Марина Владимировна Глеб

Имперская идея в Великобритании (вторая половина XIX в.)

Научный редактор:

кандидат исторических наук, доцент А. В. Тихомиров

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор Г. А. Космач;

кандидат исторических наук М. К. Кошелев;

кандидат исторических наук, доцент В. В. Фрольцов

Введение

В начале XXI в. в научном сообществе сохраняется интерес к проблемам, связанным с изучением закономерностей функционирования и историей существования империй. Определенный «имперский ренессанс», рост интереса к имперской проблематике затронул и постсоветскую историческую науку, где увеличивается число исследований, посвященных феномену империализма – ведущей тенденции развития индустриального общества на рубеже XIX–XX вв. Все чаще исследователи обращаются к изучению империй, к анализу имперской политической культуры. Проводимые в настоящее время исследования затрагивают фундаментальные вопросы функционирования империй как систем, и особенности имперских государств, известных мировой истории. Появляются и работы, посвященные идейным основам британского империализма. Однако в большинстве случаев предметом исследования становились разработки отдельных имперских идеологов либо изучение подходов основных британских политических партий к имперской проблематике.

В постсоветской исторической науке до сих пор не предпринимались попытки изучения динамики развития имперской идеи в Великобритании на протяжении второй половины XIX в. Тем не менее можно отметить несомненную актуальность изучения британской имперской идеи данного периода, поскольку в ней нашли отражение проблемы и концепции, по сей день остающиеся дискуссионными. В частности, в период активных дебатов о путях экономического объединения империи в последние десятилетия XIX в., центральным оказался вопрос о роли и допустимой степени вмешательства государства в экономическую активность его граждан. В результате в британской имперской идее отразился постепенный переход от либеральной концепции «государства – ночного сторожа» к новым принципам, позднее оформившимся в концепцию «государства благоденствия». Имперские идеологи одними из первых начали разрабатывать проекты межгосударственной интеграции, предусматривавшие объединение народов, имевших схожие государственные структуры, систему социальной стратификации и культурно-языковые традиции. В то же время политические лидеры и общественные деятели Великобритании формулировали свой ответ на вопрос о путях дальнейшего развития стран «третьего мира», о возможности полной трансформации их политического и общественного уклада по западной модели. Опыт стран, получивших независимость от Великобритании и избравших различные модели взаимоотношения с бывшей метрополией, может представлять определенный интерес для новых суверенных государств, образовавшихся после распада СССР и формирующих новую национальную идентичность и внешнеполитические ориентиры.

Современные тенденции развития международных отношений дают основания для того, чтобы выделять очередную стадию развития имперской политики индустриальных лидеров в новейшее время. В начале XXI в. ряд ученых и политических деятелей заявляет о появлении новой империи во главе с Соединенными Штатами Америки, стремящимися к достижению мирового господства, унилатеральным действиям в решении важнейших вопросов войны и мира. Несмотря на отрицание самими американскими политиками имперского характера своей внешней политики, идея распространения западных ценностей и политического устройства по всему миру вполне аналогична концепции «бремени белого человека», воспетой в конце XIX в. британским поэтом Р. Киплингом.

Обсуждение идеи развития России по имперскому пути стало свойственно и для части российских политиков и политологов в начале XXI в. Во время выступления в Санкт-Петербургском государственном инженерно-экономическом университете «Миссия России» 25 сентября 2003 г. известный политический деятель Российской Федерации А. Б. Чубайс заявил: «Я считаю, что идеология России – и я глубоко в этом убежден – на всю обозримую историческую перспективу должна стать идеологией либерального империализма, а целью Российского государства должно стать построение либеральной империи»[1]. Широкий резонанс, вызванный данным заявлением, подтверждают десятки публикаций в российской прессе, посвященных обсуждению концепции «либеральной империи».

Таким образом, в XXI в. проблема империализма не только не утратила своей актуальности, но и переместилась в ряд наиболее дискуссионных и злободневных.

Британская империя являлась самой обширной империей, известной мировой истории. В 1897 г. под ее властью находилось 11 кв. миль и 372 млн человек: одна четверть поверхности земного шара и четверть всего населения планеты. Колониальные владения стали одним из важнейших источников первоначального накопления капитала и промышленной революции XVIII в., основой для последующего динамичного развития экономики Британских островов. Первой британской колонией стал остров Ньюфаундленд (1583 г.), а в последние десятилетия XVI в. англичане предпринимали неоднократные попытки основать постоянные поселения как в Северной, так и в Южной Америке. Попытки увенчались успехом в первой половине XVII в. в значительной мере за счет переселения на территорию Северной Америки больших групп британских пуритан, подвергавшихся на родине дискриминации. Важнейшей вехой в колониальной истории Великобритании стало основание в 1600 г. Ост-Индской компании. Созданная первоначально для торговли с Индией, в дальнейшем компания стала осуществлять и непосредственное руководство переходившими под британский контроль территориями.

Соперничеством с Францией за преобладание в военно-морской и колониальной сферах в значительной мере определялась история Англии в XVIII в. Основными зонами конфликта между двумя великими державами являлись Северная Америка и Индия. В 1750 – начале 1760-х гг. Франция потерпела ряд принципиальных поражений, результатом которых стало полное преобладание британцев как на североамериканских, так и индийских территориях. Однако десятилетием позже Британская империя оказалась в серьезном кризисе, вызванном отделением 13 североамериканских колоний и войной за независимость. В 1783 г. Великобритания признала независимость Соединенных Штатов Америки.

В конце XVIII – начале XIX в. в состав Британской империи входили сообщества, стоявшие на различных уровнях развития. В таких колониях, как Канада, Гибралтар, Багамские острова, Вест-Индия, значительная часть населения имела европейское происхождение и сохраняла христианскую веру, поддерживались традиции самоуправления. В Индии, на Золотом Берегу и в Сьерра-Леоне англичане находились в меньшинстве среди местного населения, придерживавшегося традиционных жизненных укладов. На рубеже XVIII–XIX вв. Британская империя начала увеличиваться за счет азиатских и африканских территорий, что требовало поиска иных путей управления, эксплуатации, защиты новоприобретенных владений.

Однако действительно беспрецедентным расширение границ Британской империи стало во второй половине XIX в. Египет, Бирма, южноафриканские колонии Наталь и Трансвааль, восточноафриканские Кения, Занзибар и Уганда, Нигерия в Западной Африке – это лишь часть новых колониальных владений, присоединенных в данный период. Территориальный рост империи происходил одновременно с увеличением области экономического влияния Англии в странах Азии, Африки и Латинской Америки, так называемой «неформальной империей». На рубеже XIX–XX вв. Британская империя действительно стала представлять собой мировое государство, над владениями которого никогда не заходило солнце.

Периодом наиболее активного расширения границ Британской империи стала так называемая викторианская эпоха, время правления королевы Виктории (1837–1901 гг.). Термин «Британская империя» прочно вошел в употребление после официального провозглашения Виктории императрицей Индии в 1876 г. Следует отметить, что во второй половине XIX в. империя включала в себя разнообразные типы колониальных владений. Традиционно они подразделялись на 2 большие группы. К 1-й относились переселенческие колонии – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Капская колония и Наталь в Южной Африке. Эти государства, в значительной мере заселенные европейцами, во второй половине XIX в. получили право на самоуправление и в официальных документах именовались самоуправляющимися или переселенческими. Во 2-ю группу входили колониальные владения, где управление небританским населением осуществлялось непосредственно чиновниками метрополии. Насчитывалось около 50 колоний этого типа, традиционно именовавшихся коронными – Гонконг, Фиджи, Сьерра-Леоне и т. д. Крупнейшей колонией такого типа являлась Индия, формально вошедшая в состав Британской империи в 1858 г. Однако она традиционно занимала особое положение в системе империи, ее проблемы рассматривались отдельно, и с 1858 г. находились в ведении министерства по делам Индии. Ко 2-й группе примыкали также британские протектораты, в которых влияние Великобритании осуществлялось путем контроля над внешней и отчасти внутренней политикой формально независимых государств. Следует сразу же оговориться, что в последующих главах работы в отношении переселенческих, самоуправляющихся колоний будет применяться также термин «белая империя», коронных колоний и протекторатов – «зависимая империя».

Подобный подход является устоявшейся традицией как в зарубежной, так и в российской историографии.

Таким образом, вторая половина XIX в. являлась одним из важнейших этапов формирования структуры Британской империи. Соответственно постоянно вносились корректировки и в имперскую идею, которая содержала в себе обобщенные представления об истории, современном развитии и будущем империи, ценности, идеалы и программы поведения, необходимые для формирования имперского сознания. Как любая идеология, имперская идея предназначалась для целевой и идейной ориентации членов британского общества.

Хронологические рамки данного исследования – это период 1846–1900 гг. Выбор исходного рубежа связан с введением в Великобритании свободной торговли, что обусловило значительные изменения во внутренней, внешней и колониальной политике Великобритании. Конечный рубеж соотнесен с развертыванием англо-бурской войны 1899–1902 гг., одним из результатов которой стало переосмысление и существенная трансформация имперской идеи.

Данное исследование посвящено анализу всего комплекса британской имперской идеи второй половины XIX в., определению идейных истоков широкой колониальной экспансии и внешней политики страны в этот период. С учетом реалий исторической ситуации в разные периоды английской истории прослеживается динамика изменений в представлениях ведущих политиков и идеологов, всего британского общества о настоящем и прошлом империи, перспективах ее развития. Особое внимание направлено на определение и анализ традиций, сохранившихся в имперской идее на протяжении всего периода. Целью данной работы является анализ содержания британской имперской идеи, движущих сил и основных форм ее распространения во второй половине XIX в. В связи с этим были поставлены следующие задачи: выявление социально-экономических и политических предпосылок, оказавших влияние на эволюцию британской имперской идеи рассматриваемого периода; сопоставление различных концепций развития имперской экономики, существовавших во второй половине XIX в.; анализ основных этапов развития и распространения идеи имперской федерации в 1846–1900 гг.; характеристика основных подходов к решению проблемы политического устройства зависимых от Великобритании территорий; определение позиций британских государственных деятелей и политических партий в вопросе о территориальной экспансии Британской империи на протяжении второй половины XIX в.; исследование средств распространения имперской идеи в британском обществе во второй половине XIX в.

В исследовании определены основные черты образа империи, сформировавшегося в общественном сознании британцев. Проблема определения понятия «империя» остается актуальной и в настоящее время. В данной работе при определении имперского государства автор исходит из ряда основополагающих характеристик, которыми должно обладать имперское государство. Это наличие обширной территории, включающей гетерогенные этнонациональные и административно-территориальные образования; централизованной власти и универсальной идеи. В то же время данное исследование не претендует на создание законченной модели империи, а лишь на изучение ее важнейшей части – имперской идеи.

На рубеже XIX–XX вв., когда империализм стал важнейшим фактором жизни страны. В настоящее время в авторитетной Энциклопедии Британника империализм определяется как «государственная политика, практика или пропаганда расширения власти и владений, в особенности путем прямых территориальных приобретений, либо посредством установления политического и экономического контроля над другими районами»[2]. Следует оговориться, что в следующих главах работы автор исходит из данного определения империализма.

Исследование проведено, исходя из условного выделения экономического, политического и культурологического аспектов имперской идеи. Имперская идея представляется как сложный комплекс, отдельные составные части которого подвергались изменениям в разное время и в различной степени. Особое внимание обращается на анализ концепций экономического характера, в теоретическом виде отражавших быстрый рост потребности индустриального общества в экспансии. В то же время рассматриваются отдельные элементы имперской идеи, военно– стратегического и религиозно-этического характера, практически не претерпевшие изменений на протяжении второй половины XIX в. Данный подход позволил более четко проследить процессы обновления отдельных элементов имперской идеи, обнаружить преемственность и новообразования в ходе развития различных аспектов имперской идеи, продемонстрировать взаимосвязь между глубинными процессами развития различных сфер жизни страны и изменениями идеи империи, определить роль и место империи в жизни британского общества.

Исследования, посвященные различным аспектам истории Британской империи, образуют огромный массив зарубежной историографии XX в. Тщательно анализировались мотивы и движущие силы колониальной экспансии Великобритании в XVII–XX вв., деятельность правительств и государственных чиновников метрополии и колониальной периферии, взаимоотношения Великобритании с различными странами, входившими в состав империи. Особый интерес у историков вызывали последние десятилетия XIX в. и первые декады XX в. – кульминационный этап развития Британской империи, апогей ее мощи. Следует отметить, что такое направление исследований отчасти было обусловлено одной из основных концепций англо-американской историографии первой половины XX в., в соответствии с которой общепринятым являлось подразделение истории Британской империи во второй половине XIX в. на 2 этапа. Середина XIX в. определялась как эпоха либеральной антиэкспансионистской колониальной политики. 1870—1900-е гг. рассматривались как период «нового империализма», основными чертами которого являлось форсированное расширение территории империи и широкое распространение имперской идеи в общественном сознании британцев. В результате исследователи империализма ограничивались изучением лишь периода «нового империализма», значительно сужая временные рамки данного феномена мировой истории. Несмотря на то что подобный подход был оспорен многими учеными, вопрос о правомерности выделения «нового империализма» последней трети XIX в. как качественно нового этапа в истории Британской империи по-прежнему предоставляет почву для дискуссий.

Традиция выделения 1870-х гг. как определенного рубежа между двумя периодами британской имперской политики была заложена уже в начале XX в. в первых комплексных исследованиях имперской истории. В этом аспекте показательным являются труды авторитетного историка X. Эджертона, который с 1905 по 1927 г. возглавлял кафедру истории английской колониальной политики в Оксфорде. В «Краткой истории британской колониальной политики» (1897 г.) Эджертон рассматривал деятельность либеральных кабинетов 1860—1870-х гг. как направленную на увеличение степени самостоятельности британских колоний и в конечном счете на их окончательное отделение от метрополии[3]. Как отметил исследователь, рассмотрение колониальных проблем в середине XIX в. проходило на основе аргументации экономического характера, которая со всей очевидностью демонстрировала незначительность роли колоний во внешней торговле страны и постоянный рост средств, выделяемых Великобританией на их управление, оборону и развитие. В сущности, заключил X. Эджертон, в среде британской политической элиты в 1850—1860-х гг. доминировали сепаратистские и антиэкспансионистские настроения[4]. Однако, начиная с 1870-х гг. либеральные принципы стали подвергаться все более масштабной критике, негативизм уступал место преклонению перед имперским идеалом, а экспансионизм стал характеризовать колониальную политику британских кабинетов.

Сделанный X. Эджертоном вывод о кардинальном отличии имперской политики Великобритании в последние десятилетия XIX в. от деятельности либеральных кабинетов середины столетия в том или ином виде присутствует в многочисленных исследованиях по имперской истории, изданных в первой половине XX в. Соответствующие концепции были закреплены в официальных «Кембриджской истории нового времени» и «Оксфордской истории Англии»[5]. Идея о доминировании «сепаратистских» настроений в середине XIX в., об антиимперских взглядах либеральных идеологов данного периода в том или ином виде разрабатывалась такими исследователями, как Д. Уилльямсон, Д. Мэрриотт, А. Ньютон, Л. Вулф, Б. Уилльямс[6]. Соответственно, период 1850—1860-х гг. в истории Британской империи традиционно обозначался как эпоха «антиимпериализма».

Классическим трудом, основанным на концепции «антиимпериализма» 1850—1860-х гг., является исследование американского ученого Р. Скайлера «Падение старой колониальной системы» (1945 г.)[7]. Р. Скайлер определил 1860-е гг. как «критический период» в британской имперской истории. По мнению исследователя, именно тогда сепаратистские настроения в Англии достигли своего пика[8].

Либеральные правительства отказывались проводить дальнейшее расширение империи и стремились стимулировать процесс отделения переселенческих колоний. Однако под воздействием ряда политических и экономических факторов в первую очередь интеграционных процессов в Европе, уже в 1870-х гг. в колониальной политике Великобритании начинает преобладать консоли-дационистское направление, происходит отказ от либеральных концепций.

Только с середины 1960-х гг. ряд исследователей начал отстаивать идею преемственности имперской политики Великобритании на протяжении всего изучаемого периода. В исследованиях кембриджских историков Р. Робинсона и Д. Галлахера была подвергнута кардинальному пересмотру концепция об антиэкспансионизме в политической мысли Великобритании в 1850—1860-х гг.[9] Ученые привели многочисленные факты, доказывавшие, что процесс территориальных захватов продолжался на протяжении всего столетия вне зависимости от партийной принадлежности членов британского кабинета. Одним из важнейших выводов Р. Робинсона и Д. Галлахера стал тезис о преемственности (континуитете) британской имперской политики на протяжении второй половины XIX в., о невозможности деления на антиэкспансионистскую Англию 1850—1860-х гг. и империалистическую, начиная с 1870 г. Появление теории континуитета вызвало бурные дискуссии в научном сообществе, обусловило существование плюрализма в выборе подходов к исследованию истории Британской империи, имперской идеи и политики. Научные открытия, сделанные кембриджскими историками, оказали значительное влияние на последующие исследования проблемы. Ряд британских исследователей продолжает разработку теории континуитета. Так, английский историк Э. Грирсон в своем исследовании доказывал преемственность политики правящих кругов Великобритании по отношению к Индии, считавшейся основой имперского здания на всем протяжении существования Британской империи[10]. На многочисленных примерах ученый продемонстрировал экспансионизм британской политики середины XIX в. Автор отмечал, что идеология и политика либеральных кабинетов в этот период не являлись антиимпериалистическими и по своим целям[11].

Обоснованию тезисов о преемственности и оборонительном характере британской колониальной политики посвятил свое исследование «Империалисты поневоле» американский исследователь С. Лоу[12]. По мнению автора, на проведение колониальных захватов британский кабинет шел лишь в крайних случаях, если избежать нарушения британских интересов было невозможно. В связи с этим историк акцентирует значение стратегических концепций, в частности идеи обороны Индии, обуславливавшей всю британскую политику в регионе. Весомым доказательством позиции автора служит обширная подборка документов, размещенная во втором томе издания.

До настоящего времени теория континуитета остается предметом дискуссий в научном сообществе. Некоторые исследователи продолжают придерживаться принятой в начале XX в. периодизации имперской истории. Известный исследователь Дж. Грэхем в своем труде «Краткая история Британской империи» подчеркивал нежелание правящих кругов Великобритании в середине XIX в. форсировать процесс расширения империи[13]. Пойти по пути колониальных захватов в последние десятилетия XIX в. британский кабинет вынуждало, по мнению исследователя, соперничество с европейскими державами, нежелательное вовлечение в «схватку за Африку». Вместе с тем автор признавал значительную популярность экспансионистских лозунгов в британском обществе, распространение чувства гордости «имперским предназначением» Великобритании. «Массы, получившие избирательное право, ждали решительных действий», – так исследователь объясняет широкую поддержку имперской идеи и политики в конце XIX в.[14]

Концепция континуитета имперской политики Великобритании рассматривалась британскими историками Р. Хаемом и Г. Мартином в одной из статей сборника «Переоценка британской имперской истории»[15]. Исследователи обратили внимание на необходимость изучения имперской идеи на основе социокультурных особенностей эпохи, на интерпретацию источников в соответствии с представлениями викторианского общества. Ученые доказали, что исследователи имперской истории нередко допускают необоснованную модернизацию терминов политического словаря XIX в., и это нередко искажает понимание важнейших концепций политической мысли данного периода. Однако авторы не распространили свой анализ на последние десятилетия XIX в. и не высказали своей интерпретации имперской идеи этого периода.

Значительный вклад в имперский дискурс в начале XXI в. внес оксфордский профессор Н. Фергюссон, опубликовавший в 2003 г. труд под названием «Империя. Как Британия создала современный мир»[16]. Свое внимание автор заострил на интерпретации истории Британской империи посредством анализа движущих сил ее развития, расширения и консолидации в различные исторические эпохи, а именно деятельности миссионеров, предпринимателей, чиновников и военных в процессе формирования имперских структур. Основным мотивом, стимулировавшим колониальную экспансию и ставшим доминантным в имперской идее, по мнению исследователя, была идея свободы[17].

Символичным, однако, является общий настрой труда ученого, стремившегося подчеркнуть все те положительные стороны, которые имело британское владычество над колониальными территориями, ту роль, которую сыграла Британская империя в Первой и Второй мировых войнах. Острые дискуссии вызвало также и заключительное обращение Фергюссона к проблеме нового империализма и новой имперской державы – Соединенных Штатов Америки, – которая «приняла на себя ответственность не только в войне с терроризмом и враждебными государствами, но и по распространению благ капитализма и демократии по всему миру»[18].

Определенный интерес у советских исследователей вызывала проблема формирования колониальной политики и идеологии. Изучению идеологии британского империализма XIX в. были посвящены труды советских историков Г. И. Лоцмановой и Н. А. Ерофеева[19]. Ряд работ, в которых британская колониальная экспансия последней трети XIX – начала XX в. была впервые представлена как целостное явление в экономической, политической и идеологической областях, был создан саратовским исследователем И. Д. Парфеновым[20]. В 1990-х гг. в российской историографии появляются труды, посвященные различным аспектам британской имперской истории. Колониальная политика либеральной партии, доминировавшей в британской политической жизни в 1850—1860-х гг., рассмотрена в монографии М. П. Айзенштат и Т. Н. Гелла[21]. Авторы пришли к выводу о том, что в середине XIX в. имперская политика являлась отражением программы реформ либерального правительства и проходила под сильным влиянием личности премьер-министра У. Гладстона.

Ретроспективе идейных поисков и дискуссий по проблеме имперской федерации в последней трети XIX – начале XX в. посвятил свой труд В. В. Грудзинский[22]. Автор проанализировал историю формирования и развития федералистских идей в конце XIX в. Тем не менее в центре его внимания находится практическая деятельность британских политиков по ее реализации.

Имперская идея в Великобритании в 1870—1880-х гг. – тема монографии С. А. Богомолова[23]. Главным направлением его исследования стало рассмотрение элитарной версии имперской идеи, представленной в трудах трех писателей и общественных деятелей конца XIX в. – Д. Фруда, Д. Сили и Ч. Дилка. Автором даны подробные описания их жизненного и творческого пути, охарактеризованы особенности их подходов к решению проблем империи. С. А. Богомолов затронул и тему распространения массовой версии имперской идеи, хотя основное внимание посвятил выявлению сочетания имперской и национальной идей. Однако в монографии практически не получил освещения наиболее важный для жителей викторианской Англии вопрос о путях развития имперской экономики, дискуссии между протекционистами и фритредерами, вызывавшие значительный общественный резонанс. Автор сконцентрировал свое внимание на анализе актуальной публицистики, практически не отразив позиции ведущих политических партий, отдельных политических групп и общественных организаций в имперских вопросах.

В целом следует отметить, что в зарубежной и российской историографии был накоплен значительный фактический материал, поставлены и рассмотрены проблемы, связанные с различными аспектами истории развития британской имперской идеологии. Тем не менее сохраняется необходимость создания цельной картины эволюции имперской идеи во второй половине XIX в. с учетом социальных, политических, культурных контекстов ее существования.

Учитывается субъективный характер имперской идеи как мысленного конструкта, что обусловило значительное внимание, уделяемое исследованию разнообразных форм ее распространения на разных уровнях общественного сознания. В связи с этим в основу данной работы положена широкая источниковая база, позволяющая изучить не только систематизированные элементы имперской идеи (научные, политические, экономические концепции), но и область обыденного сознания (систему ценностей, верования, символы и т. д.). Источники настоящего исследования можно подразделить на следующие группы: отчеты о заседаниях британского парламента, дипломатические документы, выступления политических и общественных деятелей, периодическая печать, научные и публицистические произведения второй половины XIX в., эпистолярное и мемуарное наследие, литературно-художественные произведения.

Большое значение представляют официальные полные отчеты о прениях в обеих палатах британского парламента – «Парламентские отчеты Хэнсарда». В то же время материалы о важнейших вопросах, поднимавшихся в течение парламентских сессий предоставляет ежегодник «Энньюэл Реджистер» («Annual Register»), выходивший с 1759 г. Дипломатические документы представлены перепиской между министром иностранных дел в Лондоне и посланниками в различных странах, представителями администрации колоний, а также отчеты о различного рода миссиях за границей. Были использованы такие сборники опубликованных документов, как «Британские документы о происхождении войны»[24], «Основания британской внешней политики»[25], «Английские исторические документы»[26], а также материалы, размещенные во втором томе исследования американского ученого С. Лоу «Империалисты поневоле»[27].

Выступления представителей либеральной и консервативной партий служили путеводной нитью в понимании происходящих процессов и событий для сторонников того или иного политического курса. Подобные выступления регулярно печатались в центральной прессе, наиболее важные из них были выпущены отдельными сборниками, такими как «Британские исторические и политические выступления»[28], «Избранные речи по британской колониальной политике»[29], отдельные речи ведущих британских политиков и государственных деятелей[30]. Весьма важным источником для изучения эволюции имперской идеи являются научные и публицистические труды современников и участников происходящих событий. Необходимо выделить и ряд произведений, ставших основаниями для разработки имперской идеологии. Труды Ч. Дилка[31], Д. Сили[32], Д. Фруда[33], С. Уилкинсона[34], А. Милнера[35] оказали наибольшее влияние на идейные поиски современников.

Мемуарная литература и эпистолярное наследие современников позволяют воссоздать духовную ситуацию эпохи, пролить свет на процесс формирования отдельных идей, на дискуссии по имперским вопросам. Среди особенно информативных источников следует выделить «Письма королевы Виктории», содержащие значительное количество официальной переписки членов кабинета и представителей политической элиты; публикации писем британских премьер-министров (в частности, Б. Дизраэли[36]).

