чернов.

– Да хватит вам спорить, – отрезал Лев Давидович. – Оба хороши. Со своей беззубой политикой. Импотенты. Всё взвалили на большевиков и умываете руки.

– Когда это вы стали большевиком? Вы же меньшевик и «межрайонец»! – возразил Чернов, который начал уже приходить в себя.

– Недавно и стал.

– А гражданин Ульянов? Он же, как мне помнится, сказал публично, что если Троцкий станет большевиком, то я буду монархистом?

– Не знаю. Может, уже и монархист, – устало заметил Лев. – Не все ли равно? Что с Ильичом, что без него… А дело идет кувырком.

Замолчал. Сел за одну парту с государем и отпил из его стакана остывший кипяток.

Он вдруг вспомнил, что на квартире жены Каменева ему сказал один умный еврей: «Окститесь, Лев Давидович! Куда вы собираетесь вступать? Они же форменные бандиты!.. Вам, меньшевику-интеллигенту, нет места в этом вертепе!..» – «Да, – согласился с ним Троцкий. – Мне нигде нету места. Но это единственные бандиты, которые могут взять власть!..» Жена Каменева была его собственной сестрой. Все переплелось и срасталось в новый династический узел. А такие узлы нужно рубить. Мы, большевики, против любого династизма, и на2 тебе… уже ведем себя как привычные феодалы!..

– Не пойму я вас, господа… Что вам всем нужно? – спросил задумчиво государь.

– Нам нужен социализм, – предположил Лев Давидович, прогоняя прочь неприятные мысли.

– Уточните.

– Это им нужен социализм, а мы согласны на буржуазную демократию, – сказал Чернов.

– Но ведь уже демократия. Проезд бесплатный и много ворованного оружия, – возразил государь.

– Это еще не все. Землю вы отдали крестьянам? – спросил Троцкий, хрустя куском сахара.

– Так они сами ее забирают, – опять встрял в разговор министр земледелия.

– Бесплатно? Этого я не понимаю, – вздохнул Николай Александрович.

– Потому что на вас давят сословные предрассудки. Вы не нужны нам со своими предрассудками. Уезжайте. В Англию или куда там!.. Избавьте Россию от себя, гражданин Романов! – нервно вскричал Лев Давидович. – Христом Богом вас прошу, избавьте!..

– Да разве конституционная монархия плоха? При ней вы можете осуществить часть своих взглядов…

– Это каких же?

– Довершить земельную реформу и установить дисциплину. Избирательное право я уже дал. Хотите Учредительное собрание вместо Думы? Пожалуйста. Мы не против.

– Земельная реформа по-столыпински? И не подумаю, – отрезал Лев. – Нам нужен не кулак-лати-фундист, а коллективное хозяйство на социалистической основе.

– А если вас очень попросить?

– Никогда, – сказал Троцкий, но в его голосе государь уловил иное. По-видимому, крупному администратору нравилось, когда его о чем-либо просили.

– Я не тороплю. Вам есть над чем подумать, – и государь встал из-за парты.

– Нам всем есть над чем подумать, – заметил Чернов со значением.

– Вы куда это направились? – поинтересовался Троцкий у царя. – Во дворец или на Гороховую?

– Гороховая еще не обустроена.

– Значит, во дворец… Даже и не думайте. Разорвут, если узнают. Наступят сумерки, тогда и пойдете. Дайте охрану гражданину Романову, – приказал он Антонову-Овсеенко, – чтобы он хотя бы дошел до дворца.

– Понял вас, Лев Давидович.

– Тогда прошу меня извинить. Прощайте, господа-товарищи! Дорого бы дал, чтобы вас больше не видеть.

Решительным шагом Троцкий вышел из класса и громко захлопнул за собою дверь.

Однако в коридоре замедлил свой бег. Замешкался у двери и взглянул на непечатное слово из пяти букв. Его опять написали. Ощутил, что ноги ослабли от перенесенного напряжения. Сердце ныло, во рту была горечь.

В голове пронеслось, что силы могут быстро иссякнуть, если он каждый день будет отбивать какого-нибудь министра у разъяренной толпы. Кто оценит его подвиг и чем наградит? Ильичу на все наплевать. Он чурается грязной работы и пишет очередную брошюру о государстве. Нашел, когда писать. А я? Ничего не пишу, хотя я сам – литератор по призванию, не то что этот хитрый оборотистый Старик. Выдающийся, конечно, теоретик, но практик сомнительный. Создал боевую партию своим занудством. Из бандитов и параноиков. Всех оскорбил – и на2 тебе, он – первый! А я – вечно второй, как Энгельс? Скверно все. Кругом – или юристы, или писатели. С кем дело делать, куда вести?

Стены института были гулкими и разносили даже тихие голоса далеко. Они сливались, набегая друг на друга, как мысли в больной башке. А не плюнуть ли на все и не возвратиться ли обратно в Америку? Там будет свобода, но не будет власти. В тюрьму посадят. И тут же выпустят. Занятно, – сказал Троцкий сам себе. – Нужно будет сообщить Старику о царе. Ведь пришел же, не испугался. В нем осталось что-то от мужчины, в этом подавленном и бледном существе среднего рода. И это был главный итог сегодняшнего, в общем-то, бесполезного дня.

Глава седьмая Шум новой эры

1

Старший лейтенант Эриксон листал Пушкина в своей каюте. «Полтаву» он знал наизусть и просматривал ее тогда, когда шалили нервы: «… прозрачно небо, звезды блещут… Своей дремоты превозмочь не хочет воздух… чуть трепещут сребристых тополей листы…»

Он начал читать ее еще в военном училище, пытаясь разгадать в грациозных, как парфюмерия, строках свою судьбу. Точнее, судьбу пращура-шведа, который остался в России благодаря разгрому воинства Карла Великого. Он, пращур, сражался в его рядах, был ранен и награжден за храбрость русским царем. Петр не испытывал кровожадности по отношению к иностранцам, его бесили только русские, и в каждой бороде он видел для себя угрозу, пугаясь ее, словно малыш темноты. «Дрянь народишко!..» – сказал он однажды за праздничным столом, заглядывая в оловянные глаза Меньшикова. Иностранцев же странный царь одаривал как мог, даже тех, кто сражались против него. «Где брат мой Карл?» – вопрошал Петр после выигранной битвы и потом, по дошедшим из старины рассказам, пьянствовал с пощипанным Карлом в царском шатре. Это были замашки взбалмошного феодала, привыкшего к загранице и понимавшего европейца как самого себя. Во всяком случае, ему так казалось. На корабельных верфях Голландии он чувствовал свободу и силу, но в голландский парламент так и не зашел – не было времени и интереса. О своем же народе царь слышал, что есть такой. И проживает на одной территории с государем императором. Странное соседство!..

Несколько дней назад Николай Адольфович Эриксон был назначен командующим крейсера «Аврора». Судно больше года стояло на капитальном ремонте близ франко-русского завода. Паровые машины и ходовая часть были полностью обновлены. Имя крейсера, благодаря стараниям матроса в специальной люльке, сверкало, как магний у фотографа. Буквы были начищены чистолем и призывали к полной, окончательной победе. Но победы не было ни полной, ни частичной. Более того, машины крейсера еще не проворачивали, так как капитан боевого крейсера старлей Эриксон должен был получить на это согласие судового комитета. А судовой комитет молчал и работать не спешил.

Двоевластие на флоте было удивительным. Если бы государь не подписал бы недавно сепаратного мира с кайзером, то оно бы, двоевластие, разорвало действующую армию на две половинки, которые накинулись бы друг на друга, грызя и терзая. Однако сейчас, в состоянии мира, армия просто бездействовала, как завязнувший в яме тяжелый танк. В Адмиралтействе сказали, что крейсер должен идти к Моонзундскому архипелагу для патрулирования северо-западных рубежей империи. Приказ о выходе должен был поступить со дня на день. Но председатель судового комитета Сашка Белышев рисовал в кубрике кумачи с надписью «Долой…», курил махорку и задумчиво смотрел в иллюминатор, о чем-то тяжело размышляя.

Сама атмосфера в Адмиралтействе была странной. Когда Николай Адольфович входил в него последний раз, то какой-то морской офицер выстрелил в него шутихой и обсыпал мундир старлея праздничным серпантином. Что они праздновали и зачем?

Год начался с холодной и затяжной зимы. Крейсер стоял, вмерзнув в лед, без труб и мачты, напоминая гигантскую корку черного хлеба. Команда работала на заводе, вытачивая новые детали для обновленных машин. Зимою матрос пьет и умирает от недостатка труда внутри жилистых рук. Эта зима была благоприятной, никто не помер, потому что была работа, но предчувствие революции, еще не наступившей, волновало всех, как притаившаяся болезнь, – когда выстрелит и когда затрясет?.. Все сразу негласно договорились между собой, что царь и царица – немецкие шпионы, что страну разворовали до корешка и терять нечего. Позднее Временное правительство при молчаливом попустительстве государя императора создало специальную комиссию по преступлениям последних лет. Одним из редакторов ее отчетов был поэт Александр Блок. Худой и жилистый, как морской канат, с глазами, вылезавшими из лица и жившими самостоятельной жизнью, он записывал многочисленные допросы царских сановников. Общество было готово к раскрытию величайших преступлений, от которых содрогнется матушка Русь. Но ничего не содрогнулось и не открылось. Царь оказался не шпионом даже после подписания сепаратного мира с кайзером. Государственное воровство в империи имело место, но было значительно меньшим, чем бюрократическая глупость. Почва под революцией таяла и осыпалась, будто пыльца с перезревшего цветка. Все были разочарованы, как гимназист, сходивший в первый раз к проститутке и выяснивший, что жить девственником уместней и легче, чем самцом, – нет изнуряющих обязанностей плоти, а управлять любой женщиной, даже и гулящей, почти так же трудно, как государством.

Оставалась инерция. Революционный маузер был заряжен, спусковой механизм обещал громкий выстрел, дрожащий палец уже лежал на курке и только ожидал команды. Но никто не знал, ради чего теперь стрелять. Странное колебание лидеров большевиков вносило в ситуацию неопределенность, граничащую с нервным срывом.

Ремонтирующуюся «Аврору» решили сделать плавучей тюрьмой – в трюме сидели те, кто отказывался работать на армию и Временное правительство. О государе вспоминали всё меньше, он как-то ушел в тень и был невидим, как ветер. Страна никем не управлялась. По городу ходили голые люди, называвшие себя анархистами-максималистами. Они стойко переносили холод, и лидер их Абрамсон обещал народу окончательную свободу, первым шагом к которой будет раздевание догола. В рабочих районах в анархистов бросались камни, но в центре на Невском они чувствовали себя почти в полной безопасности. Мешал только стыд, который выражался в прикрывании причинного места руками, когда дул холодный ветер. Радость свободы исчезала. Наступала прострация, когда не было выхода ни в чем, даже в революции. Тяжелыми матросскими ботинками был забит насмерть капитан «Авроры» Никольский по прозвищу Крокодил. Он давал боцману в зубы, играл на фортепьяно и в феврале выстрелил в толпу, которая пыталась отбить от конвоя арестованных саботажников. От Никольского осталась лишь тяжелая память, и сейчас Эриксон, просматривая «Полтаву», размышлял, как убьют его самого: до выхода ли крейсера в Рижский залив или потом, во время вахты. Или, положим, ночью, в собственной каюте, задушив подушкой. Присяга требовала верности государю, который, по слухам, покинул Зимний дворец. Она же взывала к отечеству, которое, по тем же слухам, приказало долго жить.

«… Своей дремоты превозмочь не хочет воздух. Чуть трепещут сребристых тополей листы… луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет…» Странная история его рода. Жили бы в родной Швеции. Там холоднее и еще тоньше солнце, чем здесь. И это удобней. Холод разглаживает воду, превращая ее в ровный лед, и заставляет страсти отступить. А революция – это жгучая общественная страсть.

…Корабль дернулся. Томик Пушкина свалился на пол. Внутри судна началось управляемое землетрясение, но оно было приятным, смазанным маслом. Поршни работали мягко, как на перине. Крейсер готовился к прыжку без приказа из Адмиралтейства. Но куда?..

Старлей поднял томик Пушкина и поставил на полку, на которой находилось два десятка книг. Умывальник блестел ослепительной чистотой. Фотокопии военных судов неподвижно висели на стенах. Одернув китель и ничем не выдавая волнения, Эриксон вышел из своей каюты.

В кают-компании, которая была напротив, артиллерист Винтер подбирал на фортепьяно прелюдию Шопена, но, почувствовав присутствие капитана, остановился.

– Кто дал приказ о проворачивании машин? – спросил Эриксон.

Двое офицеров, согнувшихся над бильярдом, молчали. Винтер взял на фортепьяно нижнее «до», напоминавшее удар грома.

– Понял, – сказал сам себе Николай Адольфович.

Он быстро спустился в машинное отделение. Положение было двусмысленным. Два дня назад он лично отдал распоряжение об испытании машин, но его саботировали. Сейчас же машины включились сами собой. Можно было делать вид, что это и есть выполнение приказа, но предчувствие говорило: нынешнее испытание не имело ничего общего с единоначалием. В нем таился неприятный сюрприз.

В машинном отделении капитан увидел Алексея Титовича Буянова. Старший механик стоял на металлической площадке, вознесенной над машинами, и лицо его было похоже на лицо гурмана, попробовавшего только что изумительное пирожное.

– Кто отдал приказ о проворачивании машин? – сухо спросил Эриксон.

– Приказал Центробалт, – ответил стармех, прислушиваясь к своему шуму.

Капитан поморщился. Грубое, как мозоль, слово «Центробалт» снова напомнило ему о двоевластии. Даже о троевластии, где Адмиралтейство, которому всю жизнь подчинялись, было на последнем месте.

– Почему вы не выполняете указания Адмиралтейства, а слушаете какой-то Центробалт?

– Это не я. Это товарищ Белышев. Пойдите к нему, господин капитан, и выясните, что к чему.

– Вот-вот, – подтвердил Эриксон. – Разделили всю армию на господ и товарищей. И всё запутали окончательно.

– Так точно, господин капитан, – ответил Буянов, не желая спорить.

Все его уши и даже мысли были сейчас внутри машин, Эриксона он почти не замечал.

Буянов был офицером. Но, поскольку в его распоряжении находилась механическая тяга, то он разрывался между рабочей черной костью, сидевшей в трюме, и высшей кастой, пробовавшей Шопена и дорогие французские вина.

Уже несколько дней офицеры ночевали на судне, готовясь к походу в Рижский залив. Обычно было не так. Матросы – на крейсере, а офицеры – в спальнях жен или любовниц. Только война и присяга сплачивали обе касты воедино. Наличие армий порождает войну, а та, в свою очередь, уравнивает господ и рабов – это Алексей Титович знал на собственной шкуре. А революция без войны – это сплошное разделение. До февраля старший механик обращался к капитану по имени и отчеству, а тот иногда звал его просто Титычем, но всегда на «вы». Эта была семья, в которой отец выходит на завтрак при галстуке, а у сыновей на голове причесан волосок к волоску. Но в феврале начался развод. Семье нездоровилось, галстук отца сильно измялся, и волосы детей торчали в разные стороны.

Ну и шут с ними, – подумал Эриксон. – Звук ровный и мощный, как у виолончели. Значит, ремонт проведен на славу. Будем ждать.

В кубрик к Белышеву он идти не захотел.

2

– « …К весне дядья разделились. Яков остался в городе, Михаил уехал на реку. А дед купил себе большой интересный дом », – прочел вслух мичман Осипов по книге, которую держал в руках.

– Еще одно слово о дяде Якове, и я задушу вас, – пообещал артиллерист Винтер. – Вы целый год нам читаете этот бред. Не стыдно?

– Я просто знакомлю вас с современной литературой. Ведь неплохо сказано « интересный дом »… Согласитесь!

– Лучше бы стихи почитали. Блока, что ли…

– Блок выдыхается, – сказал Осипов. – Теперь народились новые поэты, сильнее его.

– В поэзии уже все написано. Апухтин стоит Блока. А Блок пишет не лучше Тютчева. Или вы другого мнения, Николай Адольфович? – обратился Винтер к капитану, стараясь его втянуть в бесконечный и не-обязательный разговор.

У иллюминатора кружилась осенняя муха. Она жила по инерции, сонно и не спеша. Эриксон ударил ее мухобойкой и лишил быстрой жизни.

Наклонился к бренному телу. Открыв иллюминатор, выбросил муху в воду. Вытащил накрахмаленный носовой платок и начал вытирать им руки.

– О вас нельзя сказать, что мухи не обидит, – заметил Осипов. – «… На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ…» Как вам такое, господин Винтер? Это ведь не Апухтин, правда?

Борис Францевич Винтер подошел к бильярду и, не целясь, влепил кием в шар.

– Бред, – сказал артиллерист.

Кий его задел зеленое сукно и пропорол в нем дырку.

– Может быть, мы скоро вспомним о нашем безделии как о величайшем благе, и тогда… – но офицер не докончил своей мысли.

В кают-компанию вошел председатель судового комитета Александр Белышев. Без матроски на голове. Небольшого роста, чуть косолапый, он напоминал колченогий стул.

– …А вот и господин комиссар, – пробормотал Осипов, закрывая книгу.

– Нужно промерить фарватер, – сказал Александр, ни к кому конкретно не обращаясь. – Вашим приказом.

– В темноте?.. – поразился Эриксон. – Промерять фарватер… Вы что, первый день на флоте?!

– Судовой комитет захотел и будет.

– Ничего не будет, – ответил капитан. – Наступит день, завтра и промерим.

– Так и запишем, – согласился Белышев. – Судком не услышан, и произведен саботаж.

– Вот что, товарищ судком, – медленно произнес Николай Адольфович. – Вам известно, что я могу отдать вас под трибунал? Что это даже моя обязанность – избавляться от тех, кто подрывает армейскую дисциплину?

– Ваших намеков не принимаю, – сказал Сашка. – Желаю здравствовать.

Поднял с пола бильярдный шар, бросил его на зеленое сукно и ушел.

– Я вот что хотел сказать… – пробормотал Осипов, стесняясь. – Вы бы действительно посадили его, Николай Адольфович.

– У него есть жена и дети, – сказал капитан.

– А откуда вы знаете, что жене тогда не станет легче?

– А я бы его расстрелял. Саша прав, – согласился Винтер. – Инсценировал бы бузу и расстрелял. А то мы сойдем здесь с ума от двоевластия. Нужно что-то делать.

Под днищем судна раздался отвратительный скрежет. Капитан механически заметил, как шар отлетел в лузу. Расставив руки, Эриксон чуть не упал от начавшегося движения. Равновесие было соблюдено. Винты левой и правой машины, расположенные под углом друг к другу, завращались, толкая крейсер вперед.

– Идиоты! – пробормотал Николай Адольфович. – За год под судном намыло мель… Они нас погубят!..

В кают-компанию вбежал старший механик Буянов. Нос его был разбит.

– Разрешите доложить, господин капитан… На корабле бунт. Они хотят идти к центру города!..

Теперь Титыч по-настоящему испугался, и этот страх возвратил его обратно в офицерскую семью.

…В ходовой рубке у штурвала стоял неумеха Белышев, вокруг него столпилось человек пять матросов, которые мало смыслили в управлении и давали, по-видимому, бестолковые советы. Так, во всяком случае, показалось Эриксону.

– Почему в рубке бардак?! Служить разучились? – спросил капитан ледяным тоном. – Арестовать его!

Матросы лениво переглянулись.

– Кого арестовать, Сашку?

– Сашку, Сашку, – раздраженно подтвердил Николай Адольфович.

Один из матросов надул губы и пустил из них пузыри, как делают дети. Что означало величайшее сомнение в правомерности приказа.

– Я вас всех сейчас порешу, – спокойно произнес Эриксон, вытаскивая револьвер.

– Арестовать капитана! – приказал председатель судового комитета.

Из-под днища опять раздался скрежет, и крейсер начал заваливаться на левый бок.

– Мы тебе не служим, – сказал самый старший из матросов. – И ты, Сашка, здесь не озоруй!

– А что же вы тогда делаете, коли не служите? – спросил Эриксон, бросаясь к штурвалу и пытаясь выправить крен.

– Мы подчиняемся.

– Кому?

– Себе.

– Тогда все по местам! – распорядился Николай Адольфович. – Полный назад! Сбросить скорость до трех узлов! – приказал он в переговорную трубку.

Матросы не спеша, вразвалочку, чтобы сохранить видимость свободы, оставили их одних.

– Прекратите сейчас же свое варварство!.. – почти попросил капитан, выправляя крен.

– Сделан приказ, и я проведу его в жизнь…

Выбора не было. Доверить Белышеву управление означало потерять крейсер еще на год.

– Ладно, – пробормотал Эриксон, чувствуя, что его сломали. – Черт с вами!.. Убирайтесь в машину.

– Давно бы так, – сказал Александр, пытаясь скрыть свою радость.

– Куда идем?

– К Николаевскому мосту.

– Зачем?

– Чтобы обеспечить проход рабочих отрядов.

А ведь это расстрел, – подумал Николай Адольфович. – И не Белышева, а меня!..

– Хорошо. Только после этого я снимаю с себя командование судном, и вы меня арестовываете. Это мое непременное требование.

– Вы же слышали, гражданин хороший, что братки не хотят. Любят они вас. Или ленятся…

– Тогда я сам себя арестую, – сказал капитан.

Сашка пожал плечами. Он не был злым. Он был, скорее, задумчив. Ушедший в Лету февраль, когда показалось, что все идет прахом, приказывал как-то самоопределяться и находить новую опору. Белышев зашел в комитет РСДРП, что расположился близ Калинкина моста, с просьбой о помощи в этом самом самоопределении. Там ему дали брошюру революционного автора и попросили подумать о математической точке русского бонапартизма.

Сашка брошюру прочел. В ней говорилось, что Керенский – новый Наполеон со своей математической точкой. Эту точку необходимо стереть, иначе всем другим математическим точкам не сносить головы. Грядущая возможная диктатура обещала на этот счет не церемониться.

Председателю судкома понравилось. Приученный к дисциплине, но не приученный к ученым словам, он часто повторял про себя, когда ему было плохо: …Математическая точка русского бонапартизма. И облака расступались, и северное солнце готово было погладить его по голове. «Ты знаешь, что такое математическая точка, – спросил он однажды у гулящей девицы, – русского бонапартизма?» Девица не знала и ответить не смогла. С тех пор его карьера пошла вверх. Матросы его не то чтоб зауважали, но начали как-то брезговать. А Центробалт сразу признал за своего.

3

На юте мичман Осипов обнаружил беспорядок: валялись выбранные кормовые концы, и только один стальной трос был заведен за стенку.

– Отдать кормовой!.. – прозвучала команда с мостика.

Машины работали то вперед, то назад, размывая мель, образовавшуюся под днищем.

Через пятнадцать минут крейсер медленно отошел от стенки франко-русского завода. Свет из иллюминаторов освещал вспенившуюся за бортом воду. Намытая мель осталась позади, и днище, судя по всему, повреждено не было. Оставалось двигаться в темноте, как слепцу, без промера фарватера, на ощупь и на авось. Эриксон знал этот путь, как из спальни в гостиную, однако каждый судоходный год не был похож на другой. Вода жила по своим законам и могла подложить любую опухоль, образовавшуюся с зимы.

Петроград должен был спать. Однако с набережной Васильевского острова несколько человек помахали «Авроре» платками. На Английской горело в черном доме одинокое окно.

– Вижу мост!.. – раздался голос сигнальщика.

– Малый назад… полный назад!

– …Стоим здесь! – указал Белышев капитану.

Эриксон просмотрел на часы – было около четырех утра.

Зазвонил машинный телеграф, и в воду полетел тяжелый якорь. Мощный свет прожектора с крейсера осветил овальные быки моста. Несколько юнкеров в шинелях, что находились на мосту, бросились от этого света врассыпную. От них остался один пулемет.

Николай Адольфович заметил, что набережная полна народу. Это не был рабочий люд, усталый и черный, это вышла городская буржуазия, в меру довольная и праздная, которая махала платочками крейсеру и стреляла шутихами. Этому новогоднему шуму отвечали редкие винтовочные выстрелы со стороны Зимнего дворца.

Похоже, что крейсер находился в центре исторического события, которое, возможно, есть разрешение кризиса последних трех лет. Фурункул дулся, пух, наливаясь гноем, и наконец прорвался игристым сухим вином. Нева была заполнена военными кораблями, сюда приплыл чуть ли не весь Кронштадт. Люди на набережной думали, что происходит военно-морской парад. А команды кораблей ничего не думали и не понимали. На каждом из них находился свой белышев, получивший указание идти к центру города. Это были отдельные детали в калейдоскопе, но полную картину мог знать только Мастер. Но где он сидел? В Центробалте? В Смольном? Или близ Калинкина моста?..

– Что теперь? – спросил Эриксон у Сашки.

– Можете идти спать, гражданин капитан.

– Я вам больше не капитан.

Николай Адольфович положил перед Белышевым бинокль и револьвер.

Вышел на палубу. Шел мелкий осенний дождик. В луче судовых прожекторов его штрихи выглядели как царапины на кинопленке.

Кто-то на набережной запел «По Дону гуляет казак молодой…». Эриксона трясло. Он пошел в свою каюту и не раздеваясь, а лишь скинув башмаки рухнул на застеленную койку.

Интересно, все ли люди, оказавшиеся в эпицентре Истории, не понимают, что на самом деле происходит? По-видимому, все. Есть ли у Истории Мастер? Лев Толстой сказал бы, что нет. И это непонимание, соединенное с анонимностью инспиратора событий, порождает тем не менее всеобщую ответственность. Разве можно быть ответственным за то, чего не понимаешь? За что ответственен он, Николай Адольфович Эриксон, старший лейтенант Северного военно-морского флота? За то, что спасал подновленную «Аврору» от пробоины в днище, которую обязательно бы сделали безграмотные белышевы?.. Только за это, и ни за что другое. Пройдут десятилетия, а его имени никто и не вспомнит. Оно останется лишь в матросских тетрадках, хранящихся в архиве Военно-морского музея в Питере, да в тонкой книге воспоминаний очевидцев тех октябрьских дней. А последствия ощутят все…

Над головою что-то жахнуло. Задремавший Эриксон вздрогнул и открыл глаза. Ему показалось, что это гром. Русской осенью подобное очень может быть… Столкнулись две массы воздуха, холодная и горячая, – и на2 тебе, почти летняя гроза, ничего необычного…

В дверь каюты постучали.

– Войдите!..

Николай Адольфович сел на кровати. Перед ним стоял бледный Винтер.

– Разрешите доложить, господин капитан… Белышев приказал зарядить боевой снаряд и выстрелить в Зимний дворец.

– Попали? – равнодушно спросил Эриксон, чувствуя, что очень устал.

– Нет, – ответил артиллерист, – я подменил боевой снаряд на холостой. Им и стреляли.

– Зря, – сказал капитан и, видя замешательство офицера, объяснил: – Шутка.

– Но мы можем выстрелить и боевым, – предложил Винтер. – Надо?

– Не надо. Можете идти. Вы сделали что могли.

– Честь имею.

Винтер откланялся и, выйдя в коридор, подумал, что дни капитана сочтены. Он стал похож на мягкую подушку, а подушками дерутся только дети, и от них не страшно.

Утром того же дня Николай Адольфович Эриксон ушел с «Авроры» к себе домой. Его никто не арестовывал и не задерживал. В городе работали кафе и рестораны, все было как обычно. День выдался солнечным, почти теплым. Больше о капитане никто ничего не слышал, во всяком случае в России.