Литературно-художественные произведения являлись одной из наиболее распространенных форм трансляции идеологии в общество. Произведения многих британских писателей последних десятилетий XIX в. содержали в себе отдельные элементы имперской идеологии в образах, понятных широким массам. В этом аспекте наиболее информативными являются произведения, относящиеся к жанру «литературы приключений» (Р. Киплинг, Р. Хаггард[37]), а также воспоминания путешественников (Г. М. Стэнли, М. Таунсенд, М. Кингсли, У. Черчилль[38]), демонстрирующие восприятие жителями викторианской Англии различных сторон жизни народов Азии и Африки.

Британская пресса второй половины XIX в. стала одним из наиболее эффективных средств формирования общественного мнения. Испытывая сильное влияние со стороны заинтересованных в колониальной экспансии групп, печать становилась рупором мнений правительства или отдельных групп политической и экономической элиты. В этом аспекте весьма полезным оказывается изучение материалов газеты «Таймс», являвшейся выразителем правительственного мнения в последние десятилетия XIX в., журналов «Девятнадцатое столетие» и «Панч» (реагировавшего на политические события сатирическими статьями и карикатурами).

Не претендуя на полную и всестороннюю реконструкцию британской имперской идеи во второй половине XIX в., автор выражает надежду на то, что данное исследование окажется полезным для изучения феномена империализма как комплексного явления в единстве его экономического, политического, военно-стратегического и идеологического аспектов, поспособствует более глубокому изучению британской имперской политики в 1850– 1900-х гг.

* * *

Автор выражает благодарность сотрудникам Национальной Академии наук Беларуси, Белорусского государственного университета, Международного гуманитарно-экономического института, своей семье, всем тем, кто оказывал помощь и поддержку в работе над данной книгой.

Глава 1

Имперская экономика

В XVIII–XIX вв. важнейшим фактором, определявшим значимость британских колониальных владений для метрополии, была их экономическая ценность. Проблемы колоний рассматривались в рамках доктрин меркантилизма, предполагавших активную деятельность правительства Великобритании по оказанию всесторонней поддержки торгово-экономической активности ее подданных. Согласно концепциям позднего меркантилизма, государство становилось богаче с возрастанием разницы между вывезенными и ввезенными товарами. Конечной целью политики Великобритании в свете данных концепций являлось увеличение богатства нации, достижение самообеспечения, увеличение военной мощи. Эта цель достигалась за счет различных средств: защиты британских товаров от иностранной конкуренции, защиты британских фермеров – производителей пшеницы, увеличения количества торговых судов и использования преимуществ от обладания обширными колониальными владениями.

Меркантилистская теория рассматривала колонии как жизненно необходимый источник сырья и рынки сбыта. Торговля с колониями должна была оставаться в руках британцев, а сама империя в идеале должна была стать самообеспечивающимся сообществом. Достижению этой цели был подчинен ряд законопроектов, принятых в метрополии в XVII–XVIII вв. и известный в истории как Навигационные Акты. Согласно данным постановлениям запрещалось перевозить товары из Америки, Африки и Азии в какие-либо британские владения на иностранных судах. Навигационные акты требовали, чтобы корабли, осуществлявшие торговлю с британскими владениями, были построены в Англии, принадлежали британским подданным, управлялись английскими командорами, большинство членов их экипажа составляли англичане. Единственное исключение допускалось для самой метрополии, куда торгующие с ней государства могли привозить товары на собственных кораблях. Таким образом, вся прибыль от торговли с колониями оставалась в пределах внутриимперской зоны, а не оседала в карманах посредников.

Торговля, осуществлявшаяся британскими колониями, также регулировалась из метрополии. Существовала разветвленная сетка пошлин и тарифов, призванных стимулировать внутриимперские торговые отношения путем введения поощрительных пошлин либо прямых запретов. Для защиты собственных производителей от иностранной конкуренции в Великобритании в 1815 г. были приняты так называемые «хлебные законы», которые имели протекционисцкий характер и закрывали доступ иностранного зерна в Англию, если его цена на внутреннем рынке падала ниже 80 шиллингов за квартер (286, 26 литра). В результате цена на хлеб поддерживалась на неизменно высоком уровне, отвечавшем интересам британских лендлордов.

Таким образом, защита британской торговли и британских коммерческих интересов от конкурентов привела к установлению плотного контроля Великобритании над торговыми отношениями внутри империи и экономической политикой колоний.

Тем не менее промышленная революция XVIII в. и ускоренное развитие британской промышленности привели к появлению и распространению либеральных доктрин. В 1773 г. в Англии был опубликован эпохальный труд отца британского либерализма А. Смита «Богатство нации», развивавший идеи саморегулирующегося и свободного от государственного вмешательства рынка. Ограничения, налагавшиеся метрополией на колониальную торговлю, стали рассматриваться как факторы, способные лишь притормозить экономическое развитие Великобритании, а не способствовать ему. Британские либералы выступали с позиции защитников интересов промышленников и финансовой буржуазии, выдвигая лозунги свободы предпринимательства, уменьшения государственных расходов, проведения дальнейшего реформирования политической системы страны. Широкую популярность приобрела идея свободной торговли (free trade), отмены всяческих протекционистских тарифов, с помощью которых государство регулировало торговлю между нациями. Одним из основных объектов критики британских фритредеров (сторонников свободной торговли) стали ограничения, существовавшие в торговле с британскими колониями. Постепенно набиравшее популярность в 1830-х гг., в последующее десятилетие либеральное движение закрепило за собой право определения внутри– и внешнеполитического курса Великобритании, а также ее колониальной политики.

Одним из результатов усиления либеральных настроений в британском политическом обществе стало проведение избирательной реформы 1832 г., подорвавшей монополию землевладельческой знати, чьи интересы в британском парламенте представляла партия тори, на политическую власть. Движение за отмену «хлебных законов», развернувшееся в 1820-х гг., стало одним из средств передачи экономической власти из рук землевладельцев предпринимательской элите. В 1846 г. лидером партии тори Р. Пилем был внесен на рассмотрение в парламент законопроект об отмене «хлебных законов», по существу означавший отказ от одной из важнейших основ протекционистского законодательства страны. Этот шаг был в значительной степени стимулирован объективными причинами – критической ситуацией в Ирландии, где вследствие неурожаев массы населения оказались под угрозой голодной смерти. Тем не менее для партии тори, основу которой составляли представители богатых землевладельческих семей Великобритании, внесение данного законопроекта оказалось одним из символов глубокого идейного кризиса и фактическим началом раскола партии. Последующие парламентские дебаты привели к отмене «хлебных законов», за что отдали свои голоса 104 представителя партии тори и 223 представителя партии вигов. Таким образом, парламентские дебаты 1846 г. привели к перестановке сил в партийной системе страны, ознаменовали кардинальные изменения в экономической политике Великобритании, и в конечном счете стимулировали формирование новых концепций взаимоотношений метрополии и ее колониальных владений.

В экономической сфере принятие либерализма и свободной торговли повлекло за собой существенное стимулирование экономического развития Великобритании. Первой воспользовавшись плодами промышленной революции конца XVIII в., Великобритания в середине XIX в. становится безусловным промышленным и торговым гегемоном. В 1850—1860-х гг. страна удерживала положение мирового промышленного лидера. Период 1858–1873 гг., характеризовавшийся беспрецедентным промышленным ростом и увеличением богатства страны, традиционно называют «великий викторианский расцвет»[39]. Ее товары доминировали на рынках американских и европейских стран. Крупнейший в мире британский торговый и военно-морской флот опирался на систему баз и станций по всему миру.

Вслед за отменой «хлебных законов» в Великобритании постепенно отменялись и другие меры протекционистского характера. Уверенность британских предпринимателей в идее свободной торговли демонстрирует и отмена в 1849 г. Навигационных актов. Эта мера открыла путь к развитию колониальной торговли и предоставила дополнительный стимул конкурентной борьбе европейцев за новые рынки сбыта. В то же время она демонстрировала полную уверенность британцев в своем доминировании над колониальной торговлей.

В политической системе Великобритании в 1830– 1870-х гг. парламентские группировки вигов и тори постепенно трансформировались в либеральную и консервативную партии соответственно. Ядро консервативной партии составили тори, решительно отказавшиеся в 1846 г. поддержать отмену «хлебных законов». Лидерами консерваторов в 1849 г. стали представитель одного из влиятельнейших аристократических семейств Великобритании лорд Э. Дерби и выходец из буржуазно-интеллигентской семьи Б. Дизраэли. Сложившееся двоевластие демонстрировало как стремление тори сохранить свое влияние на политическую систему стран, так и понимание необходимости реформирования с учетом требований времени. Именно Б. Дизраэли, один из ярчайших представителей британской политической мысли, смог заложить основы новой идеологии партии, реорганизовать консерваторов и привести их к власти, хотя процесс внутрипартийного реформирования и затянулся более чем на два десятилетия.

В 1846 г. Дизраэли выступил как ярый противник отмены «хлебных законов», благодаря чему на некоторое время приобрел имидж ярого реакционера. Отказ консерваторов во главе с Дерби и Дизраэли от поддержки протекционизма произошел уже в конце 1840-х гг., поскольку дальнейшая борьба была уже бессмысленной. Тем не менее период 1850—1860-х гг. стал кризисным временем для консерваторов. Их позиции ослабляло отсутствие четко выработанной концепции, консервативной идеологии, способной привлечь избирателя. В конце 1840 – начале 1850-х гг. партия по-прежнему использовала охранительную риторику, сохраняя имидж реакционной про-аристократической силы в обстановке, когда очевидным становилось усиление буржуазных слоев и необходимость учета их интересов. Лидеры партии были не в состоянии перехватить политическую инициативу, поэтому консервативные кабинеты, сформированные в 1852, 1858–1859 и 1866–1868 гг., были весьма ограничены в возможностях проводить какие-либо значительные решения. Наиболее значительной мерой, проведенной консервативной партией в этот период, стала очередная избирательная реформа 1867 г., что, наряду с активным формированием концептуальных основ партийной идеологии, позволило консерваторам стать доминирующей политической силой Великобритании последней трети XIX в.

На протяжении 14 лет из 24 в период с 1850 по 1874 гг. у власти находились представители либерального течения. Либеральная партия образовалась из группировок вигов и пилитов. Пилитами стали называть последователей торийского премьер-министра Р. Пиля, проведшего отмену «хлебных законов» и вышедшего из рядов собственной партии в знак протеста против мнения ее большинства. Идейным лидером либеральной партии на протяжении второй половины XIX в. являлся Уильям Гладстон. Получивший образование в Оксфорде и проявивший себя как блестящий оратор, он получил возможность поработать в правительственных структурах. В дебатах, посвященных «хлебным законам», Гладстон выступил однозначно с позиции свободной торговли, что и предопределило его постепенный переход в лагерь либеральной партии. В 1852–1858 и 1859–1866 гг. Гладстон занимал пост министра финансов в правительствах, возглавлявшихся соответственно лордом Абердином и лордом Пальмерстоном. Значительная часть его деятельности была посвящена реформированию, причем одной из важнейших своих задач Гладстон считал проведение новой избирательной реформы, которая позволила бы увеличить количество избирателей из рабочей среды. В середине XIX в. либеральные идеологи выдвигали программу реформ: последовательный и полный отказ от протекционизма, расширение избирательных прав, проведение миролюбивой внешней политики и изменений в имперской политике Великобритании.

Таким образом, либеральное реформирование 1830– 1840-х гг. обусловило начало периода существенных трансформаций партийно-политической структуры Великобритании. В 1850—1860-х гг. консерваторы, ослабленные расколом 1846 г. и оказавшиеся в положении постоянной оппозиции, были не в состоянии отстаивать собственные проекты. Их действия в данный период ограничивались в большинстве своем критикой либеральных правительств либо, как доказывает принятие Билля о реформе 1867 г., использованием конъюнктурных лозунгов и мероприятий для перехвата инициативы у другой партии. Таким образом, представляется возможным отметить ведущую роль в политической жизни Великобритании 1850—1860-х гг. либеральных доктрин.

Если в первой половине XIX в. взаимоотношения Великобритании с колониальными владениями в экономической сфере характеризовались прежде всего системой преференций, позволявших поддержать колониальную торговлю, то борьба за свободную торговлю в метрополии с неизбежностью затронула и проблему реформирования внутриимперских экономических отношений. Результатом стал призыв к упразднению ряда пошлин на товары из зависимых стран. Британские предприниматели подчеркивали тяжесть расходов, которые были обязаны нести на благо колониальных производителей. «На протяжении долгих лет Вест-Индия представляет собой лишь убытки для промышленности этой страны; плата за товары, которые покупает эта колония, не покрывают и части той суммы, которую мы ежегодно отрываем от себя на их содержание», – такое заявление было сделано в ходе дискуссий об упразднении налога на импортировавшийся из Вест-Индии сахар в 1854 г.[40] В конце 1840-х гг. разрушение протекционистской системы положило начало проведению новой экономической политики в рамках империи. Протекционизм в отношении колониальных товаров был оценен как нежелательное бремя для экономики метрополии в целом и британских промышленников в частности.

Экономическая трансформация колониальных связей проходила под сильным влиянием фритредеров, естественным приоритетом для которых была торговля со всем миром без ограничения. Они надеялись на скорое принятие политики свободной торговли всеми европейскими государствами, в результате чего неограниченный доступ на европейские рынки минимизировал бы выгоды от относительно небольших по объему рынков имперских. Один из ведущих фритредеров, профессор современной истории в Оксфорде Г. Смит неоднократно подчеркивал в своих публикациях и книге «Империя» (1864 г.), что торговля с британскими колониями уже не стоит того, чтобы поддерживать их в зависимости[41]. «Я склонен думать, что, за исключением Австралии, не существует ни единого владения Короны, которое при подсчете расходов на военные нужды и протекцию не оказалось бы несомненно убыточным для жителей этой страны», – заявил во время выступления в Бирмингеме 29 октября 1858 г. лидер фритредеров Дж. Брайт[42].

Изменения в экономической политике метрополии не только отразились на состоянии колониальной торговли Великобритании. В 1850—1860-х гг. происходила переоценка всей системы британских зависимых владений. Начавшись с чисто экономических дискуссий, имперская проблематика рассматривалась в комплексе политической, военной, культурно-этической сфер. В Великобритании не существовало единого общепринятого взгляда на будущее колониальных владений. Более того, различные пути развития предусматривались для двух основных групп британских владений – переселенческих колоний, населенных в значительной мере белым населением, и коронных колоний, расположенных в странах Азии и Африки.

С одной стороны, наиболее последовательные либералы сформировали радикальное требование о прекращении колониальной экспансии, уменьшении числа зависимых от Англии территорий, максимально возможном сокращении масштабов империи, вплоть до границ Британских островов. В результате логичным курсом британской имперской политики для многих сторонников экономической либерализации являлась реализация концепции «Малой Англии». Так, многие радикальные фритредеры выступали за полное отделение колоний от метрополии как за предпосылку ее процветания, поскольку идеальной формой политического устройства в духе либеральных доктрин считалось самоуправление.

Взгляды сепаратистов демонстрирует высказывание Дж. Брайта в ходе парламентской дискуссии в марте 1863 г. Он объявил, что не возражает против полного отделения Канады от империи, поскольку это будет лучшим и для нее, и для метрополии[43]. По мнению лидера либералов У. Гладстона, сохранение Канады в составе империи являлось лишь вопросом престижа, но не интересов Великобритании[44]. Заместитель министра колоний в 1860-х гг. Ф. Роджерс отрицал возможность существования общих интересов у Англии и зависимых владений и считал, что «судьбой наших колоний является независимость»[45]. Либеральный оксфордский историк Г. Смит в труде «Империя» (1864 г.) заявлял об отсутствии каких-либо предпосылок экономического, политического или социального характера для дальнейшего сохранения империи[46].

Фритредеры считали колониальные владения потенциальным источником войн и увеличения расходных статей британского бюджета. В письме основателя Лиги против «хлебных законов» Р. Кобдена Р. Гладстону, младшему брату либерального лидера, написанном в 1848 г., приводились примеры неконструктивного использования британского флота в Португалии, Италии и Аргентине. Там, по мнению радикального политика, ни в коей мере не затрагивались британские интересы. Р. Кобден признавал: «Я готов реализовывать принцип свободной торговли в наших будущих отношениях с нашими колониями. И более того. Я всегда подразумевал, что практическое применение этого принципа так упростит сам вопрос, что в дальнейшем станет невозможным продолжение разорительных расходов на колонии, которые мы до сих пор несли»[47].

Особый упор делался на необходимости предоставления полной самостоятельности переселенческим колониям. Они рассматривались как общества европейского образца, способные к самостоятельному решению собственных проблем и, главное, самостоятельной оплате своих нужд. В расчет практически не бралась реальная ситуация, в частности, в австралийских провинциях и Новой Зеландии, где поселения европейцев еще были малочисленными и во многом зависели от поддержки метрополии. Считалось, что освобожденные от опеки метрополии общества могли принести Британии гораздо больше выгоды в торгово-экономическом смысле, нежели зависимые колониальные владения. Фритредеры доказывали данный тезис, опираясь на пример Соединенных Штатов. Об этом свидетельствовали данные, приведенные либеральным политиком лордом Молесвортом в ходе его выступления в британском парламенте 25 июля 1848 г. По его сведениям, бывшие североамериканские колонии Англии после получения независимости стали одним из наиболее выгодных торговых партнеров для бывшей метрополии. В 1844 г. они закупили столько же британских товаров, сколько все ее колониальные владения вместе взятые (на сумму в 8 млн фунтов стерлингов), и приняли гораздо больше эмигрантов, чем британские переселенческие колонии. Австралийская провинция Новый Южный Уэльс существенно уменьшила заимствования из британского бюджета, получив в 1843 г. право на избрание представительных органов[48]. Закономерным стал и вывод, сделанный политиком: «Чем большую степень самоуправления имеют колонии, и чем меньше степень вмешательства в их внутренние дела со стороны министерства колоний, тем более экономно и правильно колонии управляются»[49]. Лорд призвал дать право на самоуправление хотя бы тем колониям, которые представили об этом прошение. Таким образом, фритредерская Великобритания, по мнению лорда Молесворта, должна была сохранить единственную форму связей со своими колониями в виде свободной торговли с ними. Независимость, в первую очередь, предполагалось предоставить таким странам, как Новая Зеландия, южная и западная провинции Австралии, Капская колония, составившим в дальнейшем ядро Британского Содружества Наций.

Лорд Молесворт подсчитал даже расходы на содержание британских колониальных владений. В своей речи в британском парламенте он отметил: «Расходы Великобритании на колонии и доходы от экспорта в них соотносятся как девять шиллингов к одному фунту. Другими словами, за каждый товар, за который наши торговцы получают в колониях фунт, нация платит девять шиллингов, в сущности, большая часть нашей торговли с колониями представляет собой товары, которые вывозятся для того, чтобы оплатить расходы на наши учреждения в колониях»[50].

Философской базой либеральных принципов невмешательства и свободы торговли было предположение о том, что максимальная выгода для общества может быть достигнута лишь путем участия его членов в свободной конкурентной борьбе, освобожденной от разного рода регулировок и ограничений. Антропоцентричная по своей природе либеральная идея объединялась с традиционным протестантским духом и постулировала надежду на собственные силы в качестве доминанты индивидуальной жизни и государственной политики. Однако многим британцам не импонировал практический подход либеральных политиков к колониальным проблемам, использование исключительно экономических критериев в оценке полезности колоний. Против тотальной экономизации колониальной проблематики выступал в конце 1860-х гг. известный публицист и историк Дж. Фруд, писавший: «Люди, которые не привыкли ценить то, что они не могут взвесить или подсчитать, вывели общую сумму расходов, которые мы несем во благо колоний, но оказались полностью неспособными определить денежный эквивалент для взаимоотношений, когда-то считавшихся столь ценными»[51]. Критикуя либеральную внешнюю политику, лидер консерваторов Б. Дизраэли заявлял в 1832 г.:

«Внешняя политика нынешнего правительства приведет к потере нашего господства над морями, уничтожению торговли, и, в конце концов, нашей страны»[52]. Рост популярности сепаратистских настроений критиковал еще в 1849 г. известный политик лорд Грей, занимавший в 1846–1852 гг. пост министра колоний. В одном из своих писем он назвал стремление избавиться от колоний «наиболее ошибочной и недальновидной политикой», которая тем не менее получила одобрение части членов палаты общин и некоторых влиятельных особ[53].

Однако следует отметить, что на позициях сепаратизма в середине XIX в. находилась лишь небольшая группа общественных и политических деятелей. Несмотря на резкую критику колониальной системы, практически никто из ведущих политических деятелей страны не выступал за ее полную и немедленную ликвидацию. Возможность получения полной независимости рассматривалась в отдаленной перспективе, когда колонии смогут сровняться с Великобританией по уровню экономического развития и количеству населения. В то же время значительная часть британских политиков и ученых выступала с позиций признания необходимости реформирования колониальной системы в соответствии с требованиями времени. Несмотря на распространение свободной торговли, империя продолжала сохранять в глазах современников ряд преимуществ экономического характера: позволяла расширить число зарубежных рынков, гарантировала существование хоть и незначительного, но постоянного числа покупателей в лице англо-саксонских поселенцев. Наконец, в ближайшем будущем члены «белой империи» могли составить обширную зону свободной торговли.

Существовал ряд теорий, в которых выстраивалась идеальная модель взаимоотношений Великобритании с зависимыми владениями. Так, значительное распространение в первой половине XIX в. получили взгляды колониальных реформаторов во главе с Э. Уэйкфилдом, английским экономистом и политическим деятелем, выдвинувшим теорию так называемой «систематической колонизации». В своих трудах Уэйкфилд отмечал, что быстрому развитию Великобритании препятствуют избыток капитала и рабочей силы. Логичным выводом представлялось стимулирование эмиграции из метрополии в ее колониальные владения. Также предлагалось повысить стоимость земли в колониальных владениях – увеличение средств в колониях стимулировало бы их развитие, британский капитал нашел новое применение, а высокая цена на землю создала бы значительную прослойку наемных тружеников для ее возделывания[54].

Широкий общественный резонанс данному проекту обеспечила попытка реализовать его на практике. 12 мая 1837 г. Уэйкфилд учредил Новозеландскую ассоциацию для организации массового переселения на остров. Позиция Уэйкфилда в отношении британских антиподов отличалась новизной, ведь ранее Австралия заселялась в основном ссыльными каторжниками. Тысячам людей был предоставлен бесплатный проезд, чтобы обеспечить рабочей силой обработку земли состоятельных владельцев. 4 января 1840 г. в Веллингтоне высадилась группа представителей ассоциации, а 22 января прибыли первые поселенцы. Поселения были основаны в районах Веллингтона и Нью-Плимута (1840 г.), Уангануи и Нельсона (1841 г.). Немного позже возникли поселения дочерних компаний, ассоциации Отаго – в Данидине (1848 г.) и ассоциации Кентербери – в Крайстчерче (1850 г.), носившие характер религиозных общин.

Британских официальных лиц беспокоила претензия сторонников Уэйкфилда на монопольное владение новозеландскими землями. Поэтому спустя неделю после прибытия первых иммигрантов в 1840 г. капитан У. Гобсон, представитель британской короны, высадился в Новой Зеландии и начал переговоры с вождями маори о заключении договора. В результате переговоров 6 февраля 1840 г. был заключен договор, в соответствии с которым маори признали верховную власть королевы Виктории, получив от нее обещание защиты и подтверждение прав собственности на их земли. 21 мая 1840 г. Гобсон официально провозгласил британский суверенитет над Новой Зеландией, которая объявлялась территорией, зависимой от Нового Южного Уэльса.

Проект Уэйкфилда был реализован только в австралийских провинциях Виктория и Южная Австралия, а также в Новой Зеландии. Ряд поселений, основанных ассоциацией Уэйкфилда и ее дочерними компаниями, заложили основу для колонизации южных владений Британской империи. Однако еще больший поток эмигрантов был привлечен в Австралию открытием месторождения золота в этой стране. Что касается Канады и Южной Африки, то в этих переселенческих колониях схема Уэйкфилда не применялась вообще.

Проблемы развития колоний рассматривал авторитетнейший экономист Великобритании первой половины XIX в., теоретик либерализма Д. С. Милль. В своем фундаментальном труде «Принципы политической экономии» (1848 г.) Милль рассмотрел экономические выгоды, которые может получить Англия от зависимых владений. Для либерального экономиста колонии представлялись, в русле идей Уэйкфилда, как места возможного расселения избыточного населения Британских островов. «Вывоз рабочей силы и капитала из старых стран в новые, из мест, где их продуктивная сила низка туда, где она повышается, во много раз увеличивает совокупную продукцию рабочей силы и капитала всего мира», – отмечал ученый[55]. Однако важнейшим принципом, на которым настаивал Милль, являлось государственное проведение процесса колонизации, эмиграция, оплачиваемая и обеспечиваемая за счет правительственных средств с целью достижения ее максимальной эффективности. В таком аспекте, как утверждал Д. С. Милль, «не должно существовать колебаний относительно признания того, что колонизация, в современных условиях, является лучшим деловым предприятием, в котором мог бы принять участие капитал старой и богатой страны»[56]. Таким образом, полезность колониальные владения представляли и как место вложения избыточного капитала промышленной Великобритании. Такой подход перекликается с концепциями империализма, предложенными в конце XIX – начале XX в. Д. Гобсоном и В. И. Лениным.

На основе различных предложений о реформировании внутриимперских отношений в метрополии формулировались различные практические схемы изменений во внутриимперских отношениях. Так, в 1865 г. лорд Генри Тринг, советник министерства внутренних дел, разработал проект развития взаимоотношений между колонистами и метрополией на различных стадиях. По мнению автора, на начальном этапе колонисты, заселяющие на свой страх и риск неосвоенные территории, должны сохранять теснейшие связи с метрополией и признавать ее право на распоряжение делами колонистов. Передача колонистам права на представительное правление являлась лишь промежуточным этапом на пути получения ими полной независимости. Предусматривалось сохранение полномочий короны преимущественно в сфере экономики. После получения независимости колонии не имели права отказываться от каких-либо заключенных ранее контрактов; колонии не имели права вводить дифференцированные тарифы на товары из британских владений; колонии не должны были предоставлять иностранным подданным права, которых еще не имели британские подданные[57].

Мнение о необходимости изменений экономических принципов существования «белой империи» поддерживала большая часть политической элиты страны. Деятельность британских кабинетов в середине XIX в. отличал прагматический подход. Либеральную идею империи и основные направления колониальной политики наиболее точно выразил в своей программной речи в палате общин 8 февраля 1850 г. премьер-министр вигского правительства лорд Дж. Рассел. Он призвал передать переселенческим колониям, насколько это возможно, право «управлять своими собственными делами», позволить им увеличивать свое богатство и население, чтобы «внести свой вклад в благополучие мира»[58].

Разграничение между проблемами колониальными и собственно английскими, стремление к максимальному расширению самостоятельности колоний, выраженные в речи премьер-министра, на практике часто выливалось в предоставление колониям довольно значительных прав и преимуществ. Англия не остановила даже постепенное введение Канадой, Новой Зеландией и австралийскими колониями протекционистских таможенных пошлин на ввозимую продукцию, хотя они распространялись и на британские товары. Рынки малонаселенных и относительно слаборазвитых стран «белой империи» не могли представлять значительной экономической привлекательности в эпоху безраздельной гегемонии Англии в мировой торговле. Тем не менее следует отметить, что уже в этот период метрополия была связана с данными рынками поставками сырья и продовольствия. Еще большее значение имело быстрое развитие финансовых операций. Около половины всего инвестированного за границу в 1850—1860-х гг. британского капитала уходило в колонии. В 1869 г. «Банковский журнал» признавал исключительную привлекательность англо-саксонских ценных бумаг, которые «растут в цене одновременно с прогрессом колоний, являются надежными как гранитные скалы, которые лежат в основании земли, не подверженные опасности революций»[59].

Таким образом, период 1850—1860-х гг. можно определить как время господства либеральных принципов и схем в рассмотрении перспектив и путей экономического развития Британской империи. Своеобразное преимущество, полученное Англией как наиболее промышленно развитой страны мира, обусловило отсутствие интереса к совершенствованию и укреплению внутриимперских экономических связей. Формирование имперской идеи в ее экономической составляющей в этот период проходило под определяющим влиянием представителей либерального течения политической мысли.

В имперской идее последней трети XIX в. колониям придается совершенно новое значение для экономики Великобритании. В этот период Англия, как и другие индустриально развитые страны, заново открыла для себя безграничные возможности и перспективы, заложенные в азиатских и африканских странах. В задачи данного исследования не входит определение реальной экономической выгоды, извлекавшейся англичанами из зависимых владений. Жители викторианской Англии могли владеть ограниченной или искаженной информацией о странах, входивших в состав империи, проявлять неоправданный оптимизм или излишний скептицизм в вопросах о возможности их экономической эксплуатации и развития. Тем не менее в теоретических построениях последних десятилетий XIX в. в имперской идее будущее Великобритании начинает тесным образом связываться с периферией цивилизованного мира.

В это время на имперскую идею и политику начинают оказывать воздействие разнообразные факторы. Прежде всего, к этому времени экспедициями Д. Ливингстона, Г. Стэнли и других исследователей для европейцев были открыты неведомые ранее территории Африки. Улучшение средств коммуникации и развитие железнодорожного строительства позволяло перейти к контролю не только над прибрежными и островными районами Азии и Африки, которые и составляли большую часть британских владений в середине XIX в., но и закрепиться на хинтерландах, внутренних территориях. Таким образом, наука сыграла значительную роль в изменении представлений англичан об окружавшем их мире, а новые технологии облегчили его завоевание.

Появившимся возможностям поиска и открытия новых земель соответствовал и мощный стимул, ускоривший этот процесс. Казалось, что более активная колониальная политика позволит решить актуальные экономические проблемы индустриального общества. Такая перемена в значительной степени связана с тем, что во второй половине 1870-х гг. усиливались негативные тенденции в экономическом развитии Англии, знаменуя начало кризисного для английской экономики этапа. У современников экономическая ситуация 1873–1896 гг. получила название «Великая Депрессия». Этот период в экономическом плане характеризовался перманентным кризисом в сельском хозяйстве, замедлением темпов роста в некоторых отраслях промышленности, падением цен на промышленные товары, ростом безработицы[60]. Несомненно, из-за резкого контраста с периодом бурного экономического роста, отмечавшегося в 1850—1860-х гг., такая ситуация оказалась одним из важнейших факторов, повлиявших на рассеивание атмосферы процветания и ослабление позиций либеральных идей в обществе.

Непривычная для викторианской Англии ситуация наблюдалась и в международной торговле. «Мастерская мира», которая в силу своего передового промышленного развития традиционно снабжала своими изделиями европейские страны, начала вытесняться с привычных рынков при помощи протекционистских тарифов. США, а за ними Франция и Германия решительно продемонстрировали, что приоритетом их экономической политики является развитие национальных экономик и отказались от принятия политики свободной торговли. Вместе с тем значение внешней торговли для Англии в последней трети XIX в. продолжало возрастать. Продолжался процесс индустриализации, в результате промышленность страны, в основном ориентированная на экспорт, требовала постоянных поставок сырья и обширных рынков сбыта готовой продукции. В Англии продолжалось увеличение объемов промышленной продукции, хоть и не такими быстрыми темпами, как в Германии и США. В результате с 1870-х гг. начинает возрастать отрицательный баланс во внешней торговле. В 1875 г. импорт превышал британский экспорт на 92 млн фунтов стерлингов, в 1880 г. – уже на 125 млн фунтов стерлингов. В последние десятилетия XIX в. в силу ряда внутренних и внешних причин Англия постепенно утрачивала свою торгово-промышленную монополию и исключительное положение в мировой экономической системе.

На повестке дня в стране стояла проблема рынков, гарантировавших бесперебойное снабжение промышленности страны сырьем и материалами и поглощение излишков промышленной продукции в периоды перепроизводства. Таможенная политика, охранявшая рынки европейских стран, заставляла обратить внимание на неразработанные до сих пор возможности рынков Азии и Африки. В 1880 г. ведущая лондонская газета «Таймс» писала: «Земля обширна. Потеря европейского покупателя замещается, все в большей и большей степени, новым спросом из более отдаленных регионов»[61].

Изменению отношения к роли империи в жизни Великобритании в последней трети XIX в. в значительной мере способствовало и появление новых подходов к определению роли государства в экономической деятельности его субъектов. В 1850—1860-х гг. доктрина свободной торговли отводила государству минимальную роль в регулировании частной предпринимательской деятельности. По мере развития конкуренции со стороны Европы и США, повсеместного введения протекционизма, растущих вызовов позиции Англии как передовой индустриальной страны мира, переоценивался потенциал государства, который можно было бы направить на поддержку индивидуального предпринимателя. Появляется идея о том, что «сила государства может и должна быть использована за пределами государства в экономических целях членов этого государства»[62]. Иными словами, предприниматели, представлявшие Британию в различных коронных колониях и нейтральных странах, иногда были не в состоянии выдержать конкуренцию представителей французских или германских деловых кругов, за которыми явно или скрыто стояло государство. Известный журналист Ф. Гринвуд отмечал: «Новые рынки – это постоянный лозунг капитанов нашей промышленности и торговых принцев, и хорошо, что правительство прислушивается к подобным требованиям»[63].

Коммерческие интересы британских подданных в азиатских и африканских странах неукоснительно соблюдались как в 1850—1860-х гг., так и в последние десятилетия XIX в. Известно, что британское правительство в 1856 г. начало войну с Китаем, стремясь обеспечить беспрепятственный доступ индийского опиума на рынки страны. Отказ Турции от выплат по внешнему долгу рассматривался лидером либеральной партии У. Гладстоном как «величайшее из политических преступлений», которое должно было караться адекватными методами[64]. Действия британского правительства во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. были направлены не в последнюю очередь на соблюдение английских экономических интересов на Востоке. «Капитал никогда не будет инвестироваться свободно, если в стране существует возможность возникновения войны в ближайшем будущем», – так оценивал премьер-министр Англии и лидер консервативной партии Б. Дизраэли итоги урегулирования кризиса на Балканах и в Турции во второй половине 1870-х гг.[65]

В последней трети XIX в. активная защита интересов британских деловых кругов превратилась в одну из первоочередных функций правительства, что ярко продемонстрировала политика Великобритании по отношению к Египту. Либеральное правительство У. Гладстона пришло к власти в 1880 г. под лозунгом «дешевая внешняя политика»[66]. Однако банкротство египетского правительства, национальное восстание в Александрии были однозначно восприняты либеральным правительством как непосредственная угроза британским капиталовложениям в стране. Бомбардировкой Александрии и оккупацией Египта правительство Гладстона доказало общественности готовность защищать экономические интересы Англии и ее граждан любыми средствами. Символом перемен стала отставка из кабинета одного из наиболее авторитетных фритредеров Дж. Брайта. Ведь фактически при захвате одного из важнейших в стратегическом и экономическом значении государств Африки Англия действовала в значительной мере в целях охраны интересов держателей египетских акций и всех предпринимателей, заинтересованных в контроле над Суэцким каналом.

Захват Египта в 1882 г. наряду с соображениями политического и стратегического характера был вызван в значительной степени и экономическими причинами. Однако при этом проявилась одна из характерных особенностей британской имперской политики – стремление завуалировать экономические цели политической, этической, религиозной или любой иной риторикой. В середине 1880-х гг., да и в более позднее время, в обстановке борьбы за раздел мира открытая демонстрация коммерческих интересов и стремлений не приветствовалась. Еще в 1877 г. на страницах журнала «Девятнадцатое столетие» известный политолог профессор Е. Дайси заявлял о том, что интересы бизнеса требуют оккупации Египта, что это будут приветствовать держатели акций в Великобритании, и египетские крестьяне-феллахи[67]. Однако в официальной версии данных событий акценты были смещены. Согласно высказыванию лорда Кромера, первого вице-короля Египта, британская оккупация являлась необходимой для страны, в которой «армия взбунтовалась, казначейство обанкротилось, все ветви власти находились в состоянии коллапса»[68].

Однако необходимо отметить, что непосредственное выступление государства в защиту интересов своих граждан, сопровождаемое аннексиями, войнами и дипломатическими столкновениями с другими европейскими странами, как было в случае с Египтом, считалось в Великобритании нежелательным вариантом развития событий. Большей части британских государственных деятелей импонировала схема постепенного подчинения слаборазвитых стран. Стремление сочетать расширение Британской империи с экономией государственных расходов, избегать нападок оппозиции в стране и протестов из-за рубежа в случае военных операций привели к распространению системы привилегированных компаний, получавших права на разработку ресурсов и управление африканскими территориями. В атмосфере активизировавшейся после Берлинской конференции 1884–1885 гг. «схватки за Африку» именно компании стали средством для проведения не только «бумажной», но и «эффективной» оккупации стран континента.

Роль привилегированных компаний в развитии Британской империи своеобразно отражалась в имперской идее. Официально компании считались частными предприятиями, однако многочисленные примеры свидетельствовали об оказании им прямой материальной и военной помощи со стороны государства, так как их целью было обеспечение имперских интересов Великобритании. В частности, на Британскую восточноафриканскую компанию возлагалась задача установления линии британских коммуникаций от Капской колонии до Нила[69]. Тем не менее подчеркивалось невмешательство государственных чиновников в дела компаний. Это позволяло подтвердить основной аргумент в пользу их существования: государство и непосредственно налогоплательщики не несут бремени финансовых затрат на сохранение и развитие новых земель. Как отмечал современник описываемых событий британский историк X. Эджертон, британское казначейство никогда не предоставило бы тех сумм, которые были необходимы для развития подконтрольных стран[70]. Однако, в свою очередь, государственное одобрение деятельности компаний гарантировало им приток капиталов и увеличение числа акционеров.

Следует отметить, что сами представители компаний стремились распространить мнение о великой гуманитарной миссии, которую несут компании в отсталых странах. Во всех хартиях, дававшихся компаниям, присутствовало требование «хорошего управления» и развития подконтрольных территорий. В обязанность Британской компании Южной Африки вменялась забота о коренном населении, сохранение мира и порядка, уважения местных законов и верований[71]. Целью их основания называлось «продвижение цивилизации в Африке»[72]. Нельзя отрицать, что на протяжении последней трети XIX в. компании неоднократно попадали в центр общественного внимания благодаря отнюдь не филантропическим мероприятиям: локальным войнам, карательным операциям. Однако не всегда точная информация с мест, а также укрепившийся вокруг компаний ореол проводников «национальной» политики осложняли критику противников системы в целом и коммерческих конкурентов в частности[73]. Почетная миссия привилегированных компаний по развитию торговли и цивилизации стала неотъемлемой частью имперской идеи в последние десятилетия XIX в.

По мере нарастания кризисных явлений в британской экономике открытие новых рынков и использование потенциала «зависимой империи» для решения экономических проблем становятся первоочередными задачами имперской политики. Выступления политических и общественных деятелей, художественные и публицистические произведения конца XIX в. демонстрируют убежденность англичан в том, что британские колонии являются источником богатства для метрополии. Так, ценность Восточной Африки заключалась как в природном богатстве, так и в довольно благоприятном климате. «Таймс» писала: «Наши путешественники сообщают, что регион дает перспективы для быстрого развития и пригоден для расселения европейцев»[74]. Экономическое значение Южной Африки было переоценено в последние десятилетия XIX в. В этот период открытие золотых рудников Ранда привлекло к южноафриканским республикам внимание британских предпринимателей, настаивавших на установлении жесткого контроля Великобритании над регионом[75]. Многообещающим в экономическом плане представлялась и Юго-Восточная Азия. В журнале «Девятнадцатое столетие» отмечалось: «Внимание наших исследователей, дипломатов, торговцев сейчас приковано к населенному и плодородному региону Юго-Восточной Азии, где открываются новые рынки для конкуренции между Англией и Францией»[76]. Высоко котировались и рынки Китая. Эта страна, с ее многочисленным населением и богатыми природными ресурсами, имела, по мнению британцев, блестящие перспективы для развития торговли[77]. Таким образом, каждый регион Азии и Африки приобретал в глазах викторианцев определенные немаловажные преимущества. Необходимость экспансии среди «нецивилизованных» народов практически не вызывала сомнений у представителей различных политических течений. Как отмечал видный колониальный администратор лорд Лугард, чтобы благоприятствовать росту торговли страны и найти место приложения для излишков промышленности и избыточного населения страны «наиболее дальновидные государственные деятели и предприниматели проповедуют колониальную экспансию»[78]. Таким образом, в Великобритании, как и во многих континентальных державах, увеличивается число сторонников новой политики, предусматривавшей развитие торговли и увеличения благосостояния страны за счет силового открытия новых рынков и завоевания новых покупателей.

Традиционно распространение английской власти на «нецивилизованные» страны представлялось как альтруистическая политика приобщения отсталых обществ к передовой культуре. По мнению современников, Британия представляла собой образец прогресса в политической, экономической сферах и была призвана передавать свой опыт другим. Согласно теории ведущего британского социолога конца XIX в. Б. Кидда, западные нации должны были занимать господствующее положение как благодаря «расовому преобладанию», так и из-за достигнутой степени «социальной эффективности»[79]. Следовательно, англичанам присваивалось не только моральное призвание, но и право на перестройку иных обществ, на извлечение природных богатств, которыми последние воспользоваться не в состоянии. Рассуждая о будущем Британской Индии, известный журналист М. Таунсенд весьма скептически оценивал способность индийцев к прогрессу. На его взгляд, жители Индии «за три тысячи лет не достигли ни одной победы над природой, не подняли науку на более высокий уровень, не разработали новую, способную давать результаты социальную идею, не усовершенствовали стиль жизни»[80]. Безусловная вера европейцев в силу прогресса, в способность западных рас привить туземцам совершенно новые ценности и систему социальных отношений нередко вызывала ломку традиционных, сложившихся за века, укладов обществ Азии и Африки.

На самом высшем уровне ведущие государственные деятели последней трети XIX в., члены как консервативных, так и либеральных правительств внесли свой вклад в процесс переоценки роли коронных колоний и зависимых территорий в экономическом процветании страны. В своих выступлениях лидеры британской нации санкционировали активную разработку экономических потенциалов «зависимой империи». Практически вне зависимости от реальной полезности британских владений в Азии и Африке на эту часть империи возлагались значительные надежды. Подобные взгляды четко выразил обозреватель ведущей британской газеты: «Какой бы ни была торговая и экономическая ценность Центральной Африки, мы не можем, имея столько много энергичных конкурентов, отказываться от владения любой страной, которая может представить новое поле для коммерческих предприятий»[81]. В кризисные 1880—1890-е гг. империя начинает восприниматься как своеобразный спасательный круг, необходимый Британии для того, чтобы уцелеть в бурном море экономической конкуренции. Этот мотив слышен во многих выступлениях лорда Солсбери, лидера консервативной партии с 1880 г. В своей речи в Брэдфорде в мае 1896 г. он объявил о том, что правительство должно принять на себя новую ответственность по открытию рынков среди «полуцивилизованных наций», что жизненно необходимо для промышленности страны[82]. В идеологии консервативной партии интересы торговли, открытие новых рынков и защита старых становились приоритетными направлениями деятельности государственных учреждений, с успехом реализовывались консервативными правительствами. Отметалась сама возможность существования перенаселенных Британских островов, хотя бы на день отрезанных от зависимых территорий[83].

Следует отметить, что, несмотря на крайне незначительное число реально эмигрировавших в страны Азии и Африки англичан, требование о расширении поля для эмиграции было постоянным. Еще в феврале 1870 г. королеве Виктории была подана петиция 100 тыс. английских рабочих. Согласно тексту петиции рабочие были обеспокоены тем, что королеве «советуют отказаться от колоний, имеющих миллионы акров земли, которые могли бы быть использованы с прибылью и для колоний, и для нас самих, как область для эмиграции»[84]. О необходимости спонсируемой государством экспансии ратовал специальный комитет по колонизации, работавший в конце 1880-х гг.[85] Правда, уже некоторые современники отмечали невозможность основывать постоянные поселения европейцев на большей части приобретенных территории из-за особенностей местного климата[86]. Либеральный ученый, автор классического труда «Империализм», Дж. Гобсон в своем критическом исследовании отмечал, что практически ни на одной из имперских территорий, приобретенных с 1870 г., не образовалось значительного английского поселения, и «весьма сомнительно, чтобы подобные поселения могли возникнуть»[87]. Однако нельзя не признать значение идеи обеспечения возможностей для эмиграции в имперской идеологии.

На изменение общественного мнения в отношении к колониальным владениям страны значительное влияние оказала мировая экономическая ситуация последней трети XIX в. Одной из ее особенностей оказалось стремление промышленных лидеров государств обеспечить себя надежными рынками. В середине XIX в. Англия обладала передовой промышленностью и самым большим флотом, получив, таким образом, карт-бланш на колониальные захваты. В последней трети XIX в. стал очевидным растущий интерес европейских держав к независимым и даже находившимся в сфере британского контроля территориям. Английское общество узнавало об угрозе иностранной конкуренции из огромного количества памфлетов с грозными названиями, например, «Как нас бьют на международных рынках», «Падение нашей промышленности», «Конкуренция иностранцев», «Отступление по всей линии»[88]. На смену космополитизму свободной торговли в Англии приходит новый принцип: торговля следует за флагом. Лучшим способом для расширения торговли начинает считаться расширение территориальных границ. Ведь европейские страны предпочли пойти по пути колониальных захватов, в которых преуспела Англия, отвергнув предложенную фритредерами схему свободных экономических отношений.

Конкуренция европейских держав и необходимость предпринимать ответные меры во благо процветания Англии и всей империи нашли свое отражение в имперской идее и стали сильнейшим стимулом к проведению активной колониальной политики. Особенно настораживал деловые британские круги бурный экономический рост Германской империи, а также поддержка немецких экспансионистов со стороны правительства. Королевская комиссия по изучению причин упадка британской торговли и промышленности (1886 г.) одной из наиболее значительных причин кризиса назвала германскую конкуренцию. В заключительном отчете комиссии говорилось: «В каждой части земного шара ощущается настойчивость и предприимчивость немцев»[89]. В этот период приобретение одной страной новых территорий начинает рассматриваться как ущерб или угроза для другой, провоцирование конфликтов и приближение вероятности войны. Общественная тревога подогревалась экспансионистскими речами и пессимистическими прогнозами о судьбе страны. «Каждая миля территории и каждый возможный покупатель, захваченные нашими конкурентами, потеряны для нас», – предупреждали сторонники имперской экспансии[90].

Следует отметить, что вступление англичан в «схватку за Африку», активные поиски новых рынков и территориальные захваты по возможности преподносились общественному мнению как стремление Англии сохранить систему «открытых дверей» в слаборазвитых странах, равные возможности для предпринимателей всех стран. При помощи официальной экономической доктрины активная колониальная политика трактовалась как попытка сохранить и по возможности расширить сферу свободной торговли. В английском обществе существовало опасение, подкреплявшееся фактами, что протекционистские державы не замедлят распространить свою тарифную политику и на захваченные территории. Этим будет фактически закрыт доступ Великобритании к значительной части мировых рынков. Именно необходимость сохранить систему «открытых дверей», как гласила официальная версия, заставила британских политиков забыть о решении не расширять границы империи на тропические районы Африки[91]. В этом аспекте весьма интересным является замечание, сделанное премьер-министром лордом Солсбери французскому послу в 1897 г.: «Если бы вы не были такими упорными протекционистами, то и мы бы не стремились аннексировать территории»[92]. Стремление Солсбери придерживаться традиционной практики экономического проникновения прослеживается во многих его высказываниях. Анализируя территориальный спор, возникший между Великобританией и Францией вокруг Западной Африки в 1898 г., премьер-министр отмечал: «Нашей целью является не территория, а возможности для торговли»[93]. Солсбери был готов пойти на уступки французам, если те, в свою очередь, обеспечат привилегии для британской торговли в регионе. Подобную мысль выразил известный колониальный администратор Г. Джонстон во время лекции в Колониальном институте. Он заявил, что «если бы свободная торговля являлась общим принципом для всех наций мира, то нашим торговцам было бы безразлично, какая из великих держав контролирует новые рынки для нашей коммерции»[94].

Необходимо отметить и огромное влияние, которое оказывали сведения о реальных или, скорее всего, предполагаемых, богатствах неизведанных стран на взгляды британцев конца XIX в. Художественные и публицистические произведения, заметки путешественников, а то и простые выдумки будоражили воображение более чем статистические выкладки парламентских комиссий или экономические труды. Например, произведение Р. Хаггарда «Копи царя Соломона» (1885 г.) давало вполне определенный и довольно привлекательный образ тропической Южной Африки. Отправляясь на захват земель в междуречье Замбези и Лимпопо, британские искатели верили, что эти земли богаты золотом, что именно там находится таинственная страна Офир[95]. Один из наиболее известных путешественников своего времени Генри Мортон Стэнли в путевых заметках постоянно подчеркивал огромный экономический потенциал, заложенный на африканском континенте. Он писал: «Каждая новая черта роскошной природы все более доказывала, что тут давно пора приложить труд и помощь цивилизации, что, прежде всего, надо построить железные дороги…»[96]

Наряду с миссионерами, солдатами в ранг «первопроходцев» Британской империи заносились и деловые люди, предприниматели. Ярким примером бизнесмена нового поколения, сделавшего состояние в южноафриканских колониях, стал Сесил Родс, мультимиллионер к 35 годам. Глава алмазной монополии «Де Бирс» и привилегированной южноафриканской компании, он занимался и активной политической деятельностью. Всего же Родс, «герой империи», как назвал его лорд Солсбери, расширил территорию империи на многие тысячи миль[97].

Государственные деятели, такие как лорд Солсбери и иные сторонники «мирного проникновения», придавали большое значение деятельности британских предпринимателей, инженеров, врачей и миссионеров в колониях. Солсбери заявлял: «Однажды получив неограниченное право доступа, через несколько лет вы будете править, даже не обнажив меча»[98]. Идеи мирного проникновения отстаивали и политики, оставшиеся верными принципам невмешательства и свободной торговли. Так, экономист-фритредер Дж. Армитаж-Смит утверждал, что в конкуренции на нейтральных рынках Великобритания должна в первую очередь полагаться на деловые способности, мастерство и энергию своих граждан[99]. Беспокойство за сохранение лидирующей позиции Великобритании на мировых рынках должно было заставить промышленников быть более энергичными, готовыми к постоянному усовершенствованию и внедрению новых процессов, более предприимчивыми.

Таким образом, на протяжении последней трети XIX в., в новых для Англии обстоятельствах затяжного экономического кризиса активизируется как экспансия, так и разработка новых и имеющихся территорий Азии и Африки. Закрепляется и приобретает все большее распространение идея о крайней экономической полезности колоний для процветания метрополии.

В последней трети XIX в. произошли значительные изменения и в системе взглядов англичан на роль и место самоуправляющихся колоний в системе Британской империи. Особенности социально-экономического развития Англии и колоний, перемены в расстановке сил на мировой арене, новые тенденции в международных экономических отношениях нашли свое отражение в имперской идее. Весь XIX в. продолжались дискуссии вокруг экономических преимуществ, получаемых Англией от колониальных владений, и путей развития экономических отношений в рамках «белой империи». Новой тенденцией, отличавшей имперскую идеологию в последней трети XIX в. от предшествующего периода, стало постепенное, но неуклонное повышение оценок экономической полезности самоуправляющихся колоний.

Идея о развитии экономических связей между Великобританией и ее самоуправляющимися колониями была сформирована в качестве одного из путей преодоления кризисных явлений в метрополии. Следует отметить, что к началу 1880-х гг. некоторые переселенческие колонии уже довольно далеко продвинулись по пути экономического развития. При активной поддержке государства в Канаде, Новой Зеландии, австралийских провинциях развивалось сельское хозяйство, добывающая и перерабатывающая промышленность. Переселенческие колонии и Вест-Индия начали поставлять в Англию необходимое ей продовольствие в достаточно больших количествах. Усовершенствование парового двигателя и проведение в колониях железных дорог ускорило и удешевило процесс перевозки, а телеграфные линии – передачи информации. Таким образом, в последние десятилетия XIX в. самоуправляющиеся колонии уже мало напоминали бремя для финансов метрополии. Такая ситуация способствовала переоценке перспектив сотрудничества метрополии и колоний в экономической сфере.