В газетах написали, что ночью произошел военный путч и даже с какого-то крейсера выстрелили снарядом по Зимнему дворцу, но не попали. По-видимому, лидеры большевиков хотели кого-то испугать. Этой же ночью толпа вооруженных хулиганов ворвалась на территорию дворца, но никого там не застала. Ни министров-капиталистов, ни государя императора. Только картины и дорогие вазы, в одну из которых тут же нагадили.

Зато в погребах Зимнего стояли дорогие вина, в ос-новном французского производства. Здесь находился государственный запас спиртного, созданный еще во времена сухого закона и объявления войны с Германией.

Горячий праздник продолжался несколько часов. Кто-то принес гармошку и граммофон. Солдатки «женского батальона» пили вместе с восставшими и отдавали свое тело свободной любви. Это была ночь радости – сродни коммунизму, который был не за горами.

Но кончилось тем, чем обычно оканчивается любая радость.

Около полудня во дворец въехал грузовик с вооруженными рабочими. Пьяных участников ночного дебоша расстреляли тут же, в погребах, где остались те, кто не мог доползти домой. Этим объясняется тот факт, что в позднейшие времена не нашлось ни одного достоверного участника взятия Зимнего. Только рассказы историков и восклицания типа: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»

«Аврору» же постигла совсем странная судьба. На исходе десятых годов ее тайно распилили и затопили в водах Финского залива как крейсер, не годный к современной войне. Однако, спохватившись, что распилу подверглась сама История, создали копию, перепутав в последней количество труб.

На ней, на копии, до конца ХХ века парадно служили молодые матросы, пока кто-то не догадался сделать на борту дорогой ресторан.

Ресторан оказался плохим, как почти все питерские рестораны. Но крейсер был в этом не виноват. Сама История начала спотыкаться, чахнуть и зевать и наконец, свалившись у забора, крепко заснула.

Ее никто не мог разбудить.

4

Той же дождливой ночью в стенах Таврического дворца происходил Второй съезд Советов.

– Владимир Ильич, Зимний взят, – сказал Лев Давидович Ленину, который готовился к выступлению и просматривал тезисы своего доклада.

– Зачем? – спросил Ильич.

– На всякий случай, – сказал Троцкий. – Теперь мы можем разговаривать с царем с позиции силы.

– А раньше как говорили?

– С помощью блефа.

– Но это ведь военный путч!..

– Безусловно, – подтвердил блестящий Лев.

Теперь именно он стоял во главе Петросовета, вытеснив оттуда Чхеидзе и тех, кто слишком много думал и сомневался вслух.

– Путчистов расстрелять и судить.

– Понял, – сказал Лев Давидович, отметив про себя мудрость Старика. Он ни в чем не хотел быть замешанным, и его чистоплюйство, особенно в факте суда после приговора, представлялось восхитительным. Мне бы так, – с завистью подумал Троцкий. – Сначала расстреливать, а потом судить. А то живешь в своем еврейско-цыганском счастье… Обидно как-то!..

Сам же Ильич не был особенно доволен новым обстоятельством в шахматной партии, которую он согласился играть. Он теперь носил фамилию рабочего Иванова и жил на всякий случай по поддельному паспорту.

Разговаривать с царем с позиции силы… а о чем с ним, собственно, разговаривать? О том, что русский пролетариат не способен руководить государством переходного типа? Что он ленивый, отсталый и неразумный? Что нужен другой пролетариат, чтобы руководить этим пролетариатом? И почему хулиганы полезли именно в Зимний, а не на Гороховую, 64? На Гороховой они бы решили главную проблему… топориком по голове того, кто им попался бы по дороге. А мы их потом – под революционный трибунал, и концы в воду!..

Бежать, – подумал Ильич. Давнишний страх воскрес в нем с прежней силой.

Социалистическая революция, о необходимости которой долго говорили большевики, совершилась.

5

Через несколько дней на Гороховую, 64 вместе с курьером пришел толстый запечатанный пакет. Граф Фредерикс, психическое состояние которого ухудшалось с каждой минутой, отказался его открывать, подозревая, что внутри пакета заложена бомба. Обратный адрес не оставлял возможности сомневаться в какой-нибудь пакости, грозящей обитателям Гороховой: «Таврический дворец. СНК». Что такое СНК? И еще расположенный в одном из центров государственной смуты, во дворце, который еще не опомнился от провалов Керенского и Ко?

– СНК? – спросил государь, заглядывая через плечо Фредериксу. – Как понимать? Ваши предположения и догадки?

–  Смерть национальному капитализму , – скорбно предположил граф.

– А разве есть такой?

– Должно быть. За всем сразу не уследишь.

– Может быть, совет народной кляузы ? Давайте откроем и прочтем.

– А если там отрава?..

Николай Александрович, заинтересовавшись еще больше, взял конверт из рук Фредерикса. Посмотрел его на просвет и начал взламывать сургучную печать.

Граф, опасаясь взрыва, прикрыл лицо руками…

Из грубого конверта выпал один-единственный листок. Государь, приставив к глазам очки, прочел: « Совет народных комиссаров. (Однородное социалистическое правительство.) Председатель – В. Ульянов (Ленин). Нарком по внутренним делам – А. Рыков. Нарком земледелия – В. Милютин. Нарком труда – А. Шляпников. Нарком по военным и морским делам – В. Овсеенко (Антонов). Нарком по иностранным делам – Л. Бронштейн (Троцкий). Нарком имущества – В. Карелин. Нарком просвещения – А. Луначарский… » И далее – список фамилий, ничего государю не говорящих: Штейнберг, Прошьян, Бриллиантов, Дыбенко…

– Почему мне говорили, что с Лениным – одни евреи? – спросил Николай Александрович, пытаясь скрыть свои чувства.

– А кто ж еще? Бриллиантов… Что это за фамилия, ваше величество? И как такую определить?

– Это от драгоценного камня.

– И я об этом, – подтвердил граф. – Прошьян, например. Стоит подумать.

– Неужели и этот? – ужаснулся государь.

– Вне всякого сомнения. Или еще один – Дыбенко…

– А вот этот из наших, – твердо возразил Николай Александрович. – Казак, я думаю. Малороссийский или донской.

– Может, и казак. А все равно с пейсами.

– Что вы говорите? Что вы такое говорите?! – потерял терпение государь. – Он наверняка с чубом, а не с пейсами!

– А разве есть большая разница? – осведомился Фредерикс.

В глазах его ворочалась тоска от потерянного дома, который сгорел полгода назад.

– Не знаю… Может, и нет большой разницы, – решил пойти на попятную Николай Александрович. Спорить со страдающим человеком ему показалось диким.

– А ну-ка, дайте сюда!.. – подкравшаяся сзади императрица вырвала из его рук письмо и бросила в камин.

– Солнце мое, зачем?! – ужаснулся государь. – Это же однородное социалистическое правительство!..

Он хотел вытащить листок из камина при помощи кочерги, но было поздно. Письмо вспыхнуло сразу, как грешник в адском пламени.

– Было, и нету, – сказала Александра Федоровна. – Так будет со всеми врагами вашего трона.

Государь с сожалением посмотрел на черный об-углившийся листок. Ему особенно горько сделалось за Прошьяна, о котором он ничего не знал и не слышал. Наверное, неплохой человек, – подумалось ему. – Армяне умны и домовиты. А тут – сразу в огонь!..

Но признаться публично в своей горечи он не рискнул.

Глава восьмая Заговор

1

Ильич ехал в Москву с тяжелым чувством. Все катилось колесом и шло прахом. Коалиционное социалистическое правительство под присмотром гражданина Романова… что за дичь, кто написал эту пародию на марксизм и заставил ее исполнять? Правда, сохранив царя (конечно же, на время и не всерьез), страна обретала подобие стабильности в глазах мужика. Оно, это чуждое Ленину существо, заросшее бородой изнутри и снаружи, могло быть недовольно лишь присутствием в правительстве нескольких евреев. Но это было Ильичу на руку – представители бывшей черты оседлости никогда не смогут претендовать на первую роль в государстве, которая останется за ним и за гражданином Романовым. Последнего, конечно, придется расстрелять годика через два-три. Следующий этап революции требовал уже полного освобождения от монархического балласта, чтобы воздушный шар русского коммунизма, несомый ветром диалектики и классовой борьбы, взвился бы в небо и улетел к черту на кулички. За эти два-три годика русский пролетариат перестанет быть стадом, повзрослеет, бросит курить и пить, выучит азбуку и научится нести ответственность за свои поступки. Может быть, даже перестанет ругаться матом Тогда-то и упраздним прежнее государство, как я предсказывал летом 1917 года. За это же время (два, три, пять, десять лет?..) произойдет социалистическая революция в Германии, которую мы предали, заключив мир с кайзером. Гельсингфорсско-брестовское соглашение («тильзитский мир от коммунизма», как назвал его Троцкий, который довел переговоры до конца), конечно же, играло на руку германскому империализму: он, получив передышку на восточном фронте, укрепил реакции внутри страны. Договор мы разорвем, когда передышка наскучит. Все хорошо, все идет по плану… Только каков это план?

Но не свое двусмысленное положение тяготило сейчас Ильича. Размешивая сахарок в железнодорожном стакане и глядя в черное окно, в котором не было ни огонька, кроме станционных фонарей, он прислушивался к другому. К тому весьма опасному внутреннему расколу, который переживала сейчас его партия. Дело здесь было не в царе (с урезанными полномочиями он начинал напоминать английскую королеву), а в других, более фундаментальных вещах.

Так бывает летом: в спокойный ясный полдень вдруг загрохочет что-то за горизонтом, отзовется внутри тебя дрожью, а гроза налетит только вечером, валя деревья и сметая всё на своем пути.

Гроза!.. Он делал все от себя зависящее, чтобы предотвратить бурю. Правительство предложило перевести столицу в Москву, подальше от линии фронта, где ненадежный сепаратный мир удерживал войска германцев от очередного наступления. Царь переезжать отказался и даже был оскорблен возможным обвинением в трусости: мол, я родился в Петербурге и умру в Петрограде… Умирай! Все там будем, и ты – первый. Правда, подобная ситуация провоцировала жизнь на колесах, Ильич должен был время от времени мотаться то в Москву, то в Петроград, и сдвоенная столица предполагала спальный вагон, накрахмаленные простыни, которые оказывались нечистыми, и подслащенный кипяток, выдаваемый за чай. Но дорога была его привычной стихией. Только печалила мысль, что в свой предпенсионный возраст я так и не обрел постоянного жилья. Например, небольшого дома с камином и террасой, увитой диким виноградом, куда можно пригласить друзей и не стесняться за свой мелкобуржуазный быт. Раздавить с ними бутылочку красного вина, поговорить о философии и музыке, пожаловаться на здоровье и поделиться планами на лето: ехать ли в Ниццу или лучше собирать червивые грибы в Подмосковье… У обоих вариантов есть свои плюсы. Человек рожден, чтобы, как дерево, врасти корнями в одно место. А я всю жизнь скитаюсь и маюсь, как Вечный Жид, и успокоюсь только в дубовом гробу…

Те из комиссаров, кто успел уже переехать в Москву, жили в «Метрополе». Гостиница была скверной, с клопами и сквозняком, но роевая жизнь имела кое-какие преимущества. На кухне можно было встретиться с Бухариным и, пока он жарил свою картошку, сказать ему что-то ласковое о том, что вы никогда не учились и никогда не понимали диалектики… Так чего же вы лезете в большую политику? В гимназию идите. Или в партийную школу в Лонжюмо. Последнюю, правда, давно разогнали…

Теперь стоял вопрос о переезде всех членов правительства в Кремль. Но пока комендант Мальков подготавливал квартиры, двое высокопоставленных сотрудников ВЧК бросили под ноги немецкого посла Мирбаха гранату. Случилось это в начале июля в Денежном переулке, куда переехало германское посольство. Граната не разорвалась, и Мирбах уцелел. Двое террористов скрылись в штаб-квартире особого отряда ВЧК и арестованы не были. Министерство иностранных дел Германии прислало ноту протеста и пока этим ограничилось. Вставал вопрос: а замешан ли в этом деле Дзержинский? Чего он хочет – расторжения гельсингфорсского соглашения, революционной войны, своей личной власти?.. Или все сразу и одним флаконом?

Ленин сидел на нижней полке спального вагона, закрыв глаза и покачивая головой в такт колесам. Со стороны казалось, что он спит. И это было почти так, если под сном подразумевать стаю мыслей, которую, как рыбу, вылавливал из ночной пустоты его изощренный мозг. Я знаю причину этого безобразия с Мирбахом… знаю!

Внутри большевиков все громче звучал шепот бывших подпольщиков-нелегалов, тех, кто не сидел в сытой эмиграции и не жировал на грязные деньги, полученные от «эксов» и от взбалмошных богачей типа Саввы Морозова. Эти подпольщики, в отличие от Ильича и Троцкого, действительно страдали внутри страны, находясь на каторге, как Дзержинский, в тюрьме и ссылке, как Джугашвили-Сталин, в психлечебнице тюремного типа, как Петросян-Камо. Последнего пытали раскаленным железом, прикладывая его к ко-же и наблюдая за состоянием зрачков. Если зрачки расширятся, то революционер-террорист разыгрывает сумасшедшего, если останутся узкими, то Камо сумасшедший и есть. В кабинете врача пахло паленым мясом. Зрачки Камо расширились, но лечащий врач, потрясенный мужеством этого щуплого чернявого кавказца, поставил лживый диагноз – полную сенсорную и психическую нечувствительность на основе расстройства центральной нервной системы. Камо выпустили на поруки родственников, и он снова продолжил свою революционную борьбу, наряжаясь тифлисским князем и крадя в пользу партии все, что попадалось на его пути.

М-да, та еще штучка!.. Расстрелять вместе с царем. Или инсценировать несчастный случай… например, на дороге. Мчится грузовик с пьяным шофером, а Камо, по обыкновению, едет с кавказской песней на велосипеде. Дорога узкая, горная… бац! И нет Тер-Пет-росяна. Что я? О каких глупостях мечтаю?.. Разве на всех сомнительных хватит грузовиков? Только с развитием отечественного автопрома. Тогда грузовиками можно будет давить своих политических противников, но не раньше, не раньше!..

Ленин опустил шторку на окне и лег, не раздеваясь, на мягкий диван. Гражданин Романов дал ему для этой поездки царский вагон, с которого срочно пришлось соскребать топором двуглавого орла. Странный тип этот царь. Он что, в самом деле не понимает, что мы не пара? И не был ли моей ошибкой отказ от его ареста после октябрьского путча? Но сейчас не об этом, не об этом!.. Как разбегаются мысли!..

Ильич начал мерить правой рукой пульс, приложившись к запястью левой. Так и есть. Пульс учащенный, а это значит, кровяное давление повышено. Жестокие бредни, лезущие в голову, есть признак гипертонии, он это знал еще с эмиграции. И когда давление приходило в норму, он с ужасом спрашивал сам себя: как это я мог додуматься до таких кошмарных фантазий, до тяжелого гротеска, называемого то ли бандитизмом, то ли пролетарской революцией? Я в этом совсем не виноват, виновато кровяное давление. Но прежнюю мысль все-таки нужно додумать до конца. Итак, недовольные подпольщики-нелегалы…

Они все считали, что Ленин и Троцкий въехали в Петроград на белом коне, то есть на их спинах, получив первые посты в новом государстве. Но ведь я не забыл о подпольщиках! Дзержинский – Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии, Свердлов (еще один нелегал! Сын фальшивомонетчика, который маскировался под гравировщика…) – глава моего секретариата. Бездарный, как валенок, Сосо Джугашвили – аж нарком по национальным делам!.. А им все мало! Этим крокодилам, этим помидорам в крапинку все недостаточно! Им подавай архиглавное блюдо – лихую, ничем не ограниченную власть! Но даже у меня, славного создателя проклятой партии, нет такой. И у Левки – нет. Даже у гражданина Романова не наблюдается, потому что мы его политически кастрировали. А этим надо всё! Шиш! Ничего не получат. Пусть едят свое говно и радуются его вкусу.

Ленин закрыл глаза, положив руки под голову. То, что в партии зреет мятеж, ему сообщил незлопамятный Калинин. Встретился в коридоре Совнаркома, домашний, уютный, свой… в общем, как обычно, крестьянин и рабочий сразу.

– Чайку нету! – решил упредить ситуацию Владимир Ильич.

– А мне и не надобно. Теперь я пью в Эртелевом переулке, – сообщил Михаил Иванович, щурясь через очки и тряся козлиной бородкой.

– Рад за вас. Позвольте пройти. Вы мне весь проход загородили.

– Скоро будет жарко. Мне доложил ответственный человек.

– Из предсказателей погоды?

– Из Министерства юстиции. Это касается вас.

После этих слов рабочего и крестьянина сразу пришлось пригласить в свой кабинет.

Калинин сообщил следующее. Весть о заговоре ему передал Мордухай-Болтовский, известный в Петрограде юрист, возглавлявший еще недавно Первый департамент Министерства юстиции. Он был с Калининым в дружеских отношениях с юности и теперь, живя в Эртелевом переулке, поделился с Михаилом Ивановичем конфиденциальной информацией из своих проверенных временем источников.

Я тогда рассмеялся и пожал плечами – мало ли что говорит Мордухай…

А сам подумал: Правда. Всё так и есть. Настроения формулируются в повестку, а та – в заговор. И симпатяга Бухарчик – тоже с ними. Пошлая музыка, как писал господин Чехов. Зачем я еду в Москву? Для связи с рабочей массой. Завтра придется выступать на нескольких заводах, разъясняя свою политику. Дело нужное, но в нынешней ситуации крайне опасное. Сдюжу ли? Надю не взял с собою, зачем она здесь? Перед поездкой ей приснилась говорящая рыба в пенсне и с черной шевелюрой вместо верхнего плавника. Кто у нас в партии носит пенсне? Левка носит, Луначарский носит, Свердлов носит, даже эта деревяшка по фамилии Молотов – и тот в пенсне!.. Легче спросить, кто его не носит. Не ношу я, следовательно, я – не приснившаяся рыба. Из перечисленных все лояльны. Но Свердлов – ярко выраженный подпольщик. Что он за рыба? Кому он служит и на чью мельницу льет плавником воду?..

Дрема, перепутанная со стуком вагонных колес, навалилась на Ильича, как и высокое кровяное давление. Будто чья-то тяжелая задница, наверняка партийная, села ему на лицо и мешала дышать. Храпел он уже давно, но Наде почти не мешал, потому что спал по два-три часа в сутки, переваривая впечатления дня и готовя внутри очередную брошюру – то ли с ответом врагам, которых было великое множество, то ли с новым политическим сальто-мортале, каким был его недавний призыв бойкотировать Советы. И так – на протяжении десятка лет… Внутри он был почти полностью развален. Но эти физические руины, соединенные лишь психической энергией, рождали поразительную интуицию, чуткий нюх на настоящее и будущее, сравнимый лишь с нюхом гончей или легавой. Ему вдруг привиделось, как лет через десять после смерти Свердлова партия вскрывает его несгораемый сейф. Ключей нет, и из тюрьмы приходится звать известного на всю страну медвежатника, который будет возиться с сейфом почти до вечера. Содержимое его поставит в тупик: вместо личных записок и интимных дневников в сейфе обнаруживают сотни тысяч золотых рублей царской чеканки и груду зарубежных паспортов на неизвестные имена. Кем вы были, Яков Михайлович, и за кого я вас держал? Почему бы эти деньги не отдать мне? Зачем организовывать параллельную кассу, не ставя в известность ЦК?

Странный человек. И странная химера при высоком кровяном давлении. Скорей бы наступило утро и скорей бы приехать в старомодную купеческую Москву, в уютный азиатский полюс, который уравновешивал своей тучностью европейско-холодный Петроград…

Архаичная Москва встретила его ярким солнцем. Стояли последние дни августа, в воздухе носилась невидимая взвесь подступающей осени. В многочисленных скверах жгли первые опавшие листья, город был сладким, как тульский пряник. Здесь бы и жить, – пронеслось в голове Ильича. – Играть в шахматы под столетними липами Садового кольца, в тени с протертыми дырками… В июле их густые кроны наполняются жужжанием насекомых, пчелы садятся на цветы, порхают, кружатся, зудят, собирая пряный нек-тар… Обожаю липовый мед! Обожаю жужжание пчел, если они не кусаются!.. А что делать сейчас, ранней осенью? Да идти в Сокольники по грибы. Если погода сухая, то здесь можно собрать изрядное количество боровиков и красноголовых подосиновиков. Если мокрая, то лезет болотный подберезовик и опята сидят на корточках на любом поваленном стволе. Как хорошо!.. А в городе – пить крем-соду из прозрачных бутылок, толкаться на Сухаревке, где можно купить всё… Москва! Маленькая шкатулка из красного дерева! Как я, оказывается, скучал по тебе в эти долгие годы разлуки!..

Его встретила на вокзале большая английская машина с кожаным шофером расторопного типа, который представился просто:

– Зовите меня товарищ Гиль!..

Из немцев, – предположил Ильич. – Свердлов туго знает свое дело. Зачем он подсунул мне немца? Чтобы обрадовать или смутить намеком?..

– А где охрана, товарищ Гиль? – поинтересовался Ленин.

– Для вас или для меня? – не растерялся веселый шофер.

– Для машины. Ее угонят как пить дать…

Шофер развел руками.

– Не угонят. Она далеко не уедет.

– Разве? А как же мы?

– А мы – в Кремле. Это почти рядом.

– Но в Кремле, надеюсь, есть охрана… Или его тоже угонят?

– Вряд ли. Не заведется.

Ильич почесал бородку. У этого субчика на всё был глумливый ответ. Но отсутствие охраны ставило в тупик. Разве так встречают второе (после царя) лицо в государстве, которое вот-вот станет первым?

– Но все же… Пулеметы, бронебойные машины, пушки и ядра?

– Вы у нас – лучшая пушка, – сказал шофер. – И ядра ваших слов бьют наповал любого врага.

– Гм!.. А что, здесь много врагов?

– Ни одного. Город вполне спокойный. Сейчас рыжики, говорят, пошли, – бухнул Гиль ни к селу ни к городу.

– А знают ли эти рыжики, что у нас революция?

– Навряд ли. Но они свои. Красные…

– Как мухоморы?

– Как комиссары, когда врут, – и Гиль отрывисто хохотнул.

Ну Свердлов!.. Ну Яков Михайлович! Подсуропил субчика-голубчика!..

– Везите меня к рыжикам, товарищ Гиль, – устало сказал Ильич, залезая в машину. – В чащу или куда там… Мне уже все равно.

– Верно подметили, товарищ Ленин! Рыжики растут не на опушке, а именно в чаще!..

– Вот-вот… В чаще внутрипартийной интриги и коммунистического кульбитажа!..

Ленин решил не продолжать начатую тему – такого шофера, как товарищ Гиль, все равно не переговорить.

Его повезли в Кремль. По дороге Ильич с интересом высматривал хорошеньких барышень и нашел, что в Москве их гораздо больше, чем в Питере. Такое случалось с ним не часто – московские праздные силы начали пробуждать в нем обычного человека и мужчину, у которого не всё в прошлом. Странная штука перемена места!..

Бурые стены Кремля были похожи на карамель. В них, как в румяной Луне, виднелись кратеры от пуль и снарядов.

– Что, стреляли у вас?

– Да было дело. Своей «Авроры» не нашлось, и тут всё больше картечью.

– Много убитых?

– Несколько галок.

– И стены выдержали вашу картечь?

– Ни одна не упала.

Вот куда нужно ехать на случай заварушки и кульбитажа – в Москву! В нее – столицу, и жить постоянно, а Питер оставим плохой погоде. Пускай она там и устанавливает свою диктатуру!..

Его ввезли в Кремль через Боровицкие ворота. Шофер предъявил пропуск, солдат с оголенным штыком взял под козырек. Он был нерусский, этот солдат, у Ильича на инородцев глаз был пристрелян, – то ли латыш, то ли финн… в принципе, наш товарищ. В политике разбирается плохо, но верности не занимать, а это – самое главное.

Они остановились у бывшего здания Сената. У парадного подъезда их ждал комендант Кремля Мальков.

– Добро пожаловать, Владимир Ильич. Яков Михайлович приказал встречать вас хлебом с солью, но я, зная ваш аскетичный нрав…

– Ни в коем случае, – ответил Ленин.

Было непонятно, о чем именно он говорит: то ли о нраве, то ли о хлебе с солью. Знали бы они, как аскет уплетает заварные пирожные. А мы, русские революционеры, вообще такие: или пирожные, или кукиш с маслом. Третьего не дано.

– Передаю вас в надежные руки товарища Малькова, – хохотнул Гиль. – Машина будет у подъезда. Поедем, куда прикажете, если мотор заведется…

– Ни в коем случае, – повторил Ильич, как граммофон. В его сознании что-то заклинило.

Комендант Кремля тревожно посмотрел на шофера. Тот пожал плечами и начал протирать фары специальной тряпочкой.

…Вместе с Мальковым Ленин поднялся на третий этаж по широкой мраморной лестнице. Позади них шофер нес аккуратный ленинский саквояж.

– …Это теперь ваша квартира, – сказал комендант, обводя широким жестом апартаменты. – А это – послание от Якова Михайловича.

Действительно, на дубовом письменном столе под бронзовой чернильницей лежала записка:

...

«Дорогой Владимир Ильич! Это ваш распорядок на 30 августа. Не взыщите, но график плотный. Вы очень нужны московским рабочим. С коммунистическим приветом, Свердлов».

Ленин задумчиво посмотрел на портрет Маркса, водруженный над столом. Поправил его, потому что портрет висел косо. Всего пять заводов. Последний – завод Михельсона. Если на каждом митинге говорить по часу, то выйдет вполне солидная академическая нагрузка. Правда профессорам за такие лекции платят, а мне – ничего за исключением народной любви И о чем пять часов говорить? Нужно набросать короткий план: о мире с немцами (защищать!..), о перспективах мировой революции, о временной коалиции с представителями бывшего эксплуататорского строя… Это уже три, неплохо!.. О расколе в партии лучше молчать. А еще – о рабочем контроле за всеми сторонами общественной жизни… Ничего, выплыву. Только устану как собака.

За дверью кабинета послышался подозрительный шорох. Ленин приоткрыл ее… Это была приемная. Над столами парили три секретарши в белых блузках и вопросительно смотрели на Ильича. Это были ангелы или бабочки, и каждая была хорошенькой, особенно со спины. В углу стоял телеграфный аппарат с белой лентой. Перед каждой из секретарш чернела пишущая машинка.

– А помыться с дороги можно?.. – с подозрением спросил Ленин.

Меня поместили в присутственное место! Как мило!..

– Конечно. У вас есть все необходимое для отдыха и работы.

Мальков приоткрыл дверь в просторную ванную. Медь кранов блеснула перед ними теплым светом заходящего солнца.

Ильич развязал галстук в крупный горошек и расстегнул ворот рубашки.

– Можете идти, – сказал он коменданту. – Не будете же вы меня мыть?..

– Не буду, уговорили. Завтрак вам принесут по первому требованию.

– А что на завтрак? Хлеб-соль? – поинтересовался Ленин.

– Вареное яйцо. Овсяная каша с маслом. И кофий.

У Ильича потекли слюнки, потому что в вагоне, в котором его везли, был только чай.

– Через полчаса подавайте… А секретарши у вас кормленые? – поинтересовался он.

– Почему вы об этом спросили?

– Вид у них голодный. Невесомый вид.

– Это от любви к вам, Владимир Ильич.

– Ни в коем случае… Ну идите же, идите! – прикрикнул Ленин. – Если секретарши ничего не ели, то и я есть ничего не буду!..