Своеобразным толчком к распространению первых экономических концепций протекционистского характера в Великобритании стал кризис 1878–1879 гг. По своей продолжительности, размерам и интенсивности этот кризис был самым тяжелым из всех, которые до сих пор ей пришлось пережить. К тому же он совпал по времени с очередным повышением пошлин в ряде протекционистских государств – Франции, США. В это время впервые под сомнение была поставлена доктрина свободной торговли. Постепенно начинает возрастать популярность новых принципов: расширения участия государства в регулировании экономической сферы, преодоления кризисных явлений в торговле и промышленности за счет проведения протекционистской политики, более широкого использования потенциала Британской империи.

Вопрос об изменениях в экономической политике страны с особой остротой встал в 1879 г., когда в результате неурожаев и увеличения импорта пшеницы сельское хозяйство Великобритании очутилось в крайне тяжелом положении. Тщательно избегая термина «протекционизм», представители фермеров и некоторые из членов парламента начали агитацию за «свободную и справедливую» торговлю. По мнению сторонников «справедливой торговли», она была призвана защитить экономику страны от конкуренции европейских государств и США, отнюдь не спешивших присоединиться к свободному рынку[100].

Символом меняющихся настроений стало учреждение в мае 1881 г. Национальной Лиги справедливой торговли. Программа Лиги включала 2 ключевых момента: концепцию «возмездия» в отношении иностранной торговли и новую экономическую политику для империи. С одной стороны, на иностранные товары предлагалось ввести пошлины. Однако пошлины должны были распределяться избирательно – выступать в качестве «возмездия» тем государствам, которые поддерживали протекционистские барьеры против Англии[101]. С другой стороны, продукция из колоний должна была допускаться в страну беспошлинно. Более того, подчеркивалась необходимость стимулировать экономическое развитие самоуправляющихся колоний, обеспечив приток капиталов, квалифицированной рабочей силы и помощь в развитии промышленности. Согласно мнению современного экономиста лорда Фаррера, Лига предлагала «великую национальную политику», направленную на то, чтобы улучшить отношения между Великобританией и «нашими великими, говорящими по-английски и пользующимися самоуправлением колониями»[102].

В число активных участников Лиги входили члены парламента и общественные деятели, в том числе лорд Рандольф Черчилль, один из наиболее влиятельных и перспективных членов консервативной партии, отец одного из выдающихся политических деятелей Великобритании Уинстона Черчилля. Поддержка протекционистски настроенных парламентариев оказалась весьма своевременной для консервативного правительства во главе с лордом Солсбери, пришедшего к власти в 1886 г. К середине 1880-х гг. сторонники справедливой торговли представляли собой довольно влиятельную группу. Об этом говорит тот факт, что в 1880-х гг. консервативные ассоциации Англии и Шотландии неоднократно принимали резолюции о желательности перемен в официальной экономической политике[103].

Протеционистские идеи находили отклик и на более высоких уровнях. Характерно, что 4 члена королевской комиссии по расследованию причин депрессии в торговле и промышленности представили так называемый «Отчет меньшинства» (1886 г.). В нем было предложено вернуться к протекционизму в форме введения пошлин на импортируемые из иностранных государств изделия, при установлении льготного режима для колониальной продукции. И, что более важно, было внесено предложение о том, чтобы Соединенное Королевство укрепило свои экономические связи с переселенческими колониями официальным основанием простого таможенного или имперского таможенного союза[104].

Основные проекты экономического союза, рассматривавшиеся в последней трети XIX в., можно подразделить на 3 группы.

1. Простой таможенный союз предполагал принятие колониями существовавшей в Англии системы невысоких, не имевших охранительного характера пошлин[105]. Эта схема требовала наибольших уступок со стороны колоний, которым пришлось бы существенно снизить свои тарифы.

2. Имперский таможенный союз у современников именовался «Золлверейн» (Zollverein) по аналогии с экономическим объединением германских государств[106]. Этот вид союза предполагал, что Англия и колонии перейдут к свободной торговле в рамках империи, однако введут общий протекционистский тариф для товаров иных государств. Пропаганде этого вида объединения посвятили себя сторонники справедливой торговли, организовавшие после распада своей организации Лигу торговли объединенной империи. Однако реализация этого предложения требовала от Англии отказа от традиционной экономической политики.

3. Рассматривался и средний путь, предполагавший улучшение экономических взаимоотношений между членами «белой империи» за счет снижения пошлин на ввоз британской продукции со стороны колоний. В ответ Англия могла бы немного повысить пошлины на импорт иностранных товаров, дублировавших колониальные[107].

Дискуссии о путях развития внутриимперских экономических отношений, проходившие в последней трети XIX в., так или иначе были связаны с выбором одного из 3 проектов союза. За изменение традиционного экономического курса выступали, прежде всего, представители британской тяжелой промышленности. Владельцы металлургических предприятий были заинтересованы в повышении ввозных пошлин на сталь с целью ограждения от конкуренции со стороны Германии и США. В определенной степени надежды на улучшение своего положения с введением тарифов связывали британские фермеры, продукция которых вытеснялась с отечественного рынка дешевыми импортными сельскохозяйственными продуктами. Среди наиболее авторитетных сторонников протекционистских идей находились известные экономисты У. Каннингхем, П. Эшли, У. Хьюинс[108].

Таким образом, поддержка идей Лиги и протекционизма в целом осуществлялась со стороны различных социальных групп. Показателем популярности новых принципов являются настроения части британских предпринимателей, занятых в отраслях, наиболее затронутых кризисными явлениями. Характеризуя экономическую политику Англии в 80-х гг. XIX в., публицист и общественный деятель Дж. Паркин отмечал рост популярности идеи «справедливой торговли» по мере затягивания промышленной депрессии. Согласно личному свидетельству исследователя, за пересмотр британской экономической политики выступали владельцы большинства предприятий текстильной промышленности в графстве Йоркшир[109]. Новые идеи проникли и в Манчестер, ранее характеризовавшийся радикальным фритредерством, и в центр тяжелой промышленности Бирмингем. Большинством всего в один голос торговая палата Манчестера в 1886 г. отвергла резолюцию о необходимости пересмотра существующей экономической политики[110].

В условиях нараставшей на континенте волны национализма, активного вооружения европейских держав подвергалась критике и надежда фритредеров на гипотетически бесконфликтные и взаимно выгодные международные экономические отношения. Следует отметить, что сторонники протекционизма тесно увязывали проблемы экономического порядка с политическими вопросами, представляя комплексный подход к определению национальных интересов страны. В памфлете «Свободная торговля – истребитель» (1882 г.) британский экономист Р. Рассел назвал «идеальным положением для авантюристов» ситуацию, когда Англия будет полностью зависеть от поставок некоторых видов продукции из иностранных государств[111]. Один из наиболее деятельных сторонников протекционизма, публицист и общественный деятель Дж. Гарвин писал: «Бесконтрольный импорт может иметь лишь один результат – свести остров с относительно небольшим населением и без обширных внутренних территорий к положению государства, никогда не имевшего колоний и не владевшего ни единым акром имперской территории за морями»[112]. С данной точки зрения, следование доктринам свободной торговли в протекционистскую эпоху могло привести в конечном результате к падению престижа Великобритании и ее неспособности выступать в качестве «сильной нации».

Сохранение свободной торговли отвечало интересам ряда экспортоориентированных отраслей в первую очередь легкой и перерабатывающей промышленности, судостроения. Против протекционизма, одним из ожидаемых результатов которого должно было стать повышение цен на продукты питания, выступали британские тред-юнионы. Против изменений в экономической политике страны высказывались и финансисты лондонского финансового центра Сити, чьи позиции в мире в этот период были весьма прочными[113]. На фритредерских позициях оставался и ряд британских экономистов.

Сторонникам сохранения свободной торговли в качестве официальной государственной политики импонировала модель простого таможенного союза. Полностью отрицая возможность экономической интеграции «белой империи» за счет введения протекционизма в Британии, фритредеры отмечали и практическую неосуществимость плана склонить колонии к отказу от охраны своих рынков. Тезис о том, что переселенческие колонии еще в течение длительного времени будут не в состоянии производить всю необходимую населению британских островов продукцию, стал главным аргументом сторонников либеральных идей. Одновременно они не могли не признать прогресса, достигнутого самоуправляющимися колониями, возрастания их роли в британской внешней торговле и инвестиционной привлекательности[114].

Фритредеры отрицали саму возможность изменения экономических взаимоотношений метрополии и колоний при помощи серии законодательных актов. В своих выступлениях и произведениях они акцентировали внимание на связях иного порядка, объединявших Англию и других членов «белой империи». «Общая раса, общий язык, общая религия являются наиболее крепкими узами из всех, когда либо созданных», – писал в исследовании «Тариф и торговля» экономист-фритредер Дж. Рут[115]. Таким образом, сохраняя в качестве приоритета идею развития торговли с европейскими странами, фритредеры переставали воспринимать империю как временное образование, чьей ближайшей перспективой является дезинтеграция. Даже либеральные политики не могли не признать, что «наша колониальная торговля приспосабливается к нашим потребностям, в то время как торговля с иными частями земного шара остается неизменной или сокращается»[116].

Свободная торговля оставалась одним из важнейших принципов идеологии либеральной партии вне зависимости от фракционной принадлежности. За сохранение традиционного курса выступало и подавляющее большинство представителей консервативной партии, не желавших отпугнуть избирателей непопулярными лозунгами. В результате ни одна из английских партий не решалась сконцентрировать агитацию на лозунге «справедливой торговли» или протекционизма в ходе избирательной кампании, несмотря на то что сторонники подобной политики были в рядах как консервативной, так и либеральной партий[117].

Традиционно фритредеры старались придерживаться либеральных принципов и четко разграничивать экономическую и политическую сферы деятельности общества. Однако чистая экономизация фритредерстких доктрин утрачивала свое влияние на новое поколение государственных деятелей, вынужденных действовать в условиях нарастания международного соперничества в экономической сфере, в борьбе за колонии, в наращивании вооружений. Рассмотрение иностранных государств как потенциально враждебных интересам Англии отражало реалии обострившейся международной конкуренции. В последние десятилетия XIX в. общество с готовностью воспринимало идею о том, что внутренние проблемы британской промышленности были отчасти искусственно созданы иностранным законодательством. В результате средством оказания помощи британскому предпринимательству и «возмездия» для соперников оказалась империя.

Таким образом, космополитизм либеральных надежд на свободный общий рынок постепенно сменялся идеей превращения Британской империи в самодостаточное в экономическом плане сообщество. Наиболее четко эту идею выразила газета «Таймс», утверждавшая, что Британская империя «настолько огромна и настолько самодостаточна», что с легкостью может «окружить себя барьером из умеренных тарифов»[118].

Полемика между приверженцами различных течений разворачивалась на страницах британской прессы, проходила и в наиболее традиционной для Англии форме – издании памфлетов и публицистических произведений. В частности, в консервативной «Таймс» публиковались аналитические отчеты авторитетного экономиста, приверженца либерального учения, Р. Гиффена. На основе изучения статистических данных ученый доказывал несостоятельность утверждений о том, что британская торговля уступала свои позиции в мире, хотя и признавал возросшую конкуренцию со стороны Германии[119]. В то же время редакция размещала обозрения развития внутриимперской торговли, представленные сторонниками имперской интеграции. С их точки зрения, наиболее актуальной задачей являлось коммерческое развитие Британской империи как единого целого, способного выстоять в конкурентной борьбе со всем миром[120].

По ходу дискуссий, в конце 1880—1890-х гг. протекционистские идеи приобретали все большее распространение, следуя общей тенденции развития имперской политики страны. Активная колониальная экспансия, широкое обсуждение проблемы имперской федерации, распространение в обществе идеи о «миссии белого человека» в колониях создали благоприятные условия для распространения идеи экономического союза Англии и самоуправляющихся колоний.

Одна из первых попыток вывести идею экономического союза на уровень реальной политики была предпринята на конференции представителей самоуправляющихся колоний, собравшихся в 1887 г. в Лондоне. Само по себе это мероприятие не имело прецедентов в имперской истории. Впервые представители колоний были допущены к обсуждению ряда актуальных проблем общеимперского значения, выработке стратегии развития империи. В ходе конференции стала очевидной вся неоднозначность проблемы имперского экономического союза. В своих выступлениях многие участники конференции так или иначе обращались к этой проблеме. Официально включить обсуждение имперского таможенного союза в повестку дня предлагали представители австралийской провинции Квинсленд и Капской колонии. Однако, несмотря на все инициативы, уже в своей речи на открытии конференции премьер-министр консервативного кабинета лорд Солсбери исключил саму возможность обсуждения вопроса о таможенном союзе как противоречившего всей фискальной политике Великобритании на протяжении 40 лет[121].

Таким образом, при широком распространении идеи экономического союза Англии и колоний в 1880-х гг. реального движения по этому пути не наблюдалось. Реализация этого проекта затронула бы интересы различных слоев населения. Для значительной части англичан протекционизм означал бы в первую очередь подорожание продуктов первой необходимости, снижение уровня жизни, а не гипотетическое усиление мощи и влияния Британской империи. Кроме того, как свидетельствовала статистика, каждое зависимое владение Великобритании устанавливало тарифы, исходя из собственных интересов, и не выказывало стремления жертвовать ими ради расплывчатых имперских идеалов или гегемонии метрополии, о чем неоднократно заявляли британские политики[122].

Возрождение интереса к проблеме экономического союза связано с деятельностью Дж. Чемберлена на посту министра колоний в 1895–1903 гг. Эволюция политических взглядов Чемберлена в определенной мере отражает и изменения, произошедшие в имперской идее в последние десятилетие XIX в. Выходец из деловых кругов Бирмингема и известный предприниматель, с 1873 г. Чемберлен стал мэром города и быстро приобрел широкую популярность благодаря серии социальных реформ. В своих выступлениях в 1870-х гг. он неоднократно называл себя приверженцем фритреда, критиковал экспансионистскую политику консервативного кабинета 1874–1880 гг. В 1886 г. Чемберлен покинул ряды либеральной партии и возглавил группу либерал-юнионистов, выступавших против намерения либералов предоставить самоуправление Ирландии. С этого времени политик выступал в альянсе с консервативной партией, объединив в своей программе социальное реформирование и активную колониальную политику. Именно юнионистская партия (так на рубеже XIX–XX вв. стали называть объединившиеся консервативную партию и группу либерал-юнионистов) стала носителем новой имперской идеи, базовым принципом которой стали консолидация и расширение империи. К середине 1880-х гг. относятся выступления Чемберлена с новой концепцией развития Британской империи, в которой экономическое, политическое и культурное направления были взаимосвязаны и взаимообусловлены. С одной стороны, имперский экономический союз рассматривался Чемберленом как основа для интеграции в политической и военной областях. В своей речи в столичном Канадском клубе 25 марта 1896 г. министр колоний определил приоритетное направление своей политики, заявив, что «подходить к вопросу имперского союза с практической стороны – значит подходить к нему с коммерческой стороны»[123]. Торговая уния являлась, по мнению Чемберлена, необходимым условием образования политической федерации Великобритании и самоуправляющихся колоний, образования единой системы имперской обороны.

С другой стороны, уже с начала 1890-х гг. в выступлениях Чемберлена имперская политика и расширение империи начинают связываться с решением не только экономических, но и социальных проблем Англии, вырисовывая контуры социал-империализма. Именно в активной колониальной политике он видел возможность решить социальные проблемы Великобритании. Чтобы ослабить социальную напряженность в Соединенном Королевстве сторонники этого идейного течения считали необходимым «завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках»[124].

Таким образом, быстрая индустриализация и демократизация Англии заставляли правящие группы проявлять гибкость, приспосабливать существующие институты к новым требованиям. Социальное законодательство и имперские проблемы в последние десятилетия XIX в. представляли собой важнейшие вопросы, решение которых определяло будущее страны, и социал-империализм предлагал их решение в синтезе. Социал-империализм являлся своеобразной попыткой сглаживания противоречий между различными классами британского общества.

Это подтверждает высказывание одного из ведущих консервативных политиков, министра финансов в консервативном правительстве 1886–1892 гг. М. Хикс-Бича, который заявил о необходимости «объединить классы – богатых и бедных, высших и низших – узами социального и политического братства, не преследовать тех, кто может отличаться от нас, но объединяться и сотрудничать в деле обороны религии и наших владений, целостности и превосходства империи»[125].

Однако, как показывали события, в реальности в дискуссиях между протекционистами и фритредерами рабочие чаще выступали на стороне последних, обращавшихся к реалиям повседневной жизни. Угроза повышения цен на предметы первой необходимости, общего удорожания жизни воздействовали намного эффективнее, чем многочисленные заявления Чемберлена о том, что империя служит интересам рабочего класса.

Следует отметить ряд факторов, которые препятствовали практической реализации протеционистских идей, несмотря на огромную популярность Чемберлена и их широкую пропаганду. В частности, в середине 1890-х гг. эпоха «Великой Депрессии» закончилась, началось общее улучшение экономической конъюнктуры. В общественном мнении протекционизм по-прежнему ассоциировался с ухудшением условий жизни. Как признавал сам Чемберлен в 1896 г., «при современном состоянии общественного мнения в Англии она (тарифная реформа. – М. Г) никогда не осуществится»[126]. Кроме того, очевидной целью проекта превращения Британской империи в самообеспечивающийся организм было сохранение господства Англии над зависимыми от нее государствами. Премьер-министр Канады У. Лурье неоднократно указывал на то, что английских политиков во главе с Дж. Чемберленом волновали, прежде всего, интересы родной страны, а не империи в целом[127]. В сущности, идея имперского экономического союза стала вариантом решения внутренних английских проблем за счет использования потенциалов империи. Для того чтобы объединение империи осуществилось на практике, англичанам необходимо было также пойти на определенные жертвы. Однако в конце XIX в. общество оказалось еще не готовым к столь значительным переменам.

В ходе третьей колониальной конференции 1897 г. предложения Чемберлена, связанные с идеей экономического объединения, были встречены без энтузиазма. Однако именно в ходе конференции было принято решение, продемонстрировавшее рост влияния новых идей и имевшее большое пропагандистское значение. По просьбе канадских представителей английское правительство согласилось пойти на отмену торговых договоров с Бельгией и Германией, предоставлявших этим странам преференции в торговле с британскими колониями, аналогичные преференциям на товары английского происхождения. Необходимость отмены договоров была вызвана решением правительства Канады о значительном снижении пошлин только на британские товары. Предпочтение, оказанное Канадой метрополии, а также готовность Англии поставить под угрозу торговлю с Германией и Бельгией ради менее значительного товарооборота с Канадой имело большое значение для развития взаимоотношений метрополии и доминионов в первой половине XX в.

Таким образом, рассмотрение проблемы экономических преимуществ колониальных владений для Великобритании во второй половине XIX в. в значительной мере зависело от основных тенденций торгово-промышленной политики страны и ее участия в мировой конкурентной борьбе. Использовав результаты промышленной революции, в середине XIX в. Англия намного опередила континентальные державы по уровню технической оснащенности своих предприятий, установила контроль над морскими торговыми путями, практически монополизировала экспорт ряда товаров на континент. Принятие доктрины фритреда в этот период демонстрировало стремление к дешевой колониальной политике. В первую очередь предлагалось освободить метрополию от обязательства тратить средства на стимулирование экономического развития переселенческих и коронных колоний, на протекцию колониальных товаров, на развитие внутриимперской торговли.

В сущности, официальная политика фритреда оставалась в силе на всем протяжении второй половины XIX в. Однако в результате продолжительного периода «Великой Депрессии» и обострения международной конкуренции, в начале 1880-х гг. впервые появляются предложения о модернизации системы взаимоотношений Англии и колониальных владений. Так, за основу будущего развития экономических связей внутри «белой империи» была положена схема таможенного союза, которая была призвана обеспечить высокую степень согласованности действий и защиту имперского рынка. Британская империя может и должна стать экономически интегрированным и самодостаточным организмом – таковы были новые принципы, появившиеся в имперской идее. Тем не менее даже на рубеже XIX–XX вв. значительным влиянием продолжало пользоваться модернизированная фритредерская доктрина, в которой признавалась необходимость интеграции империи, но за счет расширения зоны свободной торговли.

Если вопрос об имперском экономическом союзе вызывал в последней трети XIX в. острейшие дискуссии, то необходимость экономического проникновения в страны Азии и Африки практически не оспаривалась. Развернувшаяся с середины 1880-х гг. «схватка за Африку», активность иностранных предпринимателей на азиатских рынках стали серьезным толчком к пересмотру направлений британской экономической политики в странах «третьего мира». Следование принципу поощрения индивидуальной предпринимательской деятельности и минимального расходования бюджетных средств на колониальную экспансию проявилось в создании сети привилегированных компаний. Тем не менее общественное мнение возлагало в первую очередь на государственную власть новые обязанности – обеспечение надежных рынков сырья и сбыта для промышленности метрополии, что свидетельствовало о том значении, которое начало придаваться заокеанским владениям Великобритании в последние десятилетия XIX в.

Глава 2

Имперская политика

Последняя треть XIX в. в исторической науке традиционно рассматривается как период стремительного расширения Британской империи за счет азиатских и африканских стран. Тем не менее в 1840—1860-х гг. власть империи продолжала распространяться на весьма обширные территории. И в этом аспекте имеются значительные расхождения между имперской реальностью и имперской идеей.

Необходимость сохранения зависимых владений в странах Азии и Африки оценивалась в середине XIX в. прежде всего с точки зрения экономической полезности. Вопросы развития имперской экономики не представляли интереса для динамично развивавшегося общества метрополии. Источниками благосостояния Англии считались манчестерские фабрики и корнуоллские шахты, а не тропические леса. Текущую колониальную политику диктовали утилитаризм и принцип жесткой экономии. В середине XIX в. Англия оказалась в уникальной ситуации среди великих держав Европы. Фактически она осталась единственной страной, способной осуществлять широкую колониальную экспансию. В это время другие европейские державы сконцентрировались на решении внутренних проблем, активизировался процесс объединения итальянских и германских государств, в США назревала гражданская война. Передовая промышленность, самый большой флот и внутренняя стабильность обеспечили Англии возможность установления контроля над любым периферийным государством. Тем не менее именно в этот период либеральная идея империи фактически не содержала призыва к территориальной экспансии. Это обуславливалось тем, что официальный Лондон не видел необходимость в установлении формальной власти над очередной населенной туземцами страной, в поддержании своего господства при помощи солдат и администрации. Британскую политику в странах Азии и Африки скорее характеризует следующее высказывание одного из британских политиков: «Англия предпочитает, где это возможно, торговлю без господства, но принимает торговлю с господством, где это необходимо»[128]. Для британских предпринимателей были открыты обширные рынки и вмешательство государственных чиновников, попытки установления государственного контроля рассматривались как помеха установившимся взаимоотношениям с местным населением. Фритредеры особенно ожесточенно доказывали нецелесообразность расходования сил, средств и жизней англичан для захвата бесполезных кусков земли в Богом забытых краях. «У Англии и так уже много чернокожих подданных», – так звучало мнение, с которым была согласна большая часть общества в середине XIX в.[129]. Либеральные лидеры находили недостатки в политическом подчинении туземных территорий. Убежденный фритредер Г. Смит писал о том, что имперская система «основывается на классовых интересах и предрассудках, всегда одерживающих победу над общественным благом»[130].

Экономические преимущества от уже имевшихся в составе империи владений в эпоху свободной торговли считались минимальными. Об этом свидетельствует доклад комиссии, изучавшей положение британских колоний в Западной Африке в 1865 г. Изучив развитие торговли с зависимыми владениями Великобритании, комиссия сделала вывод о нецелесообразности дальнейшего расширения владений Англии в регионе. В докладе прогнозировался скорый уход англичан «из всех колоний, кроме, возможно, Сьерра-Леоне»[131]. Это заявление приобретает еще большее значение, если учесть, что из всех регионов Африки именно на западе британское предпринимательство было представлено в середине XIX в. в наибольшем масштабе.

Помимо чисто экономических мотивов, либеральные лидеры находили определенные недостатки в политическом подчинении туземных территорий. Во-первых, колониальные владения отождествлялись с возможностью практически без усилий извлекать безграничные выгоды, своеобразные нетрудовые доходы. Считалось, что империя в первую очередь предоставляет возможность семьям аристократов обеспечивать свое существование и доходные должности. Лидер фритредеров Дж. Брайт рассматривал территориальные приобретения Великобритании лишь как «придающие кажущуюся славу короне, возможности для патронажа и покровительства, позволяющие платить пенсии ограниченному и привилегированному классу»[132]. Убежденный сторонник свободной торговли Г. Смит писал о том, что имперская система «основывается на классовых интересах и предрассудках, всегда одерживающих победу над общественным благом»[133].