– Как знаете… Я хотел как лучше… Мне сказали яйцо, я и сварил. Вкрутую. Из-под курочки. Рано утром снеслась… – Мальков залепетал какую-то дичь и вышел в коридор.

Ленин с тоской посмотрел на колокольню Ивана Великого. Я как царь, – подумал он. – Целых четыре комнаты, правда, почти ничем не обставленные. Двадцатый век на дворе, а мы всё крутимся в обрыдлой исторической парадигме. Архискверно!.. Где-то близко закричал петух. У них и натуральное хозяйство свое. Хорошо устроились. В Москва-реке, поди, и рыба есть. Сомы, например. Поставишь на ночь удочку и вытаскиваешь утром толстенного подлеца. Отъелся на тине, рокалион! Одно слово, провинция.

Ему послышалось, что в коридоре начал стрелять пулемет. Но Ильич так устал, что не было сил даже на волнение. И громадный фикус на подоконнике, который в другое время вывел бы его из себя, не произвел должного впечатления.

Дверь в комнаты отворилась. Какого черта? Не дают побыть одному!..

На пороге стоял все тот же Мальков. Из-за спины его высовывалась любопытная секретарша с небольшим горбом за спиной. То ли девушка, то ли старуха… Вся разрисована, словно кукла. В борделе женщины и то лучше.

– Стучать надо, когда входите! – раздраженно заметил Ленин.

– Телеграмма от товарища Дзержинского, – сказал комендант Кремля. – В Петрограде убит Урицкий.

Ленин не издал ни звука. Урицкого он знал плохо. Это – из ведомства Феликса. Кто пристрелил? Левые эсеры, монархисты или наши, коммунисты-юристы, молодые неоперившиеся щенки, ловящие свою рыбку в мутной воде?..

Он сделал знак рукой и почти выгнал Малькова за дверь.

2

На заводе Михельсона в этот день не работал никто. Основанный в 1847 году двумя англичанами для производства паросиловых машин, он был для революции не случаен. В конце XIX века в его стенах был основан первый рабочий марксистский кружок, который вошел в сношение с ленинским Союзом борьбы за освобождение рабочего класса. Позднее, в 1916 году, завод был куплен промышленником Львом Михельсоном и перепрофилирован под выпуск военного оборудования. Новая продукция никак не повлияла на исход войны, но Ленин этот завод запомнил и про себя наградил. Грамотные рабочие, обеспечивающие войну… что может быть лучше и полезнее для социалистического государства? Каждый такой человек – на вес золота и стоит тысячи безграмотных крестьян, которые умеют только выращивать хлеб и отбивать поклоны перед черным иконостасом. Иконостасы мы в конце концов упраздним, а по поводу хлеба… он вырастет и так, без церкви. И, может быть, без крестьян.

Замоскворечье таяло от осеннего размора. Такую погоду итальянцы называют «обволакивающим теплом», когда греет не снаружи, а изнутри, заставляя каждую клеточку тела видеть покойный сон наяву. Москва блестела своим сороком сороков церквей. Осенние мухи мотались по цехам завода в предсмертном всплеске былых страстей. Рабочие сбивали молотками деревянный помост и натягивали над ним рукописный кумач с надписью «Смерть мировой закулисе!». Остальные курили махру и мечтали о том времени, когда работать не нужно будет никому – все будут брать что есть и радоваться неподотчетному существованию, как те же мухи.

В середине дня, когда солнце начало уже клониться в искрящуюся смехом Москву-реку, недалеко от помоста возникла странная бабенка. Она была красива красотой смерти. Помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии Батулин заприметил ее и обомлел: импозантная и рыжая, в грубых ботинках на высоких каблуках, опирающаяся на зонтик, словно на трость… В руке – портфель, курит как паровоз, демонстративно и зазря. Она будто с картинки сошла. Так карикатуристы изображали парижанок, а скорее всего, дамочка сбежала из сумасшедшего дома. Там таких субъектов должно быть много. Вид одновременно и буржуазный, и демократический. А военный завод – он как крейсер: всяких несушек на нем быть не должно. Женщины исключены из армейского быта, иначе мужики будут воевать не в поле, а на простынях, и по периметру кровати нужно будет натягивать колючую проволоку.

– У вас есть мандат, гражданочка? – поинтересовался Батулин у несушки.

Молодец, проявил бдительность. Он ведь здесь за охрану. Можно сказать, что комиссар, ведь предпри-ятие-то режимное, мало ли что…

– Мой мандат давно отдат, – нервически хохотнула она. – А у тебя есть мандат, мой сладкий?..

– Тогда позвольте прервать вашу невинность. Пойдемте, что ли, к охране, они там выяснят и разъяснят.

– Я член партии с девятьсот четвертого года, – обиделась несушка и протянула ему бумажку с жирным гербом, выписанную на имя какой-то гражданки Ройдман. Из эсеров, что ли? С такой внешностью и фамилией – только из эсеров.

Батулин пожал плечами и посчитал свой революционный долг выполненным.

– Когда будет Ленин? – спросил она, щурясь от света, который проникал сквозь закопченные стекла цеха.

Взгляд ее был размытым, с томной поволокой. Обычно мужчины от такого взгляда вспоминают о своем биологическом долге, но самые мудрые из них знают: дело не в долге, а в том, что гражданка подслеповата. И ее томность – вполне вынужденная и никак не связана с продолжением рода.

– Кто ж его знает… И почему именно товарищ Ленин? – ушел от прямого ответа помощник комиссара.

– Но вы ведь кого-то ждете?

– Мало ли кто приедет. Пришлют седьмую спицу в колесе, а нам – протирай ее тряпочкой и вгоняй в размер.

– Все понятно, мой сладкий, – сказала несушка. – Значит, обыкновенный совдеповский бардак!..

– Кто знает, бардак это или так… Простое стечение случая.

– А водичку хотя бы можно выпить? – поинтересовалась дамочка.

– Водичка не птичка. Она и в сортире есть, – Батулин махнул рукой, показывая направление поисков. – Только не советую туда водрузиться. Мужики. Мало ли что. А вы все же зависимый от насилия элемент.

– Я не элемент, а товарищ. И насилию не способствую, – сказала несушка.

– Как знаете. Я вас уважил, а другого мнения у меня нет, – решил завершить разговор Батулин.

Отойдя в угол цеха и сев на деревянный ящик возле станка, он закурил, наблюдая за тем, что будет делать несушка.

Она некоторое время пялилась в пространство, пытаясь разглядеть ушедшего комиссара, а потом, положив зонтик у ног, открыла портфельчик. Он видел, как гражданка роется в нем, пытаясь что-то найти. Вытряхивает на пол содержимое. Из сумки валятся несколько конфет и груда бумажек. Несушка, сев на корточки, начинает в этих бумажках рыться, приставляя лорнет к подслеповатым глазам. Потом запихивает все обратно в портфель и, прихрамывая, отправляется к выходу из цеха.

Черт знает, кого здесь осуществляют, – подумал Батулин. – Завод как подворотня. При старом режиме хоть хорошо охраняли. А теперь – каждый в отдельности от себя. До головы работа не доходит. Пусть Ильич приедет и всё определит.

Несушка больше не появлялась. Во всяком случае, Батулин ее не видел.

…Ленин прибыл около девяти вечера. Был он серее стены, взмыленный и потерянный от слов, произнесенных ранее. Его встретили с вынужденным восторгом, потому что устали ждать. Всех потрясло то, что председатель народных комиссаров выглядел невзрачно, серенько, а значит, был свой. Казаков он с собой не привел и жандармерию тоже.

Одет он был не по погоде, тяжело. Его драповое пальто тут же сняли и понесли на руках. Ленин остался в люстриновом пиджаке, который был у него один на все случаи жизни.

Его повели по цехам завода, и активисты из партийных наскоро пытались рассказать, что волнует завод и отчего рабочие всем недовольны.

– Да, – отвечал Ильич с улыбкой старенького ребенка. – Вы правильно понимаете проблему. Архиважная запятая на нашем пути, но мы ее скоро сотрем…

Так он комментировал ненадежность рабочего контроля и то, что администрация завода никак не прислушивается к мнению коллектива.

До этого он выступал в здании Хлебной биржи и сорвал там голос.

– Мы это мнение централизуем, – хрипел Иль-ич. – Создадим рабоче-крестьянскую инспекцию. Государственная надстройка с большими полномочиями. Архиважная задача. Будет действовать заодно с профсоюзами и против возможных злоупотреблений начальства.

– Но ведь Троцкий стоит за полное подчинение профсоюзов государству, – заметил кто-то.

– Это в стиле Льва Давидовича: сначала перегнуть палку, а потом ею драться. Ничего не выйдет. Такая палка оцарапает самого драчуна. Поправим. Объясним и научим.

– А не подменят ли тогда профсоюзы само государство? – опять спросил тот же осведомленный голос.

– А наше государство и есть большой профсоюз. Вернее, им станет в ближайшем будущем, – заметил Ленин, но почему станет именно профсоюзом, не объяснил. – Научить кухарку управлять государством – это и есть социалистическая демократия. А профсоюзы – школа коммунизма, через них и будете тренироваться в управлении.

– Значит, каждый сам себе начальник и вождь?

– Каждый – всего лишь мелкая единица. А рабочий коллектив – это уже величина и источник управления. Вожди нужны лишь на начальном этапе любой революции.

Где-то я видел этого умника. Странная логичность для простого рабочего. Где?.. По-моему, не на заводе. А в партийных коридорах… Говорит языком, которым пишут документы. Взгляд канцелярский. Скрепчатый взгляд… – но Ильич был столь усталым, что не додумал эту мысль до конца.

Его ввели на помост – на таком пару веков назад рубили головы. Толпа у ног зашевелилась, как жирная гусеница, и своими извивами выразила радость. Что ей сказать? Про войну? Про государство переходного типа? Про коммунизм… Но это ведь все равно что предлагать нищему портки от фрака.

– Жалованье платят? – спросил он неожиданно ближний ряд.

– Платят. А что толку? В этих деньгах нету силы, – ответили снизу.

– Да, инфляция, – согласился Ильич. – Денежные знаки невесомы, как мысли декадента.

– И чем платить за рабочую жизнь? Керенками? Царскими или советскими?

– А что говорит нам теория? Товарно-денежные отношения – это элемент прошлого уклада. Мы наладим натуральный обмен между городом и деревней. Вы в деревню – мануфактуру, а она вам взамен – молоко и мясо.

Откуда они возьмут мануфактуру? Говорю бред. Они же снаряды делают. А за снаряды крестьянин не даст ни чертова кулака.

– Мы переведем промышленность на мирные рельсы, – возвысил голос Ленин, чтобы заглушить собственные мысли. – Из натурального обмена между городом и деревней родятся отношения нового типа. И деньги… возможно, золотой советский рубль будет промежуточной стадией между настоящим и будущим, когда денежные знаки не будут играть вообще никакой роли. Мы находимся в поиске. Мы пробуем. И мы – не меньшевики. Для нас марксистская догма – ничто, если под нею нет народной жизни и живого творчества масс…

Он поймал себя на мысли, что дает назад. Рабочие у его ног сильно насторожились. Когда вождь не знает правды, когда находится в поиске… То какой же он вождь? Мы ведь не грибы в лесу ищем. Находиться в поиске – а чего? Про творчество… пусть лучше к артистам идет, там его оценят и наградят.

– Вы скажите лучше, гражданин Ленин, про начальство… У нас на столе – корочка, а у них – пятерочка. У нас – крошка, а у них – куриная ножка. Как такое понимать?

Опять они про начальство. И все не надоест.

– Мы скоро примем закон о партмаксимуме. Директор завода не сможет получать зарплату выше той, которую получает квалифицированный рабочий.

В зале одобрительно загудели и захлопали.

– А царь?.. – спросил кто-то.

– Царь – это вынужденный компромисс, – еле выговорил Владимир Ильич страшную для себя фразу.

– Да не об этом речь… Сколько он получает, товарищ царь? Каково его жалованье?

– Сейчас этот вопрос находится в обсуждении. Вы знаете меры последних месяцев: гражданин Романов под нашим нажимом передал свои загородные резиденции больницам, школам и интернатам… Зимний дворец в Петрограде станет музеем. Дворец в Гатчине – детским домом. Мое мнение – царь должен быть приравнен к государственному чиновнику и получать фиксированное вознаграждение за свою деятельность. Плюс – надбавки за многодетность и неработоспособность наследника…

– А церковь?

– А это уже ваше дело! – сказал Ильич хрипло и зло. – Здесь с нас взятки гладки. Мы отобрали у гражданина Романова его золотой венчик. И теперь есть патриарх. Впервые со времен Петра Великого попами управляет не царь, а рядовой монах. Не ходите к боженьке в церковь, не бейте лоб перед иконами, и поповские сказки уйдут в ночь и в сон разума, откуда они вышли. Религия есть опиум для народа и вздох угнетенной твари – так писал Маркс. Опиум помогает не чувствовать боль, а вздоха больше не будет, поскольку вас никто не угнетает. Вместо церквей будете ходить в кино и цирк, которые есть важнейшие из искусств. Театр есть замена литургии и алтаря. Угодья монастырей, их утварь будут вскоре конфискованы в казну, чтобы служить на благо народа. Религия у нас отделена от государства, пусть делают что хотят и нам не мешают. Но в светлое будущее, где будет царствовать труд и равенство, мы их не возьмем.

Он не сказал лишь одного: что гражданин Романов уперся и, сам перестав быть крупным помещиком, раздав имения и имущество, не позволяет того же сделать с церковью. Но это мы исправим. Когда не будет гражданина Романова.

– А сколько получаете вы, гражданин Ленин? – спросил тот же ровный голос.

Кто это спрашивает? Ильич напряг зрение и разглядел в толпе скрепчатого. Такие всё знают и соврать не дадут, умненькие.

– В рублях или марках? – решил пойти Ленин на обострение.

– Хоть в фунтах. Но сколько?

Это был любимый вопрос на любом митинге.

– В марках я не получаю ничего, – ответил с трудом Ильич. – Мое жалованье как председателя совета народных комиссаров составляет пятьсот рублей в месяц.

В толще слушателей кто-то недоверчиво свистнул.

– …И это в два раза меньше, чем получает, например, комендант Кремля, – Ленин решил сдать Малькова. Его не жалко, – почему-то подумал он. – Пользуюсь ли я этими деньгами? Практически нет. Я их отдаю обратно в казну. Кормят меня, извините за выражение, бесплатно в столовой совнаркома. Как тельца, которого готовят на убой…

– Чем кормят?

– Тем же, чем и вас.

– Врете!.. – не сдержался тот же голос.

– Не вру, – упрямо повторил Ленин, и это было правдой. – Каша, картошка, тушеная капуста. И мясо. Последнее – не более двух раз в неделю.

– А царь что жрет?

– Царю мы оставили его поваров и кухню. А жалованье положим не более, чем коменданту Кремля… И это – вопрос принципиальный. Иначе чем мы, коммунисты, отличаемся от капиталистов и помещиков?..

Это была самая живая часть разговора. Слушатели размякли, подобрели, и можно было брать быка за рога.

– Для чего, собственно говоря, мы, большевики, делали революцию? Для осуществления рая на земле? Нет. Мы делали революцию для создания государства нового типа… Точнее, для полной его отмены как формы эксплуатации человека человеком…

Ильич сел на своего любимого конька – упразднение всякой власти, включая диктатуру пролетариата. Встречаясь недавно с князем Кропоткиным, которого после этой встречи выселили в Александровскую слободу на 101-й километр от Москвы, Ленин понял, что в русском анархизме есть здоровый элемент общественного творчества. Скрещенный с марксизмом, он должен был дать крепкий морозоустойчивый плод. Сравнительно недавно в свет вышла книга «Государство и революция», которая посеяла в рядах большевиков скорбное недоумение, что бывает у постели смертельно больного человека. Все подумали: Ильич то ли бредит, то ли вступает в область нематериального бытия, а это еще хуже. Пройдет сто лет, но и тогда злополучная книга будет оставаться великой тайной. Ее лучше забыть и совсем не брать в руки, иначе спрыгнешь с ума.

У комиссара Батулина в это время сильно подвело живот. Он ел сегодня лишь суп из жареных корок черного хлеба. Звучит дико, но лишь для тех, кто никогда не пробовал это блюдо: корки жарятся на растительном масле и, опущенные в луковый отвар, дают вкус настоящего мяса. И вот они двинулись к печени, эти подлые корки, и грозили испортить комиссару долгожданную встречу с Ильичом. Узнав самое главное – сколько получают большевики и царь, Батулин бросился в сортир, который находился в коридорчике рядом с цехом.

У деревянных дверей стояла знакомая мадам Ройдман, опираясь на зонтик. Подслеповатые глаза экст-равагантной несушки были вперены в толпу и помост. Отсюда, издалека, она вряд ли слышала то, что говорил вождь.

– Это кто? – спросил она у Батулина. Голос ее был напряжен и подозрителен.

– Сами, что ли, не видите, мадмуазель-мадама?

– Я думала, он – крупнее…

– Издалека и гора – песчинка, – сказал комиссар, держась за живот. Только бы донести груз до нужника и не опростаться!..

– Вы можете доставить меня к трибуне? Я ничего не вижу…

– Нет. Потом. Не сейчас…

Батулин бросился со всех ног в сортир. Добрался до ямы, обделанной грязноватым металлом, присел на корточки и с удовольствием облегчился…

За это время митинг как-то быстро свернулся и истек. Сначала грянули аплодисменты и несколько криков «Да здравствует!..» Они были лишены экзальтации и делались скорее по партийному этикету. Потом наступил шум разбредающихся в разные стороны болельщиков: никто не проиграл и не выиграл, встреча привела к вялой ничье.

Батулин, выйдя из сортира, увидел, как скрепчатый удерживает людей возле деревянного помоста, не давая пройти вслед за Лениным.

– Не затопчите большевика насмерть! – кричал он, расставив руки, словно пугало. – Не создавайте давку, проявите воспитание!

Правильно делал. Наверное, из народной дружины. Сознательный товарищ…

Батулин пробрался ближе к помосту, вспомнив, что он тоже поставлен сюда, чтобы соблюсти порядок или что-нибудь другое полезное. В это время с улицы раздалось несколько хлопков. Как если бы бумажный пакет с лету раздавили сапогом. Батулин не придал этому значения и подумал, что так заводится мотор от автомашины. Но люди впереди неожиданно заволновались.

– Вождя убили!.. – истошно крикнул кто-то.

Скрепчатый в это время куда-то исчез. Толпа сбила плотину, бросилась вон из цеха, началась давка, кто-то заплакал и завыл…

Комиссара с оторванным рукавом вынесло на улицу. У машины ничком лежал Ильич. Рядом с ним на корточках сидел шофер, руки которого были испачканы в крови.

Рядом стонала какая-то женщина, но не мертвая.

– В меня попали! – причитала она. – Я ранена!..

Позже выяснилась ее фамилия – Попова. Она задержала Ильича у автомобиля, подняв вопрос о некачественном керосине. Он не горит и портит примус, особенно фитиль. Ленин вяло оправдывался как мог и обещал поднять качество нефтепродуктов на должную высоту. Выстрелы сразили обоих. Было не совсем понятно, кого случайно, а кого – намеренно. Формальная логика подсказывала, что могли стрелять и в Попову, но зацепили ненароком Ильича.

– Эта лярва и стреляла!.. – крикнул кто-то в толпе, имея в виду Попову.

Батулин заметил, что возле тел лежат врассыпную отстрелянные гильзы – штук восемь или десять.

В Ленина!.. Суки!.. Где они?..

Было около одиннадцати часов вечера. Комиссар выбежал на Серпуховскую улицу в помутненном состоянии ума. Такое состояние бывает у охотника, когда егеря подогнали к нему лютого зверя, а он, охотник, по выражению Льва Толстого, все просрал и изгадил.

Возле зажженных фонарей кружилась ночная мошкара. По тротуару и проезжей части бежали напуганные рабочие. Батулин тоже куда-то побежал, руководимый лишь классовым инстинктом, но никак не соображением логики. Пронесясь мимо Серпуховской стрелки, он увидел в тени дерев знакомую ему мадаму-несушку. Она стояла у липы, опершись на зонтик и близоруко пялясь в темноту. Классовый инстинкт у комиссара екнул, сорвался на фальцет…

– Вы чего здесь наблюдаете? – крикнул он. – В темноте пустота, а вы здесь стоите!..

– Стою, потому что имею право, – ответила мадама. – И ты можешь здесь постоять, мой сладкий.

– Мне стоять нельзя, потому что Ильича выстрелили! – объяснил Батулин, чуть не плача.

– Слава Богу! – обрадовалась гражданка Ройдман. – Насовсем?

– Не насовсем, а до первой медицинской помощи. А ты, поди, и рада! – подавился гневом комиссар.

– Мне – ничего, – сказала Ройдман. – А все же приятно, Ильича теперь нет!..

– Так ты и убила! – догадался Батулин. – Признавайся, сука, в своем беспорядке!..

– Я!.. – крикнула Ройдман. – Смерть предателям трудового класса!..

– Ты?! – не поверил комиссар и, взяв себя в руки, приказал: – Тогда прошу за мной по инструкции.

– Я ничего не вижу и не передвигаюсь, – призналась мадама.

– Почему?

– У меня в туфлях гвозди.

– Скидавай их и за меня цепляйся. А портфельчик сюда, ко мне. Он подтверждает тебя и твою вину.

Он с силой отобрал у нее портфель как главную улику. Ройдман покорно сбросила туфли и пошла по мостовой босиком, держась за локоть комиссара. Действительно, туфли у нее были без стелек, и в одном из них, в правом, торчали гвозди, которые стерли ногу в кровь.

И так, ковыляя и медленно, оба добрались до военного комиссариата Замоскворецкого района.

В это же самое время, покуда они медленно тащились по темной и пустой Серпуховке, Яков Михайлович Свердлов выпустил в свет набатное обращение, которое проникало в мозг, как пуля: «Всем Советам рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем!.. Несколько часов назад совершено злодейское покушение на т. Ленина!»

Под обращением стояло время – 22 часа 40 минут.

Минут через пятнадцать после его подписания комиссар Батулин довел гражданку Ройдман-Каплан до подъезда Замоскворецкого военного комиссариата.

3

Первой фразой Ильича после тяжелой и не совсем удачной операции было:

–  Его поймали?..

Врачи за столом переглянулись. Они слышали о поимке убийцы, которая оказалась женщиной, и слово « его », сорвавшееся с серых губ вождя, приняли за последствие морфина. Отделавшись общими словами о торжестве справедливости, они отправили Ленина в отдельную палату кремлевской больницы.

Утром приехала всклокоченная Надя. Увидев мужа перевязанного и чуть краше египетской мумии, опустилась на колени и поцеловала ему руку.

–  Его поймали? – задал Ленин свой прежний вопрос.

– Это – женщина, Володя, – сказала Крупская. – Правая эсерка. Ни о чем не беспокойтесь и выздоравливайте.

– Это вы – женщина, – ответил Ильич. – А она – определенно мужчина.

– Следствие покажет, – выдохнула Надежда Константиновна, не желавшая вести спор с тяжело больным человеком.

– Кто следует? – поинтересовался Ленин.

– Некто Дьяконов.

– …Пыточным манером?

– Навряд ли.

– Гм… Не знаю такого. Фамилия скверная… Попов-ская. Такой из любого мужчины сделает бабу…

Ленин закрыл глаза, подчиняясь общей слабости, накатившей на него, как снегопад. Если меня не добьют в больнице, то я еще легко отделался… Следователь Дьяконов! Ему только лампадки зажигать… Умора!..

Шеей он больше шевелить не мог, потому что пуля застряла в ней крепко и с первого раза ее удалить не смогли. Она препятствовала кровотоку, идущему в мозг, и вкупе с сосудистой недостаточностью, полученной по наследству от отца, мозг начал медленно сохнуть и сжиматься, обрекая его носителя на страшные муки и регулярные инсульты. Злые языки говорили, что у Ленина сифилис.

Однако меньше, через неделю, он воскрес. То есть мог стоять возле кровати и логически мыслить. Свердлов, узнав об этом, получил гипертонический криз. После выстрелов в упор ! При четырех попавших пулях!.. При двух неудаленных!.. Да что же это делается на свете? Где справедливость? И где хотя бы причин-но-следственная связь? Нету!.. Ильич одним махом перечеркнул всё. Он, крепыш, боровик, умница и упырь, был живым опровержением материализма, который всю жизнь исповедовал.

В рядах партии поселился ужас.

А он, из своей больничной палаты, бодрый, картавый и сидевший на морфии, чтобы не испытывать резкой боли, начал вести параллельное следствие по делу, которое давно было завершено!..

И узнал следующее. Выстрелы были произведены из браунинга за номером 150 489. Sic!.. Что дает этот браунинг? Возможность проследить его судьбу, если он замешан в других преступлениях. Но этого, по-видимому, никто не делал.

Ленин не знал, не мог знать, что после вскрытия в его теле обнаружат две пули из другого пистолета. И что только один этот факт заставит снова открыть мутное дело аж в далеком 1992 году. Но оно кончится ничем – слишком много воды утекло, и что тут можно сказать о людях, чей прах давно развеян? Только то, что слепая Ройдман-Каплан вряд ли могла стрелять с обеих рук из двух разных пистолетов. А этого, как ни крути, маловато для исчерпывающих выводов.

В тупик ставило набатное обращение Свердлова. « Несколько часов назад…» – что за чушь? Меня подстрелили около одиннадцати вечера, а он пишет свои «несколько часов» в 22:40. Обидно и горько. Будто в детстве получил из рук доброго дяденьки не конфету, а пустой фантик. Но добрый дяденька ответит. И не пустой конфеткой, а полнокровной пулей!..

Очная ставка с террористкой Каплан должна была поставить всё на свои места. Еще в полубреду, при температуре и лежа, Ильич приказал: «Не трогайте убийцу!..» Приказал не из гуманизма, а именно из-за возможности опознания. Ведь теоретически можно допустить, что женщину загримировали под мужчину и ввернули в толпу на скорую расправу, не правда ли?..

Он узнал, что Свердлов в Москве. И он действительно пришел к нему в палату в первых днях сентября, чтобы передать привет от рабочих Питера.

– Опознание будет? – спросил его Ильич, равнодушно выслушав пожелания здоровья.

– В каком смысле?

– В уголовно-процессуальном. У меня есть право поглядеть на подозреваемую, вы не находите?

Это уже был голос юриста. Но кому он нужен в эпоху революционных тектонических сдвигов?

– Она уже казнена, – нехотя объяснил Свердлов.

– Мотивы?

– Я допрашивал ее лично, и она во всем призналась.

– Эсерка?

– Еще какая!.. Полусумасшедшая каторжанка.

– Хорошо стреляет?

– Должно быть.

– С какого расстояния?

– Она стреляла почти в упор. Примерно с четырех метров.

– Ну да, ну да… – рассеянно согласился Ленин. – С правого переднего колеса автомашины.

– Совершенно верно, Владимир Ильич. С правого переднего колеса… – подтвердил Яков Михайлович.

– Но если в меня стреляли, как вы изволили выразиться, с правого переднего колеса, то я видел убийцу в лицо… Логично?

– Вполне.

– Это был мужчина.

– Невозможно. Факты изобличают именно Фанни Ройдман-Каплан.

– Какие, к черту, факты?! – страшно прошептал Ильич. – Это у вас – факты, а у меня – уверенность. Я что, не отличу эсерку от подлеца с большевистским билетом?..

Надежда Константиновна, присутствующая при разговоре, с опаской потрогала лоб мужа.