Во-вторых, колониальная власть считалась либералами уже в своей основе порочной, поскольку власть английского губернатора над зависимыми владениями поддерживалась за счет солдатских штыков и мощи британского флота. Лорд Молесворт во время парламентских прений 1848 г. от имени сторонников фритреда настаивал, что британские гарнизоны в колониальных владениях представляют лишь источник слабости для метрополии. «Мне кажется, что большинство из них так отдалено от центра империи, что во время войны они станут источником слабости, а не силы; поскольку они принуждают нас распылять, а не централизовать свои силы, вступая, таким образом, в противоречие с каждым правилом ведения войны», – заявлял лорд Молесворт[134]. Радикализм представителя либералов заходил намного дальше осторожных высказываний таких его соратников, как Брайт и Кобден, имевших склонность рассуждать о свободной торговле и колониях, войне и мире в целом, в гипотетических тонах. Политик представил свое видение будущего колоний Великобритании: «Убедившись в том, что свободная торговля является неизменной политикой этой страны, даже протекционисты присоединяться к моему требованию освободить нас от расходов на тридцать или сорок небольших армий, которые (за исключением войск в военных крепостях Гибралтара и других баз) за счет этой страны разбросаны по всему земному шару; а также на небольшую армию, находящуюся на наших кораблях, с целью, которая в дальнейшем будет рассматриваться как невероятная глупость, перевозки очередной смены английских солдат, которые станут полицейскими для англичан на антиподах!»[135] Лорд Молесворт предлагал решительные меры, реализация которых вызвала бы коренную трансформацию Британской империи. В отношении военно-морских баз и станций предлагалось максимально сократить военные контингенты и сопутствовавшие им расходы. «Я предлагаю палате общин: вывести наши вооруженные силы с Ионических островов; обходиться без наших станций и флота на западном берегу африканского континента; уменьшить наши поселения в Капской колонии и на Маврикии и ввести в них ответственное правление; передать Цейлон Ост-Индской компании; держать под жестким контролем расходы на Гонконг, Лабуан и Сарвак; признать требование Буэнос-Айреса на Фолклендские острова»[136]. В реальности данные предложения не были реализованы, однако, наряду с иными заявлениями либеральных политиков середины XIX в., стали основанием для провозглашения либеральных политиков идеологами имперской дезинтеграции в англо-американской историографии первой половины XX в.

В британской имперской истории середины XIX в. имеется ряд случаев, когда англичане на самом деле отказывались от дальнейшей экспансии, хотя имели все необходимые условия для захвата той или иной территории. Практически до начала 1880-х гг. британское правительство предпочитало регулировать свои взаимоотношения с африканскими вождями путем заключения договоров о свободной торговле и правах для иностранцев. Например, влияние английских агентов в Занзибаре являлось настолько безусловным, что в 1870-х гг. правительство дважды отказывалось от установления протектората над этой страной[137]. Как демонстрирует анализ британской политики в Абиссинии (современная Эфиопия), наименьшее вмешательство британского правительства в дела этого государства считалось наилучшим для британской торговли в регионе. Даже карательная операция англичан против правителя Абиссинии Теодора, проведенная в 1867 г. в целях защиты британских миссионеров и посланников, не привела к установлению формальной власти над этой страной. При обсуждении абиссинского вопроса в парламенте представители различных политических групп сходились во мнении о том, что правительство должно ограничить цели экспедиции освобождением взятых в плен британцев, отказавшись не только от аннексии страны, но и от принятия каких-либо политических обязательств по отношению к ней[138].

В середине XIX в. Великобритания активно формировала так называемую «неформальную империю», в которую традиционно включают Латинскую Америку, Китай, государства Юго-Восточной Азии. Концепцию неформальной империи активно начали разрабатывать авторитетные британские историки Робинсон и Гэллахер, утверждавшие, что середина XIX в. не была периодом антиимпериализма, а временем расширения и развития как самих колониальных владений, так и косвенного (прежде всего, экономического) контроля Великобритании над различными государствами[139]. Таким образом, «неформальная империя» включала в себя страны, где влияние Великобритании распространялось, прежде всего, за счет торговых связей, деятельности миссионеров, британских резидентов и военных консультантов при дворах правителей азиатских и африканских государств. Действительно, экономическое присутствие Великобритании в данных регионах в разное время было достаточно ощутимым. В то же время необходимо подчеркнуть, что британское присутствие в Китае, например, не исключало эту страну из сфер интересов других великих держав.

В середине XIX в. Англия не только не отказалась добровольно от какой-либо части своей империи, но и продолжала аннексии в Индии, Бирме, Западной Африке. Разнообразные интересы, в том числе и торговые, вовлекали страну в захватнические войны в Китае, Афганистане, Африке. Несмотря на господство в середине XIX в. фритредерских идей с их мощной антиэкспансионистской составляющей, все новые и новые территории на карте мира окрашивались в красный цвет британского владения. Решение вопросов, связанных с Индией, в середине XIX в. также не всегда шло во фритредерских традициях. В страну продолжала ввозиться продукция текстильных предприятий Англии, что подрывало основы местной промышленности[140]. Политика, проводившаяся Великобританией в отношении отдельных стран Азии и Африки, крупнейшего колониального владения – Британской Индии, ставит под сомнение тезис о прекращении экспансии в середине XIX в.

Либеральные кабинеты, стоявшие у власти в середине XIX в., продолжали оплачивать расходы Великобритании на ведение колониальных войн. Интересы британских предпринимателей руководили деятельностью англичан в Бирме. В 1824–1826 гг. проходила первая война с Бирмой, вызванная пограничными спорами. Руководство Ост-Индской компании стремилось поддерживать дружеские отношения с бирманскими правителями – в 1795, 1797, 1802, 1803, 1809, 1811 гг. британцы посылали миссии, оказавшиеся безрезультатными. Короли Бирмы, в свою очередь, проводили политику подчинения близлежащих территорий – королевства Аракан (1784 г.), провинцию Манипур (1813 г.). Приблизившись в начале 1820-х гг. к границам британских владений в Индии, король потребовал от британских властей передачи ряда территорий вокруг г. Дакка. В 1821–1822 гг. бирманцы оккупировали Ассам и город Читтагонг, принадлежавший Ост-Индской компании, объявившей в феврале 1824 г. войну королю Бирмы. Выиграть войну британцам помогла атака с моря на один из крупнейших бирманских городов Рангун. Согласно заключенному в 1826 г. мирному договору, бирманская сторона была обязана освободить провинцию Аракан, признать независимость Манипура. Одновременно было заключено торговое соглашение, открывавшее возможности для развития взаимной торговли, обеспечивавшейся обменом послами. Следует сказать, что к данному договору бирманцы отнеслись более чем прохладно, о чем свидетельствует их нежелание принимать британского представителя до 1830 г. В 1839 г. британский консул вынужден был покинуть Бирму, а отношения между правительством страны и британскими предпринимателями продолжали стремительно ухудшаться, вылившись в конфликт в 1852 г. Поводом послужили многочисленные жалобы британских торговцев на дискриминацию со стороны властей страны. В данном случае война была спровоцирована британской стороной – командор Ламберт, посланный властями Британской Индии на переговоры в Рангун, захватил одно из судов бирманского короля. В результате очередного столкновения британцы смогли оккупировать дельту р. Иравади (так называемую Нижнюю Бирму, прибрежные, выгодные для торговли регионы). Несмотря на отказ бирманского короля признать оккупацию, земли перешли под полный контроль британцев. Примечательно, что действия британцев в данной ситуации рассматривались как защита прав британских подданных и короны в целом. Таким образом, поддерживалось традиционное заявление либералов о том, что на экспансию британцев толкают лишь обстоятельства, что она является незапланированной и нежелательной.

Обычной практикой для чиновников Ост-Индской компании, осуществлявшей властные функции в Индии до 1858 г., стало присвоение в собственность компании земель местных правителей. Для этих целей широко использовалась так называемая доктрина «прекращения» (lapse). В соответствии с ней, земли индийской знати изымались во владение британцев, если в роду не имелось прямых наследников мужского пола. Причем в обход индийской традиции передачи наследства приемным детям, англичане не признавали усыновленных законными наследниками. Так, например, в руках компании оказались богатейшие княжества Синд (1843 г.) и Ауд (1856 г.). Подобная деятельность компании не вызывала протестов у официального Лондона.

Таким образом, в имперской идее середины XIX в. практически отсутствовали прямые призывы к продолжению политики экспансии в отношении слаборазвитых государств. В то же время такой подход определялся не столько гуманизмом и антиимпериализмом либеральных доктрин, сколько общепринятыми представлениями об экономической эффективности того или иного государства/региона. Именно с учетом этого обстоятельства становится возможным истолковать нежелание британцев переходить к прямому захвату считавшихся весьма бедными государств Африки и стремление сохранить полный контроль над потенциально богатой Индией.

В начале 1870-х гг. система международных отношений претерпела значительные изменения. Все более весомыми становились иные приоритеты, когда престиж государства соотносился с количеством его вооруженных сил и зависимых территорий, способности занять жесткую позицию в международных дебатах. В середине 1880-х гг. международная Берлинская конференция продемонстрировала многократно увеличившийся интерес европейских государств к громадным неисследованным территориям Черного континента. В атмосфере начавшейся «схватки за Африку» была отвергнута практика «бумажных аннексий» и стала неэффективной «неформальная империя». В 1891 г. премьер-министр лорд Солсбери изложил свое видение новой ситуации: «Когда я в 1880 г. покинул министерство иностранных дел, никто и не думал об Африке. Когда я вернулся в министерство в 1885 г., европейские нации были практически на грани конфликта из-за различных частей Африки, которые они могли получить»[141].

В последней трети XIX в. соотношение сил в Европе являлось более-менее стабильным. Современники понимали, что «политика, имеющая своей целью серьезные изменения в Европе, стала крайне опасной»[142]. Великие державы обратили свое внимание на огромные нейтральные территории, лежавшие за пределами западного мира и впервые бросили серьезный вызов монопольному праву Англии устанавливать свои порядки на просторах Азии и Африки. Известный консервативный политик Р. Черчилль признавал: «Мы получили все территории, которые хотели, и наше требование не мешать нам спокойно наслаждаться своими владениями другим кажется менее приемлемым, чем нам самим»[143]. В одном из своих выступлений министр финансов в кабинете 1886–1892 гг. Д. Еошен, упомянув о появлении новых многочисленных соседей у колониальных владений Великобритании, заявил: «Мы настаиваем на том, чтобы поддерживать нашу позицию как позицию первой колониальной империи мира»[144].

Конкуренция значительно повышала ценность колониальных владений. Комментируя колониальные планы Еермании, известнейший британский журнал «Панч» изображал германского орла, распростершего свои железные крылья над бескрайними просторами Африки, где прежде безраздельно господствовал британский лев[145]. Интересно отметить, что инициатором раздела Африки англичане традиционно считали либо Францию, либо Германию, либо обеих вместе. «Действия Германии привели к «схватке за Африку», – утверждалось в фундаментальном издании «Век империи», увидевшем свет в 1905 г.[146] Согласно другой точке зрения, захватом Туниса и Тонкина французы и аннексиями на западном берегу Африки немцы дали сигнал к началу борьбы за Африку и Тихий океан. В любом случае, следуя логике либерального политика лорда Розбери, Англия не должна была отказываться принимать «участие в разделе мира, который начали не мы, но который был навязан нам»[147].

Поскольку Британия обладала наиболее обширной колониальной империей и еще более значительной сферой неформального влияния, большинство колониальных предприятий иностранных держав так или иначе затрагивали ее интересы. Соответственно, по мнению многих патриотически-настроенных современников, колониальные захваты должны были предотвратить нарушение британских прав на ту или иную территорию[148]. Правда, часто эти права понимались весьма широко. Весьма нереально было правительству запретить любой великой державе аннексию африканских государств, даже тех, в которых находились белые поселенцы, и была широко развита британская торговля. Тем не менее признавалось существование приоритетных регионов, в которых любое посягательство считалось нарушением естественных прав англичан. Такое отношение демонстрировалось к любым действиям немцев в Южной Африке или русских в Северном Китае. Скептически воспринимались и попытки американцев настоять на соблюдении доктрины Монро, поскольку долгое время англичане продолжали считать себя доминирующей силой на всем американском континенте[149].

На протяжении последней трети XIX в. необходимость колониального расширения оправдывалась на основе многочисленных аргументов экономического, политического и стратегического характера. Большинством современников расширение империи воспринималось как неотъемлемая составляющая процесса ее развития. В соответствии с новой органической концепцией общества, экспансия была признана характеристикой прогрессирующего организма. Процесс колониального расширения считался признаком «жизнеспособности нации, подобно тому, как рост является признаком жизни человеческого организма»[150]. Как и российскому послу в Лондоне де Стаалю, британцы считали невозможным «для цивилизованного государства остановить расширение своей территории там, где нецивилизованные племена являются их непосредственными соседями»[151]. В сущности, в той или иной форме Британская империя присутствовала во всех частях земного шара, и плацдармом для экспансии могли служить и южноафриканские, и австралийские, и североамериканские владения короны. Таким образом, в последние десятилетия XIX в. колониальная экспансия и колониальное соперничество начали определять «здоровье нации».

Рассматриваемый период характеризовался существованием ряда империй колониального типа. Многие британцы рассматривали имперское государство как модель государства будущего. «Французы, немцы и иные нации могут надеяться на то, что они смогут сыграть небольшую роль в политической жизни в следующем столетия, однако будущее, по-видимому, будет находиться в руках нашей нации, населяющей современную Британскую империю, США и русской нации», – писал известнейший имперский идеолог и радикальный политик Ч. Дилк[152]. Перенос биологических теорий в реальность международных отношений позволял доказать правомерность аннексий с псевдонаучной убедительностью. Раздел тропических стран между западными нациями считался неизбежным. Об этом писал премьер-министр лорд Солсбери британскому послу в России, предлагая свой проект раздела Китая и Турции между сильнейшими колониальными державами мира[153]. Таким образом, обширные владения и способность к дальнейшему расширению своих границ рассматривались как достаточная гарантия сохранения Британии в числе мировых лидеров.

Соперничество либо сотрудничество в процессе колониального раздела мира становилось основой для формирования общественного отношения к той или иной великой державе. Можно отметить существование определенного стереотипа Российской империи, практически не изменявшегося на протяжении последней трети XIX в. В прессе и в выступлениях политиков при обсуждении любых проблем Британской Индии рефреном проходила мысль о русской угрозе Индии. Действия Российской империи в Средней Азии консерваторы традиционно рассматривали как угрозу британским интересам. Стойким русофобством отличалась королева Виктория, убеждавшая премьер-министра Б. Дизраэли в необходимости военных действий против России в период Восточного кризиса 1875–1878 гг.[154] Созданию негативного образа Российской империи способствовали и натянутые отношения британского кабинета с российским правительством в последней трети XIX в. Волны антирусских настроений поднимались в периоды дипломатических кризисов и военных «паник», например, после распространения в начале 1890-х гг. известий о строительстве большого военного флота в России или захвата Порт-Артура. В британскую имперскую идею прочно вошел образ России, которая «на каждом шагу разрушает британские интересы или нарушает британские права»[155]. Согласно одной из публикаций в авторитетном журнале «Девятнадцатое столетие», официальная доктрина англо-русских отношений заключалась в следующем: «Учитывая намерения русских, в наших интересах противостоять и противодействовать им во все времена и любыми путями»[156].

Противоречия в первую очередь в колониальной сфере отделяли Великобританию от Франции. Не без основания подозревая французов в стремлении установить контроль над Средиземноморьем и Северной Африкой, англичане встречали конкуренцию с их стороны и в Западной Африке, и в Юго-Восточной Азии. Но наиболее острой проблемой англо-французских взаимоотношений являлся Египет. Британцы высоко оценивали успехи британских администраторов во главе с лордом Кромером в процессе реформирования египетской экономики в конце 1870 – начале 1880-х гг.[157] Об этом свидетельствуют многочисленные публикации в лондонской прессе и популярность исследований, авторами которых являлись лорд Кромер, А. Милнер и другие представители египетской администрации. В то же время многочисленные попытки французов опротестовать британское «опекунство» над этой страной вызывали негодование общественности. В британской прессе традиционно низко оценивались способности и достижения французов в колониальной сфере[158].

Практически не имевшая заокеанских владений и поглощенная планами выстраивания антифранцузских блоков, Германия поначалу не казалась опасной соперницей в колониальной гонке. Британские политики оправдывали немецкий экспансионизм ограниченностью территории страны для проживания нации. Однако уже в конце XIX в. начали раздаваться пока еще разрозненные предупреждения о том, что Германия впоследствии окажется более серьезным противником, нежели «традиционные враги» – Франция и Россия. Интересы Великобритании и Германии начали сталкиваться в самых различных точках земного шара. В 1890-х гг. экспансионизм немецкой политики стал очевидным, немцы активизировали проникновение в Восточную Африку, стали проявлять повышенный интерес к южноафриканским республикам, вступили в борьбу за Самоа. Реакцией на эти события стала резкая анонимная статья в британском журнале «Субботнее обозрение», в которой утверждалось, что целью британской политики должно стать противодействие Германии. Проводя параллели с историей древнего Рима, автор закончил статью словами: «Германия должна быть уничтожена»[159].

В обстановке ускорившегося раздела мира сохранение британских интересов и влияния мотивы стратегического характера играли значительную роль в стимулировании дальнейшей экспансии. Бесспорным приоритетом стратегических расчетов являлась оборона Индии, подразумевавшая контроль над основными маршрутами к «жемчужине британской короны»[160]. В этом аспекте необходимым считалось сохранение под английским влиянием зоны Суэцкого канала, при помощи которого перевозка любых товаров в Индию и прилегающие страны значительно ускорялась. Одновременно важное место в системе колониальных владений Великобритании имели южноафриканские колонии, находившиеся под британским контролем с 1795 г. В первой половине через южную оконечность Африки, мыс Доброй Надежды, пролегал основной торговый путь в Британскую Индию. И даже после начала использования Суэцкого канала в 1870-х гг., важнейшим элементом военной стратегии Великобритании оставалось сохранение контроля над южноафриканскими владениями, обеспечивавшими доступ к Индии в случае военных действий на севере Африки. Поэтому, как отмечал Ч. Дилк, «ни одно место на земле не является для нас более важным, чем мыс Доброй Надежды»[161]. Немаловажное значение имели и перевалочные базы на пути к Индии – Маврикий, Цейлон, Аден, Кипр, Мальта. Значительной составляющей Британской империи в середине XIX в. были ее средиземноморские владения. На входе в Средиземное море находился Гибралтар, британская колония с 1713 г., имевший удобную бухту для стоянки британского флота. Однако еще большее значение имел укрепленный гарнизон на Мальте, откуда британские корабли могли добираться до восточных стран Средиземноморья за 7—10 дней.

Посредством своих колониальных владений в Западном полушарии Великобритания имела возможность как доминировать в Атлантическом океане, так и развивать торговлю с государствами Латинской Америки. Бермудские, Багамские, Виргинские, Каймановы острова составляли систему торговых и военных баз Британии в регионе. На Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии интерес британских торговцев был в первую очередь прикован к необъятным просторам потенциального рынка Китая. Здесь важнейшим форпостом стал Сингапур, британская колония с 1819 г., а также Гонконг, полученный в 1841 г. в результате первой из «опиумных» войн XIX в. Таким образом, под контролем Великобритании должны были оставаться важнейшие маршруты империи: пути из Англии в Австралию, Азию, Канаду и Южную Америку, на Дальний Восток.

Опасность широкого распространения имперских интересов ощущалась и самими сторонниками экспансии. Например, авторитетный либеральный политик лорд Розбери считал необходимым выделить приоритетные направления колониальной политики. Ведь в попытках защитить свои интересы по всему миру, писал он лорду Кимберли, «мы можем быть вовлечены одновременно в более чем сорок войн»[162]. Подводя итоги «схватки за Африку», обозреватель консервативной «Таймс» отмечал то, что наиболее ценным приобретением в этом регионе являлась Южная Африка, перешедшая под контроль англичан, следовательно «у нас нет необходимости проводить захваты в лихорадочной спешке, которая сейчас наблюдается повсюду»[163].

Однако весьма распространенными в последние десятилетия XIX в. являлись иные настроения, развитие которых стимулировала «схватка за Африку», раздел Китая и иные многочисленные примеры международного соперничества. «Шансов создать новую колониальную империю у Англии больше не будет»[164], – предупреждал сторонник активной имперской политики Дж. Паркин, наблюдавший, как последние нейтральные территории делятся между великими державами. Соответственно, имперская политика правительств постоянно подвергалась критике либо со стороны либералов, либо со стороны ярых империалистов.

Сторонники «Малой Англии» сохраняли веру в международное сотрудничество великих держав и стойкую неприязнь к агрессивности в любой форме. Сам лидер

либералов У. Гладстон имел склонность к тому, чтобы в своих выступлениях рассматривать вопросы внешней политики в моральном аспекте, в соответствии с поддерживавшимся им принципом равноправия всех наций. Умудренный опытом политик заявлял: «В течение всей моей политической жизни я никогда не одобрял господство, подобное тому, которое некоторые государства осуществляют над другими странами, и не собираюсь одобрять»[165]. Своими выступлениями он стремился развеять «тщетные мечты тех, кто внушает вам, что сила Англии зависит либо от ее престижа, либо от расширения ее империи, либо от ее владений за пределами этих островов»[166]. Истоки мощи страны другие либеральные лидеры – Дж. Морли, У. Харкорт, Г. Лабушер – видели в самом Соединенном Королевстве с его совершенной политической системой, демократическими свободами и устоявшимися традициями. По их мнению, внимание правительства должно было концентрироваться в первую очередь на внутренних социально-экономических проблемах страны[167].

Позиции радикальных сторонников имперской экспансии, получивших в Великобритании прозвище джинго, представляли собой полную противоположность убеждениям сторонников «Малой Англии». Зарождение джингоизма как политического феномена относится к концу 1870-х гг. Джинго называли безусловных сторонников внешнеполитического курса консервативного кабинета Б. Дизраэли в период Восточного кризиса 1875–1878 гг.[168]В этот период премьер-министр Великобритании взял курс на противодействие политике России на Балканах, угрожая в случае необходимости развязыванием военных действий. Впервые в истории Британской империи Дизраэли отдал приказ о переброске британо-индийско-го контингента с Британской Индии на Мальту, продемонстрировав, таким образом, потенциалы и решимость метрополии. Как показывали события, часть британского общества быстро восприняла антироссийскую риторику, воинственные декларации и демонстративные военные приготовления правительства как яркий пример отстаивания национальных интересов и поднятия престижа страны. Англичане выражали готовность воевать за далекие от их повседневной жизни проблемы, широко распространились русофобские настроения.

Джингоизм стал выражением крайнего национализма, английского, а затем, с ходом времени, имперского «патриотизма». «Мир ограничен в своих размерах, и если вы теряете его часть, упустив существующие возможности, вы никогда не получите ее обратно»[169], – провозглашал глава южноафриканской компании С. Родс, ставший символом британского джинго. Джинго использовали радикальные выражения, требуя от правительства бороться и не пасовать перед угрозами, не делать уступок, не выжидать и отвечать силой на применение силы. Ими в полной мере был воспринят тезис о том, что сила всегда права[170]. Соответственно джинго часто осуждали министров за проявления «слабости» в международных дискуссиях, за «отказ» отстаивать национальные интересы даже в непринципиальных для Англии, но имевших огромную важность в глазах ура-патриотов вопросах. Такими вопросами являлись, в частности, занятие Мадагаскара Францией или действия Германии в юго-западной Африке. Как рассуждал один из сторонников колониальной экспансии С. Уилкинсон, германское правительство имело определенные права на африканское государство Камерун. Однако сама манера, в которой был проведен захват этой страны, была «оскорбительной для Великобритании». Следовательно, Англии «полагалось воспрепятствовать немецким планам, даже ценой войны»[171].

Особенно заметным стало распространение джингоистских настроений в последнее десятилетие XIX в. Ряд успешных «малых», или, как их еще называли, «спортивных» войн с африканскими племенами, форсированное расширение границ империи, уверенность в военно-морском преобладании страны способствовали развитию джингоизма. Воинственные настроения провоцировались как использованием стереотипов врага и агрессивной риторики, так и прямым искажением фактов «патриотической» прессой. Занятие Россией Порт-Артура в 1898 г. вызвало серьезные волнения в лондонском Сити. Премьер-министр лорд Солсбери был вынужден предпринять компенсаторный шаг – аренду китайской территории Вэй-хай-вэй. Сам же лидер консерваторов признавал этот шаг бесполезным, дорогим и предпринятым в основном под влиянием господствующих настроений[172].

Тем не менее взгляды сторонников «Малой Англии» и крикливые лозунги джинго представляли собой крайности, свойственные лишь части британского общества и немногим политикам. Приоритетом во внешней политике британских кабинетов последней трети XIX в. оставалось сотрудничество с европейскими державами в процессе решения спорных вопросов, стремление избегать вооруженных конфликтов, требовавших больших людских и материальных затрат. Большинство британских политиков и государственных деятелей, значительную часть общества можно было отнести к сторонникам имперского расширения, но расширения осторожного и умеренного. Исповедовавшие так называемый «здоровый» империализм политики не считали экспансию самоцелью и традиционно соизмеряли преимущества и недостатки этого процесса. Так, многие члены либеральной партии считали необходимым сочетать социальное реформирование в стране и умеренную экспансию с целью открытия новых рынков сбыта и районов для эмиграции[173]. На подобных позициях оставалось большинство респектабельных газет и журналов, не допускавших, в отличие от «желтой прессы», излишней эмоциональности и агрессивности.

Но быстрый территориальный рост империи и обострение международной конкуренции в колониальной сфере в последней трети XIX в. в значительной мере актуализировали проблему обороны британских колоний и зависимых стран по всему миру. В середине XIX в. британские гарнизоны существовали во всех колониальных владениях Англии. Британцы смогли закрепить свое положение лидера мировой торговли в значительной мере благодаря наличию баз на основных торговых маршрутах и самому современному и многочисленному флоту. В этом аспекте многие коронные колонии, например, Гибралтар, Мальта, Сингапур, считались стратегически важными объектами. Необходимость сохранения портов и военных баз в этих колониях сомнению не подвергалась[174]. Более того, приоритетное положение Индии в торговле с метрополией повлекло за собой захват всех стратегически значимых пунктов на пути к ней: Адена (1839 г.), Перума (1857 г.).

К переселенческим колониям применялся иной принцип. Предоставление самоуправления связывалось с получением права на самооборону. «Имперский милитаризм», как именовалось сохранение английских гарнизонов в самоуправляющихся колониях, критиковался с экономической точки зрения, но в терминах морально-правового характера. Неоспоримым преимуществом британского пути демократического развития считалось отсутствие всеобщей воинской повинности[175].