– Володя устал… Вам нужно уйти, – сказала она Свердлову.

Тот с облегчением поднялся со своей табуретки, ощутив, что брюки на нем стали влажными от пота.

– Ее расстреляли на Лубянке? – бросил ему вдогонку Ильич последний вопрос.

– В Кремле…

Ленин так поразился, что даже не смог тут же прокомментировать услышанное. Почему в Кремле? Кого ранили в шею, меня или Свердлова?.. Меня. А Якова – явно в голову. Повредили лобные доли, вот он и плетет чушь.

– Не слишком удачное место для казни, – прошептал он сам себе.

– А Александровский сад?.. – возразил Яков Михайлович, который все-таки услышал этот шелест вождя.

– Отлично. Тогда покажите мне тело. Его еще можно опознать… – еле слышно приказал вождь.

– Тела нету, – ответил Свердлов, выходя в коридор. – С коммунистическим приветом. Прощайте!..

По лицу Ильича пробежала судорога.

Потом она спустилась к рукам и спине. Его начал бить ледяной озноб, который предвещал скорый скачок температуры. Тела убийцы нет… А было ли оно, тело?

…Через несколько дней, когда он выскочил из температуры, как из кипятка, он попросил в палату коменданта Кремля.

– Мне сообщили, – произнес Ленин, стараясь не волноваться, – что Каплан расстреляли именно вы.

– Я, – подтвердил Мальков, – по приказу товарища Свердлова.

– Приказ был письменный?

– Устный.

– Когда это было?

– Четвертого сентября.

– Значит, следствие велось не более пяти дней. Не слишком долго, не правда ли?

– Да. Быстро закрыли дело, – вынужден был согласиться Мальков.

– Почему расстреляли не в здании ВЧК?

– Потому что Каплан сидела здесь.

– Под кабинетом товарища Свердлова? – насмешливо спросил Ильич, который был уже наслышан о странностях этого короткого дознания.

– Именно так. Яков Михайлович лично забрал ее с Лубянки и поместил в Кремль.

– Экстраваганца. Бурлеск. Что сделали с телом?

– После расстрела я облил его керосином и сжег в железной бочке.

– В Александровском саду?

– Там.

– Зачем?

– За свое злодеяние. Она недостойна лежать в земле. Так мне сказали.

– Бочка есть? – спросил Ильич, ощущая смертную тоску.

– Утилизирована. Вместе с пеплом, – произнес Мальков еле слышно.

– Свидетели?..

– Какие… Зачем? – перепугался комендант Кремля.

– Любые. Которые могут рассказать. Что вы там жгли и жгли ли вообще, – терпеливо объяснил перевязанный, как мумия, вождь.

– Есть, – неожиданно подтвердил Мальков. – Туда пришел один поэт… Демьян Бедный, знаете такого? Его квартира находится как раз в здании Автобоевого отряда… Он и вышел на шум. Читали такого поэта?

– Такой поэт мне неизвестен. Но о гражданине Бедном наслышан, – ответил Ильич.

Он его не любил, считая отпетым пошляком. Как его настоящая фамилия? Придворов? Так он и будет всю жизнь при дворе, царском или пролетарском. Все время будет врать и приспосабливаться. Ненавижу таких писак. Частушечки, басни… Утопить бы его вместе с баснями в большой кастрюле. А ведь придется с ним общаться, спрашивать про бочку и про то, была ли она вообще и что в ней горело…

– Можете передать товарищу Бедному, что я хочу с ним срочно переговорить?

– Невозможно. Сейчас он отдыхает в Крыму, в санатории.

– Гм!.. Бархатный сезон. Его можно понять… Сам бы туда поехал!

– А вы и поедете! – сказал Мальков. – Партия в лице Якова Михайловича посылает вас лечиться под Москву, в Горки.

Ленин посмотрел на Надежду Константиновну. В глазах жены он прочел тоску загнанного зверя.

– Это единоличное решение Свердлова?

– Это решение ЦК партии. Свердлов здесь ни при чем.

– Меня нужно соединить с государем, – сказал Ленин еле слышно.

Это было единственное решение в фантастической ситуации фактического ареста и медленного умерщвления.

– Обеспечим, – согласился Мальков, с облегчением от того, что тяжелый разговор закончен.

Телефонная связь состоялась тем же вечером. Сам государь к аппарату не подошел, но министр его двора передал Ильичу пожелание скорейшего выздоровления и слова Николая о том, что тот внимательно следит за ситуацией, принимая меры к ее разрешению.

Это бесследное исчезновение Фанни Каплан породило фантастические слухи на протяжении полувека после ее (или не ее) покушения. Несколько сидельцев-каторжан встречали Ройдман в пересыльных тюрьмах и лагерях. Говорили, что она должна была лично участвовать на одном из процессов в середине тридцатых как свидетель, но почему-то не состоялось, не срослось… Один русский духовидец, выйдя из тюрьмы, написал на смертном одре, что жизнь террористки была сохранена именно по указанию Владимира Ильича Ленина. И наконец, автору этих строк, когда он был ребенком, показали один раз косолапую старуху, выходившую из ворот Института марксизма-ленинизма, сказав: «Это знаменитая Фанни Каплан. Она работает в здешней библиотеке. Хочешь попросить у нее какую-нибудь книгу?»

Автор не захотел и сейчас об этом очень жалеет.

…А Ленин после разговора с Мальковым решил, что тому нужно срочно понизить жалованье. Перед тем как судить и наградить заслуженной камерой. Или пулей. Только за что сулить? За исполнение приказа всесильного Яшки? Расслабленная рука слепой судьбы, залезшая в деку рояля, заставила звучать сразу несколько струн, и оказалось, что я – совсем один. Если Свердлов (или кто-то) держит нити заговора и дергает за них, то нужно срочно искать союзников. То, что это был именно широкий заговор, сомнений не вызывало. Граната под ногами Мирбаха – только первое звено. Концерт по заявкам трудящихся на заводе Михельсона – второе. Участвовало как минимум трое. Скрепчатый!.. Кто он? Наверное, из их банды… Что делать? Становиться ли мне следователем по особо важным делам или по-прежнему пытаться руководить Советом народных комиссаров, делая вид, что ничего не случилось? Кто может быть их союзником? Левые коммунисты? Как пить дать. Эсеры и меньшевики – само собой. Бывшие подпольщики-нелегалы… вот он, чертов корень кровавой интриги и коммунистического кульбитажа. Троцкий? Нет, он меня любит и никогда не предаст. Феликс?.. Да! Главный кирпичик – лях! Ведь это его дело – дознание и расправа! Почему он меня сдал Свердлову?.. Яшка – он что, Нат Пинкертон наших дней? Этого Феликса и нужно шпокнуть прежде других. Чтобы другие феликсы не высовывались. За ротозейство и попустительство разбою. Выдерну один кирпичик, и все здание разлетится само собой… Царь! У него нужно просить защиты! Но тогда я – оппортунист и ренегат. Но разве не я говорил, что логика революционной борьбы требует часто отступления? Для того чтобы собрать силы и броситься снова в бескомпромиссный бой… Компромисс! Именно. Чтобы сохранить республику и не отдать ее всяким яшкам… Царь! К царю мне надо, к царю!..

Почему-то мысль о возможном расстреле Феликса Эдмундовича принесла успокоение в больную душу Ильича. Она была растравлена пулями и испытывала жгучую, как пожар, изжогу.

За два дня до отъезда в Горки он попросил документы ВЧК и письменные распоряжения Дзержинского. Мальков принес ему несколько толстых папок. Одна из инструкций особенно насторожила и увлекла:

« Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача – пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти – рабочих и крестьян – и что всякие его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложится на эту власть… Ф.Э. Дзержинский ».

Так он же абстрактный гуманист, мой Феликс. Он же мыслит внеклассовыми категориями добра и зла. Ему бы книжки писать про пролитую слезу ребенка, а не террором заниматься. И есть ли вообще революционный террор с подобными инструкциями? Может ли он быть полновесным и строгим с такого рода документами? Ведь это – закрытая служебная записка, обязательная к исполнению. Фарс!.. Буржуазное филистерство. Значит, Феликс не революционный террорист. Но, может быть, он думает, что я – террорист? И потому он ополчился на вождя со всякого рода скрепчатыми и исчезнувшей из обращения Ройдман?.. Или не он?

В душе Ильича возникла брешь. Через нее лился если не свет, то предрассветные сумерки, обещавшие резкий перелом в карьере. Он придумал проверку Дзержинскому. Проверку всем, кто не согласен с его выдающейся ролью в смутных событиях, накрывших Россию как циклон.

Ленин все помнил и никому ничего не простил.

Глава девятая Вы хотели кульбитаж, и вы его получили

1

Янкель Хаимович Юровский был часовым мастером и перестал чинить часы в тревожном 1905 году, когда все в Томской губернии перестали делать то, что полагается, и начали заниматься более важным государственным делом – раздавать листовки, не работать и участвовать в деятельности революционной организации Бунд.

Когда первую русскую смуту придавил тяжелый, как гиря, Столыпин, Янкель Хаимович забил на всем осиновый кол и снова взялся за старое – ковыряться пинцетом в часовых механизмах и получать за это деньги, необходимые для поддержания семьи на плаву. А в семье, кроме него, было еще четыре рта – жена и трое детей. Весь мир представлялся ему часовым механизмом, который следует прочистить и заменить внутри какие-то детали, тогда всё завертится в полезную для человечества сторону. Но язва революционной отравы, выпитой без закуски, не давала часовщику спать спокойно.

Он увлекся фотографией, и охранка, у которой он был на крючке, заставляла его делать снимки политзаключенных для их личных дел. Революционер, который сотрудничает с охранкой… скандал страшный. Он вдруг понял, что разучился чинить часы. Роковая дружба со Свердловым, человеком пришлым и в чем-то загадочным, способствовала полной депрофессионализации и перевороту мировоззрения. Яков Михайлович Свердлов оперировал терминами, немыслимыми для обычного часовщика: капитализация, люстрация, эмпириокритицизм, отрицание отрицания, 18-е брюмера Луи Бонапарта, антиисторизм идеалистического подхода. У Юровского же было все другое: балансовый регулятор, пружинный источник энергии, 1-й класс точности механических часов, спираль, вилка, храповик. На разговоры о капитализации и прибавочной стоимости Юровский мог ответить рассуждением о балансирном колесе. Он даже и пытался это сделать, когда Свердлов вдруг завел речь о несовместимости материализма с эмпириокритицизмом. «А вот балансирное колесо и спираль… Их делают из сплавов с небольшим коэффициентом температурного расширения… Это очень важно! Иначе внешняя температура будет отрицательно влиять на часовой механизм…» Свердлов рассмеялся, и они подружились.

Сам Яков Михайлович окончил четыре класса нижегородской гимназии, потом изучал аптекарское дело, но безуспешно. Его тайной мечтой была собственная аптека, куда бы заходил сам генерал-губер-натор и покупал слабительное для своей жены. Но жизнь распорядилась иначе: в первую русскую революцию Свердлова послали агентом ЦК на Урал, где завязалась дружба с Юровским, приведшая к самому неожиданному результату. Янкель Хаимович поменял свое имя и отчество на Яков Михайлович, и их стало двое: только последний мечтал не об аптеке, а о собственных часах «Брегет», неубиваемых и точных, как сама жизнь.

Обоим не дано было достичь идеала. Свердлов загремел в тюрьму и ссылку, а Юровский, бежавший с семьей в кратковременную эмиграцию, был выслан в Екатеринбург в 1912 году и начал подвизаться на нелегальной партийной работе, мечтая о том времени, когда имя его прозвучит на всю Россию. А это должно было случиться, иначе зачем тогда жить – чтобы микроскопическими винтами точно сбалансировать колесо часового механизма?.. Эпоха стучала у него в висках, и сердце отбивало тяжелый ритм исторического перелома. Жена ныла, что нет денег, дети сидели некормлеными, и отец начал потихоньку сходить с ума. Обрушился февраль 1917-го. Брегеты, недоступные ранее, начали менять на хлеб и картошку. Потом явился октябрь, и в столице вдруг выскочил тезка – он возглавил секретариат самого Владимира Ильича. А я? Что я… Сижу в глубоком захолустье, мечтая о том времени, когда Екатеринбург будет столицей Уральской республики. Бывший часовщик понял, что жгуче завидует своему бывшему другу. Счастливчик: тюрьма, ссылка и столичный трон!.. Скучно на этом свете, господа!..

Из Петрограда начали доходить тревожные вести. Мир с кайзером и отсрочка этим миром революции в Германии породили брожение в рядах большевиков. Выстрел в Ленина, который, по слухам, совершила не та, на которую всё свалили, звучал как приговор к высшей мере. Раскол прошелся по большинству партийных организаций, не затронув тем не менее руководство Уральского совета. Он расположился в здании Волжско-Камского банка: Белобородов, Толмачев, Дидковский, Голощекин… со всеми ними у Якова Михайловича Юровского были прекрасные отношения.

Они кончились осенью 1918 года. Накануне годовщины октябрьского переворота из столицы была получена секретная телеграмма, о содержании которой знали только председатель Белобородов и комиссар снабжения Войков.

Белобородов в этот день много курил, а вечером напился в дым и сказал на ухо Юровскому:

– Ревную, что ты часовщик.

– Отчего так?

– Ты не пьешь, потому что работа у тебя деликатная. А я – сапожник, у нас – только бить и чудить.

– Зато без сапог жить холодно, а без часов – легче, – решил подсластить пилюлю Яков Михайлович. – Да я и сам частенько бываю. Особенно ночью, когда заснуть не могу. Приму на грудь, и спится быстрее.

– Ты быстро спишь и не пьянеешь?

– Никогда.

– Ты не пьянеешь, потому что – преданный коммунист, – сказал Белобородов. – А я за последние дни испытал регрессию.

– Регрессию давить, как клопа. Но ее без причин не бывает, – заметил Юровский.

– Верно. Причина оттого, что действительность не позволяет мне раскрыться как коммунисту. Инженера Ипатьева знаешь?

– Да.

– Пошли ему повестку, чтобы явился сюда быстрее кашля.

Зачем? – подумалось Юровскому. – Что за фиг-ли-мигли? Ипатьев никогда не замешан. Построил дом на трудовые. Переживает лояльность, другим бы так!..

Однако повестку он быстро состряпал и отправил ее вместе с красноармейцем Шмаковым, передав на словах, что пусть Ипатьев не думает, будто его убивают, а нужен он так, в качестве храповика общего дела последних дней.

Николай Николаевич пришел на следующий день. Был он местный, в прошлом – горный инженер, а ныне – подрядчик и коммерсант. За годы коммерции он нажировал себе пузо и добротный дом на Вознесенской горе близ церкви с высокой колокольней. Когда подъезжаешь к городу с запада, где расположилась Европа, то сразу видишь Вознесенскую церковь, а рядом – двухэтажный купеческий дом со стенами более метра толщины. Будут кричать в этом доме – никто не услышит. И будут смеяться – тоже мимо.

С инженером говорил комиссар Войков, а Юровский только присутствовал, распечатывая на пишущей машинке поздравительную листовку с праздником большевистского Октября.

– Чего надо?.. – испуганно спросил Ипатьев.

– Конфискация, – сказал комиссар, – вместе с мебелями, но под расписку, что никто ничего не сопрет.

– На что мне ваша расписка? Вы мне основания давайте и опишите причины.

– На основании удобности, – объяснил Войков. – Дом ваш числится на горе. Никто к нему незаметно не подползет. И место богоугодное. Если труп, то долго нести не надо. Тут же отпоем.

– Я вам отпою! – погрозил Ипатьев в сердцах. – Я вам так отпою, что самому Ленину напишу. Или царю. Они оба живы.

– Это временно, – сказал Войков. – Писать ничего не надо, и грамотностью своей не тряси. Подбери шалоболы и проваливай. Конфискация не насовсем и потому не страшная. До скорого разрешения чрезвычайных положений. А там – живи в своих мебелях и радуйся.

– Отчитайтесь о положениях, а потом говорите про мебеля…

– Об них рассуждать не уполномочен. С коммунистическим приветом! Пока!..

Войков поставил ему печать на пропуске и указал на дверь. Интересненько, – подумал Юровский, отбивая на машинке последнюю запятую. – Дом представительный, как швейцарские часы. Виден отовсюду. Кому нужен? Может, Белобородов хочет лично в нем пребывать и бодрствовать?

Положение частично разрешилось через час. К ним в комнату пришел сам председатель, слегка неустойчив после вчерашнего фрамбуаза, но оттого лиричен и мягок как воск.

– Есть ли у нас проверенные люди, чтобы могли руководствоваться? – спросил он.

– Все мы – проверенные. И руководствуемся одним чувством, – ответил Войков.

– А коменданта можете одолжить?

– Должны.

– Но мне нужен не такой, – сказал Белобородов. – Мне нужен добрый, чтобы маузер зазря не бил.

– Таких нет, – вынужден был признать комиссар.

– Я, – сказал Юровский. – Я – добрый.

– Ты – часовщик, – напомнил ему Белобородов, давясь тяжелой отрыжкой. – И кроме того, обиженный жизнью. Злее тебя никого нет.

– Я – коммунист, – не согласился Яков Михайлович. – И товарищ комиссара юстиции. Значит, гуманность мне присуща. В минуты слабости.

Председатель Уральского совета с сомнением посмотрел на комиссара снабжения. Войков поджал губы и всем видом своим показал бесчувственную деревяшку.

– Нет, – сказал Белобородов. – Будут другие. Те, кто пинцетом в мозги не лезут. А ты лучше сиди со своим храповиком и печатай радости на открытке.

2

Кого привезли в Екатеринбург и зачем? Поселили в доме Ипатьева, выставили по периметру охрану. А комендантом назначили Сашку Авдеева, слесаря-механика завода братьев Злоказовых, человека отзывчивого и мягкого оттого, что не имел собственных детей и всех остальных пытался усыновить, даже взрослых. Сашка? Да он ничего не сможет. Он и охрану набрал из бывших рабочих своего цеха, которые сейчас, при общем падении промышленного дела, били баклуши. Они и согласились сторожить в инженерском замке за пайку хлеба и баланду из пшенной крупы, которой еще делились со своими семьями. Хорошая работа, не пыльная. Только дожди скоро станут непереносимы, а потом ударит мороз. Вот и постой тогда на ветру с винтовочкой, из которой стрелять не умеешь. Коллективный рабочий отличается от кустаря-одиноч-ки, это Юровский знал. Он мыслит общим умом и чувствует вместе с другими, оттого и не делает глупостей, которыми может увлечься один человек. Главное – на что направлено это общее чувство: если на доброе дело, то нету цены такому рабочему.

Яков Михайлович сгорал от любопытства, кто же поселился в доме. К Войкову или Белобородову он с вопросами не лез, это было несолидно, а решил как-нибудь подкатить к самому коменданту дома-тюрьмы и расспросить по дружбе, которой не было: как? что?..

Случай представился в керосинной лавке, где по карточкам отоваривали трудящихся жидким огнем, необходимым для продолжения теплой жизни в холодном уральском городе.

– Не нужна ли помощь? – спросил Юровский у Авдеева.

– А что можешь и чем?

– Могу дрова рубить.

– Все уже порубили.

– Люблю электричество. И оно меня – чуть-чуть.

– Лампочки я и сам вверну.

– Тогда и не знаю, – растерялся Юровский. – Сидельцы твои, чувствую, прихотливы. Коли вы для них дрова рубите.

– Не говори… Сегодня для них рубим, а завтра – они сами нас порубят.

– Враги?

– Не понимаю, – развел руками Авдеев. – До седых волос дожил, а не решил, что у нас в республике творится.

– Монархия мешает. Отрыжка истории. Ты бы мне их показал, – попросил смиренно Яков Михайлович. – Я бы тебе помог. Словом. Я людей близко ощущаю.

– Мне твое ощущение ни к чему, – отрезал Авдеев. – Мне нужник бы почистить.

– А разве у Ипатьева нет ватерклозета?

– Канализация есть, но это для гостей. Сами же ходим в яму, как коты.

– Ничего. Всю жизнь ходили и не жаловались.

– Всю жизнь… это верно. Но перед сидельцами совестно. Они живут удобнее нас. Кто кого стережет и кто кем управляет?..

Дошла их очередь. Авдеев отдал талон, и ему в канистру налили литр холодного керосина, который мог согреть бесприютную жизнь.

– Могу, – решился Юровский, которого раздирало любопытство.

– Кого?

– Яму.

Авдеев недоверчиво посмотрел на него.

– Ты, наверное, по интересу к нам рвешься? Но интерес твой опасный. Можешь всю жизнь свою последующую отравить.

– А мы к отраве привыкли, – сказал Яков Михайлович. – Сначала при царе жили, а потом – при большевиках. Кроме пули и совести нас ничто не возьмет.

…Утром следующего дня он пришел к забору дома Ипатьева с большим ведром и выгребной лопатой.

Его пропустили как своего и подвели к деревянному нужнику, в который ходила охрана.

Юровский огляделся. Дом оказался не совсем обычным. С одной стороны – восточной, обращенной к проспекту, – он был одноэтажным, с другой, тыльной, – о двух этажах. Нижний этаж тыльной стороны упирался в склон и был похож на полуподвал. К дому прилегал обширный сад размером с полдесятины. Сейчас деревья почти облетели, но Яков Михайлович разглядел акацию и сирень. Надворных построек было много – каретник, конюшни, хозяйственный навес… в общем, всё как полагается у купцов, а может быть, и у дворян. Здесь бы жить да радоваться просто так, а не государственные чувства переживать.

И вдруг в окне второго этажа возникло до крика знакомое лицо. Оно печально смотрело во двор на Юровского, который стоял, опершись на лопату, и мыслил чувствами, а не головой… Царь! Русский царь глядел на него с высоты птичьего полета!..

Яков Михайлович напряг зрение, не веря своему открытию. Да нет, не царь! А хуже!.. Настолько хуже, что извилины в голове часовщика сплелись в твердый узел.

Из окна второго этажа инженерного дома на него смотрел его друг Свердлов!..

Разве у царя есть пенсне? Нет. Лицо по-европейски голое. Правда, и Николай, говорят, недавно обрился. Но эти грустные глаза, и в них – тысячелетний ум народа, который никогда не жил, а всегда выживал… Нет, эти глаза ни с чем не перепутаешь и всегда будешь помнить.

Яков Михайлович Юровский понял, что действительность перед ним двоится, показывая язык.

Он взял голыми руками деревянный помост с дыркой, отодвинул его и понюхал зловонную черную жижу под своими ногами. Если в нее проникнуть умом, то можно умереть от отвращения. Но это были всего лишь отходы, перегоревшие в топке человеческого естества, свойственные всем, даже философам и коммунистическим теоретикам. И Маркс с Энгельсом освобождались от них с натугой, и кайзер Вильгельм ходил по несколько раз в день, особенно при известии о неудачах на фронтах. Все превращались в эту черную жижу, решительно все!

На подводе с мохноногой лошадкой стоял большой металлический чан. Юровский, зачерпнув жижу лопатой с загнутыми краями, сначала перелил ее в ведро, а потом уже понес к подводе с чаном. Дерьмо тут же забрызгало ему калоши. А лошадка напряглась ноздрями, затрясла головой и тихонько ржанула.

– Не ругайся, лошадь, – сказал ей Юровский. – Ты всего лишь подмога для моих решений. Я твоих слов не понимаю, а жить мне еще ответственней, чем тебе.

…Вечером он пошел в баню. Ему, как важному члену Уральского совета, полагалось бесплатных два моечных дня в месяц. День оказался тяжелым. Охрана дома-тюрьмы наложила у Ипатьева больше лошади, и сделать чистоту при таком обороте вещей оказалось непросто.

В бане мылся Белобородов. Когда он освежил свою голову теплой водой и промыл уши, Юровский спросил у него:

– Зачем вы посадили в дом видных коммунистов?..

Председатель совета крякнул, покачал головой и намылил свой торс колючей мочалкой.

– А это я сажал? Я?.. – переспросил он страстно. – Это Питер сажал, а не я! К нему все претензии, я же здесь – крайний!

– Контрреволюция наступает. У тебя вот мочалка среднерусская, из натуральной липы. А у меня – всего лишь сибирская вехотка. Несправедливо.

– Это ты к чему? – спросил Белобородов.

– А к тому, что ты важнее всех нас, хоть и выбранный. Мог бы отказаться от них и не брать.

– Если я откажусь, то меня же первого в расход пустят. Вперед их.

– А они что… Под расход идут? – не поверил своим ушам Яков Михайлович.

– Что из столицы скажут, то и будет. Может, раздавят, а может, нас первых… Сообразно политическому моменту.

– Я такого не понимаю. Я поставлю вопрос перед товарищами: отчего у нас такие честные люди?

– Привезли из Тобольска, на нас спихнули.

– И мы должны их куда-то спихнуть.

– Попробую, но не обещаю, – сказал председатель Уральского совета.

– А кто там кроме Свердлова? – спросил Юровский еле слышно.

– Народ известный. Сталина-Джугашвили знаешь?

– Нет.

– Молотова, Вышинского, Коллонтай?..

Юровский отрицательно покачал головой.

– Тогда что я тебе буду доказывать? – обиделся Белобородов. – Ничего не знаешь, а лезешь с левой стороны. Всего десять товарищей. А Коллонтай – это вообще не товарищ, а баба.

– Девиц-то зачем?.. – удивился Юровский.

Женщин он не любил, потому что они рожают и сильно тяготят мужиков своим приплодом.

– Всех одной лопатой гребут.

– Я вот что… Ведь готовится несправедливость классовой борьбы. И ты должен это постигнуть.

– Да знаю я… Знаю! – заорал Белобородов. – У меня вот здесь… в груди – раздавленная лягушка, – и он показал на свой левый сосок. – Знаешь, как она кричит, когда ее заденешь косой?

Яков Михайлович равнодушно пожал плечами.

– Она кричит тоненько, как дети. И сердце мое кричит. Что делать мне, ответь, товарищ Янкель! Ведь ты – умный еврей. Ты должен знать.

– Уходить за Уральский хребет, в тайгу.

– Это ты серьезно?

– Вполне, – подтвердил Юровский. – Из всех нас можно сложить хороший партизанский отряд.

– А ну тебя к ляху! – махнул рукой Белобородов. – Я твоей позиции не расслышал и отбрешусь, если что.

– …И лях с ними?

– Кто?

– Дзержинский?..

– Этого нету, – сказал председатель. – Плесни-ка мне кипяточку тоску залить.

Юровский налил ему в ведро горячей воды и дальше во время мойки не проронил ни слова.

История России клубилась под потолком, шмыгала мимо разморенными телами, лилась водой и пенилась черным мылом из дегтя. Это все была история, и в ней, внутри, нужно было просто сыграть свою замечательную роль. Другого случая не представится, и славный город Екатеринбург может навсегда войти в историю своим домом, великим подвигом или великим злодеянием, в нем совершенным. И его, Юровского, если он будет в центре, запомнят надолго.

Он это понял особенно ясно, когда возвратился домой. Он жил в одноэтажном бараке с женой, страдавшей диабетом. Повзрослевшие дети разбрелись кто куда, как собаки, а жена не уходила, потому что из-за своей болезни не могла далеко уйти.

Их нужно было освобождать, этих огнеупорных большевиков-подпольщиков. Как? Он был сам, можно сказать, комиссар. Дружба со Свердловым обязывала его к помощи. Но этих десять человек попробуй спрячь где-нибудь. Составить липовую бумажку с печатью было делом нетрудным – пишущая машинка всегда под рукой. Убедить Авдеева отдать сидельцев под расписку… отдаст, куда он денется! А вот дальше наступал какой-то туман. Может быть, освободить одного Свердлова? А что будет дальше? Свердлов возвратится в столицу, чтобы бороться за власть, я знаю его характер, он свое не упустит. Но вспомнит ли он Юровского? Ведь год назад, когда большевики всё перевернули, не вспомнил. Так где уверенность, что я снова не крайний?..