Члены специального комитета, исследовавшие в начале 1860-х гг. проблему обороны «белой империи», пришли к выводу о том, что ответственность и затраты на военную защиту этих территорий должны нести сами колонисты. Этот шаг оправдывался не только стремлением уменьшить расходы Англии на империю, но и достижением значительно более важной цели – стимулировать чувство уверенности в своих силах в колониальных обществах[176]. Акт 1865 г. дал законодательным органам колоний право принимать решения о постройке военных судов, организации морских и сухопутных военных сил для своей защиты и обязал предоставлять военную помощь метрополии в случае необходимости. Теоретически Англия оставалась обязанной защищать колонии от посягательства иностранных государств.

Необходимость разработки новой концепции имперской обороны была вызвана как внутриимперскими, так и внеимперскими факторами. Как было отмечено выше, прогрессивное экономическое и политическое развитие, быстрый рост населения переселенческих колоний являлись неоспоримым фактом. Распространение технологических новинок – железных дорог и паровых судов – вынуждало коренным образом изменить все предыдущие стратегические расчеты, учитывая возможности ускоренной мобилизации и транспортировки войск. В военно-стратегическом плане позиции самоуправляющихся колоний были довольно уязвимыми, что остро ощущалось в накалившейся обстановке мирового международного соперничества. Так, борьба великих держав за раздел Океании заставляла австралийские колонии и Новую Зеландию требовать усиления военно-морского присутствия Англии у их берегов. В период осложнения отношений с Российской империей в середине 1880-х гг. рассматривалась вероятность внезапного нападения русской эскадры на Австралию и Капскую колонию[177].

Значительные изменения произошли и в стратегических приоритетах. В 1867 г. офицер королевской морской артиллерии Дж. Коломб опубликовал памфлет «О защите нашей торговли и распределении наших военных сил», в котором была подчеркнута необходимость развития военно-морского флота для нужд имперской обороны[178]. Эта идея была воспринята и на высших уровнях. Специальная королевская комиссия в 1879 г. пришла к заключению о том, что краеугольным камнем системы обороны британских владений и торговли по всему миру должен быть сильный флот[179].

Практически в каждом исследовании последней трети XIX в. по истории и современной политике Англии красной нитью проходила мысль о витальной необходимости флота для существования Британской империи. В своем популярном труде «Расширение Англии» Дж. Сили обратил внимание на решающую роль английского флота в открытии и завоевании крупнейших колоний[180]. Активно способствовало распространению новых идей и военное лобби. В конце 1884 г. журналист У. Е. Стэд, получавший информацию из военных кругов, опубликовал серию статей под названием «Правда о флоте». Нарисованная автором картина слабости британского флота вызвала широкую общественную реакцию. Чтобы успокоить общественное мнение, либеральное правительство в срочном порядке внесло в парламент дополнительный билль о строительстве флота[181]. В 1891 г. контр-адмирал британского флота Ф. Коломб опубликовал ставшее классическим исследование «Морская война, ее основные принципы и опыт», в котором развивалась идея господства Великобритании на морских просторах[182].

Значительное влияние на британское общественное мнение оказало исследование американского капитана А. Мэхэна, одного из родоначальников геополитики, который проанализировал военную историю Европы с точки зрения влияния флота на развертывание событий[183]. Мэхэн не скрывал своего восхищения традициями и организацией британского флота, убедительно рассуждал о преимуществах владения заокеанскими колониями для благосостояния нации. Характеризуя современную ситуацию, исследователь заявил, что «Англия в настоящее время является величайшей морской державой мира» и занимает положение «ведущего колонизатора»[184]. В стране книга Мэхэна была воспринята не столько в плане ретроспективно-историческом, сколько как своеобразная программа действий. В большинстве публикаций на тему обороны империи непререкаемой истиной выступала необходимость сохранения превосходства Британии на морях[185].

С середины 1880-х гг. самоуправляющиеся колонии впервые начинают рассматриваться как потенциальные союзники в обороне империи. В новых подходах к организации имперской обороны в последней трети XIX в. нашла свое отражение идея партнерства. До этого колонии время от времени предпринимали меры в поддержку воюющей «страны-матери». Известие об истреблении британской экспедиции в Судане в 1885 г. вызвало появление добровольцев из переселенческих колоний, которые изъявили готовность воевать в Северной Африке. Это неожиданное предложение прессой метрополии признавалось наиболее важным и интересным событием во всей истории Британии и ее колоний[186].

В свою очередь, британское министерство финансов раз за разом поднимало в парламенте вопрос об ограниченности бюджетных средств, выделяемых на нужды обороны. Раздавались предложения об изменении устоявшейся практики, когда самоуправляющиеся колонии требовали протекции от британского флота как права, которое не влечет за собой обязанности вносить вклад в его осуществление[187].

Сторонники усиления внутриимперских связей рассматривали военное сотрудничество как органическую составляющую партнерских взаимоотношений между метрополией и автономиями. Однако уверенность в неоспоримом господстве Британии на морях в середине 1880-х гг. была непоколебимой для того, чтобы искать помощи зависимых владений. Прибывшим на празднование 50-летнего юбилея правления королевы Виктории в 1887 г. представителям колоний была продемонстрирована впечатляющая картина мощи британского флота – тренировочных, транспортных и боевых кораблей. Британские официальные лица не представляли ситуации, в которой Англии пришлось бы просить помощи сухопутных войск из самоуправляющихся колоний. В случае же совместных действий колониальные войска должны были жестко подчиняться британскому руководству. В отношении флота был признан новый принцип «совместного интереса», т. е. возможность совместного финансирования военно-морского флота метрополией и колониями.

Следует отметить, что в последнее десятилетие XIX в. проблема имперского военного союза продолжала рассматриваться в Англии с великодержавных позиций. Представители Адмиралтейства и военные эксперты не сомневались в возможностях страны поддерживать так называемый «стандарт двух сил», согласно которому флот Великобритании должен был насчитывать столько же кораблей, сколько имелось в двух самых крупных после английского флотах[188]. В Англии работал постоянный комитет имперской обороны, который разрабатывал планы военных действий для каждой из британских колоний в случае предполагаемого нападения. В отношении флота базовым принципом оставался «единый флот под одним руководством»[189]. Теперь уже предложение австралийских провинций об основании собственного флота было в штыки встречено британским руководством. Австралийцам дали понять, что защита их земель является «по существу задачей британского военно-морского флота»[190]. Адмиралтейство соглашалось на одну форму военного сотрудничества – ежегодные денежные взносы от колоний.

В качестве фактора, способствовавшего консолидации «белой империи», можно отметить и неоспоримый интерес, который проявляли молодые англо-саксонские общества к тому, чтобы разделить с Англией «бремя белого человека». Приобщение представителей колоний к выполнению задачи распространения цивилизации в «зависимой империи» в этом аспекте представляло бы еще одно из звеньев имперского партнерства. В частности, австралийские государственные деятели проводили политику, вполне соответствовавшую целям и интересам Англии. Англичане могли гордиться предприимчивостью своих собратьев из Квинсленда, водрузивших Юнион Джек на Новых Гебридах.

Автономии во многих случаях готовы одобрить экспансионистскую политику метрополии. Об этом свидетельствовала поддержка правительства метрополии во время англо-бурской войны. В этот период взрыв патриотизма в самоуправляющихся колониях оказал огромное влияние на британское общественное мнение. Вначале неохотно приняв предложенную помощь, английские военные вскоре вынуждены были признать, что на поле боя колониальные войска были наиболее эффективными[191]. Отмечалось, что «обстоятельства южно-африканской войны и провал теорий министерства обороны тронули сердца всех людей, живущих под британским флагом и пробудили от долгого сна чувство ответственности и обязательства по отношению к империи»[192].

Таким образом, процесс расширения Британской империи продолжался всю вторую половину XIX в., однако не всегда находил адекватное отражение в имперской идее. В 1850—1860-х гг. политическое подчинение стран Азии и Африки рассматривалось скорее как нежелательная необходимость, чем как очевидное преимущество для страны. В последние десятилетия XIX в. территориальные владения становятся одним из основных показателей политического могущества и престижа Англии. Расширение империи получает научное обоснование, рассматривается как закономерный этап прогрессивного развития западной цивилизации.

Расширение империи, помимо проблемы обороны имеющихся владений, ставило и задачу совершенствования методов политического развития зависимых от Великобритании территорий. В этом аспекте для англичан был характерен оптимизм в оценке перспектив политического развития сообществ, формировавших Британскую империю.

Как было отмечено выше, во второй половине XIX в. Британская империя представляла собой крайне пеструю картину сообществ, находившихся на разных стадиях политического и социально-экономического развития. Об этом свидетельствует само подразделение британских колоний на различные виды в зависимости от системы политического устройства. В начале XX в. министерство колоний подразделяло все колониальные владения на 2 группы (эти данные приводит в своем подробнейшем описании устройства зависимых владений Великобритании авторитетный колониальный администратор Ч. Брайс).

1. Колонии с представительным правлением (самоуправляющиеся). В этих государствах британский монарх имел право лишь на наложение запрета на законодательные акты. Министр колоний контролировал только губернатора, вмешиваться в деятельность отдельных чиновников он не имел права.

2. Колонии, управление которыми осуществлялось министерством колоний. В рамках данной группы также существовало подразделение на:

колонии, имевшие представительную ассамблею и назначаемый ими законодательный совет. К данной категории относились, в частности, Багамские остров и Барбадос;

колонии, законодательный совет в которых частично избирался самими жителями. К данной категории относился остров Кипр и Британская Гвиана, Фиджи, Маврикий, Мальта и некоторые другие территории;

колонии и протектораты, законодательные советы которых полностью назначался колониальной администрацией. В их число входили Британский Гондурас, Цейлон, Гамбия, Южная Нигерия, Гонконг, Золотой Берег и др.;

колонии и протектораты, не имевшие законодательного совета. К ним преимущественно относились африканские колонии – Северная Нигерия, Уганда, китайская территория Вей-Хай-Вей[193].

Как отмечал сам Ч. Брайс, представительные органы могли быть созданы лишь поселенцами европейского происхождения в гомогенных сообществах, расположенных в благоприятных климатических условиях, т. е., способных к воссозданию европейской политической и этической среды. Таким образом, оправдывался отказ колонизаторов предоставить ответственное правление населению тропических государств. Даже в конце

XIX – начале XX в. проблема предоставления самоуправления африканским территориям не рассматривалось даже в перспективе. Мнение местного населения должны были выражать члены законодательных советов. В их состав традиционно входили представители колониальной администрации, а также представители этнических либо профессиональных групп данной колонии, назначавшиеся администрацией по представлению. По мнению британцев, сохранялся и элемент избирательности, и управление колонией оказывалось в руках наиболее достойных. При этом стоить подчеркнуть, что различные категории зависимых владений были разработаны в недрах министерства колоний и использовались прежде всего в служебных целях. В книгах и публицистике того времени колонии, относящиеся ко 2-й группе, традиционно именовались «коронными колониями» или «протекторатами» (если Великобритания имела влияние над внутренней и внешней политикой страны).

Во второй половине XIX в. разница между демократической системой управления в метрополии и методами правления туземным населением была весьма заметной. Действия британских чиновников в зависимых странах неоднократно становились объектом критики либералов. Так, один из ведущих представителей либерального течения Р. Кобден заявлял: «Я все больше и больше убеждаюсь в том, что задача управления деспотического 150 миллионами человек, находящихся на отдалении 12 тысяч миль, не может исполняться конституционным правительством»[194].

В то же время даже либеральными лидерами признавалась необходимость сохранения власти Великобритании над «зависимой империей» в течение определенного времени. Причиной такого парадоксального подхода было то, что отношение англичан к этим государствам, в отличие от переселенческих колоний, определялось понятиями «ответственность», «опекунство» и «миссия». Красной нитью проходит мысль о моральном долге англичан перед «нецивилизованными» народами у таких имперских мыслителей, как Дж. Чемберлен и А. Милнер, Ч. Дилк и Дж. Сили, У. Черчилль и X. Эджертон. Ведущий либеральный экономист середины XIX в. Дж. С. Милль подразделял зависимые от Британии народы на 2 группы. К 1-й относились страны, народ которых «принадлежит к той же цивилизации, что и управляющая страна, созрел для представительного правления и готов его осуществлять»[195]. Таким странам считалось возможным предоставить право на самоуправление. Тем не менее ученый настаивал на необходимости сохранения тесных уз с подобными сообществами. Отчасти это было вызвано соображениями чисто меркантильного порядка: Великобритания не должна была терять какие-либо рынки. Сохранение связей со страной-матерью способствовало бы и обеспечению безопасности отделившихся государств. Либеральному ученому важным также представлялось сохранение связей переселенческих колоний с Великобританией, поскольку именно Великобритания оставалась наиболее передовым, либеральным государством из всех великих держав[196]. Ко 2-й относились страны, не способные обеспечить самостоятельное управление своими делами. Милль писал: «Бывают такие условия, при которых просвещенный деспотизм является наилучшей формой правления для воспитания в народе тех качеств, которые особенно необходимы для того, чтобы он смог перейти к более высокой цивилизации»[197]. Взгляды Милля на проблемы развития британских колоний формировались непосредственно из 35 лет опыта работы на Ост-Индскую компанию, до 1858 г. обладавшую полным контролем над британскими владениями в Индии. В отношении коренных народностей Индии высказывания Милля демонстрируют значительную степень скептицизма. Так, в 1858 г. ученый отмечал неспособность индийцев к управлению собственными делами посредством представительного правления, что для либералов было важнейшим критерием развития[198]. Даже критик британской имперской политики Д. Гобсон не видел ничего предосудительного в том, что народы, «достигшие лучших результатов в области политики и морали, передают свои навыки другим народам, которые по разным причинам оказались более отсталыми»[199].

Идеи о превосходстве английской нации, о ее миссии нести блага цивилизации «отсталым» народам мира являлись общепринятыми во второй половине XIX в. Англичане гордились тем, что живут в стране с самыми совершенными политическими институтами. По их мнению, азиаты и африканцы не были способны самостоятельно продвигать свои страны по пути государственного прогресса. Ведь даже их мышление считалось не приспособленным к политическим абстракциям[200]. Появление социал-дарвинизма подкрепило эти псевдонаучные взгляды. Принципы борьбы за существование и выживание сильнейшего оправдывали право Англии на расширение своей власти. Естественным законом жизни считалось исчезновение отставших в своем развитии обществ или утрата ими самостоятельности.

С отменой системы работорговли в британских владениях, провозглашенной в 1806 г., политики и филантропы метрополии одной из своих первоочередных задач сделали кампанию за повсеместную ликвидацию рабства. Действительно, рабство становилось экономически невыгодным, и кампания за его отмену имела в своей основе экономические стимулы. Тем не менее антирабовладельческие общества в первой половине XIX в. сумели пробудить в обществе значительный интерес к проблеме, представить деятельность Великобритании в этом направлении как пример гуманизма и бескорыстности нации. Особое значение имело провозглашение в 1833 г. рабства незаконным и выделение британским парламентом 20 млн фунтов стерлингов на выкуп рабов на всей территории империи.

Идея цивилизаторской миссии являлась следствием иерархичности, укоренившейся в британском обществе и традициях мышления. Викторианская Англия сохраняла довольно устойчивое разделение между социальными группами. В отношении к подчиненным странам с полной силой проявлялся европоцентризм, и даже англоцент-ризм, в соответствии с которым английский пример оценивался как образец для всех остальных народов. Можно согласиться с описанием атмосферы викторианской Англии, которое дал кембриджский историк Дж. Батлер: «Это был век, уверенный в своих идеалах, убежденный в том, что под руководством провидения он находится на пути к господству над материальным миром»[201].

Однако в большинстве случаев распространение британского влияния на страны Африки и просвещение их жителей рассматривались как нежелательное дополнение к чисто коммерческому предприятию. Подробные инструкции британским комиссионерам в африканских государствах, составлявшиеся в Лондоне, дают представление о целях и методах проведения официальной политики на континенте. Так, в инструкции лорда Рассела комиссионерам, действовавшим в дельте Р. Нигер в начале 1840-х гг., основной целью деятельности британских подданных называется ликвидация работорговли в регионе. Посланникам давались полномочия, с одной стороны, убеждать африканских вождей в антигуманности и экономической невыгодности работорговли, с другой – угрожать применением силы британского флота в случае отказа развивать экономическое сотрудничество[202].

Как передовое общество Англия брала на себя право судить о будущем других народов. Британцы считали необходимым «определить, какие страны должны быть развиты нами или какой-либо иной нацией»[203].

Ход экономического и политического развития стран «зависимой империи» целиком и полностью должен был определяться британскими администраторами. В программной речи в палате общин 8 февраля 1850 г. вигский премьер-министр лорд Дж. Рассел отверг саму возможность предоставления независимости тем колониям, которые не населены англичанами, или в которых англичане не представляют большинства, необходимого для нормальной работы представительных учреждений[204]. Британские политики и государственные деятели демонстрировали определенный скептицизм в оценке перспектив распространения британской модели на подчиненные народы. Многие считали эту задачу непосильной, раздавались и мнения о том, что британцы сами не желают в полной мере выполнять возложенные на себя обязательства по развитию колоний. Известный колониальный деятель Дж. Льюис в 1841 г. отмечал, что колониальные вопросы в Лондоне решаются, исходя из конъюнктурных интересов политических партий, для которых важнее политическое влияние, нежели интересы зависимых владений[205]. С большой неохотой совместив в 1859 г. должность премьер-министра с постом министра колоний, авторитетный вигский политик лорд Пальмерстон просил секретарей «показать на карте, где находятся эти проклятые места»[206]. Обсуждение колониальных вопросов в парламенте также вызывало небольшой энтузиазм. Внимание политических партий в этот период было сосредоточено в основном на собственно британских проблемах. Фактически не существовало системы просвещения общества в вопросе о заокеанских владениях, которыми обладала Англия.

Особое место в системе британских колониальных владений и британской имперской идее занимала Индия. Крупнейшее владение британской короны стало своего рода испытательным полигоном для различного рода реформ и нововведений, проводившихся колонизаторами. Именно в отношении Индии в середине XIX в. не применялись даже в теории те идеи и проекты, которые действовали в отношении переселенческих колоний Великобритании – самоуправление, отсутствие контроля над торговлей и т. д. Можно согласиться с мнением британского исследователя Э. Грирсона, отмечавшего: «Там, где дело касалось Индии, самые радикальные фритредеры становились империалистами»[207].

Прежде всего управление Индией было передано в руки привилегированной Ост-Индской компании, что являлось одной из первых попыток управлять государством посредством капитала и совета директоров. Основанная в 1600 г., с начала XVII в. компания контролировала торговлю с Индией, а с 1765 г. получила право на гражданское управление, контроль над судебной и налоговой системами в провинции Бенгалия. Компания взялась за управление Индией с чисто коммерческим подходом. Важнейшей задачей чиновники компании считали расширение подвластной территории прежде всего на северо-восток. Собранные на индийских территориях доходы позволяли обеспечивать самофинансирование компании и оплату вооруженных сил, хотя одновременно компании приходилось по крайней мере обещать ежегодные отчисления в казну метрополии. Таким образом, компания управляла Индией без обращения к средствам британских налогоплательщиков, что, по мнению либеральных политиков и экономистов, было идеальным вариантом функционирования колониальной администрации. Значительные доходы приносила и торговля опиумом, чаем, другими колониальными товарами. В начале XIX в. британский экономист Д. Макферсон высоко оценил компанию, которая, по его мнению, была «наиболее прославленным и самым процветающим коммерческим предприятием, которое когда-либо существовало в какой-нибудь стране»[208]. В это время тысячи британцев вкладывали свои средства в акции компании, поскольку она ежегодно выплачивала обещанные 5 % прибыли и выше.

Однако уже в то время появлялись первые негативные явления в финансовом положении компании и критика в адрес ее деспотических административных методов. Сосредоточившись на сборе налогов, британские предприниматели не ставили своей целью экономическое развитие Индии. В результате компания собирала все меньше налогов и была вынуждена чаще прибегать к государственной поддержке. Ограничившись ролью сборщика налогов, компания не была способна модернизировать свою политику, учитывая задачу развития страны. Кроме всего прочего, в 1813 г. было ликвидировано монопольное право компании на торговлю с Индией. Это решение в значительной мере было вызвано выступлениями предпринимателей метрополии, протестовавшими против незаконной, по их мнению, эксклюзивной позицией компании. Подрыву авторитета компании способствовала и проводившаяся ее представителями в отношении местного населения политика. Сосредоточившись на задаче максимального расширения собственных владений, компания восстанавливала против себя элиту страны. Особенно возмутили местное население упоминавшиеся выше захваты территорий.

Деятельность представителей компании, управлявших Индией по своему усмотрению, получала в Великобритании неоднозначную оценку. С одной стороны, деятельность британцев в стране рассматривалась как работа на благо местного населения, цивилизаторская деятельность. Этому способствовали и заявления, и отчасти деятельность самих английских чиновников, работавших в Индии. Так, в 1824 г. один из известнейших британских политических деятелей, губернатор Мадраса Т. Мунро, писал: «Мы должны воспринимать Индию не как временное владение, а как владение, которое будет нашим до тех пор, пока местное население не откажется от большинства своих суеверий и предрассудков, и не станет достаточно просвещенным для того, чтобы создавать свое собственное правительство, сохранять его, управлять своими делами. Когда наступит такое время, для обеих стран наилучшим будет постепенное исчезновение британского контроля над Индией»[209]. Взгляды Мунро получили известность в метрополии, сформировав своеобразную концепцию «опекунства» как миссии британцев в Индии. За распространения английской образовательной системы в Индии ратовал британский ученый и политический деятель Т. Б. Макколей, в 1834–1838 гг. живший в Калькутте и работавший в системе английской администрации. В своих выступлениях в британском парламенте Макколей выступал за просвещение индийского народа, распространение европейской цивилизации как национального долга британцев. Политик считал, что Англия не имеет права оставлять многочисленные народы Азии под неограниченной властью их правителей. Символично, что преимущества внедрения европейской цивилизации в Индии Макколей во многом обосновывал экономическими интересами. «Торговать с цивилизованными народами гораздо более прибыльно, чем управлять дикарями», – заявлял политик[210]. Один из известнейших индийских администраторов Г. Лоуренс ратовал за «образование» индийского народа, за превращение Индии в «благородного союзника, просвещенного и введенного в ряд наций под британским руководством и попечительской заботой»[211].

Можно отметить, что представители компании действовали в русле провозглашавшихся ими цивилизаторских идей. Еще с начала XIX в. колонизаторы последовательно искореняли те традиции индийского общества, которые представлялись наиболее одиозными для европейского человека. Так была искоренена практика сати (самосожжения вдов), преследованию подвергались последователи культа богини Кали, грабившие и убивавшие на дорогах страны. Вдовам было разрешено выходить замуж. В середине XIX в. англичанами была предпринята попытка ускорить реформирование Индии. Согласно акту 1850 г. индийцам, перешедшим в христианство, было разрешено приобретать собственность вне зависимости от принадлежности к той или иной касте. Эти и другие мероприятия британской администрации были не без оснований восприняты как попытка подрыва традиционного уклада Индии, форсирование расслоения общества и его европеизации. Одним из важнейших проектов Дальхузи считал строительство железных дорог – символа коммерческого процветания Викторианской Англии. В 1850 г. было начато строительство путей из Калькутты и Бомбея, одновременно происходило создание почтовых станций и телеграфных линий.

В то же время компанией не была реализована и часть проектов, выдвигавшихся английскими политиками и колониальными деятелями: организация современной системы образования, поддержка местной промышленности. Во многом эфемерным оставался лозунг «управление во благо управляемого». В реальности все чаще раздавались жалобы индийцев на повышение земельного налога, неравноправие местного населения и британцев в судах, быструю христианизацию Индии. «Знатные семьи, чья история насчитывала века, были лишены земли и унижены; системой земельного налогообложения крестьяне были сведены в нищету; регулярно вспыхивали периоды голода, но налоги тем не менее собирались, даже путем применения пыток», – так характеризовал политику компании обозреватель американского журнала в 1862 г.[212]

Восстание сипаев, начавшееся в 1857 г., оказало значительное влияние на колонизаторов. Взрыв негодования со стороны местного населения, спровоцированный очередным нарушением традиций, впервые заставил засомневаться в возможности полного переноса на индийскую почву особенностей английской политической и социальной систем. В результате оптимальной задачей британской администрации в коронных колониях провозглашалось формирование образованного класса, вестернизированой элиты, способной управлять страной и быть «англичанами в своих вкусах, мнениях, моральном устое и интеллекте»[213]. С другой стороны, происходил поиск новых путей управления Индией для обеспечения максимальной лояльности не только политической элиты, но и всего местного населения. В значительной мере на этот процесс повлияли идеи лидера консервативной партии Б. Дизраэли, предложившего усилить позицию англичан в Индии за счет акцентирования роли британского монарха в управлении страной. Используя опыт, полученный в результате поездок по странам Ближнего Востока в 1830–1831 гг., Дизраэли ссылался на специфические особенности мышления восточного человека, воспринимающего верховную власть как нечто сакральное. В своем выступлении в палате общин в 1858 г. Дизраэли заявил: «Больше не должно быть аннексий и завоеваний. Невозможно править 150 миллионами индийцев посредством европейской фирмы. Необходимо создать королевскую комиссию, которая будет немедленно послана в Индию для расследования претензий различных классов. Сделайте это, и сделайте это не в глубокой тайне, а так, чтобы это привлекло всеобщее внимание, чтобы пробудить у индийцев надежды, которые будут связаны с именем королевы»[214].