И был вариант второй. Настолько верный и страшный, что Яков Михайлович не смог додумать его перед сном. Стоит копейки, а прибыль принесет чистым золотом, которым обернется дерьмо, вычерпнутое мной из дома Ипатьева.

Тогда и сочтемся славою. Поглядим, о ком в учебнике истории будет мелкая сноска, а кому перепадет целая глава!..

3

Через две недели председатель Уральского совета Белобородов поставил вопрос о расстреле видных рево-люционеров-подпольщиков, ссылаясь на распоряжение из Петрограда.

Было 12 ноября 1918 года, в стекло Волжско-Камского банка била ледяная крупа первого снега.

В накуренной комнате висело угрюмое молчание.

– Кто сделает? – спросил Юровский, нарушив его первым.

– Должен комендант, – сказал Белобородов, взглянув на Авдеева.

– Я с себя полномочия слагаю, – твердо ответил Александр Дмитриевич.

– Тогда сдавай партбилет.

– Ставь вопрос на голосование; если товарищи согласуют, тогда и сдам.

– Не надо ставить, – снова вылез вперед Яков Михайлович. – Сашка простужен, и оттого голова у него оборудована под туман. Давайте сразу по главному вопросу.

– Кто за то, чтобы наших верных товарищей… – здесь Белобородов запнулся, хотел сказать «революционеров», но не смог, – …контрреволюционеров… подвергнуть исключительной мере?

Нехотя поднялось вверх несколько рук из президиума – Дидковский, Голощекин, Толмачев…

– А ты? – спросил председатель у Авдеева.

– Решительно возражаю, – ответил бывший комендант Ипатьевского дома. – Без суда… по одной указке из центра… что это такое?

– Тогда вон отсюдова! – указал ему на дверь Белобородов.

– Ухожу. И своих товарищей из охраны забираю. Нельзя отравлять сознание людей бессудной расправой.

Авдеев поднялся, затушил махорку о собственную ладонь и, высыпав остатки в стакан председателю, вышел в коридор.

Он умрет в 1947 году от туберкулеза, сделав то, что не позволяла его физиология, – усыновив мальчика-сироту из Казахстана и поставив его на ноги…

Белобородов вылил свой испорченный кипяток в засохший цветок на окне.

– А ты почему не голосовал? – спросил он у Юровского.

– Я воздержался. Сами должны понять почему, – ответил Яков Михайлович ледяным тоном.

Председатель тяжело вздохнул. Он слышал местную легенду о дружбе двух Михайловичей, которая теперь перечеркивала Юровскому дальнейшую партийную перспективу.

– Может, ты на себя возьмешь? – спросил он у Дидковского.

– У меня – гланды, – напомнил тот.

– А ты?..

– Зачем на других сваливать? – заметил Толмачев, к которому был обращен последний вопрос. – Кто здесь главный, тот и примет эту кровь на себя.

– Я не могу, – сказал Белобородов. – Субординация. Что наверху скажут? Что в Уральском совете не нашлось никого, кроме председателя, чтобы поставить точку? Может, на Урале вообще нет коммунистов, кроме меня?

– Может быть, – согласился Юровский. – Но мы должны понять целесообразность этой меры. А потом уже решать, кто поставит точку.

– В партии – заговор, – пробормотал Белобородов, тяжело дыша. – И она находится на грани. Эти лица причастны к насильственной немощи Ильича, и на этот счет скоро придет письменное разъяснение.

– Предлагаю отложить, – сказал Юровский, – до срочного письма.

– Нет, – отрезал Белобородов. – Они торопят, и я здесь все покрываю.

– Пусть Яшка и стрельнет, – предложил Голощекин, пуская дым кольцами.

– Как это ты себе представляешь? – иронично спросил у него Юровский. – Что я одним маузером перебью десять человек?

– Это сделает отряд, который ты сформируешь.

– Еще хуже. Будут свидетели, которые расскажут, как мы распорядились. А если всех реабилитируют через сто лет? А то, гляди, и канонизируют чохом?

– Нужно брать в отряд таких, которые не расскажут, – произнес Голощекин.

– Немых?

– Тех, которые по-русски ни бельмеса…

Здесь Белобородов подошел к члену президиума Голощекину и страстно поцеловал его в лоб.

– Австро-венгры! – страшно прошептал председатель. – Есть такие!..

Он имел в виду венгерских военнопленных, которые находились близ города на поселении и, не выучив русского языка, на всякий случай вступили в партию большевиков.

– Будешь с австро-венграми?!

– Ну, я не знаю… – пробормотал Юровский лениво. – Нужно раскинуть умом. Ты меня не торопи.

А чего тут раскидывать? – подумал он. – Если Свердлов – враг, то и все друзья его будут во врагах. Тут-то мне и каюк. Это у нас быстро. Глазом моргнут, и меня исчезнут.

– Проголосуем, – поторопил председатель. – Кто за то, чтобы сделать Юровского Якова Михайловича комендантом дома особого назначения с возложением на него секретного вопроса?..

В воздух поднялись руки присутствующих. Бывший часовщик наклонил голову к коленям, изображая тоску. Но внутри себя он был доволен. Второй вариант, гарантировавший безопасность, сработал как механические часы первого класса точности.

…Вечером того же холодного дня он подошел к бараку, в котором жили военнопленные.

Открыв дверь и встав на пороге, выкрикнул по бумажке:

– Лайонс Горват, Анзелм Фишер, Изидор Эдельштейн, Эмил Фекете, Виктор Гринфелд, Имре Надь, Верхаш Андреш!..

В бараке висел горячий туман. В большом чане, поставленном на металлическую буржуйку, кипятили белье, и голый по пояс венгр с татуировкой розы на левом плече размешивал белье деревянной палкой.

– Чего тебе? – спросил у Юровского голос без акцента.

Яков Михайлович удивился. Ему сказали, что военнопленные не говорят по-русски, а здесь одна фраза на родном языке смешала карты и произвела вместо подкидного дурака сложный европейский покер.

Перед ним стоял седоволосый сухой человек с томиком Гейне, открытым на середине.

– По-русски понимаешь? – изумился комиссар.

– А почему нет? Здесь люди с образованием. Не вам чета.

– Фамилия! – рявкнул Яков Михайлович, намереваясь поселить одним своим голосом сумятицу в умах.

– Эдельштейн Изидор.

– Звание!..

– Командир артиллерийской батареи.

Из офицеров, – подумал Юровский. – Значит, интеллигенция. Как же мне не везет!..

– Вот что, товарищ Эдельштейн. Мне нужны люди, годные под расстрел.

– Вы хотите нас убить? Есть постановление суда или военного трибунала?

– Вы меня не поняли, товарищ Эдельштейн, – терпеливо объяснил Юровский. – Кого расстрелять – их всегда много. Здесь целый город можно смело ставить к стенке. Мне надо не кого, а кто. Кто расстреляет и кого потом наградят.

Эдельштейн закрыл томик Гейне, загнув уголок страницы и сделав тем самым закладку. Сказал что-то по-венгерски своим товарищам. Те возмущенно загалдели.

– Расстреливать никого не будем, – коротко сказал военнопленный, переведя иностранный ропот на русский язык.

– Основания? – кротко спросил Юровский.

– Мы не каратели.

– Но вы же еврей, товарищ Эдельштейн. И коммунист. А вам приказывает другой такой же коммунист. Даже просит.

– Я прежде всего венгр, – сказал Эдельштейн. – И в ваших русских играх участия не приму.

– Венгр… А что это значит – венгр? – пробормотал Юровский, наливаясь уже не раздражением, а жгучей злобой. Она начинала капать вниз, как мякоть сливы, которую сжали в кулак.

– Венгр – это значит… – Эдельштейн задумался. – Есть такая река Дунай… Она течет посреди Будапешта. В летний ясный поддень, если встать на холм, можно увидеть вдалеке Вену. Она совсем рядом, в сорока верстах. Белый город встает из речного тумана… Рыба спит, и птицы от жары не поют…

Он запнулся, голос его дрогнул.

– Нет. Венгр – не это, – сказал Юровский, терпеливо выслушав его короткую исповедь. – Венгр – это твой барак. Чтобы крепкий дом сгорел, нужно подпалить его с четырех углов. А здесь хватит одного. Плеснуть керосина, когда вы спите, и зажечь. Хорошо будет. Тепло, как в Будапеште.

– Уходите отсюда, – прошептал офицер, – пока вас не разорвали в куски.

– Я-то уйду, – ответил Яков Михайлович. – Но ты никуда отсюда не уйдешь. Упреешь вместе со своим бараком. Как клоп. Это тебе и будет моя любовь за теплый прием.

…Он вышел на ветер, задыхаясь и кашляя. В его сознании мгновенно промелькнула странная химера: он в кремлевской больнице медленно умирает от рака и перед смертью, в боли и отчаянии, надиктовывает секретарше радостные воспоминания об Ипатьевском доме. В назидание потомству. В упрочение своей исторической роли, которую он сознательно сыграл.

Но чтобы поднять роль, нужно ее организовать и выучить. С организацией пока не вытанцовывалось – отказ австро-венгров от веселой ночки с пальбой грозил провалом всей постановке.

А ведь начало он придумал эффектное, с фантазией и газом. Пригодилась фотография, которой он занимался раньше под присмотром жандармерии. Он приглашает узников в подвал якобы для того, чтобы сделать снимки. Фотографическая камера уже стоит там на треноге. Яков Михайлович комбинирует подрасстрельных статистов так, чтобы не заслоняли друг друга. Потом зачитывает короткое постановление Уральского совета. Солдаты за его спиной начинают палить из винтовок, и он также делает несколько точных выстрелов. В воздух или стены, стараясь никого не задеть. Это взятка совести должна обеспечить ему относительное спокойствие перед самим собой во времена, когда его карьера выйдет на всероссийский уровень и резко пойдет вверх.

Только где взять солдат? Значит, будут расстреливать свои, русские. Кого найду и кто не убежит со страха. А с австро-венграми мы еще посчитаемся. Будет время и место. Нежданный пожар в тяжелую минуту – эта идея нравилась ему все больше.

Просто нужно аккуратно обращаться с буржуйкой и не подкладывать в нее лишних дров, когда она уже и так раскраснелась, как вдова при встрече с любимым племянником.

Глава десятая Дни и ночи Алисы

1

Бесценный мой!

Мы провели все утро в лазарете, затем быстро переоделись, позавтракали и поспешили в город в Покровскую общину на Васильевском острове… Большая палата для офицеров, уютная гостиница для них, с мебелью, крытой кретоном, три комнаты для солдат, очень просто и хорошо обставленные. Мы затем прошлись по общине, осмотрели раненых, во дворе находится еще одно большое здание, принадлежащее общине, – городская больница, в верхнем этаже там размещено сто тридцать раненых. Оттуда мы помчались на мой склад. Мне отрадно было застать множество дам за работой и найти груды заготовленных вещей.

Мы были в местном лазарете, и я там вручила четыре медали ампутированным солдатам – там не было других очень тяжелых случаев. Оттуда мы отправились в Большой дворец, чтобы повидать всех наших раненых. Они уже горюют о том, что так долго нас не увидят. Сегодня утром оба нижегородца, Наврузов и Ягмин, подверглись операции, а потому мы хотим заехать к ним вечером, чтобы посмотреть, как они себя чувствуют…

Должна кончать, собираемся идти в церковь, и хотелось бы перед тем отдохнуть. Шлет тебе свои нежнейшие благословения и поцелуи, мой Никки, твоя преданная Женушка…

Рада, что вам… посчастливилось увидеть хорошенькие личики; мне чаще приходится видеть иные части тела, менее идеальные.

Моя дорогая!

Сердечно благодарю тебя за твое любящее письмо. Сегодня твое рождение – мои молитвы и мысли о тебе более сердечны, чем когда-либо. Да благословит тебя Бог и да пошлет он тебе все то, о чем я ежедневно от всего сердца ему молюсь!

Слава Богу, известия продолжают быть хорошими… Я получил очень милый ответ от Джорджи на мою телеграмму, которую я послал после морской битвы. Оказывается, только одни крейсера их вели бой со всем германским флотом, а когда показался большой английский флот, немцы быстро вернулись в свои гавани.
Нежно тебя и детей целую и крепко тебя обнимаю. Навеки твой Ники.
Прощай, бесценный и ненаглядный мой! Как нестерпимо больно отпускать тебя – больнее, чем когда-ли-бо… Но Господь, который весь любовь и милосердие, помог, и наступил уже поворот к лучшему. Еще немного терпения и глубочайшей веры в молитвы и помощь нашего Друга, и все пойдет хорошо! Я глубоко убеждена, что близятся великие и прекрасные дни твоего царствования и существования России. Только сохрани бодрость духа, не поддавайся влиянию сплетен и писем… Покажи всем, что ты властелин, и твоя воля будет исполнена. Миновало время великой снисходительности и мягкости, теперь наступает твое царство воли и мощи! Они будут принуждены склониться перед тобой и слушаться твоих приказов и работать так, как и с кем ты назначишь. Их следует научить повиновению. Смысл этого слова им чужд: ты их избаловал своей добротой и всепрощением. Почему меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что, когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Григорий), я не меняю мнения, и это невыносимо для них. Но это дурные люди…

Так как ты очень снисходителен, доверчив и мягок, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли ко мне приблизиться, а я предостерегала бы тебя. Кто боится меня, не глядит мне в глаза, и кто замышляет недоброе, те не любят меня. Хорошие же люди, честно и чистосердечно преданные мне, любят меня: посмотри на простой народ и на военных, хорошее и дурное духовенство – все это так ясно, потому это не огорчает меня больше так, как когда я была моложе. Но когда люди позволяют писать тебе или мне гнусные, дерзкие письма – ты должен карать… Мы не можем позволять, чтоб нас топтали. Твердость прежде всего!..

И наш Дорогой Друг так усердно молится за тебя – близость божьего человека придает силу, веру и надежду, в которых так велика потребность. А иные не могут понять твоего великого спокойствия и потому думают, что ты не понимаешь, и стараются тебя нервировать, запугивать, уязвлять. Милый, помолись у иконы Могилевской Божьей Матери – ты там обретешь мир и крепость… Пусть народ видит, что ты – царь-христианин, не смущайся – такой пример принесет пользу другим.
Спи спокойно, душой и сердцем я с тобой, мои молитвы витают над тобой. Бог и Святая Дева никогда не покинут тебя! Навеки всецело твоя!
Моя возлюбленная душка, женушка!

Сердечное спасибо за милое письмо, которое ты вручила моему посланному, – я прочел его перед сном.

Какой это был ужас – расставаться с тобою и с дорогими детьми, хотя я и знал, что это ненадолго. Первую ночь я спал плохо, потому что паровозы грубо дергали поезд на каждой станции. На следующий день я прибыл сюда в 5 ч. 30 мин, шел сильный дождь, и было холодно…

По прибытии в Ставку я отправился в большую деревянную церковь железнодорожной бригады на краткий благодарственный молебен… После завтрака мы снимались группой со всем штабом… Утром после доклада я гулял пешком вокруг всей нашей Ставки и прошел кольцо часовых, а затем встретил караул лейб-казаков, выставленный далеко в лесу. Ночь они проводят в землянках – вполне тепло и уютно. Их задача – высматривать аэропланы. Чудесные улыбающиеся парни с вихрами волос, торчащими из-под шапок…

Трудно поверить, что невдалеке отсюда свирепствует великая война, все здесь кажется таким мирным, спокойным. Здешняя жизнь скорее напоминает те старые дни, когда мы жили здесь во время маневров, с той единственной разницей, что в соседстве совсем нет войск…

Возлюбленная моя, часто-часто целую тебя, потому что теперь я очень свободен и имею время подумать о моей женушке и семействе…
Спокойной ночи, мое милое Солнышко. Всегда твой старый муженек Ники.

2

Поначалу она чувствовала себя во сне. Кругом все было сном: квартира на Гороховой, которая стесняла, казалось, все движения и не позволяла дышать, как она привыкла. Улица – серая погода, серая мостовая, по которой сновали туда-сюда серые людишки, ими приходилось повелевать… зачем? Для чего?.. Слышимость за стенами. Вдруг около двух часов ночи кто-то споет баритоном. Это генерал Рузский, его давно нужно было заковать в кандалы, ведь он был за отречение моего Ники, но муж, как обычно, сделал вид, что ничего не заметил. И далекий голос старьевщика-цыгана каждое утро: «Старые вещи покупаем и меняем!.. Старые вещи!.. Старые вещи!..» Она и чувствовала себя той старой вещью, которую того гляди выкинут на свалку.

А улица сама по себе была великолепной. Идущая от Адмиралтейского проспекта до Семеновского плаца, она являлась украшением левого берега Невы. Вместе с двумя другими братьями – Вознесенским и Невским проспектами – она была лучом, сверкающим от центральной башни Адмиралтейства и простреливающим центр города насквозь. Но разве увидишь луч, когда глаза в слезах?

Утешали дети. Цесаревич не отходил от окна, наблюдая за прохожими, и все время просился на улицу. Румянец играл на щеках дочерей. И когда Анастасия призналась, что была вечером на танцах, мне стало дурно. Где ты была, заблудшая душа?! В доме Главполитпросвета. В вертепе! В публичном доме! И что же там танцевали и кого? Танцевали танго и вальс, был ответ. На аккордеоне играл какой-то безногий солдат. Но кого танцевали? Конечно же, мужчин. Городской сброд, которому нужен кнут. А тут еще царевич вмешался:

Вчерашний день, часу в шестом

Зашел я на Сенную…

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Ни слова из ее груди —

Лишь бич свистал, играя…

И музе я сказал: гляди!

Сестра твоя родная!..

Он прочел по книжке. Что это? Кто посмел написать эту порнографическую низость? Некрасов. Не знаю о таком. Низменные страсти и низменные мысли… – зачем все это литературе? «А вы должны пойти вместе со мной на танцы, маман!.. Это такой миракл, фанстастик! Там одни матросы!..» – «И ни одной девицы?..» – «Было несколько швей и медсестер… Пойдемте, маман, сегодня вечером! Вам понравится!..» – «Спасибо. Идите alone , если вы превратились в пуб-личную женщину!..»

А мой засмеялся, услышав ее рассказ.

– Ее обидят, – сказала я. – Словом или делом.

– За меня заступится сыщик Коновалов… – успокоила Анастасия.

А ведь закраснелась, когда произнесла эту фамилию, я сразу заметила.

– Кто такой этот сыщик?!

– Персональная охрана, – пояснил Ники.

– Надежен?

Он равнодушно пожал плечами.

– Не понимаю, – произнесла я, начиная задыхаться, – твоей холодности… твоего легкомыслия по отношению к собственной дочери.

– Она уже большая и может сама постоять за себя.

– А если ей скажут неприличное слово?!

– Она сама, кому захочет, скажет, – вмешался Алексей.

Он ее выдал. Выдал с торжеством, но в нем было что-то и от себя, личное и совсем безрассудное. Я всегда была проницательна и держала всю семью в кулаке.

– Вы знаете, дети, неприличные слова?

Анастасия только поджала губы, а царевич подтвердил:

– Конечно.

– Какие же это неприличные слова?

– Разные. Сказать вам сейчас?

– Не надо. Лучше напишите на бумажке, чтобы не засорять атмосферу.

– Определенно… – согласился Ники, просматривая у окна какие-то бумаги, держа их на весу.

А с чем согласился? С бумагами или с ужасом, который творился в его семье?..

– Что вы там читаете? Как можно что-то читать, когда царевич сейчас пишет неприличные слова?

– Это закон о народной милиции, мое солнышко. Прислали из Совнаркома.

– Не подписывай. Не теряй лица!

– Да я и не собираюсь… Во всяком случае, так сразу… Нужно обдумать и взвесить.

– Все законы должны исходить из тебя самого, а Совнарком их должен только утверждать!

Я вырвала из рук Ники негодные листы и тут же порвала в клочки на его глазах.

– У меня есть второй экземпляр, – сообщил он, не теряя самообладания.

– Маман, готово! – сказал цесаревич, отдавая мне листок с ругательствами.

Я заглянула в него и пожалела, что родилась на свет.

– Вот! – закричала я. – Полюбуйтесь и вдумайтесь в то, во что вы погрузили всех нас!

Ники сморщился и крякнул, так он делал всегда, когда у него начинала болеть голова. Ничего!.. Пусть видит дело рук своих!

– Болотный аспид, – прочел он вслух. – Мымра. Шалава. Говядина. Белопогонная падаль…

– Что есть такое мымра?! – спросила я, зады-хаясь.

– Мымра – это, наверное, вздорная женщина, – объяснил Ники, стараясь быть безучастным.

– А говядина?

– Мясо, которого не хватает.

– …Бе-ло-по-гон-ная па-даль? – произнесла я по слогам этот славный каламбур.

– Это, по-моему, мы с вами, – произнес мой смиренный муж.

– Сейчас революция, маман, – сказал мне наследник престола. – И папа ее возглавил.

– Он не должен ее возглавлять, он должен ее подавить!.. С жестокостью и кровью!..

Я подняла кулаки и ударила Ники в грудь. А могла бы и по лицу. По его бритым светским щекам. У-ух, как я могу драться! Как люто и страшно я могу ударить, если захочу. Съем любого без масла и русского хрена!..

– Если ты не можешь подавить или не хочешь… Возглавь смуту. И поведи ее, куда нужно России, – произнес Ники.

– Но разве твоей стране необходима смута?

– Нужны перемены. Иногда, кроме смуты, нет другой возможности их произвести.

Здесь я расплакалась, потому что силы оставили меня. Села на бархатный диван и стала рыдать, как простая русская баба. Не как внучка королевы Виктории. Где мои силы? Откуда они могут взяться в этой каменной клетке на Гороховой?..

Подбежал врач Боткин. Накапал мне в стакан капель и дал выпить.

– Я давно хотела вам сказать, маман, – произнесла Мария, появляясь в комнате. – Я тоже хочу.

– Чего? Оказаться говядиной или мымрой?

– На танцы хочу. Вместе с Анастасией.

Я швырнула в нее стакан. Это был заговор, и я, как мотылек, застряла в его паутине.

– Вот господин Ульянов, поди, не ходит на ваши танцульки!..

– Господин Ульянов очень занят, – подал голос русский царь. – Кроме того, ему нездоровится после злополучного выстрела.

И это оценка русского самодержца – трогательная забота о своих врагах!.. Боже мой! До какой наивной пошлости мы докатились!

– Неужели ты не посадил его? – изобразила я наивность девочки. – Ты ведь мне обещал… Когда?

Ники пожал плечами и начал жевать кончик папиросы, не закуривая…

– Вам нужно прилечь, – заметил Боткин, прослушивая мой пульс. – Вы сильно перевозбудились, ваше величество!..

– Ленин и правда туда не заходит, – подтвердила Анастасия. – Но комиссар Луначарский с супругой бывают часто.

– И что же они там производят? Воровство? Пытки? Кровосмешение?..

– Они производят фокстрот, – сказала Анастасия. – Вот так!..

Ноги ее, точнее ступни, ритмично задвигались. Она сбросила тапочки и начала производить на зеленом ковре движения публичной женщины, соблазнительно покачивая бедрами. Мария вместе с наследником испытали восторг и стали дружно хлопать в ладоши, подбадривая ее.

– Я и говорю – кровосмешение… Мы всё проиграли, – пробормотала я, обращаясь к мужу. – Если фокстрот пришел в наш дом, то у нас нет будущего.

– Это всего лишь американский танец, – объяснил мой наивный муж, – ничего более.

– Это называется модернизацией страны, – сказал цесаревич.

– Где ты прочел про это, мой бедный мальчик? Или достучался своим неокрепшим умом?

– В «Известиях», маман.

– Разврат и порнографию вы называете модернизацией? – вкрадчиво и тихо спросила я.

– Не только, – сказал Ники. – Я тебе потом объясню, моя дорогая… А сейчас мне нужно спешить на заседание кабинета.

– Вас там удушат, на этом дансинге!.. – привела я свой последний довод. – Фокстротом в сердце и танго по затылку.

– Там много охраны из числа народной дружины, – сказал муж. – Если комиссары туда приходят, значит – проверено, безопасно.

–  I cannot live!.. Вот до чего вы довели свою несчастную мать! Не хочу жить и дышать этим отравленным воздухом перемен!..

Я вдруг услышала свой голос со стороны. Он был чужим, и даже я сама его не узнала.

А вечером… Вечером угадайте, что я сделала? Не поверите. Я сама поехала на дансинг в дом Главполитпросвета. Поехала тайно. Мне нужно самой было посмотреть на вертеп. И удостовериться в том, что это на самом деле так невинно, как меня пытались уверить.

Страшный Главполитпросвет, выговорить который не позволял воздух в легких (он кончался раньше, чем это длинное слово) оказался всего лишь бывшим народным домом на Лиговке. Она сама открывала его в 1903 году и потом жалела об этом, так как в первую русскую революцию народные дома стали рассадником смуты.

Поначалу худшие опасения Александры Федоровны подтвердились: дансинг производился в так называемом «красном уголке», на стенах которого висели крупные фотокопии с лицами Ленина и Троцкого и чуть меньше – государя Николая Александровича. Своего же портрета Алиса не обнаружила и налилась жгучей обидой. Ведь ее должны были узнавать на улицах, целовать руки, подавать прошения об облегчении участи… Где они, перекатные русские калики, обделенные умом и жизнью обиженные холопы?.. Холопов не было. Вместо них сюда приходили солдаты, матросы, учителя… Впрочем, социальный статус этой толпы определялся не вполне. Они все были одинаковы. Довольно бедно одетые, курящие какую-то гадость (нужно выйти в Учредительное собрание с инициативой – запретить курение в общественных местах!..). Однако в лицах их государыня заметила нечто новое. Они были веселы. Эта веселость сильно настораживала и даже огорчала. Каковы ее причины? После изнурительной войны, позорного мира и совсем унизительного для государя октябрьского переворота… чего смеетесь?.. Только потом она поняла: эта была веселость свободы, понимавшейся как безответственность. Последняя уничтожила подобострастие. И это было первым открытием императрицы.

Одноногий аккордеонист маялся без дела. Вместо него играл патефон, заменивший совсем недавно знакомый всем граммофон. Тот был неповоротлив, помпезен, с большой трубой и дорогим ящиком, но французская фирма «Пате» разработала его народный вариант, удобный для переноса, с маленьким рупором, встроенным непосредственно в корпус. Получился праздник, годный для любой обстановки, например для открытого воздуха или красного уголка дома Главполитпросвета.

Патефон, хрипя и спотыкаясь, ерзал какой-то адский тромбон. Фокстрот!.. – мелькнуло в помутненном уме Алисы. Явный и законченный фокстрот: вместо того чтобы кружиться в благородном вальсе, парт-неры затаптывают ногами невидимого врага. Смесь Малороссии и Монмартра. Простонародная шансонетка превращает в пыль сдержанную честь былого искусства, стаскивает его с высоты духа и измазывает в грязи низменных страстей. Страсти!.. Вот что затронуло ее сейчас, кольнуло и обожгло. Мы же привыкли прятать их за мундиром. А здесь они выставляют всё напоказ, а мы должны сопереживать, принимать в них участие. Это и называется современным искусством?..

В толпе, стоявшей вдоль стен, она увидела Анастасию и Марию. Девушки, царевны, умницы и красавицы, как завороженные слушали зарубежную дребедень, скорее всего американскую.

Обжигающий вихрь ударил в голову Алисы. Это с ней часто бывало, особенно в минуты гнева. Жар королевской крови, британской, немецкой и русской, заставил забыть саму себя.

Она подошла к патефону и сняла с пластинки адаптер. Танцующие пары застыли, с неудовольствием глядя на императрицу. Движение их грело, держало на ногах. В бывшем народном доме топили плохо, и изо ртов шел еле различимый пар. Кто-то в толпе удивленно крякнул.

– Русскую!.. – приказала Алиса прикорнувшему инвалиду.

В ее голосе было нечто, что заставило бы и мертвого восстать.

– Есть, барыня! – откликнулся инвалид, который сразу понял, что к чему. Инстинктом понял, нутром…

Грубые пальцы коснулись захватанных кнопок видавшего виды боевого товарища. И нежная музыка полилась из него.

Алиса вынула из кармана жакета платочек и, пустив его по ветру, пошла по кругу, выстукивая каблуками барабанную дробь.

Анастасия от неожиданности расхохоталась. А красавица Мария, мгновенно заразившись материнским задором, сама вступила в круг с платочком. Она была красива, по выражению Толстого, тяжелой русской красотой. А может быть, и немецкой. Плотью и статью – в мать, в породу, предполагавшую мраморную кожу на крепком и сдобном теле… Паркет затрещал под обеими.

Это было ужас как хорошо!..

– Жги, братцы, жги!.. – вскричал какой-то матрос и бросился вприсядку.

С восторгом глядя на Марию, он станцевал перед ней почти на коленях…

…Государь, увидев это, стесненно кашлянул в свою ладонь. Он заехал сюда после заседания кабинета, подозревая, что жена собирается проследить дочерей в народном доме. За десятилетия брака они чувствовали намерения друг друга с точностью градусника. Она же сейчас свалится от истерики, – подумал он. – Надо ее задержать!..

– Вальс можешь, любезный? – шепнул он инвалиду.

– Сделаем, гражданин хороший.

Аккордеон заиграл что-то печальное и сдержанное. Оно своим благородством успокаивало саднящую душу, прикладывая к ней компрессы из розового масла.

Николай Александрович, одернув на себе китель, подошел к императрице, поцеловал ей руку и взялся за ее располневшую талию.

– Ники, – прошептала Алиса. – Я больше не могу!..

– Вам плохо? – испугался он.

– Не знаю. Еще не поняла…

Ильич лукаво подмигнул ей с фотографии. Троцкий настороженно смотрел через свое пенсне, ничему не веря и не удивляясь.

Государь и государыня расстроенной страны, ищущей свое предназначение, заскользили вместе по холодному паркету: раз, два, три… Раз, два, три… Раз!.. Алиса поцеловала мужа в плечо.

А когда выходили из круга, какой-то мещанин бросился им в ноги со словами:

– Вы теперь наша матушка!.. Настоящая русская царица!..

Алиса дала ему золотой царской чеканки. Она была почти счастлива.

– Значит, так… – шепнула она мужу. – Проверьте, обеспечен ли город дровами… Здесь очень холодно.

– Дров и угля пока не хватает, – признался царь. – Все тепло уходит, чтобы греть заводы.

– Но здесь же… в культполитпросвете, – произнесла она с трудом бесконечное слово, – бывают комиссары. Они же мерзнут!..

– Они живут как все. Не хуже и не лучше нас.

Как все!.. Что за дикая, странная власть!..

А Ники никто не узнал. Теперь он был с голым лицом, незнакомый и почти чужой. Разве бывают безбородые русские цари? Не было и не будет никогда!..

Вторым выходом в свет был магазин «Главтабак» на Литейном. Здесь она обожглась. Никто ее там не узнал, а если бы и узнал, то было б еще хуже.

Почему-то в «Главтабаке» продавали рыбу. Остервенение носилось в воздухе. Императрица увидела, как какая-то с виду благородная женщина ударила кассира по голове сумкой. И в пересоленной селедке, завернутой в грубую бумагу, лежали кусочки кирпича.

Я развернула эту рыбу перед Николаем Александровичем и спросила с показным смирением:

– Что это такое?

– Кирпич, – сказал государь, принюхиваясь к селедке.

– Зачем он здесь?

– Для того чтобы вес был больше.

– Прошу вас… Очень прошу… – произнесла я, дрожа от праведного гнева. – Закройте этот магазин и расстреляйте управляющего. Для его же пользы.

– Не могу, Алекс. Не имею права, – развел руками Николай Александрович.

– А что вы имеете?

– Я имею соображение, что экономика равенства, предложенная большевиками, себя изжила.

– Дальше что?

– Дальше… Ульянов предлагает один странный парадокс. Политику, при которой социализм и капитализм будут существовать вместе.

– Монархия сохранится? – задала я единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

– Не знаю.

Он не знает, полюбуйтесь! Не знает, что будет с семьей, со всей Россией, которую он упустил.
– Я ему нужен всё более, – решил успокоить Ники, читая ее мысли. – После покушения в Москве Ульянов активно теряет поддержку в своей среде. А после того, что произошло в Екатеринбурге, его песенка, можно сказать, спета. Он падает…
– Пусть падает! – обрадовалась я. – Покажите, кто в доме хозяин!

– Мне нужно, чтоб он работал, – возразил муж, ускользая из моих рук, как лед. – Компромисс… только компромисс!

И тут я произнесла очень обидные для него слова.

– Со своим компромиссом… да еще и с бритым лицом, вы стали похожи на женщину.

– А мне кажется, что компромисс – сугубо мужское дело, – ответил Ники совершенно спокойно.

Здесь силы оставили меня. Я никогда не думала, что он такой упрямый. Мягкость и ослиное упрямство… разве они совместимы? А может быть, он так проявляет свою волю?

Она помнила, как Ники мучился после выстрелов в Москве. Всю ночь не спал, курил одну папиросу за другой, а наутро спросил:

– Кого же ставить, если он умрет? Неужто опять князя Львова?

– Это лучше, мой дорогой. При князе Львове все правительство будет подчиняться вам.

– Мне кажется, что мое место – не в управлении, а в чем-то другом.

– Ваше место – на троне.

– Вот-вот. Только трон можно рассматривать по-разному.

Александра Федоровна не совсем понимала характер его терзаний. Смерть Ленина – благо для России. С ним, правда, вылезло много других коммунистов, но он держит их на воде, как спасательный круг. Не будет Ульянова – все уйдут на дно. Неужели Ники вообразил, что эти каторжане, бродяги и смутьяны могут быть костылем?

Он сам однажды ответил на этот вопрос:

– Они современны.

–  Exactly!.. Но что значит, по-вашему, слово «современны»?

– Они чувствуют то, чего не чувствуем мы.

Во тебе и раз! Проговорился. Кайзер в своих почтенных летах не чувствует себя стариком, а этот поджарый спортивный человек, да еще и побритый… Да у него спина, как у юноши. Крепкая сильная спина! Как я люблю целовать ее между лопатками!..

И только через несколько дней поняла: он мучается оттого, что Ульянов может подумать, будто в него стреляли монархисты. Да если бы мы стреляли, то он бы не встал! И наш человек никогда бы не прикрывался еврейской фамилией!..

3

Последний год она жила как в бреду. Архиерейский собор, длившийся чуть ли не полгода, восстановил патриаршество в России, к молчаливой радости Ники и Ильича. Чему радовался гражданин Ульянов – это понятно: отщипнуть от государя часть его полномочий и лишить его статуса первосвященника – приятная мечта, ставшая реальностью. Но от чего повеселел Ники – этого понять Алиса не могла совсем. Чем больше власти от него уплывало, тем беззаботнее становился ее муж.

Выборы в Учредительное собрание немного успокоили: большевики проиграли их эсерам, и социалистическое правительство было расширено за счет нескольких кооптированных членов. Я спросила тогда у Ники: «Что все это значит?» Он ответил после паузы:

– Это значит, что если бы не было меня, то большевики, скорее всего, не признали бы выборы легитимными.

– Стало бы лучше или хуже?..

Он пожал плечами:

– Скорее всего, хуже. Теперь они научатся проигрывать парламентским путем.

– Разве бандиты могут учиться проигрывать?

– Бандиты – нет. Но большевики… быть может!..

Она запомнила на всю жизнь тяжелую осень 1918-го. Снег выпал рано, еще до Покрова. Из-за границы неслись проклятия России и персонально Николаю за сепаратный мир с кайзером. Однако отсутствие восточного фронта никак не укрепило фронт западный с точки зрения кайзера. Все стороны понимали, что не перенесут еще одной зимней кампании: бороздка под иглой патефона игралась одна и та же, и, по сведениям из Берлина, Антанта начала тайные переговоры о мире. Отступничество России подталкивало к мирному сговору, и небывалая в истории война оканчивалась печальным вздохом. А в завершение осени последовал вообще мощный минорный аккорд, грозивший порвать барабанные перепонки.

Злодеяние в Екатеринбурге потрясло всех. Без суда и следствия в каком-то окраинном доме (имя его хозяина государыня не запомнила) были казнены виднейшие коммунисты. За что и кто их казнил? По чьему наущению это было произведено?

– Неужели вы подумали на меня? – с испугом спросил у Алисы Николай Александрович.

– Вижу, что не вы. Ваш страх это подтверждает. Но кто?

– Кто бы ни был. Но на всех теперь лежит тень подозрения. Нам не отмыться до конца жизни.

– Вы знали этих людей?

– Весьма поверхностно. Свердлова видел лишь раз… И никакого впечатления он на меня не произвел. А других… – государь запнулся. – Покойный Джугашвили был мне вообще симпатичен. Молчаливый. Ходит тихо, неслышно и только курит. Ты же знаешь, как я люблю горцев. На заседаниях кабинета сосредоточенно молчит. Один раз дал мне прикурить из своей трубки. Такой и мухи не обидит. Его-то за что?

– Нужно попросить патриарха, чтобы заочно отпел невинно убиенных, – предложила Александра Федоровна.

– Это будет весьма затруднительно. Они – атеисты.

– Перед Богом все равны, там атеистов нет.

Государь пожал плечами.

Вечер того же дня, когда мы узнали о злодеянии, внес некоторую ясность. Дзержинский подал в отставку с должности председателя ВЧК, все полномочия передав своему заместителю Лацису.

– Он и организовал расстрел, – догадалась я.

– Без приказа Ульянова это было бы невозможно.

– А ты думаешь, что Ульянов не может мстить за свою рану?

– Я ничего не думаю, – ушел от ответа Ники. – Но месть несоразмерна преступлению. Неужели он на это способен?

– Еще как, – подтвердила я и оказалась, как всегда, права.

ЦК большевиков поставил вопрос об исключении Ленина и Дзержинского из своих рядов. Резолюция не прошла. Вступился Троцкий, и одним голосом сверху Ульянов был сохранен. Дзержинского же спихнули на обочину партийной жизни, и вся процедура была похожа на самосожжение. Без Ленина партия не существовала, это понимали все. Но с сегодняшним Лениным она также теряла саму себя. Его положение стало шатким. Официально не занимая в партии никаких постов, он был главою правительства, навязанного государю октябрьским переворотом. В принципе, Николай Александрович мог разогнать этот кабинет уже сегодня (большевики вряд ли бы с этим согласились), но тогда снова вставал вопрос о людях, которые хотя бы потенциально могли вывести страну из кризиса.

Дворянства в прежнем виде не существовало. Многие уехали из страны после октября 1917-го, но не это было главным. Либеральная часть правящего класса, провалившаяся в качестве Временного правительства, была сброшена со счетов. От монархистов поднималась изжога. Государь запомнил, как они ратовали за его отречение, и прямое их предательство было отвратительней тупого напора русских коммунистов. Кто оставался? Никто. И это никто воплощалось теперь в симбиозе прежней и нынешней власти, влиявших друг на друга самым странным образом. Государь переставал быть богоизбранным, а большевики, пошедшие на компромисс, постепенно врастали в новую государственную систему, которая на ощупь искала свое историческое предназначение.

В январе 1921 года в дверь квартиры на Гороховой, 64 позвонили. За окном была сильная метель, раскачивающая незажженные фонари.

Александра Федоровна выглянула на улицу и увидела у подъезда большой черный автомобиль.

– Это ко мне, – сказал государь, вздрогнув.

Он знал об этом визите заранее и весь день сидел как на еже – дергался, беспорядочно перебирая государственные бумаги, попросил накрыть стол на троих, поставив в центр бутылку французского коньяка. Но потом раздумал, коньяк убрал, решив ограничиться только чаем вприкуску, которого требовало холодное во всех смыслах время за окном.

– Господин Ульянов!.. – сообщил Фредерикс.

– Вы побудете с нами? – предложил Николай жене.

– С этим преступником? Никогда!..

Императрица зябко передернула плечами, будто попробовала ногой ледяную воду. Сохраняя достоинство, за которым скрывалось неприятие позиции мужа, пошла в соседнюю комнату, где была прекрасная вентиляционная шахта. Ее приказал прорубить еще Дорогой Друг, но не для воздуха, а для того, чтобы подслушивать разговоры прислуги. После покушения на него Херонии Распутин стал особенно щепетилен в вопросах собственной безопасности и хотел знать о назревающих заговорах против него заранее. Шахта, правда, не уберегла его от цианида и нескольких пуль, выпущенных в упор.

Приложив ухо к ажурной решетке, Алиса стала слушать то, что происходит в гостиной.

Ленин вошел в своем тяжелом драповом пальто, годном на все случаи жизни. Отдал его слуге, потер замерзшие руки. В его короткой бородке клинышком государь заметил первую седину и несколько снежинок, которые не успели растаять.

– А где же черная икра? – спросил Ильич, поглядев на пустой стол. – У вас же должна быть черная икра? Или я ее недостоин?

– Мне показалось неловким выставлять ее перед вами. Вы же хотите жить со своим народом и так же просто?

– А вы? Что вы хотите, хотелось бы узнать?

Ленин подошел к зажженному камину и начал греть возле него руки.

– Я хочу лишь всеобщего блага.

– Ну, батенька, ишь куда вы закинули… Этого хотел и Робеспьер. А чем кончил?

Ильич приложил свой лоб к кирпичной кладке.

– Сильно замерзли? – поинтересовался государь, игнорируя сентенцию о Робеспьере. – Хотите, вам разотрут спиртом ступни ног?

– Ни в коем случае. Что я скажу в Совнаркоме? Что у царя мне натерли ноги, а потом оторвали?..

Боже мой, какой моветон! – подумала Алиса, припав ухом к отверстию вентиляционной шахты. – А еще дворянин!.. Впрочем, какой он дворянин? Всего лишь во втором поколении. Его кровь не успела облагородиться. И мы все – заложники дурной крови.

Выглядел он неважно. После перенесенного покушения председатель Совнаркома стал серее обычного и хоть мог еще искрить, словно бенгальский огонь, но воздух постепенно выходил из него, словно из проколотой велосипедной камеры.

– Ну а чаю хотя бы вы попьете? – спросил государь.

– Только не пролетарского.

– А что это такое – пролетарский чай?

– Без заварки. В лучшем случае на еловых шишках.

– Шишек у меня нет, – сказал Николай. – Но с этого и может начаться ваше буржуазное перерождение. Сначала английский чай, а потом столовые приборы из чистого золота.

– Кстати, о буржуазности я и приехал с вами поговорить.

Александра услыхала, как слуга ставит на стол разогретый самовар. А мне бы недурно туда пойти, – пришло ей в голову. – На правах хозяйки дома.

– Мы полностью пересмотрели свою точку зрения на социализм, – пробормотал Ильич, принюхиваясь к кипятку.

– Этого я и боялся, – ответил Николай Александрович.

– И зря. Вам не надоела тотальная бедность?

– Бедность дисциплинирует, – ушел государь от ответа. – Бюрократию, во всяком случае. В бедности есть что-то трезвое и искреннее… И кто это «мы»?

– Мы… это партия большевиков, – сказал Ленин, отводя глаза.

И соврал. Об этом пересмотре знали пока лишь два человека – царь был третьим.

– И что же теперь? Вы национализируете жен или будете расстреливать только по пятницам?

– Вы касательно ипатьевского дома? Я к этой расправе не имею ни малейшего отношения, – отрезал Владимир Ильич.

Это была его любимая тактика – черную работу сваливать на других, а потом выходить во всем белом: вы брали германские деньги, а не я! вы экспроприировали тифлисский банк, а не мы ! – и попробуйте, докажите обратное!.. И в самом деле: после его смерти не найдут никаких материальных средств – ни накоплений, ни имущества. А Надежда Константиновна будет жить с его сестрой в полупустой казенной квартире с дощатым полом…

…Ленин совладал со своим раздражением. Только голова заболела и ладони стали липкими. Пусть говорит, тиран, про ипатьевский дом, собака лает – ветер носит… Ведь письменных распоряжений о казни не было. А про остальное спрашивайте у безумного Феликса.

К столу вышла императрица в фиолетовом платье. Обмахиваясь веером, посмотрела через лорнет на Ульянова, как смотрят через лупу на навозного жука. Неохотно протянула ручку, разрешая поцеловать. Гость приподнялся со стула. Приложиться или не приложиться? – пронеслась в голове летучая мышь. Не поцеловать! – приказал кто-то суровый изнутри. И Ленин тихонько пожал протянутую ладонь, как пожимал бы руку Инессе Арманд или любому члену партии.

– Что? – тревожно спросил государь у жены.

– Вы, наверное, будете играть в фанты? – спросила Алиса, близоруко щурясь.

На лице Николая Александровича изобразилось тревожное изумление… Больше коммунистов он боялся только своей жены.

– В некотором смысле, – согласился Ленин, галантно поддерживая беседу. – Да! Фанты…

Она не собиралась отступать и решила идти до конца. Вынула из волос заколку и положила перед собой на стол.

– Твоя вещь, Ники! – приказала Александра Федоровна.

Ленин коротко хохотнул. Шумно отпил чуть остывший чай из своей чашки.

– Гражданин Романов… поддержите супругу в ее начинании.

Николай Александрович, стиснув зубы, отдал императрице мундштук.

– Вы? – сказала Алекс, не рискуя назвать гостя по имени.

– А мне нечего дать… Разве что…

Порывшись в кармане, Ильич вытащил маленькую красноармейскую звезду и положил на стол.

Алиса встала, взяла с подоконника гостиной шкатулку и спрятала туда предложенные вещи.

– Валерьян Викентьевич, – позвала она слугу из коридора. – Вы нам нужны!

– Так что же вы пересмотрели в социализме? – спросил государь, пользуясь тем, что супруга отошла от них на метр.

– Какой социализм? Мы сейчас в фанты играем! – оборвала его Алекс.

На пороге появился старый камердинер, любивший говорить бессмысленные и звучные слова. Александра Федоровна передала ему свою шкатулку.

– Закройте глаза и тяните любую вещь!..

Камердинер вытащил маленькую звезду.

– Сарданапал! – произнес он, морщась.

Алиса демонически рассмеялась.

– Очень хорошо! Вам известно правило фантов? Теперь вы обязаны выполнить любое мое желание.

Ленин с вопросом посмотрел на государя, тот еле слышно вздохнул.

– Решение принято коллегиально. Просите, – разрешил председатель Совнаркома.

– Скажите мне откровенно… Только не увиливайте… Глаза в глаза, – Алиса села напротив и взяла руки Ленина в свои. – Когда вы оставите всех нас в покое и уберетесь в геенну огненную, откуда вылезли?

Она обворожительно улыбнулась, пустив в ход все свое женское обаяние. Муж нервно дернулся и, достав папиросу из портсигара, начал жевать кончик, не закуривая.

– Геенну огненную я отменил. Специальным декретом Совнаркома, – спокойно сказал Ильич.

– А что же тогда осталось?

– Эксплуататорские классы, интеллигенция… От нее мне и досталась пуля, – он потрогал свою шею, которая гнулась с трудом.

– Но вы нарушаете правила фантов. Я жду откровенного ответа: когда вы оставите в покое Россию?

– Когда появится то, что можно оставить, госпожа Романова, – ответил Ленин.

Это был всего лишь риторический оборот. Он никогда раньше не думал о смерти, а добровольный отказ от власти годился для другого человека – Ильич был на это неспособен. Только после выстрелов в упор, произведенных непойманными бандитами, он впервые задумался о том, что все может прерваться неожиданно. Никто об этом не предупредит и не спросит.

– И сейчас есть что оставлять. Родина никуда не исчезла, – заметила Алиса.

– По-моему, Алексей вас зовет, – подал голос Николай Александрович, который сгорал от смущения.

– У меня отличный слух, Ники! Никто меня не зовет! – яростно оборвала она.

– Родины пока нет, – сказал Ильич. – За годы войны и государственных переворотов мы потеряли Финляндию, Латвию, Эстонию, Литву, Западную Ук-раину и Западную Белоруссию.

– По вашей милости!..

– Это вопрос спорный. Позвольте мне продолжить, коли… гм!.. мы играем в фанты, – Ленин сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. – Вместе с территориями вследствие войны мы лишились около двадцати миллионов человек. Промышленность расстроена, деньги не имеют силы, натуральный обмен между городом и деревней себя изжил… Через Советы мы построили новую модель управления… И только!.. Но пока сами не знаем, чем именно нам управлять.

– И это – на совести ваших кожаных комиссаров!

– Так вот… Отвечая на ваш вопрос… Я отойду от дел, когда страна оживет.

– А что? Есть какой-то план? – поинтересовался государь.

– Есть. И весьма реалистичный.

Ленин замолчал. Он хотел сказать сейчас о том, что революционный Кронштадт выдвинул лозунг «Советы без коммунистов!», но как произнести эти страшные слова? И еще – что русский пролетариат в целом не оправдал надежд, на него возлагаемых. О мировой революции он не думает, а лишь о том, как прокормить себя. Иждивенец по сути, он не хочет работать за идею и по-прежнему просит блага от начальства, не важно, кто оно, коммунисты или монархисты. Мы, конечно же, провалились! Но в этом провале была правота классического марксизма: чтобы подготовить рабочих к самоуправлению, нужно провести их через горнило капиталистических отношений, которые в николаевской России только начинали выходить из детства. Бессмысленно требовать от молодого побега силы большого дерева. Даже Левка это понял – еще год назад положил мне на стол записку об отмене продразверстки в деревне. А я подумал: это же конец и полный провал! А сейчас согласился. Но как им об этом скажешь? Разве эти общипанные судьбой феодалы мыслят классовыми и социальными категориями? Что они поймут, необразованные и серые, в моих горьких словах?..

– Мы будем реставрировать в стране капиталистический рынок, соединив его с Советами. Здесь в папке находятся тезисы, которые я оглашу на съезде через несколько дней. Ознакомьтесь. Новая экономическая политика выведет нас из исторического тупика.

– А если нет? – тревожно спросил Николай.

– Выведет. Деревня подымет. Крестьянский производитель жив. И, освободившись от наручников продразверстки, он будет продавать излишек зерна в городе. Отбирать мы больше ничего не будем. Натуральный обмен откладывается до лучших дней. Возникнет новый советский рубль, обеспеченный не идеей, а деревенским производителем и золотым запасом. Каждый советский человек будет иметь право заниматься коммерцией и даже организацией своего собственного предприятия. Это мы закрепим законодательно. Город наполнится продуктами, и селедка уплывет обратно в Море Лаптевых, подальше с глаз…

Государыня с Николаем переглянулись.

– И вы знаете про селедку ? – спросил царь удивленно.

– Мне ее дают в столовой Совнаркома. Это не рыба. Это соленая бумага с костями внутри.

– С кирпичами, – уточнила Алекс.

Ильич пожал плечами, потому что не понял ее слов.

– Я выполнил правило игры?..

– Так и быть, ладно!.. – уступила императрица.

– Теперь моя очередь. Пусть тянет! – приказал Ленин, недобро сверкнув своими степными глазами.

Игра становилась для него интересной. В шкатулке теперь лежали только вещи обоих монархов. Последнее слово оставалось за ним. И так будет всегда, пусть не рассчитывают на иное…

Камердинер вытащил женскую заколку.

– Вертхеймер, – сказал он.

– Превосходно! Выполните мою просьбу, госпожа Романова… Вы согласны ее выполнить?

– Согласны. Но если вы попросите меня станцевать голой на столе, то я откажусь…

– Голой? Зачем? Здесь не Монмартр. Здесь – все хуже и проще… – Ленин стал еще серее, чем был. Без того узкие губы сделались почти прозрачными.

– Будьте любезны, госпожа Романова… Покиньте эту комнату и не входите в нее, пока я разговариваю с вашим мужем! И никогда… никогда не появляйтесь при мне без специального приглашения!..

От волнения он начал картавить еще больше. Буква «р» почти стерлась, и все слова звучали округло, как у маленького ребенка.

– Хорошо, – государыня встала и, ни на кого не глядя, ушла из гостиной.

– И вы, – сказал Ленин государю. – Поскольку там остался один ваш мундштук… Уходите… Уезжайте из России, куда глаза глядят! Пока вам разрешают. Все уезжайте! И не цепляйтесь за наши колеса… Раздавим!

– Ваши колеса без меня съедут в овраг, – заметил Николай Александрович.

– И славно! Будем сидеть в овраге, и никого нам не надо! Сами все решим и сделаем!.. А саботажа мы не потерпим. Революция, начавшись однажды, никогда не кончится… Все только начинается!

Он погрозил в пространство кулаком. Упал в кресло белее стены. Камердинер молча и неподвижно смотрел на него.

Государь дернул за звонок. На его призыв прибежали Фредерикс и Боткин.

– Господину Ульянову плохо, – сказал государь. – Сделайте что-нибудь!..

4

Она пришла в магазин на Литейном во второй раз весной 1922 года. Бессмысленная вывеска «Главтабак» была снята и заменена на такую же невнятную «Промкооперация».

Недавно была произведена деноминация прежних денег, и один миллион рублей был приравнен к одному советскому рублю. В стране начали ходить новые десятирублевые монеты, которые называли золотыми, так как они были обеспечены 7,71 граммами чистого золота. Они соответствовали старому царскому червонцу.

В магазине императрица купила двести граммов черной икры, батон баварского хлеба с луком и пару бутылок французского вина.

Она была озабочена и недовольна. У Татьяны, которая поступила учиться на курсы кройки и шитья, наметился роман со школьным учителем, преподававшим историю французской революции.

У Ольги, которая начала работать в аппарате правительства, были тяжелые отношения с Сокольниковым. Тот курировал новый экономический курс и начал приударять за знатной девушкой, а она была к нему равнодушна. Анастасия, выйдя замуж за дипломата, уехала жить в Англию, и Александра Федоровна сильно скучала по ней. Только красавица Мария не могла найти себя, и один раз, зайдя в ее комнату, императрица обнаружила в ней папиросы «Герцоговина Флор». Красавица и курит!.. Причем тайно от матери! Нужно сказать ей, что будем курить вместе. Только вместе, потому что прятаться от близких – это последнее дело.

По проспекту неслись английские автомобили. Их было немного, но на фоне трамваев и извозчиков они сильно выделялись своим блеском.

Сыщик Коновалов, охранявший ее, взял у императрицы авоську с купленными продуктами, и они по-шли вместе домой на Гороховую.

Государыня любила ходить пешком по городу, который стал ей родным. Сейчас – одна, но чаще – с мужем, который мог идти, не присаживаясь, несколько часов.