1 ноября 1858 г. королева Виктория провозгласила, что управление Индией будет осуществляться с уважением к правам местной знати и землевладельцев, религиозным нормам и обычаям. Провозглашалось равенство всех жителей Индии перед законом, а также намерение привлекать к управлению страной ее жителей без различия в расе и вере. О преемственности британской политики в отношении Индии свидетельствует статья, опубликованная в июле 1858 г. в авторитетном британском журнале «Спектатор». Отмечая, что британская политика на субконтиненте нуждается в серьезном пересмотре, выражалось сомнение в том, что имперское государство вообще способно сохранять свое величие, отказываясь от колониальных владений, даже если последние приносят значительные проблемы[215]. Таким образом, остановив процесс форсированной европеизации Индии посредством реализации коммерческого предприятия, британское правительство сформировало новую задачу – европеизацию сверху, частичную и направленную на укрепление основ британской власти над Индией. Широко распространенный взгляд на Индию как на конгломерат народов различного происхождения, с разнообразными традициями и языками, с часто противоположными интересами, заставлял сомневаться в самой идее самоопределения для Индии. Считалось, что самое большее, что Англия может сделать для жителей этой страны – это дать им возможность принимать участие в управлении на нижних уровнях государственной системы и под непосредственным контролем англичан[216]. И даже оптимисты, которые верили в неизбежность передачи Индии права создать национальное правительство, относили это событие к неопределенному будущему. Фактически же создавалось впечатление того, что англичане собираются остаться в стране навсегда. Разрозненная критика методов колониальной администрации терялась в блестящей панораме реформ и преобразований в стране, которая стала, по признанию самих современников, полем для проведения политических экспериментов[217].

Таким образом, вмешательство англичан во внутренние дела государств Азии и Африки часто оправдывалось в глазах общественного мнения и мирового сообщества стремлением искоренить недостатки их политической системы. Так, процесс завоевания Судана в конце 1890-х гг. был тщательно освещен будущим лидером консервативной партии У. Черчиллем в одной из его ранних работ, основанных на собственных наблюдениях. Молодой писатель доказывал, что «дикие народы, несведущие о своем варварстве», совершают большую ошибку, сопротивляясь усилиям «филантропических захватчиков»[218].

На протяжении последних десятилетий XIX в. целью британской политики в Южной Африке было создание федерации, которая включала бы английские автономии, земли местных племен и фактически независимые бурские республики Трансвааль и Оранжевую. Покорение бурских республик было выгодным прежде всего с экономической точки зрения, и лоббировалось могущественной Британской компанией Южной Африки во главе с С. Родсом. Однако общественному мнению последовательно прививалась мысль о том, что вмешательство Англии во внутреннюю политику бурских республик имеет чисто политические основания. Резко критиковалась политическая система Трансвааля, где экономически сильная группа предпринимателей и квалифицированных рабочих преимущественно британского происхождения была ущемлена в правах и практически отстранена от политической власти. Неудачная попытка вооруженного отряда привилегированной компании в 1895 г. осуществить захват власти в одном из городов Трансвааля объяснялась притеснениями и гонениями на иностранцев, которые «находятся во власти до зубов вооруженных буров»[219].

Британцы настаивали на проведении в Трансваале политических реформ согласно английским требованиям. Огромное впечатление на британскую публику произвела публикация телеграммы Верховного комиссара Южной

Африки А. Милнера от 4 мая 1899 г., ставшая известной как депеша об «илотах». Верховный комиссар обращался к патриотизму политиков метрополии, говоря о том, что тысячи людей в Трансваале «удерживаются в положении илотов, тщетно взывают о помощи к правительству ее величества, что постепенно подрывает влияние и репутацию Великобритании, и уважение к британскому правительству во владениях ее величества»[220]. Образ южноафриканских республик, распространенный в британском обществе и растиражированный в самоуправляющихся колониях, подготавливал общественное мнение к безусловной поддержке любых силовых акций британского правительства в отношении бурских республик.

В то же время британский обыватель получал далеко не самую объективную информацию о положении дел в колониях. В частности, величайшим злом, которое необходимо было искоренить в первую очередь в глазах британского общества, считалось сохранение системы работорговли в Африке. Идея о том, что в любой стране, вошедшей в Британскую империю в качестве колонии, рабство в любой форме полностью исключалось, была фундаментальной и неоспоримой. Однако практика часто расходилась с реальностью. Известный британский администратор, губернатор Северной Нигерии Ф. Лугард считал невозможным в одночасье отменить институт домашнего рабства, укоренившегося в политической и социальной структурах многих африканских государств. Борясь с похищением людей и работорговлей, Лугард отмечал «неспособность негра в настоящее время занять свое место гражданина, его склонность к зависимости, недостаток самоконтроля»[221].

До британской общественности далеко не всегда доходили известия о жестоких средствах, применявшихся для достижения «хорошего управления» зависимыми странами. Крайне редко патриотическая британская пресса помещала на своих страницах сообщения о злоупотреблениях местными чиновниками своей властью, о карательных операциях, о самовольствах военных. Во время восстания матабеле в Южной Африке (1893 г.) действия южноафриканской привилегированной компании получили единодушную поддержку и карт-бланш на применение любых карательных мер. Один из британских епископов, побывавших в этот период в стране, в своих публичных выступлениях называл матабеле «каннибалами», оправдывая применявшиеся жестокие меры[222].

По мнению министра колоний Дж. Чемберлена, приняв на себя цивилизаторскую миссию, англичане не должны были уподобляться гипотетическому филантропу, который сетует на применение пулеметов Максим в качестве средства приобщения к новым порядкам. «Вы не можете приготовить омлета, не разбив яиц, вы не можете уничтожить варварство, рабство, суеверия, которые веками опустошали пространства Африки, без использования силы», – таким министр колоний представил тернистый путь гуманизма на заседании Королевского колониального института[223].

Постепенность и эволюционизм являлись главными чертами, которые, по мнению современников, должны были определять политическое развитие коронных колоний и британских протекторатов. Впрочем, нередки были и радикальные высказывания о том, что колонии будут управляться наилучшим образом, если «низшие расы» вообще не будут допущены к управлению своими странами[224]. Крайнее разнообразие моделей управления в британских зависимых владениях заставляло многих наблюдателей констатировать отсутствие единого плана развития этих территорий, опытно-экспериментальные методы руководства. Тем не менее сами англичане определяли ряд принципов, которыми в идеале должна была руководствоваться политика в странах «туземной» империи. При этом основным принципом являлось «правление во благо управляемого»[225]. Как уже было отмечено, вершиной развития подчиненных стран должно было стать создание политических систем по английской модели. Однако присоединенные после 1870 г. владения традиционно продолжали управляться своими прежними правителями и в соответствии с большинством своих старых традиций и норм.

Новым феноменом британской имперской идеи в последние десятилетия XIX в. стало повышение роли монарха как символического центра, интегрирующего империю в единое целое. Можно согласиться с мнением биографа королевы Виктории Л. Стрэчи о том, что к концу ее правления «власть монарха заметно ослабла, престиж его неизмеримо вырос»[226]. Интерес королеве Виктории к публичной политике значительно возрос с приходом к власти консервативного правительства Б. Дизраэли в 1874 г. После смерти в 1861 г. мужа, принца Альберта, королева стала вести затворнический образ жизни, чем вызвала общественное недовольство. Во второй половине 1860-х гг. в Великобритании даже набрало силу республиканское движение, выступавшее за ликвидацию института монархии. Дизраэли, будучи другом и доверенным лицом Виктории, убедил королеву в необходимости ведения более активной общественной жизни.

Для британских консерваторов институт монархии всегда выступал как важнейший элемент сохранения стабильности государственного устройства и политической жизни. Однако для самого Дизраэли монархия всегда несла нечто большее, своеобразную сакральность, высшее предназначение. И в своих литературных произведениях, в политических выступлениях, в частной переписке лидера консерваторов корона выступает как одна из опор британского общества и, более того, империи. Так, во время выступления в Манчестере 3 апреля 1872 г. Дизраэли заявил, что монархия является воплощением политической мудрости и авторитета. «Нация имеет своим представителем семейство, королевскую фамилию, и если это семейство воспитано в сознании ответственности, в сознании долга перед обществом, то трудно слишком высоко оценить благотворное влияние, которое оно может оказывать на нацию», – заявлял политик[227]. Однако, помимо традиционной для британской короны функции «править, но не управлять», Дизраэли предусматривал новую – консолидировать и представлять Британскую империю в глазах ее многонационального и культурно неоднородного населения. Ведь если авторитет и бескорыстие британских чиновников могли ставиться под сомнение и быть слишком обыденными для роли символа имперского единства, фигура королевы Виктории отвечала всем необходимым требованиям. А склонность восточных народов к символизму и уважение к фигурам правителей Дизраэли оценил еще во время своих путешествий по странам Азии в молодые годы.

Британский монарх издавна представлялся народам колоний как верховный и, следовательно, недостижимый символ власти. От имени монарха заключались договора с племенными вождями, которые зачастую (и совершенно напрасно) воспринимали британского правителя как своего защитника и высшую юрисдикцию в случае конфликтов с представителями колониальной администрации. Согласно статье 3-й так называемого договора у Ваитанги от 6 февраля 1840 г., заключенного британцами и вождями новозеландских племен, «ее величество королева Англии распространила на туземцев Новой Зеландии свою королевскую протекцию и предоставила им все права и привилегии британских подданных», а также гарантировала право исключительного и неотъемлемого владения лесами, землями, рыбными промыслами и другой собственностью[228]. В ответ на захваты и мошеннические покупки колонистами земель племен новозеландские вожди не раз поднимали восстания против британского владычества, которые были жестоко подавлены. Составлялись и обращения к королеве Великобритании. Так, в петиции 1891 г. маори просили королеву о создании правительственного совета, избираемого маорийскими подданными, где могли бы рассматриваться все действия, затрагивающие интересы маори. В качестве основания для такого обращения маори указывали статьи договора у Ваитанги. Тем не менее петиция, как и многие ей подобные, осталась без внимания[229].

Особую роль в укреплении образа Виктории как символа имперского единства сыграла Индия, проблемы управления которой весьма пристально рассматривались в метрополии. Восстание 1857–1859 гг. в Индии британцами было оценено в первую очередь как показатель неэффективного менеджмента со стороны Ост-Индской компании. Результатом стала передача в 1858 г. управления Британской Индии специально созданному министерству по делам Индии. Верховную же власть над страной получал британский монарх. Вина за провоцирование восставших индийцев была возложена на чиновников Ост-Индской компании, зачастую прибиравших к рукам владения тех индийских правителей, которые не оставляли прямых наследников. Одним из первых мероприятий вице-короля Индии (так стал называться с 1858 г. генерал-губернатор) стало обещание не изымать земли из владения знатных индийских родов.

Придя к власти в 1874 г., Дизраэли завершил оформление власти короны над Индией. Несмотря на жесткое сопротивление либералов, в 1876 г. парламент принял законопроект о дополнениях к королевскому титулу, согласно которому Виктория провозглашалась императрицей Индии. Таким образом, жители этой колонии не только фактически, но и юридически становились вассалами короны. В самой Индии провозглашение королевы Виктории императрицей произошло 1 января 1877 г. с поистине восточной пышностью. Вице-король Индии лорд Лугард удачно совместил в церемонии уважение к традициям правящих династий и акцент на новом источнике верховной власти в стране. Каждому из 63 правителей индийских провинций в торжественной обстановке вручался стяг, украшенный символикой как рода правителя, так и имперской короной, а также золотая медаль с изображением Виктории. По словам вице-короля, данные символы подчеркивали не только тесный союз между британской короной и правящими династиями, но и желание британского монарха поддержать благополучие и усиление индийских правителей[230]. Данные высказывания, при всем учете их церемониального характера, демонстрировали то расхождение в отношениях британцев к местным правителям, которое они старались развивать после восстания сипаев. Если Ост-Индская компания всячески стремилась ограничить местных правителей и при возможности лишить власти и имущества, то новые британские чиновники, выступавшие от имени королевы, стремились превратить местную аристократию в союзников и опору.

Королева Виктория в соответствии с английской политической традицией имела незначительные шансы повлиять на внешнюю и колониальную политику правительств. Однако королева нередко использовала иные возможности проводить свою точку зрения. Зачастую в ход шли многочисленные родственные связи британской королевской семьи практически со всеми европейскими монархиями. Так, в 1875 г. Виктория активно выступала за сохранение мира в франко-германских отношениях. В середине 1870-х гг. королева практически безусловно разделяла внешнеполитическую линию консервативного премьер-министра Дизраэли. В период Восточного кризиса Виктория выступала за поддержку Османской империи как буфера против продвижения российского влияния на Балканах и в Азии. В январе 1878 г. Виктория писала: «По мнению королевы, война с Россией неизбежна»[231].

Определенная степень русофобства сохранялась у королевы на протяжении всей ее жизни. В письме либеральному политику У. Гладстону в середине 1880-х гг. Виктория отмечала: «Россия является нашим настоящим врагом и соперником – возможно, единственным, который у нас имеется»[232].

Два великолепно отпразднованных юбилея правления королевы – в 1887 и 1897 гг. – сделали многое для того, чтобы отождествить в общественном сознании империю и носителя верховной имперской власти. Виктория оказалась на пике своей популярности, поскольку у нее, по мнению британцев, появилась новая и весьма значительная роль – «быть воплощением имперского чувства»[233]. «Имперским зенитом» викторианской эпохи можно назвать празднование бриллиантового юбилея королевы Виктории в 1897 г. Важнейшей особенностью этого события являлось сознательное акцентирование внимания на общеимперских функциях и значении британской монархии. В отличие от золотого юбилея 1887 г., больше напоминавшего торжество в узком семейном кругу, бриллиантовый юбилей должен был прославить империю, воплощенную в носителе верховной власти.

Во время юбилея англичане продемонстрировали миру обширность своих территорий и лояльность своих подданных. С прибывшими в полном составе премьер-министрами самоуправляющихся колоний связывались надежды на быстрые изменения в аспектах таможенного и политического объединения. «Зависимая империя» была представлена как красочно одетыми представителями всех ее народностей, так и отрядами колониальных войск из Южной Африки, Северного Борнео, Кипра и других экзотических мест. «Ни одно государство и ни один монарх, известный истории, никогда не ощущали уважения, подобного тому, которое наши колонии проявляют к нашей королеве», – с полным сознанием британского величия отмечала консервативная «Графика»[234].

В особе престарелой королевы была воплощена стабильность и традиционность британской монархии. В прессе и в многочисленных литературных произведениях эпоха Виктории прославлялось как время невиданных достижений и успехов во всех сферах деятельности государства и общества. Тем не менее, как отмечалось в одной из статей авторитетного журнала «Девятнадцатое столетие», «в общественном сознании, во время ежедневных занятий каждого человека от юбилея сохранятся воспоминания о появлении империи как самого значительного чуда, как громадной силы, которую можно использовать, как абсолютно нового идеала, который постепенно может быть реализован»[235].

На рубеже веков, в ходе англо-бурской войны 1899–1902 гг. Виктория принимала активное участие в поддержании морального духа войск – выезжала с инспекциями, посещала госпитали. Британия не может проиграть войну – таков был рефрен заявлений престарелой королевы. К этому времени один из четырех жителей Земли был подданным британской королевы – прогресс, который нацией отождествлялся не в последнюю очередь со стабильностью и мудростью правления Виктории.

Наиболее последовательно принципы политического реформирования Британской империи по пути расширения права на самоуправление во второй половине XIX в. демонстрировали переселенческие колонии Великобритании. Канада, Новая Зеландия и Австралия в 1840—1860-х гг. переживали существенные изменения в своем статусе, что было отражено в имперской идее и вызвано развитием имперских концепций.

Важнейшей вехой в развитии британской имперской идеи в вопросе о будущности переселенческих колоний в изучаемый период стала публикация «Доклада о состоянии дел в Британской Северной Америке» (1838 г.) лорда Дарема, в составлении которого принимал участие и известный колониальный реформатор Уэйкфилд. В 1837 г. лорд Дарем был назначен королевой Викторией на должность верховного комиссара канадских колоний. В число его важнейших задач входил анализ ситуации в оставшихся североамериканских колониях Великобритании, оценка возможности зарождения и развития революционной ситуации и поиск путей преодоления сепаратистских тенденций. Пребывание лорда Дарема в Канаде ограничилось лишь 1838-м г., но представленная им аналитическая записка оказала значительное влияние на рассмотрение колониальных проблем в метрополии. Основным практическим выводом «Доклада» стала идея о необходимости объединить канадские провинции в единое государство и предоставить им максимально возможную степень независимости. Британский администратор признавал, что в конце XVIII – начале XIX в. в Канаде проводилась традиционная политика Великобритании – «разделяй и властвуй». «Чтобы отделить британских подданных (в Канаде. – М. Г) от жителей восставших 13 колоний, политикой правительства стало стимулирование национального развития франко-канадцев. Политикой британского правительства стало управление колониями посредством их разделения на достаточно мелкие изолированные сообщества, не способные к объединению и не обладающие достаточной мощью для противостояния империи», – признавал лорд Дарем[236]. Признавая данный курс нежизнеспособным, британский политик рекомендовал новую колониальную политику, направленную на интеграцию франко-канадцев в англоязычное сообщество. Достижению этой цели должны были служить стимулирование процессов ассимиляции французской части населения, объединение Верхней Канады (английской) и Нижней Канады (французской) и предоставление им прав на самоуправление. Комментируя план лорда Дарема и меры, принятые британским правительством по его реализации, американский журнал «Североамериканское обозрение» скептически отмечал:

«Колонии не могут быть подданными монарха и самоуправляющимися в одно и то же время; колониальные губернаторы не могут подчиняться своему суверену и в то же время удовлетворять все желания колонистов»[237].

В «Докладе» лорда Дарема была сформулирована теоретическая модель колониальной политики Великобритании в отношении переселенческих колоний. В случае получения права на самоуправление, за метрополией в обязательном порядке должны были оставаться некоторые важнейшие права: право на внесение изменений в колониальные конституции; контроль над внешней политикой колоний; регулирование колониальной торговли, управление землями, принадлежащими британскому монарху. Быстрому развитию экономики колоний должна была способствовать передача колонистам основного источника доходов – земель. Консолидации и дальнейшему процветанию колониальных обществ должно было содействовать введение представительного правления и максимально возможное ограничение прав метрополии. О том, что подобная точка зрения распространилась достаточно широко, свидетельствует основание в 1850 г. в Лондоне Колониального общества. Эта организация стала очередным общественным объединением, посредством которых в британской политической традиции издавна проводилось лоббирование тех или иных политических мероприятий – от избирательной реформы до отмены налогов на домашних животных. В своем первом заявлении Колониальное общество объявило, что выступает за реформирование внутриколониальных отношений. «Основной целью данного общества является оказание помощи каждому зависимому владению Англии в достижении подлинного и исключительного самоуправления всеми делами местного значения. Основной целью общества будет освобождение страны-матери от расходов на управление колониями, за исключением лишь расходов на их защиту от нападений иностранных государств во время войны с империей»[238].

Следует отметить, что колониальная политика либеральных кабинетов в середине XIX в. преследовала цель увеличения независимости переселенческих колоний и, соответственно, уменьшения издержек метрополии. До конца 1840-х гг. расширение прав колонистов с неизбежностью сталкивалось с проблемой сохранения обширных полномочий короны в этих странах. Однако с отменой протекционистских тарифов была ослаблена необходимость тщательного контроля над политикой правительств переселенческих колоний. К тому же эпоха торгово-промышленного лидерства Англии, стабильного внутреннего положения и успешной внешней политики в 1850—1860-х гг. закономерно стимулировала развитие чувства превосходства английской нации, индивидуализм и самоуверенность. Считалось, что британскому примеру политического и экономического развития должны были последовать и зависимые от Англии владения. В этом аспекте, объединение североамериканских провинций в Доминион Канада обеспечивало решение важных задач экономии государственных средств и централизации администрации, увеличения военных потенциалов государства и его обороноспособности, решения спорных вопросов между провинциями[239]. В 1850-х гг. Великобритания сняла контроль над канадской торговлей, таможенные пошлины стали собирать местные чиновники. По мнению либеральных политиков, создание доминиона обеспечивало решение важных задач экономии государственных средств и централизации администрации, увеличения военных потенциалов государства и его обороноспособности, решения спорных вопросов между провинциями[240]. Премьер-министр Великобритании, лидер партии вигов лорд Дж. Рассел высоко оценивал значение объединения канадских территорий в единое государство в 1867 г. и предоставление Доминиону Канада конституции. В своем выступлении в палате лордов политик выражал надежду на то, что объединившиеся провинции будут быстро развиваться и процветать, и отметил, что «если когда-либо они пожелают отделиться от этой страны, мы будем готовы выслушать их просьбу и согласиться с их желаниями, какой бы путь они ни избрали»[241].

Лозунгами дня в Великобритании стали невмешательство и независимость, с готовностью воспринятые и в «белых колониях». В 1859 г. А. Гальт, министр финансов Канады, пресек протесты Англии по поводу введения страной протекционистских пошлин. Он основывал свои аргументы на том, что действия Великобритании противоречили принципам самоуправления страны[242].

Постепенно к правительствам колоний переходили основные права, традиционно принадлежавшие короне. Получение права на представительное правление обычно сочеталось с переходом коронных земель в распоряжение колонистов. Контроль над торговлей начал переходить к колониям с 1846 г., времени введения фритреда в Великобритании. В 1850—1860-х гг. в Канаде и Новой Зеландии были приняты конституции. И даже контроль над политикой в отношении коренного населения колоний был передан в руки колониальных властей. Колониям предоставлялось право содержать собственные войска, британские гарнизоны были выведены из Канады, австралийских провинций. Стремление британцев сохранить самоуправляющиеся колонии в сфере своего влияния подтверждает и сохранение контроля над их внешней политикой. Показательной является та озабоченность, которую у британских политиков вызывала проблема взаимоотношений Канады и США. Сотрудничество двух стран усилилось благодаря американо-канадскому договору 1854 г., в соответствии с которым канадские продукты получили свободный доступ на американский рынок. Дополнительный стимул торговле придало начало гражданской войны между американскими штатами. И хотя после 10 лет действия договор не был возобновлен, угроза присоединения канадцев к бывшим североамериканским колониям представлялась весьма реальной. В 1848 г. в редакционной статье «Североамериканского обозрения» утверждалось, что вскоре Британия потеряет все свои владения в Америке. «Многие (канадцы) выступают за сохранение связей со страной-матерью, но колонисты, которые предпочитают независимость или присоединение к Соединенным Штатам, в ближайшее время окажутся в большинстве», – отмечали американские наблюдатели[243].

Концепция отношений метрополии с переселенческими колониями в середине XIX в. была сформирована под воздействием принципов невмешательства и естественного права. Империя в 1850—1860-х гг. рассматривалась как своеобразное подобие семьи. Будущее британских колоний определялось по аналогии с процессом роста и взросления человека. Английская пресса приветствовала образование канадской конфедерации, отметив, что отношения между метрополией и колониями должно напоминать «отношения матери к дочери, уже взрослой и живущей на свои средства»[244]. Использование образа семьи в описании империи предполагало, что узы духовного и кровнородственного порядка имеют гораздо большее значение для ее членов, нежели механические, формальные связи. Общество постепенно привыкало к мысли о том, что колонии развиваются по естественному пути – к неизбежному отделению от «страны-матери».

Вместе с тем уверенные в своем безусловном лидерстве англичане в середине XIX в. традиционно низко ценили свои владения как в материальном плане, так и в отношении военно-политического сотрудничества.

Ведущий теоретик Манчестерской школы Дж. Брайт во время своего выступления в Бирмингеме 29 октября 1858 г. заявил, что практически все владения короны принесли народу Англии лишь расходы[245]. Заместитель министра колоний в 1860-х гг. Ф. Роджерс отрицал возможность существования общих интересов у Англии и зависимых владений и считал, что «судьбой наших колоний является независимость»[246]. Подобные взгляды были характерны для многих членов либеральной партии в середине XIX в. По мнению лидера либералов У. Гладстона, сохранение Канады в составе империи являлось лишь вопросом престижа, но не интересов Великобритании[247].

Британские политические деятели середины XIX в. не имели в виду полную дезинтеграцию империи в ближайшей перспективе, в чем их впоследствии неоднократно обвиняли политические оппоненты. Это демонстрирует тот факт, что самым радикальным шагом либеральных кабинетов стало предоставление ответственного правительства и конституций некоторым переселенческим колониям – Канаде, австралийским провинциям, Новой Зеландии. Однако ограничение прав короны в этих государствах происходило постепенно и медленно и не касалось важнейших элементов независимости – права заключать договора с иностранными государствами и вести самостоятельную внешнюю политику. Возможность получения любой колонией полной независимости рассматривалась в отдаленной перспективе, когда они смогут сровняться с Великобританией по уровню экономического развития и количеству населения.

Не будет преувеличением утверждение о том, что сформированная либеральными политиками в середине XIX в. идея империи способствовала развитию движения за имперскую интеграцию в конце века. Отказ Англии от односторонней авторитарной политики, реальное увеличение самостоятельности переселенческих колоний заложили прочную основу для дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества между метрополией и доминионами. Даже в разгар дискуссий об имперской интеграции на рубеже XIX–XX вв. самые упорные консолидационисты не оспаривали либеральные принципы, заложенные в основу политической системы государств «белой империи». Благодаря принятию либеральных идей самоуправления и невмешательства во внутренние дела своих доминионов Англия смогла заручиться поддержкой этих сообществ в конце XIX в., провести в 1920—1930-х гг. трансформацию Британской империи в Содружество Наций.

Начало новому этапу в развитии имперской идеи положил период так называемой «имперской паники» 1869–1871 гг. «Паника» была спровоцирована действиями министра колоний либерального правительства 1868–1874 гг. лорда Гренвилла, форсировавшего вывод английских войск из Новой Зеландии в разгар восстания местного племени маори. Протесты против этого решения выражались как в виде публикаций в периодической печати, так и в проведении серии митингов и собраний противников правительственной политики. В обеих палатах британского парламента вносились запросы о намерениях правительства, в которых выражалось беспокойство по поводу общего направления развития колониальной политики. Члены палаты лордов 14 февраля 1870 г. потребовали у правительства отказаться от политики «расчленения империи», если таковая была официально принята[248]. Представители колоний настаивали также на проведении в Лондоне конференции для обсуждения изменений в имперских отношениях. Эту идею активно поддерживало Королевское колониальное общество (с 1870 г. – Имперский колониальный институт), основанное 26 июня 1868 г. Пожалуй, впервые в истории викторианской Англии колониальное общество поставило цель распространения имперской идеи. Его члены обязались способствовать консолидации «различных сообществ и интересов, в настоящее время беспорядочных и хаотических, которые и составляют Британскую империю»[249].