Глава одиннадцатая, последняя Дно

1

В октябре 1922 года Троцкий в последний раз приехал в Горки. Ильич опять находился на лечении, и Лев Давидович боялся увидеть человека, подмятого болезнью и усиленно делающего вид, что ничего особенного не происходит. Комендант усадьбы сказал, что Владимир Ильич сидит в беседке над Пахрой.

Нарком пошел туда, разбивая сапогами первый ледок на лужах, которые сладко хрустели, будто сахар под щипцами. Лев вспомнил детство, как он топтал этот хрупкий лед осени или весны, и освобожденная вода, словно язык холодного пламени, подбиралась к ступням, пытаясь их лизнуть. Детство!.. Оно, оказывается, никуда не ушло из меня, а я-то думал, что дав-ным-давно с ним распрощался.

Беседка присела на косогоре, поросшем бурьяном. Сорная трава, тронутая первыми заморозками, совсем не красила загородную резиденцию вождя. Хорошо, что я свой, ко всему привык, а если появится иностранцы? Что они скажут, сопоставляя этот беспорядок с аккуратностью Версаля или Потсдама? Нужно сказать ему, пусть найдет нового садовника, а старого уволит…

Внизу текла уютная, словно гамак, река. Таких много в Подмосковье – неброских скромниц, смешливых сестер с косичками притоков, которые приласкают и исцелят лучше любого врача. Должно быть, здесь водятся раки, и мужики тащат их ведрами, продавая в тех же Горках… Можно сторговаться и купить два ведра по цене одного. Им же все равно, этим грубым мужикам, – все деньги пропьют и опять полезут за раками…

В круглой деревянной беседке, чем-то похожей на маленькую обсерваторию, сидел в кресле-качалке человек в ушанке и пледе, накинутом поверх пальто. Ноги его были в валенках, глаза закрыты. Надежда Константиновна, также одетая по-зимнему, притулилась рядом на деревянной скамейке.

Она обрадовалась, увидев Льва Давидовича. Он вошел в беседку в длинной красноармейской шинели до пят, похожей на монашескую рясу. Звезда горела во лбу, как у пушкинской царевны, но глаза не излучали всегдашней уверенности. Они как будто стали грустнее. Троцкий приложил палец к губам, улыбнувшись Наде. Они давно чувствовали взаимную симпатию, которая переросла бы в нежность, если бы они были мужчиной и женщиной. Но они были и оставались товарищами по борьбе, лишенными пола, и всякая нежность, во всяком случае напоказ, являлась неуместной.

– …Можно, – прошептала Надежда Константиновна в ответ на его палец, – Он просил разбудить, если вы придете.

– …Кто здесь? – спросил Ильич, пробуждаясь.

– Пришел Лева, Володенька!..

– Это я, Владимир Ильич… – Троцкий наклонился и пожал протянутую руку в варежке. – По-моему, не вовремя…

От всегдашнего смущения, которое его охватывало при виде вождя, он снял свою буденовку, похожую на железнодорожную трубу, и остался без шапки.

– Вы всегда вовремя. Чаю пили с дороги?

– Комендант угостил меня. Как себя чувствуете?

– Как потрошеная рыба. Меня уже зажарили, сбрызнули лимоном, но еще не подали к столу… Наденьте же свою шапку! Вы же не над могилой!..

– Все мы… как потрошеная рыба, – согласился Лев Давидович, присаживаясь рядом с Надей.

– Вы не похожи на глупую покорную рыбу… Ваша шинель! Она зовет к подвигам! А ведь и правда хорош? Да, Надюша? В такой шинели нужно быть на передовой!

– А где она, передовая? – осведомился Троцкий.

– Гм!.. В самом деле, где? Не совсем ясно. И я нахожусь в некотором затруднении.

– Как раз о передовой я и хочу с вами переговорить.

Ленин внимательно посмотрел на второго человека в партии и не совсем его узнал…

– Можно я скажу вам одну вещь, Лев Давидович? Только не обижайтесь… даете слово?

– На вас? Никогда, Владимир Ильич.

– Вы стали очень похожи на русского в последнее время.

– Это хорошо или плохо? – не понял Лев.

– Не хорошо и не плохо. Просто любопытный биологический факт.

– А я всегда думал, что у коммунистов нет национальности.

– Национальности нет, – согласился Ильич. – Но вы стали русским. Так же, как и я. Такое иногда происходит… Говорят, в Харбине все русские, которые там живут, имеют желтую кожу и узкие глаза. Их не отличить от китайцев. Мимикрия. Защитные цвета. Опять же, биология. А точнее, зоология из школьной программы.

– Мимикрия – тревожная политическая тенденция. Ее требуется обсудить, – пробормотал Троцкий, и словно гиря сорвалась с его уст.

– Наде можно присутствовать?

– От Надежды Константиновны у меня тайн нет.

Ленин с трудом встал со своей качалки. Похожий на снеговика, но только без снега, присел на скамеечку рядом с Троцким и Крупской.

– Давайте… Давайте свою пулю. Во мне сидят две. Будет и третья.

– Я прошу отставки с поста наркома по военным делам. А также со всех постов, которые в партии занимаю, – решился Троцкий, прыгая в ледяную воду.

– Причина? – спокойно осведомился Ильич.

– Буржуазное перерождение нашего партийного аппарата.

Ленин хмыкнул.

– Загнули вы, батенька, загнули… О каком перерождении вы говорите? Наше ЦК на две трети состоит из мелкой буржуазии. Это те же самые меньшевики, но утащенные в воронку социализма авторитетом… Моим и вашим.

– И это хорошо?..

– Хорошо или плохо… это не политические категории. Политика есть целесообразность. Советский буржуа теперь целесообразен. К сожалению… – добавил он тихо.

Посмотрел с косогора на реку. Подумал: В ней бы и утопиться. И пусть они без меня варят свою кашу.

– Это вы-то буржуа ? – переспросил он Троцкого, возвышая голос. – Вы – создатель Красной Армии и исполнитель октябрьского переворота… вы называете себя буржуа?

– Пустое. Революция не достигла своей цели. А армия… ее боеспособность проверяется только на войне. Оборонительной или наступательной революционной войне. А ее нет!..

В голосе Льва Давидовича зазвучала обида: он играл в прятки, но никого не нашел. Дорогой инструмент расстроился, струны начали дребезжать и фальшивить. Войны хочет. Предложил мне недавно поход на Индию. Я отказал. Тогда он попросился в Варшаву громить Пилсудского. Тоже ведь придется отговорить. Ему скучно. Богатеть не желает, хотя шампанское пьет с тоски, как мне рассказывали… Странный тип!

–  Буржуа … – Ленин по-прежнему крутил это слово, присматриваясь к нему со всех сторон, потому что оно его возбудило. – Не вы ли привели дезертиров в чувство? Лично расстреливали каждого пятого?

– Каждого десятого. И не я, а специально обученные люди.

– Все равно. И дисциплина в наших войсках превосходит царскую. Буржуазность вам не светит, не надейтесь. Переговоры в Гельсингфорсе и Бресте вы провели, как умели. Никто бы не сделал лучше. Кайзер наступать не может, вы оказались правы. Возвращение Прибалтики и Западной Украины – дело ближайшего будущего. Тогда и понадобится ваша армия.

– А сохранение Николая Романова… Это тоже не буржуазность?  – наконец сказал свое главное слово Лев Давидович.

– Это, скорее, оппортунизм. Который помог нам избежать международной интервенции, – бесцветно сообщил Ленин, снимая с себя ушанку. – Никто ничего не понял. И до сих пор никто ничего не понимает…

– Вот здесь у нас с вами расхождения нет, – согласился красный нарком.

Ильич покрутил ушанку в руках и отдал ее Наде со словами:

– Развяжите уши… Мне холодно. После выстрелов я все время мерзну, – объяснил он Троцкому. – Даже летом. А давайте уедем вместе. Например, на Капри к Горькому?.. Там всегда тепло.

– А что мы там будем делать? Кормить чаек?

– Да. Кормить чаек. Горьким… – согласился задумчиво Ильич.

Он был на Горького зол. Тот некоторое время назад написал ему письмо о неспособности отсталого русского человека жить в прогрессивном социалистическом государстве. Между строк сквозило, что русский темный мужик является угрозой для всего человечества. А я будто и сам не знаю. Умник. Хотя в идее что-то есть. Россия без русского мужика… Об этом нужно подумать.

– Не забывайте, что именно вы предложили эту буржуазность. Ваша записка и легла в основу НЭПа, – напомнил Ленин то, что никогда не забывал.

Хотя в партии автором новой экономической политики считался именно Старик.

– И НЭП, как советская власть, всерьез и надолго, – почти передразнил вождя Троцкий.

– Всерьез и надолго… – как эхо, откликнулся Ильич.

– Я списал свою записку у эсеров.

– Не в этом дело. Сохранив революцию даже в нашем урезанном и непоследовательном виде, мы готовим будущее. Все, что происходит здесь, крайне важно для всех мыслящих людей планеты. Мы с вами – часть всемирной истории. Как и эта беседка с оврагом, как холодное стеклянное солнце и эта девочка-река со своими песчаными отмелями… Она никогда не согреется, потому и будет всегда прозрачной, словно колодезная вода.

– Не будет. По ней поплывет мазут, когда начнется индустриализация, – сказал нарком.

– Да. Индустриализация. Это вопрос решенный, – согласился Ленин. – Деньги от НЭПа пойдут на строительство новых фабрик. В тяжелую и легкую промышленность. Там родится другой пролетариат, образованный и ответственный. Он довершит начатое нами дело. Кстати, и вооружения здесь красной строкой. Это уже по вашей части.

Крупская тем временем развязала уши на зимней шапке и отдала Ильичу. Тот, нахлобучив ее по самые брови, стал похожим на старого мальчика. Или на лилипута, который всегда старый мальчик.

– А что с деревней? – поинтересовался Троцкий.

– Она ожила за этот год. За счет ее все завертелось. А что предлагаете вы?

– Я подсчитал… Сейчас шестьдесят процентов хлеба дают шесть процентов крестьянских хозяйств. Остальные являются, по сути, иждивенцами.

– Перекос. Согласен.

– Нам нужны коллективные хозяйства. Примерно двести тысяч колхозов, которые переварят двадцать пять миллионов частных производителей.

– Переварят… Да. И что останется после этого переваривания?

Ответ напрашивался сам собой. Что обычно остается – дурнопахнущие отходы. Но Троцкий не стал огорчать Ильича.

– Середняк добровольно не пойдет в колхоз. Ему и так хорошо теперь, – сказал Ленин.

– Не пойдет – значит заставим.

– Насильно мил не будешь. Только убеждением и словом. Не сметь трогать середняка!..

– И сколько же лет уйдет на это убеждение? – горько спросил Лев Давидович.

– Сколько нужно. Помните крота Карла Маркса, который, по его выражению, славно роет? Медленно, но верно. Это и есть история. И мы ее плодов, по всей вероятности, не увидим… – Ильич посмотрел куда-то в небо, и всем показалось, что он всхлипнул.

– Я, кажется, понимаю, что хочет сказать Лев Давидович, – подала голос Надя. – Я вам сейчас объясню…

Так бы и крикнул ей: Молчи, женщина!.. Здесь теоретики поумнее вас!.. Но не могу. Еще обидится. А я теперь всецело от нее завишу. С тех пор как начал болеть… Спасибо интеллигенции! Ее пули навсегда примирили меня с глупостью жены.

– Лев Давидович хочет сказать, что ему ужасно скучно.

– Всем скучно, всем, – подтвердил Ленин.

– Нет, не только это… – пробормотал Троцкий. – Без всемирной революции мне жизни нет…

– Это вы серьезно?

– Вполне.

– И как вы ее представляете? В качестве экспортного товара?

– Именно. Но только в тех странах, которые захотят ее импортировать.

– Какие же? Германия? Но там все захлебнулось.

– С нашей подачи, – напомнил Троцкий.

– Восстание в Венгрии – тоже мимо. Финны пьют и не годятся к насилию против самих себя. Где же? В Америке?..

– А почему бы нет? – поддержал Троцкий. – Я Америку знаю. По теории Маркса ее пролетариат должен быть особенно готов к революционным изменениям.

– Мотивации – где они? Кроме теории Маркса?

– Сухой закон, – сказал Лев. И было непонятно, шутит ли он или говорит серьезно.

Ленин горько усмехнулся.

– Все как у нас… Правильно мыслите! Кого рекомендуете военным наркомом вместо себя?

– Рекомендую Фрунзе. Энергичен и жесток. Он справится.

– Нет, – сказал Ленин.

Подумал и повторил:

– Я вас не отпускаю. Только через мой труп.

Троцкий с благодарностью посмотрел на вождя.

– Тогда позвольте откланяться. Вам нужно отдыхать. А у меня еще сегодня много дел в наркомате.

Он пожал протянутую ему руку вождя. Она была мягкой, как у куклы.

Обменялся рукопожатием с Надеждой Константиновной и, неожиданно для себя, поцеловал ее в щеку.

Испытывая жжение в носу и глазах, пошел по дорожке прочь от беседки-обсерватории.

Сентиментальность душила его. И благодарность за отказ Ильича поддержать отставку.

Но, задавив эти слезы волей, он понял, что все равно уйдет. Мирное строительство не для него. Тем более на рельсах компромисса, который был нарушением теоретических построений и вел неизвестно куда. НЭП хорош как временная мера, как тактический выкрутас, победивший бедность. А дальше что? Его нужно сворачивать и переходить к чистому социализму, как только будет подготовлена его материальная база. А Ильич этого явно не хочет. Всерьез и надолго … Это не укладывается в голове!

Сегодня же напишу заявление об отставке. Или завтра… И кто может удержать меня? Разрыв отношений с Лениным… это страшная мука! Но ведь в эмиграции он сильно воевал со мной. А потом все простилось и срослось. Может быть, так будет и сейчас.

Троцкий был готов к борьбе. Он питался этой борьбой, жил за счет нее и стоял на ногах, покуда висела угроза над его собственной жизнью. В этом плане он был похож на альпиниста, который вырубает ледорубом новую ступеньку к вершине горы.

Америка… туда, туда!.. И вечный бой, который продолжится и после смерти.

2

В ночь на 2 марта 1929 года Николаю Александровичу приснился скверный сон.

За окном штормило, и его квартира на Гороховой напоминала корабль в открытом море. Мачты трещали, паруса были свернуты, и за штурвалом никто не стоял. Утром он причастился в Невской лавре, вечером подошел под елеопомазание. Более в ушедшем дне не случилось ничего.

Наступление каждого марта он теперь ожидал с трепетом. Когда-то, более трехсот лет тому назад, его давний предок, шестнадцатилетний Михаил Романов, застенчивый и нелюдимый мальчик, у которого борода росла клочками, а взгляд не выражал ничего, кроме величайшего изумления, возложил на себя корону по просьбе бояр, голоса которых приписали на всякий случай самому Богу. Участвовал ли Бог в этой смене вех или передоверил все демону государственности, об этом достоверно никто не знал, но один из духовидцев заметил, что демон, сохраняя полное инкогнито, начал судить и рядить по своему усмотрению, прикрываясь чужим именем. От имени Бога в России стала править династия, украсившая себя великими подвигами и великими провалами, идущими от невозможности понять характер территории, которая валялась у их ног.

Территория была странной. Европеец по духу, но азиат по взглядам на общественное устройство, этот народ создал мощное искусство, бесконечно далекое от восточной покорности правящему хану, и уже это одно ставило в тупик. Если искусство выражает душу, то при чем здесь Азия? Где эта Азия в поэзии Пушкина и Лермонтова, в музыке Глинки и Чайковского, в архитектуре Казакова и всего того художественного великолепия, которое отсталые русские обрушили на мир за последние сто лет? Николай Александрович ничего из этого не понимал. О Достоевском лишь слышал, а к Толстому относился так, как положено относиться к любому из богохульников – с сожалением и печалью, обещавшими молитвы во спасение заблудшей души. Но за заблудшую душу он никогда не молился, подозревая почему-то, что где-то там, очень далеко, в краях иных, заблудшая душа молится за самого Николая Александровича. И это была еще одна странность, связанная напрямую с русским духом. Кто он и что такое этот дух? Да, мы владеем Азией территориально, а к Европе питаем нехорошую ревность, но почему-то именно она, эта Европа, влезает вовнутрь нас и заставляет извлекать звуки, совершенно чуждые азиатскому уху?

Он как-то прочел в одной книге, что есть внутренняя и внешняя правда. Эту внутреннюю правду русский носит глубоко в сердце, не позволяя никому из посторонних залезать в нее. Внешнюю же он оставил государству, навсегда разделив себя с ним. Пусть рядят и властвуют, это их право, но нас не касаются, а мы будем делать вид, что целиком эту внешнюю правду разделяем. Казаки бежали от этой внешней правды в степи, колонизируя их и против своей воли присоединяя к Империи. Ермак сделал то же самое, но уже в Сибири. Расширение Русской Империи, таким образом, есть побег подданных от самих себя. Когда он кончится и далеко ли мы убежим? В Европе не так – государство и гражданин в ней слиты, внутренней правды нет, а есть внешние условности, которые подчиняют себе каждого. Верна ли эта теория? Государь не знал, но на всякий случай ее запомнил.

Ему сказали однажды: чтобы идти в ногу со временем, нужно бежать впереди него. Династия шла в ногу и потому всегда опаздывала. Может быть, от того, что не читала других книжек, кроме Библии и европейских романов, и ничего не хотела знать. Несчастный Николай Павлович, проваливший Крымскую войну и попросивший яду у лечащего его доктора Мандта, читал с содроганием строки Пушкина, цензором которого согласился быть. В строках, по мнению цензора, не было ничего хорошего, а самое возмутительное государь вычеркивал и заменял другими словами, пытаясь сам сочинять. Какое мнение составить и на что тут ориентироваться? На внешние заимствованные из Европы мысли или на крепкий азиатский дух неподвижности, который, заменяя покорность, сидит в глубине народного чернозема? Ориентировались на последнее и проиграли. То есть явно бы проиграли, если бы Николай Александрович подписал бы тогда отречение страшным мартовским утром 1917 года.

Иногда он думал, что от Азии и Кавказа нужно совсем отказаться, что с ними хороши только военные союзы, а до внутренней жизни империи их допускать не надобно, съедят, переварят и не подавятся. Но он гнал от себя эти мысли, потому что практические следствия оных были непредсказуемы. Нет, всех примем в себя, и только ассимиляция. Только Христос вместо Магомета. А если не Христос (это их обидит и разозлит), кто тогда?.. Вот тогда и наступит настоящая ассимиляция, когда Азия съест Россию и на ее месте возникнет нечто, что осмыслить и уразуметь можно будет лишь с величайшим трудом…

Дела в стране шли неплохо. Ильич начал брать взятки, и эта была самая добрая весть последних месяцев. Заключение концессионных соглашений с иностранцами происходило за небольшую мзду порядка двух процентов от капитализации сделки. Впрочем, у нас соврут – недорого возьмут, но Ленин стал явно спокойнее и явно толще, что слегка настораживало: отчего это он такой довольный? Сидит на подмосковной скамейке в своей кепке и хитро подмигивает в камеру? Непорядок. От него этого никто не ждал. Перерождение пламенного революционера в потенциального коррупционера происходило постепенно, и этому во многом способствовали выстрелы на заводе Михельсона. После них председатель правительства начал часто болеть и отдыхать головой в Горках, но поворот курса, носивший имя «новой экономической политики», вывел на сцену молодых, справлявшихся и без Ленина. Они совмещали ограниченный капитализм с требованиями социальной справедливости и были скорее прагматиками, нежели вождями. Революционный же порыв, подобный вулкану, весь ушел во «всеобуч» и план ГОЭЛРО. Последний зажег в дремучих селах «лампочку Ильича», а всеобуч обучал грамоте ленивый, но смекалистый народ. Бесплатная медицина, полностью находящаяся в ведении государства, поставила крест на малярии и тифе. Образование в школах приучало читать Толстого, Чехова и Маркса. Что получится из этого симбиоза, государь не знал и слегка беспокоился за будущее: не слишком ли крутой кипяток варится в этой кастрюле? В деревенских домах висели черные тарелки репродукторов, транслировавших новости, народную и классическую музыку. С высоты телеграфных столбов тоже орало радио. Один крестьянин написал ему в письме: «Остановите трубу. Я сам хочу в нее сказать».

В то время как постельничий готовил ему кровать ко сну, Николай Александрович просмотрел по диагонали экономическую сводку, пришедшую из аппарата совета народных комиссаров.

Донецкий угольный бассейн дал 300 тысяч тон угля, превзойдя уровень 1913 года. Хорошо, мерзнуть больше не будем. Введено в строй 20 новых электростанций, вкупе с десятью старыми их суммарная мощность составит около 600 тысяч киловатт. По производству электроэнергии выходим на 11-е место в мире. Хотелось бы быть в первой тройке. Когда? Обещают к 1935 году. Подождем, увидим… В 1926 году промышленность достигла довоенного уровня, то есть выросла более чем в пять раз по сравнению с 1921 годом. Не наградить ли Ульянова? Не ввести ли его, как барона Фредерикса, в графское звание? Нужно подумать. Он, поди, откажется из-за стеснения перед своими партийными товарищами. Но если их тоже наградить, то смущения никакого не будет. А будет много графов. Что они за словечко пустили в оборот? Индустриализация? И не выговоришь, язык сломаешь. А что с сельским хозяйством? Сейчас в России около 25 миллионов самостоятельных кресть-янских дворов… Хорошо ли это? От количества цифр и графиков у государя начала болеть голова.

Он лег в эту ночь ранее обычного и поначалу снов не видел. Но под утро вдруг очутился в том злополучном псковском вагоне на запасных путях. Совсем один. Без семьи и народа, который оказался там, во сне, не своим, богоносным и сострадательным, а равнодушным и жестоким, как сфинксы на берегах ледяной Невы.

Состав был в десять вагонов и голубого цвета, как мундиры охранного отделения. Он был спущен на рельсы в 1914 году, чтобы государь свободно разъезжал по воюющей стране, ни в чем не чувствуя стеснения. В этом же поезде планировалось подписание капитуляции со стороны кузена Вилли – кайзера Вильгельма. В середине состава находился царский салон-вагон со стенами, обитыми зеленым шелком. Что несли другие вагоны и кто в них сидел, он понимал с трудом. Ну, допустим, повара и кухня. Ну, адъютанты и кое-кто из двора. Но десять вагонов, целых десять!.. Это для того, что ежели взрывать будут заложенной миной на путях, то разорвутся крайние – передние и те, что сзади. А его вагон останется невредимым. Впрочем, если все взорвутся, кроме него, то куда ехать на таком вагоне, к чему подцепить?..

Ему доложили, что все командующие фронтами, за исключением адмирала Колчака, стоят за его отречение. Театр боевых действий в лице своих командиров стоит за отставку главнокомандующего – где это видано? В какой французской оперетке подцеплен этот низменный сюжетец?.. Тогда, двенадцать лет назад, ноги его задрожали от комического, по сути, известия, воля оставила и рука не поднялась подписать отречение, просто не было сил. Но сейчас во сне он оказался другим. С волей идти к неотвратимому концу, который погубит детей и империю, навсегда ввергнув ее в исторический провал.

Он даже сказал себе во сне: что я делаю? Зачем подписываю отречение? Неужели я, тот, кого прозвали Николаем Кровавым за давку на Ходынском поле при восшествии на престол, хочу и на самом деле стать Кровавым, окропив страну? Нет, не бывать этому. Я – не агнец на заклание. Даже Авраам не мог принести в жертву собственного сына – ангел остановил руку с ножом. А я – тем более. Я – просто государь, и жертвой быть мне нескромно!..

Но сон на то и есть сон, что поступаешь в нем наперекор логике и идешь на поводу простых соблазнов. И этот соблазн был: ежели его поезд из Пскова сейчас не пропускают в Царское Село, где болела его семья, то, может быть, когда он перестанет быть самодержцем, его пропустят? Пропустят как рядового гражданина, сложившего с себя обязанности быть козлом отпущения за беды огромной непонятной страны?..

За окном его вагона раздались аплодисменты и приветственные крики. Николай Александрович подумал, что это хлопают его внутренней решимости отречься, но это, оказывается, хлопали двум депутатам государственной Думы, прибывшим из столицы сюда, в провинцию, на политические гастроли. Последние гастроли, как показал этот сон. Они сошли на перрон, как на подмостки, и, запахивая свои дорогие шубы от промозглого ветра, поспешили к царскому вагону. Кто они были, трагики или комики, этого государь не знал. Но актеры донесли до него мнение народных избранников: отречься нужно, чтобы избежать смуты. Что смута есть порождение его привязанности к трону. Что он и семья будут в большей безопасности, если отречение состоится немедленно. И вся страна за счет этого отречения встанет наконец на разумный путь развития: разобьет в наступлении немцев (к этому уже все готово), учредит демократическую республику (это само собой) и покажет невиданные ранее темпы экономического развития (это уже как водится). Об управлении думать не нужно. Тем более о карательных мерах по отношению к дезертирам и бунтовщикам. Народ мудр, он пуповиной своей чует истину, а пуповина привязана к суглинку, что зовется Российской империей. Самоорганизация на демократических принципах и небывалый расцвет всех сторон жизни – вот следствия его отречения, например, в пользу брата Михаила. Конституционная монархия, где во главе стоит богопомазанник, не виновный в эксцессах последних двадцати трех лет… что ж, это тоже терпимо. В Англии получается, а почему не можем мы? Конечно, лучше вообще без царя, но если пока нельзя, то пусть будет Михаил, ладно, немного потерпим…

Николаю Александровичу захотелось проснуться. Он даже попытался закричать во сне, но крик его ничего не дал: позолота ручек на дверях вагона намекала на власть, потерять которую нестерпимо. Маленький столик у стены годился на то, чтобы на нем подписывать судьбоносные для страны решения. Зеленый шелк на стенах пророчил расцвет всех сторон общественной жизни. Военная карта с прикрепленными на ней флажками кричала: взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать, пора лупить и наступать! Соболья шуба на плечах депутата давила непереносимой пошлостью. Неужели и он будет ходить в такой шубе, когда перестанет быть царем? Ведь он же миллионер не хуже Рябушинского, или отберут все земли и дворцы, которыми владела его семья, и нажитое отдадут казне на общие нужды? Нет, что при своих миллионах, что без них он всегда будет в простой солдатской шинели, доступный, неброский и стеснительный, каким его Бог создал. Любящий отец и законопослушный гражданин, тем более что источник всех законов – он сам. Может ли источник законов быть беззаконным? Нет. Но ведь именно в этом его и попрекали, и он никогда не мог понять, валяют ли политики Ваньку или в самом деле думают, что одушевленный Закон, в сущности, есть разбой и попирание Божьей воли. Ведь у него же есть таланты помимо государственных: он неплохо рисует акварелью, может любить и быть любимым, может ходить на охоту и завалить с одного выстрела крупного оленя, если егерь подгонит его поближе… Трупы убитых наповал животных, которые могли чувствовать, но не могли заботиться о народном благе, разве это не признак мужественности охотника? Теплая кровь, струящаяся из ран, в которые можно просунуть кулак, разве это не доказательство силы стрелка? Животные – не человек, они даны нам в услужение. Впрочем, так же и люди. Их не жалко. Или этого всего мало для обыкновенной гражданской жизни? Посмотрим. Сама жизнь подскажет. А акварели мы еще нарисуем, скажем, увядшую красную розу на фоне белого снега… Да. Это будет выразительная акварель.

Он и подписал. Все, что у него просили, подписал.

Здесь бы самое время проснуться, кончить кошмар и заняться утренними делами: прочесть молитвы, поцеловать в лоб уже взрослого Алексея, попить кофию с императрицей, наслаждаясь утренними докладами о росте народонаселения. Сколько нас? Уже под двести миллионов? Недурственно. Будет и триста. И пятьсот будет, если Бог этого захочет. А как же иначе? Если дети родятся, то, значит, есть, на что жить. С таким количеством народа мы без труда освоим Сибирь, богатствами которой будет прирастать русская земля. Кто это сказал, Ломоносов? Но в его времена это казалось сказкой. Сейчас же, при взлете народонаселения, Сибирь покорится, и Дальний Восток обустроится. Правда, преступников тогда некуда будет ссылать. А мы их ссылать не будем. Создадим трудовые армии. Граф Аракчеев тут кстати со своими поселениями, и идеи умницы Троцкого пригодятся: хоть и еврей, а туго знает свое дело. Но мы теперь евреев любим. Точнее, делаем вид, что любим. А от деланья вида до настоящего чувства – один шаг. Трудовые армии, но не для всего населения, а лишь для преступников и на крайне ограниченный срок. Да-с. Из какой ямы мы выбрались, господа! Из какой глубоченной, как ненависть, ямы!..

Но он подписал отречение. А сон никак не кончался. Вместо финала кошмара началась цепь катастроф, которая промелькнула в его спящем сознании и потрясла, как землетрясение.

Михаил отказался от короны. Думал десять часов на квартире князя Путятина на Миллионной улице, и все же отказался. Военачальники, кто настаивал на отречении Николая Александровича, кончили свои жизни странным и трагическим образом. Самый без-обидный из них, адмирал Колчак, был казнен сибирскими партизанами через три года. Вице-адмирала Нелепина растерзали пьяные матросы по прошествии нескольких дней после отречения в голубом вагоне. Командующего Северным фронтом Рузского казнили в Ессентуках. Генерал Эверт был убит солдатами в конце 1917 года. Великий князь Николай Николаевич, что надел красный бант на себя даже раньше революционеров, умер в изгнании в Париже. Начальник штаба генерал Алексеев скончался в 1918 году в донских степях. Долее всех протянул отчаянный Брусилов, аж семь лет после трагического марта он сотрудничал с новой небывалой властью, которая, как энцефалитный клещ, впилась в тело России, отравляя и переплавляя клетки в новую небывалую историческую общность.

Я хочу проснуться, Господи!.. Дай мне силы проснуться!.. Но сон продолжался.

Он подписал свое отречение, думая, что хотя бы внешние признаки подобострастия сохранятся в его ближайшем окружении. Но здесь его ждал еще один удар – прислуга начала избегать его. Офицеры отводили глаза и курили папиросы в его присутствии. Адъютанты усмехались и перешептывались. Некоторые из них были пьяны.

Он поехал в Могилев, в Ставку, чтобы прощаться с войсками. На платформе его никто не встретил. Он сошел на пути, которые продувались ледяным ветром, и некоторое время беседовал со своим адъютантом о превратностях судьбы. Ему даже показалось, что кругом трусость, предательство и измена. Прощание с войсками не состоялось. Прочувствованный им текст письма не был зачитан солдатам, хотя там и содержалась просьба и полном повиновении властям. Тогда же бывший император узнал, что лишен внешней свободы и фактически арестован.

Его привезли в Царское Село к семье. Императрица оказалась в нервическом припадке и не верила, что Ники мог отречься и что у России более нет царя. Он не разубеждал ее и ни на чем не настаивал. Роскошный Александровский дворец казался тесной тюрьмой. Он слонялся по его просторным коридорам вместе с Алекс и плакал. Пока решался вопрос о прислуге и о том, какое имущество оставить в собственности гражданина Романова, слуги разбежались кто куда. Самые прыткие ушли за границу, других добили в пределах благословенной Родины. Она несла в себе заразу, эта часть сбежавшей прислуги, заразу монархизма, и люди, начинающие терять человеческий облик, давили ее, как мерзкую гадину. Наконец Временное правительство разрешило оставить ему в ус-лужение сто пятьдесят человек. Но этих сто пятьдесят человек набрали с величайшим трудом; таких верных, как доктор Боткин, оказалось крайне мало. Единственным, чем он себя развлекал, была колка дров. Пилить и колоть он любил с юности. Физические упражнения на свежем воздухе… что может быть лучше? Только пилить и колоть, чтобы прогнать тоску. Колоть и пилить…

Но и политика тоже была в этом тягостном сне. Начались закулисные переговоры с Англией, чтобы отправить туда семью проштрафившегося монарха. Дело казалось простым и верным. Никто в правительстве не хотел присутствия Николая у себя под боком, а вдруг реставрация? а вдруг Иуда Кровавый возвратиться на трон во славе своей?.. Невозможно, немыслимо и опасно для тех, кто опрометчиво надел на себя красные банты, подкрашенные вареной свеклой, потому что красная материя быстро исчезла из-за повышенного спроса и приходилось выходить из положения народными средствами. Белая кисея с окон, крашеная свекольным соком… годится! Черная от грязи портянка, опущенная вместе со свеклой в кипящую воду… пойдет!

Английский король Георг, милый Джорджи , как я называл его в письмах, казался идеальным выходом. Похожий на Николая, как отражение в зеркале, он, конечно же, не откажет опальной семье в убежище, где горький хлеб изгнания будет подслащен теплым родственным словом и мягким взглядом, прощающим наперед все ошибки и прегрешения. Но Англия предала. Георг вместе со своим двором согласился оплакивать несчастную судьбу Николая на почтительном расстоянии. Потому что дистанции укрепляют любовь, а тем более дружбу, связавшую их навечно.

Я хочу проснуться, Господи! Подними мне веки!..

Но сон длился и длился, и не было конца этому страшному сну. О сепаратном мире с немцами внутри этого сна никто не думал. Солдаты в окопах чувствовали себя обманутыми и отказывались умирать. А это было прямое нарушение присяги, подразумевавшей смерть. Живой солдат нелеп и даже страшен. Только мертвый солдат исполняет свой долг до конца и остается Неизвестным. Над ним разжигают Вечный огонь и сытые гимназисты возлагают к нему венки, думая про себя: ну и осел же ты, парень! как тебя угораздило вляпаться в такую жижу?.. И этого живого солдата не перенесло Временное правительство. Оно хотело управлять, а любое управление, даже мирное, подразумевает некоторое количество трупов. Но отсталый неграмотный солдат хотел просто жить. Хотел есть сало, пахать землю, растить детей и ходить к любовнице, иногда и в церковные праздники, которые подразумевали выходной день. Этого противоречия Временное правительство пережить не смогло. Среди государственных мужей – полемистов, парадоксалистов, экономистов, писателей и адвокатов – не нашлось ни одного, кто мог бы принять спокойно отказ от смерти со стороны неграмотного мужика. Земля под новой властью зашаталась. И момент истины промелькнул, как молния в Новом завете, – с одного конца земли до другого. И внутри этой молнии было написано короткое матерное слово из пяти букв. То самое, которое время от времени появлялось на двери кабинета Антонова-Овсеенко.

…Государь всматривался в свой сон, ничего в нем не понимая. Из глубины раскаленных магм, со Дна поднималось на поверхность планеты довольно странное существо, ужасающее своей двойственностью. Голова у существа была благообразной, вполне человеческой и даже симпатичной. Монгольский прищур узких глаз выдавал ум, пусть и лукавый, но это даже лучше, чем угрюмый идиот с неразборчивой дикцией, который вылез вслед за ним. Кому нужна прямота топора, выдающего себя за энциклопедиста и корифея всех наук? Этот же, лукавый и лысый, был даже остроумен, любил Бетховена, понимал кое-что в политэкономии, а над «Палатой № 6» господина Чехова рыдал в полный голос. Его интеллигентность многих вводила в заблуждение, и прежде всего самого носителя этой интеллигентности: кто я, спрашивал он себя, и как это я попал в подобную передрягу? Однако тело под головой было нечеловечески гигантским, с многочисленными щупальцами, отростками и присосками. С изумлением Николай Александрович узнал в чудовище симпатягу Ульянова, и сердце во сне сделало мучительный перебой: да верить ли своим глазам? Тот ли это Владимир Ильич, умеренный коррупционер с круглым животиком, который и себе возьмет, и России кое-что оставит?.. Нет. Не может быть! Его заколдовали и превратили в гигантское насекомое!..

Но это был именно он – Владимир Ильич. При нем сын восстал против отца и брат пошел на брата. Он, как Христос из Евангелия от Матфея, сказал: не мир пришел Я принести, но меч! Началась величайшая смута. В гражданской войне всех против каждого не могло быть победителя и не могло быть опоры. Но опора все-таки нашлась вопреки ожиданиям.

В несколько месяцев кожаный Лейба, у которого даже галифе скрипели, как несмазанные петли, из дезертиров, бандитов и оковалков, умеющих лишь браниться и играть в очко, сделал боеспособную армию, по-видимому, лучшую в мире. Этот бывший сброд, эти любители, неумехи, вечные неудачники, лентяи и тунеядцы, порубили в капусту асов военного дела из Белой гвардии, и Лебединый стан, общипанный и жалкий, разлетелся по всему миру, плача о своей горькой участи. То же самое они сделали и с Антантой. Случилось военное чудо, осмыслить которое в полной мере не представлялось возможным. Троцкий не был Александром Македонским, в стратегии не разбирался, в оружии знал лишь спусковой крючок, но из-за слабого зрения часто стрелял мимо, рискуя укокошить зазевавшуюся ворону. Говорили, что чудо произошло из-за строгой дисциплины внутри войск, граничащей с террором. Но в этом была лишь малая часть правды. Полной же правдой было то, что люди вдруг узнали цель, за которую не стыдно умереть. Давние полузабытые слова Христа о Царстве Божием и Правде его, которые надобно искать, а все остальное приложится, отлились вдруг в лапидарный лозунг о свободе, равенстве и братстве для всех трудовых людей. Это братство требовалось восстановить внутри страны. Это братство насаждалось далеко за ее пределами. И если бы на Луне жили люди, то красноармеец, конечно же, высадился бы на нее с тем же плакатом о свободе и пением «Марсельезы» в безвоздушном пространстве. Идея традиционной Империи умерла. Неумные феодалы, канонизированные посмертно и машущие копьями при жизни… что может быть пошлее? Ну куда тебе весь мир? Сиди, убогий, в своем околотке и не высовывайся!..

Вместо имперской идеи возникла идея Республики труда на всей земле, все завертелось и запрыгало вокруг нее, но экономика внезапно умерла… Она лежала на железнодорожных путях бездыханно, как мамонт, и ее оледенелые останки разносили мародеры по холодным деревням – кто принесет колесо от железнодорожного вагона, кто шпалу, кто трубу от паровоза. Вещи-то нужные в хозяйстве, необходимые. Шпалой можно растопить печь, трубу можно поставить на крыше, только с колесом непонятно… куда его девать? Пусть лежит себе во дворе, это колесо, авось сгодится на что-нибудь в будущем.

…Царь всматривался в толщу времени, где его сон был похож на большое увеличительное стекло, и не переставал ужасаться.

В опустошенной войной России Ульянов решил вдруг восстановить ограниченный капитализм. Он, по-видимому, осознал, что коммунизм является прежде всего литературой. Иногда неплохой, но чаще всего – трескучей. И претворять литературу в жизнь – занятие не только жестокое, но и опасное для самого претворяющего. Нужно было не насиловать действительность, а смотреть и слушать, что этой действительности нужно и куда она, эта действительность, идет. Производитель в деревне и городе был лишь придушен, но не убит. Память о довоенном развитии, навыки практической работы еще сидели в глубине людей, заменяя инстинкты или сливаясь с ними. Получилось, как с армией Троцкого, быстро и крайне эффективно. Рост зерновых превысил довоенный уровень уже в третий год реформы, золотой рубль покончил с гиперинфляцией, став надежной мировой валютой. В магазинах с забитыми, как на войне, витринами появились элитные дорогие вина, а сами витрины, избавившись от досок, заиграли всеми цветами потребительской радуги. В страну наехали американцы, которые первые установили с Советской Россией дипломатические отношения. Они несли с собой идеи индустриального развития и специфических совместных предприятий, которые назвали концессиями. Распределительный социализм приказал долго жить. На смену ему шло меньшевистское понимание марксисткой догматики: без бурного развития производительных сил и производственных отношений невозможен коммунизм будущего. Без развитого капитализма нет развитого пролетариата. Следовательно, нет и социализма, куда можно войти всем человеческим общежитием. «Мы, конечно же, провалились», – сказал Ильич во сне, имея в виду классический коммунизм, и тем самым приблизил собственную кончину.

И тогда все рухнуло во второй раз. И рухнуло еще более серьезно, чем в феврале 1917-го… Николай Александрович напрягся во сне, пытаясь разобраться в видении, которое бушевало в его сознании, как детский калейдоскоп, постоянно меняя конфигурацию фигур и образов.

Ульянов был арестован под предлогом болезни, которую спровоцировали несколько выстрелов в упор, сделанных с близкого расстояния. Стрелявших было двое, их фамилии знали в партии, но обоих не репрессировали. Они фигурировали на процессе эсеров в 1924 году и благополучно проработали в органах НКВД до середины тридцатых, сгинув в кровавых чистках как опасные исполнители чужой воли. Покушение свалили на полуслепую женщину, бывшую каторжанку, которая переходила улицу с поводырем и мало что понимала. Ильич, как былинный богатырь, неожиданно оправился, но с понятием физического здоровья его было покончено навсегда. После инсульта, спровоцированного выстрелами, он был отрезан от внешнего мира на небольшой даче под Москвой. Властью в стране завладели три расторопных человека, активно помогшие своему вождю справиться с болезнью и навсегда отправиться в мир иной. Они же предложили идею бальзамирования покойного, чтобы ни одна экспертиза в мире не могла бы опознать в его теле медленно действующий яд. Ограниченный капитализм по Ульянову не входил в их планы, так как гарантировал экономическую основу гражданской свободы. Литература снова вышла с обочины на главную дорогу, вытаптывая живые побеги и заменяя их искусственными цветами, под которыми были лишь идеологические восклицания. Понадобился террор, небывалый в новейшей истории, чтобы эти восклицания донести до каждого и навсегда впечатать в мозг.

Но страна еще шевелилась. Еще был жив патриотизм и внеклассовое понимание того, что не хлебом единым жив человек, так же, как не коммунизмом единым он существует. Разразилась война с Германией, с еще одной страной, стоявшей всецело на художественных рельсах. Если русский большевизм явился наиболее полным воплощением национальной литературной идеи о всеобщем братстве, то Германия работала с романтизмом как стилем и дошла с ним до последних результатов. Во главе государства оказался человек, который последовательно воплощал в жизни литературные сюжеты собственного народа и постепенно терял представления о реальности. Прочтя у Гёте о гомункулусе – совершенном человеческом существе, выращенном в пробирке, этот германский лидер стал растить его в реальной жизни, назвав истинным арийцем и не предполагая, что пробирка может однажды треснуть и разлететься в куски. Романтизм требовал связи с потусторонними силами, и вся верхушка Рейха вдруг впала в угрюмый и темный мистицизм. Этот же литературный стиль звал Маргариту – невинную чистую девушку, что должна сойтись с Фаустом, погубив собственную душу. Такая девушка была найдена, и связь ее с лидером Рейха превратилась для обоих в многолетнюю пытку. Наконец, венец романтизма как стиля – самоубийство «юного Вертера» – произошло в бункере под землей, причем носило коллективный характер. Наверху грохотали русские танки, страны, которая путем немыслимых жертв, казалось, искупила грехи мира, и вот-вот наступит «тысячелетнее царство праведных», которое звали евреи.

Но оно не наступало. Ни после того, как одряхлевшего кавказца сменил на троне жизнелюбивый украинец, ни после политической кастрации последнего, чтоб не очень веселился. Наступал глубокий сон. Государство храпело и вследствие этого становилось вялым, как прилегший отдохнуть после очередной пытки палач. При спящем Каменном Тельце жизнь начала брать свое: литературные обоснования социума были потеснены. На поверхность полезла трава частного интереса и постепенно превратилась в жесткий чертополох, искоренить который с помощью косы не представлялось возможным.

Николай Александрович рассмотрел в своем сне гигантское желтое пятно, которое постепенно заливало границы бывшей Российской империи. Раньше оно было красным и с ним все было понятно – пролитая кровь требовала отмщения. Но вглядевшись в увеличивающуюся на глазах желтизну, государь обнаружил, что это та же самая кровь, но остывшая и сворачивающаяся на глазах. Под ней не было новой жизни. Под ней находилась гниющая плоть, и в ней копошились черви.

Возникла система, которая лишь формально называлась государственной, но была разделена внутри себя на тысячи ничем не связанных кусков. Наверху оказались люди, которые правили за счет того, что давали подданным воровать, и воровство склеивало разрозненные клетки социума, который без этого занялся бы вечными вопросами, например, зачем я живу и как эти ребята пробрались наверх… Воровство было во все предыдущее века и всегда считалось преступлением. Сейчас же с помощью него решали вопрос о национальной общности. Дьявольщина заключалась в том, что все факты лихоимства, тем не менее, фиксировались специальным ведомством. И управляли людьми угрозой разоблачения этого воровства. Без него нельзя было заработать деньги, и с помощью него каждый смирялся и ходил на цыпочках перед центральной властью, опасаясь своего справедливого краха. Политических заключенных при подобной системе управления, в строгом смысле, не существовало, так как в тюрьме сидели в основном обеспеченные люди, позволившие себе вякнуть или брякнуть не то, чего от них ожидали. Среди них встречались и нищие неудачники, попавшие совсем уж ни за что, как мелкая рыбеха, выбрасываемая волной вместе с китом на берег, но не эта мелочь делала ненастную погоду. Запад не находил слов и потому молчал, хотя многие понимали, что подобной политической системы еще не было в подлунном мире. Параллели с африканскими племенами не работали. Уровень общества в технологическом отношении был достаточно высоким. Уровень культуры (если под ней подразумевать наркотик, отвлекающий от действительного состояния вещей) тоже был надлежащим. Спорт входил в силу. И те мистические безумцы, которые в ХХ веке опасались возникновения дьяволочеловечества, могли праздновать свою победу.

– А что же я? – спросил себя государь во сне. – Что стало со мной и моими близкими?..

Он почувствовал, как дрожит и плачет во сне.

Его судьба оказалось страшной. В том самом доме Ипатьева в Екатеринбурге расстреляли, оказывается, не красных бунтовщиков, не молчаливого и мирного Сосо Джугашвили, который неизвестно как там оказался, а всю семью, да еще и со слугами. Да еще и пилили кости, и жгли останки где-то в лесу, и не было этому кошмару ни оправдания, ни прощения…

Дети!.. Алеша, который и так дышал на ладан… Он не мог идти на расстрел, и его пришлось нести на руках… Девочки в шелковых платьях… их-то зачем?!..

3

Он проснулся внезапно, словно выскочил из ледяной проруби. Спотыкаясь и чуть не падая, помчался в комнату к императрице, которая ночевала напротив спальни повзрослевшего Алексея. Они всё ждали предсказанной врачами смерти наследника, но смерть эта почему-то не наступала, и каждый прожитый Алексеем день рассматривался ими как чудо. Плача и ничего не говоря, государь растолкал Александру Федоровну, которая, увидев его, задрожала от ужаса. Глаза Николая были красными, капли слез висели на усах и щетине, которая теперь заменяла бороду.

– Что с вами, мой мальчик? – выдохнула жена в полном смятении.

– Мы умерли, – сумел выдавить из себя царь. – Нас больше нет.

Клацая зубами, упал на колени, уткнувшись лбом в зеленый ковер. Начал бить поклоны перед черной иконой Спаса, в груди кипело, и горячая лава вырывалась изо рта в форме бессмысленных восклицаний.

Алиса, подчиненная его истерике, заплакала, безутешно и горько, как ребенок, у которого отобрали конфету. Опустилась на колени вместе с мужем и осенила себя широким, как объятия, православным крестом.

– За что молимся? – только и смогла произнести она.

– За упокой, – ответил государь.

Задумался над собственными словами, сомневаясь в их справедливости.

– Я оговорился. Я хотел сказать…

Истерика начала проходить. Ники вспомнил, что он – мужчина. И что бьются в истерике только экзальтированные институтки.

Утеревшись платком, сел на кровать.

– Вот что… Нам надобно заказать благодарственный молебен… Нет, два благодарственных молебна… За то, что двенадцать лет назад я не отрекся от страны и престола.

– Три благодарственных молебна, – предложила Александра Федоровна вполне искренно.

Ее привычная домашняя недалекость, которая в спокойных ситуациях создавала уют, окончательно привела Николая в чувство.

– Один, – уточнил он почти спокойно. – Один благодарственный молебен.

– Один, но от всего сердца, – согласилась жена, царапнув уши своим жестким остзейским акцентом, от которого до сих пор не могла избавиться. – Но как бы вы могли тогда отказаться? Это ведь вещь немыслимая.

– Но я был близок к этой немыслимой вещи.

– Разве? А что бы было с твоей семьей, Ники? Со всеми нами?..

– Нас бы убили, а потом канонизировали, – жестко ответил царь. – Причем это бы сделали дети и внуки людей, которые нас убивали.

– Прекратите юродствовать! – воскликнула жена. – Я вас не узнаю!..

Она поймала себя на мысли, что за последние годы Ники сильно изменился. Чувствительность начала превращаться в сентиментальность, а искренность стала граничить с цинизмом. Но, может быть, трезвость и полная свобода от иллюзий это и есть цинизм?

– Я понял одну вещь, – сказал он, отвечая на ее внутренний вопрос. – Границы человеческой свободы определяет честность. Если перед людьми и Богом ты ничего не скрываешь, то любое испытание, выпавшее на твою долю, будет столкновением с бабочкой.

– С какой бабочкой?

– Маленькой. Невесомым мотыльком. Легким, как воздух.

– Даже война? – с недоверием спросила супруга.

– И война, и революция, – подтвердил он. – Мотыльки, которые возникают в луче света. Они не страшны для тех, у кого чиста совесть. Человек слаб только потому, что лжет.

– Ты стал взрослым, – сказала Алекс. – Ты сильно возмужал, мальчик мой.

– Просто под старость я стал кое-что понимать. В политике не нужно бояться врагов. Нужно предлагать им сотрудничество. Возможность, которую ты им дал, проявит их истинную сущность. Не может быть врагов у человека, который открыт всем. Не может быть врагов у государства, которое открыто всем. Враг возникает тогда, когда дразнишь его палкой. Если грядет революция, возглавь ее.

– Его и съедят, такого открытого человека, – предположила жена, – И государство съедят.

– Ой ли?.. Нас-то ведь не съели!

– А ты уверен, Ники?

– Да… Вероятно… – от потрогал рукой свои плечи и грудную клетку. – Я – живой. Во всяком случае, мне так кажется.

Александра встала с колен, села рядом.

– Ты лысеешь, – заметила она, проведя рукой по его редеющим волосам. – Мой лысый глупый муж. Мой милый мальчик…

– Лысый мальчик, – подтвердил он. – Какая жалость!

– Не грусти. Я закажу тебе парик из Амстердама.

– Да я не об этом, – пробормотал он с досадой, но о чем именно – не объяснил.

– Вы на троне уже более тридцати лет, а так ничего не поняли ни в людях, которые вас окружают, ни в большой политике.

– Возможно.

– Но то, что вам светит Нобелевская премия мира… Это весьма вероятно.

– Никогда, – ответил Николай Александрович. – Вот от этого я точно откажусь.

4

Утром было назначено открытие первой станции питерской подземки.

Теперь их машину, как раньше, не сопровождали конные казаки, и высочайший приезд остался бы и вовсе не замеченным, если бы не вездесущие фоторепортеры со своим магнием. Вспышки били по глазам. Закрываясь от них, государь подошел к белой ленточке.

Услышал, как трещит грейферный механизм кинокамеры. Объективы были направлены на него.

Он приблизился к квадратному микрофону.

– Я должен что-то сказать… Да, господа, сегодня у нас большой праздник…

Он говорил вполголоса и сам себя слышал очень плохо. Откуда-то сверху дерева закаркала ворона. Он попытался найти ее глазами, но кроме серого неба и остова березы без листвы не обнаружил ничего.

Микрофон не работал.

– Как странно… Я вот что подумал, господа. Здесь почти сто лет назад стрелялся Пушкин. И вороны также каркали. А сейчас… Сейчас мы прорыли под землей железный путь, и наши граждане будут преодолевать расстояние от одного конца города до другого… за двадцать минут. Хорошо ли это?..

Он замолчал, ожидая ответа. Но собравшиеся кругом люди не проронили ни звука. Толпа была меньше, чем он ожидал. С момента отказа от охраны им было подмечено, что народ стал убывать. Государь делался неинтересным и привычным, как рядовой гражданин. Нет охраны, нет и сутолоки. Какая странная история!.. Таинственность престола испарялась, унося с собою зевак. А нужен ли престол, когда никто не болеет за него и не просит выйти на бис?..

– Станция эта… Черная речка… Какое странное название!.. И удачное ли? Нет ли в нем неблагоприятного намека на нашу дальнейшую судьбу?.. Но я согласился во имя исторической памяти. Ладно. Пусть так и будет. Тут еще недавно был лес, а сейчас… Сейчас здесь уже – небольшой Лондон. В настоящем Лондоне построили подземку быстрее нас… И это единственное, что плохо. Но я заканчиваю, господа… Поздравляю вас всех!..

Он взял из открытой деревянной коробки ножницы и разрезал ими белую ленту. Раздались аплодисменты.

Жена взяла его за руку, прошептав:

– Я горжусь тобою, Ники!

– А из членов кабинета министров никто не пришел, – тихо сказал он.

– Они ревнуют к твоей славе.

– Нет, – оспорил ее мнение государь. – Они просто не понимают моих поступков.

– А сам-то ты понимаешь?

– Я? Нет, – ответил он вполне искренно.

Перед ними отворились стеклянные двери. Государь глубоко вздохнул, принюхиваясь к новому незнакомому запаху. Он был сладковатым и горьким, как пахнул мертвец. Освещение станции напоминало прозекторскую.

Металлические ступени эскалатора бежали вниз.

Николай Александрович осторожно вступил на ступени и на секунду потерял равновесие. Он бы упал, если бы жена не поддержала его за руку.

Из глубины земли слышался могучий скрежет невидимого и страшного механизма.

Царь вместе с Александрой Федоровной спускался вниз. Он оглянулся в последний раз.

За спиной стояла толпа корреспондентов. Еще мгновение, и она пропала из глаз, только вспышки магния играли на стенах тоннеля, ведущего вниз.

И оттуда, из-под ног, раздался властный гудок ждущего их поезда.

КОНЕЦ Автор выражает признательность:

философу Федору Синельникову,

кинорежиссеру Глебу Панфилову,

Историкам (живым и мертвым):

Н. Суханову,

В. Шульгину,

А. Касвинову,

Ал. Панцову,
Ю. Фельштинскому
за моральную помощь в создании этой книги

Content

Юрий Арабов
Столкновение с бабочкой

Глава первая Ленин в Цюрихе

1

2

3

4

Глава вторая Отречение

1

2

3

Глава третья Опасные связи

1

2

3

4

5

Глава четвертая Проиграть, чтобы выиграть

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая Революция будет!

1

2

3

4

5

Глава шестая В людях

1

2

3

4

Глава седьмая Шум новой эры

1

2

3

4

5

Глава восьмая Заговор

1

2

3

Глава девятая Вы хотели кульбитаж, и вы его получили

1

2

3

Глава десятая Дни и ночи Алисы

1

2

3

4

Глава одиннадцатая, последняя Дно

1

2

3

4