Правительство вынуждено было пойти на ряд уступок и всячески отрицать свое стремление начать процесс дезинтеграции. Хотя «имперская паника» оказалась лишь кратковременным подъемом общественного энтузиазма, она продемонстрировала глубину так называемого «имперского инстинкта» англичан. Именно в 1860-х гг. новое звучание получила идея имперской федерации, политического объединения самоуправляющихся государств Британской империи. Символично, что в данный период на суд британской публики были предоставлены два фундаментальных труда, в которых судьба империи рассматривалась с диаметрально противоположных позиций. Либеральный оксфордский историк Г. Смит в труде «Империя» заявлял об отсутствии каких-либо предпосылок экономического, политического или социального характера для дальнейшего сохранения империи. С другой стороны, используя факты, собранные во время путешествия по империи, радикальный политик Ч. Дилк в произведении «Великая Британия» нарисовал свою картину «белой империи» – динамично развивавшихся обществ, родственных Англии по крови, языку и демократическим институтам. Именно Ч. Дилк вновь обратился к идее имперской федерации, однако, призвал не форсировать формальное объединение, а укреплять уже существовавшие духовные связи между ветвями англо-аксонской расы.

Мощный стимул для распространения идеи имперской федерации имело издание курса лекций профессора истории Дж. Сили, вышедшее в августе 1883 г. и переиздававшееся практически каждый год. Сили фактически отождествил Англию и переселенческие колонии, англичан и родственные им нации за океаном, считая Британскую империю «расширением английской национальности»[250]. По мнению Сили, имперская федерация уже существовала, поскольку культурные и языковые особенности, нравы и традиции в разных странах «белой империи» весьма мало различались. На очереди стояло лишь закрепление формальных политических связей между различными ветвями британской расы.

Движение за имперскую федерацию в последней трети XIX в. было представлено в основном неправительственными, общественными организациями с элитарным составом. Наиболее активно в этом направлении действовала Лига имперской федерации, которая была основана в 1884 г. представителями либеральной и консервативной элиты страны. Фактически тон в этой организации задавал лорд Розбери, лидер группы либерал-империалистов. Ее ядро составляли лорд Розбери, Э. Грей, Г. Асквит. Решение большинства внутренних проблем страны они связывали с использованием потенциалов империи. Целью имперской федерации считался «тесный союз различного рода самоуправляющихся государств, управляемых британской короной в согласии со свободным развитием народов»[251]. Либерал-империалисты расходились со сторонниками традиционной либеральной идеологии в вопросе самоуправления для Ирландии, который они рассматривали как первый шаг к дезинтеграции империи. Лорд Розбери и его коллеги стремились сочетать либеральный прогрессизм и тягу к реформированию с межпартийной преемственностью во внешней и имперской политике. Не связывая себя конкретными схемами, лорд Розбери выступал с идеей «большего патриотизма». Согласно его взглядам, имперский, «больший», патриотизм означал прежде всего духовное объединение представителей англо-саксонской расы по всему миру и развитие «имперского сознания» англичан. «Империализм, здравый империализм, отличающийся от того, что я назвал бы диким империализмом, является ничем иным кроме булыпего патриотизма», – заявил Розбери в мае 1899 г. в Либеральном клубе Сити[252].

Членами Лиги имперской федерации, политиками и общественными деятелями Англии и колоний были разработаны многочисленные проекты имперского объединения. Само появление этих проектов символизировало новый подход к империи как к единому целому, к «организму, который имеет возможности для развития и экспансии»[253]. Демократические реформы в самой Англии и динамичное развитие автономий создавали предпосылки для замены внутри «белой империи» отношений господства-подчинения на взаимовыгодное партнерство. Фактически каждый пропагандист идеи федерации, начиная с Ч. Дилка и Д. Сили, призывал к конституционным изменениям, модернизации политических взаимоотношений. Это позволило бы приспособить Британскую империю к сложившимся обстоятельствам и стимулировать дальнейшее развитие. Политическая карта Европы претерпела в 1860—1870-х гг. значительные изменения. Закончился процесс объединения немецких и итальянских государств, были консолидированы северные и южные штаты Америки. Как отмечал один из лидеров Лиги имперской федерации лорд Брасси, «немцы, славяне и итальянцы объединяются, и если британцы хотят удержать свои позиции, они должны стать плечом к плечу»[254].

Важнейшим фактором, оказывавшим влияние на распространение федералистских идей, являлся ирландский вопрос. Борьба ирландцев против экономической и политической власти Великобритании над их страной во второй половине XIX в. проходила в различных формах – от бойкотов до террористических актов. Беспрецедентное внимание проблема привлекала в начале 1880-х гг., когда лидер либеральной партии и премьер-министр У. Гладстон выступил в поддержку требований ирландских националистов о гомруле, праве самоуправления для Ирландии. Не прекращавшиеся волнения в Ирландии, бурные дискуссии в парламенте, выступления представителей обеих политических партий по ирландскому вопросу привлекли внимание к проблеме развития внутриимперских отношений в целом. Представители консервативной партии и группы либерал-империалистов выступали за сохранение унии Англии и Ирландии. В требованиях ирландских националистов они видели угрозу целостности Британской империи. Потеря Ирландии, по мнению Дж. Чемберлена, продемонстрировала бы слабость метрополии, нерешительность ее руководителей, дала пример национальным движениям в других зависимых странах[255]. Согласно высказыванию лорда Солсбери, британские руководители должны были продемонстрировать присутствие «имперского инстинкта», забыв о котором, можно было утратить не только Ирландию, «но и более крупные и намного более дорогие драгоценные камни в короне этой страны»[256].

Необходимо отметить, что в последние десятилетия XIX в. сохранение целостности и единства империи уже не казалось неоспоримым фактом, как это было в 1850—1860-х гг. Прежде всего, исчезала уверенность в том, что переселенческие колонии будут всегда следовать в фарватере политики метрополии. Постоянную тревогу в Лондоне вызывали развитие торговых связей Канады и США, проходившее на фоне выступлений в британском доминионе сторонников объединения американских государств[257]. О желании присоединиться к США неоднократно заявляли власти Ньюфаундленда. Стремление вести самостоятельную политику, максимально освободившись от контроля из Лондона, проявляли руководители южноафриканских колоний. Таким образом, вслед за повышением уровня локальной автономии переселенческих колоний могло последовать либо объединение государств «белой империи» в добровольный союз на основе принципа равенства, либо окончательное отделение автономий.

Базовой проблемой при проведении интеграционных процессов было определение и создание единого органа для представителей всех членов федерации, полномочия которого постепенно бы расширялись. Выдвигались проекты постоянного представительства правительств самоуправляющихся колоний в составе Королевского тайного совета или британского кабинета, преобразования британского парламента путем включения колониальных депутатов в одну из его палат, создания информационного совета из специально уполномоченных представителей колоний, который имел бы консультативные функции. Однако, по мнению многих федералистов, создаваемые органы должны были иметь реальную власть[258].

Сами авторы проектов представляли многочисленные трудности в их практической реализации. Политические изменения в рамках «белой империи» неизбежно затронули бы иные важнейшие аспекты процесса интеграции: образование имперского военного союза и введение единого таможенного тарифа. Препятствием была и новизна предложений для неписаной английской конституции, необходимость смоделировать их таким образом, чтобы не вызвать разрушения всего механизма империи. Значительную роль имело традиционное нежелание англичан допускать колониальных представителей к решению каких-либо проблем метрополии. Известно, что согласно основным политическим принципам Англии представительство увязывалось с налогообложением.

Положение Великобритании как центра империи в последние десятилетия XIX в. еще обеспечивалось и материальным богатством, и многочисленным населением. Однако, как отмечал исследователь внутренней политики британских автономий Р. Джебб, в перспективе Англия могла оказаться практически на одном уровне с Новой Зеландией в имперских законодательных органах, избранных пятью нациями на демократической основе[259]. Более того, англичане настаивали на пропорциональном разделении прав и обязанностей, поскольку расходы на оборону всей империи несла исключительно метрополия.

Значительной популяризации новых идей способствовали реальные успехи – проведение в 1886 г. в Лондоне колониальной выставки и конференции сторонников Лиги имперской федерации с весьма представительным составом. Благодаря активной работе исполнительного комитета Лиги стало возможным и проведение первой колониальной конференции в 1887 г. Однако в период подготовки конференции британские официальные лица подчеркивали консультативный характер предстоящего собрания и нежелание правительства метрополии рассматривать в ее ходе любые аспекты имперской федерации. В своей речи на открытии конференции премьер-министр лорд Солсбери попросил делегатов не заниматься обсуждением «амбициозных схем конституционных изменений», объяснив свое решение наличием множества дискуссионных вопросов[260]. Поэтому в центре внимания оказались вопросы имперской обороны, а также почтовых и телеграфных коммуникаций.

Тем не менее первая колониальная конференция сразу начала оцениваться современниками как своеобразное эпохальное событие имперской истории. Авторы специально подготовленного к юбилею издания «Правление королевы Виктории» прогнозировали «близкие изменения в колониальной системе», прелюдией к которым могла стать конференция[261]. На собрании членов Лиги имперской федерации лорд Розбери торжественно заявил о том, что колониальная конференция сама по себе является реализацией имперской федерации. В ноябре 1889 г. были официально внесены изменения в формулировки целей и задач Лиги[262]. В новой программе приоритетным становилось единственное направление – обеспечение регулярного проведения конференций, в ходе которых будут рассматриваться предложения о дальнейшем углублении политических взаимосвязей. Однако, придя к компромиссному решению в вопросе федерации, члены Лиги не смогли придти к общему мнению по проблеме экономического союза, разделившись на сторонников протекционизма и приверженцев фритреда. В 1894 г. Лига была распущена. Вместе с тем, по мнению ее организаторов, она выполнила свою основную задачу по подготовке общественного мнения страны к тому, что колонии будут играть все большую роль в жизни Великобритании и политике империи[263].

Последняя в XIX в. попытка реализации проекта имперской федерации была предпринята министром колоний Дж. Чемберленом, ставшим своего рода харизматичным лидером приверженцев идеи имперской интеграции. Согласно его взглядам, интеграцию «белой империи» должны были в неразрывном единстве обеспечивать политический союз, система имперских преференций и военное сотрудничество. Центральной темой большинства выступлений Чемберлена стала идея единства англо-саксонской расы, этого «гордого, стойкого, самодостаточного и решительного рода», которому «предназначено судьбой стать преобладающей силой будущей истории и мировой цивилизации»[264].

В своей речи на открытии третьей колониальной конференции в 1897 г. Чемберлен прямо предложил ускорить процесс объединения, создав совет представителей колоний, первоначально для обсуждения всех второстепенных общеимперских вопросов[265]. Несмотря на разнообразие собственных идей и проектов, министр колоний подходил к проблеме с практической стороны: расширению прерогатив автономий в управлении империей должно было предшествовать пропорциональное разделение ее тягот. Однако делегаты уклонились от рассмотрения практических предложений и ограничились лишь традиционным выражением лояльности британской короне. Как показывали дебаты, фигура британского монарха имела весьма большое значение для жителей переселенческих колонии. Однако, провозглашая верность королеве, автономии отказывались демонстрировать лояльность имперскому парламенту. Премьер-министр Канады У. Лурье заявлял: «Британская империя сейчас состоит из наций, это союз наций, которые разделяют лояльность одному суверену»[266]. Отчасти нежеланием колонистов менять сложившиеся внутриимперские отношения и объяснялся провал федералистских проектов конца XIX в.

Таким образом, проблема политического устройства стран Британской империи рассматривалась применительно к каждому конкретному типу зависимого владения. Английские политики и государственные деятели были убеждены в том, что они ответственны за распространение передовой политической модели и способны передать свой опыт многочисленным народам Британской империи. Тем не менее существующие реалии не позволяли надеяться на скорое достижение этой цели в особенности в странах «зависимой империи». Поэтому имперская идея второй половины XIX в. скорее обосновывала необходимость применения авторитарных методов правления Британской Индией и коронными колониями. Подавляющее преимущество англо-саксонской расы, «отсталость» народов Азии и Африки, по мнению британцев, обусловили их право на господство и безраздельный контроль над зависимыми территориями. В то же время осознаваемые сложности политического реформирования, с которыми англичане сталкивались в Британской Индии, заставляли постоянно подчеркивать предпочтение, отдававшееся косвенному контролю Великобритании над туземными странами, системе протекторатов.

Переселенческие колонии, в основном сохранившие политические традиции и институты страны-матери, продвигались по пути неуклонного расширения автономных прав. Получение прав на самоуправление этими сообществами рассматривалось как реализация одного из важнейших принципов либерализма. В середине XIX в. сохранение тесных связей метрополии и самоуправляющихся колоний предусматривалось в первую очередь за счет связей культурного порядка, расового родства. Не подвергая сомнению эту парадигму, в последней трети XIX в. появляются новые предложения по модификации модели политического устройства «белой империи». Процесс политических изменений внутри «белой империи» должен был привести к прочному объединению переселенческих колоний вокруг Великобритании, однако и не ограничивать прав колоний на самоопределение. Основой для различных проектов консолидации империи стала идея имперской федерации и военно-морского сотрудничества. Следует подчеркнуть межпартийный характер идеи имперской федерации, за которую ратовали как представители консервативной партии и группы юнионистов, так и либеральные лидеры. Однако элитарность данной идеи не способствовала широкому ее распространению, ограничивая круг ее сторонников представителями политической верхушки и творческой интеллигенции. В то же время нежелание Великобритании идти даже не малейшие уступки самоуправляющимся колониям осложняло практическую реализацию интеграционных проектов в последней трети XIX в.

Проблема колониальной экспансии вызывала острейшие дискуссии, регулярно проходившие в парламенте и прессе страны на всем протяжении второй половины XIX в. Ведущим тезисом, оправдывавшим новые приобретения, была оборона имеющихся владений и защита британских интересов по всему миру. В последние десятилетия XIX в. значительным фактором становится конкуренция иностранных держав, начавших проявлять повышенный интерес к территориям, считавшимися «законной» сферой влияния британцев. Экспансия стала одним из элементов усиления Великобритании в соперничестве с ее «традиционными врагами» – Францией и Россией, и новым соперником – Германией. Одновременно оправдание колониальной экспансии в глазах общественности проводилось при помощи псевдонаучных социал-дарвинистских тезисов. Тем не менее спектр общественного мнения в последнее десятилетие XIX в. продолжал распространяться от радикальных экспансионистских настроений, нашедших свое отражение в феномене джингоизма, до резкой критики аннексий и захватов, регулярно раздававшейся из рядов либеральной партии. Однако ход колониальной политики страны в этот период способствовал распространению экспансионистских идей, ставших неотъемлемой частью имперской идеи на рубеже XIX–XX вв.

Глава 3

Имперская культура

Немаловажное значение для распространения и развития имперской идеи во второй половине XIX в. имели взгляды и убеждения, презумпции и предрассудки, устоявшиеся стереотипы, распространенные в британском обществе. Экономические, политические и стратегические расчеты имели приоритетное положение при решении тех или иных проблем империи. Прагматичных британских политиков привлекала в первую очередь возможность извлечения реальных преимуществ из положения Великобритании как крупнейшего колонизатора мира. Следует отметить значение образов империи, сложившихся в поле британской культуры, закрепленных в общественном сознании. Большинство представлений жителей викторианской Англии не было выражено в такой последовательной и рациональной форме, как, например, статистические таблицы, демонстрировавшие рост внутриимперской торговли. К тому же многие взгляды основывались на недостаточных или заведомо искаженных фактах. Тем не менее они разделялись обществом, что служило определенным доказательством их истинности.

Устоявшиеся взгляды и стереотипы оказывали значительное влияние на эмоционально-ценностное отношение современников к происходившим событиям. Как однажды отметил лидер консерваторов Б. Дизраэли, «то, что называют общественным мнением, скорее заслуживает имя общественных чувств»[267]. Поэтому важнейшим средством для трансляции имперской идеи особенно в последние десятилетия XIX в. становятся произведения художественной литературы, театры и мюзик-холлы, массовые мероприятия и пресса. В результате широкой пропаганды на протяжении второй половины XIX в. представления и образы, связанные с империей, занимали все более значительное место в общественном сознании. Британская империя стала важной частью английской картины мира.

Во второй половине XIX в. отношение британцев к странам «зависимой империи» в целом можно охарактеризовать понятиями «опекунство» и «миссия». Однако, несмотря на значительную преемственность в формах, содержание этих понятий претерпевало изменения, развиваясь и усложняясь с течением времени. Концепция опекунства была актуализирована в 1820-х гг. администратором Мадраса Т. Мунро. Целью британской власти в Индии он определил постепенную подготовку местного населения к самоуправлению[268]. Хотя пока страна находилась под властью Ост-Индской компании, основным интересом ее правителей оставалась все-таки торговля. Тем не менее один из последних директоров компании Г. Лоуренс ратовал за «образование» индийского народа, за превращение Индии в «благородного союзника, просвещенного и введенного в ряд наций под британским руководством и попечительской заботой»[269]. Восстание сипаев в 1857–1859 гг. оказало значительное влияние на колонизаторов. Взрыв негодования со стороны местного населения впервые заставил засомневаться в возможности полного переноса на индийскую почву особенностей английской политической и социальной систем.

В середине XIX в. англичане рассматривали возможность успешного выполнения своей задачи, состоявшей в приобщении дикарей к благам передовой цивилизации, в духе веры в линейный прогресс. В этом аспекте жители британских колоний имели все возможности для восприятия навязывавшихся им стандартов жизни. Эта идея отражена в одном из обращений губернатора острова Маврикий к местному населению – креолам. Губернатор убеждал их в необходимости научиться «ценить либеральные институты и публичную власть для того, чтобы сформировать правительство и законодательство; понимать, что законодательная и исполнительная власть колонии, оборона и благополучие ее населения зависят в основном от них самих»[270].

Характерными для своего времени стали взгляды Д. Ливингстона, исследователя, миссионера, физика и биолога, путешествия которого были окутаны ореолом героизма и подвижничества. Ученый рассматривал институты и культуру африканцев в духе эволюционизма и считал их обреченными на исчезновение. Следует отметить, что искоренение всех пороков африканских обществ Ливингстон связывал с активным проникновением европейских государств в Африку, а не с малоэффективной работой церковных миссий[271]. С другой стороны, показателем уровня развития для жителя викторианской Англии была отнюдь не всеобщая грамотность, которая не была достигнута и в самой метрополии. Заимствование у передовой цивилизации должно было начинаться с общепринятых показателей цивилизованности – развития промышленности и торговли. Задачей европейцев согласно Ливингстону являлось распространение христианства, коммерции и цивилизации. Эта своеобразная триада включала базовые понятия, на которых основывались представления о цивилизаторской миссии во второй половине XIX в.

В начале XIX столетия идея цивилизаторской миссии ассоциировалась с распространением христианского вероучения, борьбой с рабством и работорговлей, объявленными в Англии вне закона. Впервые за учет интересов местного населения в процессе колонизации начало выступать Общество защиты аборигенов, основанное в 1836 г. Миссионерское движение в первой половине XIX в. было представлено в первую очередь Лондонским миссионерским обществом (основано в 1792 г.), Церковным миссионерским обществом (1799 г.), Библейским обществом (1804 г.).

Однако стремление переложить функции цивилизаторов на частную инициативу не способствовали развитию реализации идеи миссии ни в первой половине XIX в., ни в 1850—1860-х гг. Традиционно миссионеры не получали государственной поддержки. Результаты деятельности отдельных энтузиастов-одиночек были настолько незначительными, что к середине XIX в. поле деятельности миссионеров в Африке было весьма ограниченным. Миссия оставалась в ряду обязанностей Англии лишь постольку, поскольку, согласно высказыванию лидера либералов У. Гладстона, «провидению было угодно возложить ее выполнение на англичан как на самую передовую нацию»[272]. В большинстве случаев распространение британского влияния на страны Африки и просвещение их жителей рассматривались как нежелательное дополнение к чисто коммерческому предприятию. Лорд Грей, министр колоний в 1854–1855 гг., предупреждал о том, что уход англичан из африканских колоний вызовет «разрушение британской собственности» и «уничтожение доходных отраслей нашей торговли»[273].

Развитие идеи цивилизаторской миссии в середине XIX в. связано с деятельностью известного писателя Т. Кар л ей ля. Согласно его взглядам, жизнь представала как борьба, но не в рамках одной нации, а между различными расами. Колонии являлись подходящим полем для деятельности героя, центрального образа в творчестве писателя. «Храбрый, решительный и талантливый», – таким, по мнению писателя, должен быть типичный британский правитель[274]. Творчество Карлейля представляло одну из первых попыток романтизировать деятельность англичан в колониях, придать ей ореол благородства и бескорыстия.

С 1870-х гг. ряд имперских идеологов начинает представлять имперскую миссию как предназначение британской нации. С одной стороны, в британском обществе постепенно нарастала определенная реакция против одностороннего прагматического подхода к проблемам империи, характерного для середины столетия. С другой – изменения на политической карте Европы и рост национализма на континенте направляли идейные поиски на новые проблемы – изучение национально-расовых отличий англичан, определение тех достоинств, благодаря которым английская нация сможет сохранить свое доминирующее положение в изменившемся мире. Для выполнения этой задачи идеология фритредерства и либерального невмешательства подходила не лучшим образом. Обидное наименование «нация лавочников» с завидным постоянством появлялась на страницах иностранной прессы. Миссия англичан в 1870-х гг. уже не могла ограничиваться лишь торговыми операциями. Как писал известный историк и имперский идеолог Дж. Фруд, «промышленная Англия, одинокая и бедная на мировом рынке, заботящаяся только о том, чтобы производить изделия для продажи» никогда не сможет вернуть себе былую славу[275]. Начинает развиваться идея о том, что у англичан есть иное предназначение – имперская миссия.

Пытаясь пробудить имперское сознание англичан, лидер консерваторов и премьер-министр Б. Дизраэли в своих выступлениях неоднократно делал акцент на имперской миссии Англии как неотъемлемой части ее истории и будущего развития страны. В одной из своих речей в палате лордов политик заявил: «Ни Герат, ни Кандагар не являются ключами к Индии. Лондон – вот ключ к Индии. Величественность и суверенитет, дух и энергия парламента, неисчерпаемые ресурсы, изобретательность и решительность народа – вот ключи к Индии»[276]. Политик подчеркивал мысль о том, что основные изменения должны произойти в отношениях партий и правящих групп, всего населения в целом к империи, ее роли в национальной жизни. Взывая к чувству ответственности, Дизраэли ссылался на «веру восточных наций в эту страну, в то, что наша империя является империей свободы, истины и справедливости»[277].

Идею о том, что настоящим призванием англичан является распространение достижений западной цивилизации по всему миру, развивали многие имперские идеологи. Лорд Розбери называл Британскую империю «величайшим светским агентством по распространению добра, которое когда-либо видел мир»[278]. Таким образом, британцы оказывались чем-то сродни христианским миссионерам, несущим свет человечеству, которое «возлагает все свои надежды на британскую нацию, будь то в Соединенных Штатах, или в колониях, или где-нибудь в другом месте»[279].

Как утверждал другой имперский идеолог Дж. Сили, ни в коем случае нельзя было соглашаться с тем, что «империя является просто результатом преследования торговых интересов» либо «безрассудного духа военной агрессии»[280]. Ученый признавал, что Индия никогда не сможет быть полностью вестернизирована или заселена представителями британской расы. Однако ответственность, принятая десятилетия назад, обязывает англичан связать свою судьбу с восточной империей, «подобной Римской, в которой мы занимаем положение не просто правящей, но и просвещающей, и цивилизующей расы»[281].

Сопоставление жизни биологической и жизни социума влекло за собой новую интерпретацию законов существования общественных систем, проведенную известным английским философом Г. Спенсером. Выведенный им «закон выживания наиболее приспособленных» фактически заложил основу социал-дарвинизма. Разного рода расовые идеи закрепляли в общественном сознании представления об уникальности собственной нации и, в случае с Англией, сочетались со своеобразной религиозно-этической интерпретацией ее особого предназначения. Следует подчеркнуть, что британская имперская идеология на протяжении практически всей второй половины XIX в. основывалась на фундаменте эволюционизма. Соответственно, наиболее широкое распространение получали факты и концепции, укладывавшиеся в рамки социал-дарвинизма. Вне зависимости от происхождения и исторического прошлого туземец воспринимался как несовершенный человек, как некое подобие «большого ребенка». Его участью оказывалось приобщение к передовой цивилизации, на что надеялись либералы, или уничтожение под напором европейцев, что демонстрировала история освоения Австралии и Новой Зеландии. Современная литература путешествий в избытке представляла набор фактов, подтверждавших представление о варварстве «низших рас». Как писал известный журналист М. Таунсенд, «общим для любого европейского обывателя являлось мнение о том, что в ближайшем будущем Европа разделит Азию так же, как и Африку, и впредь будет облагать налогами, управлять и, прежде всего, «влиять» на народы этого необъятного континента»[282].

Тем не менее потребовалось долгое время для того, чтобы привить британскому обществу мысль о том, что деятельность англичан в туземных странах является не только реализацией тяжкого долга, но и позитивным начинанием для самой нации, деятельностью, достойной восхищения и подражания. Как заявлял генерал-лейтенант и писатель У. Батлер, с 1870-х гг. Африка впервые за всю свою историю почувствовала участие белого человека, который «целиком и полностью посвящает себя службе ей, без ограничений, без корысти, без устали»[283]. Новое эмоционально-ценностное отношение к идее служения империи проявилось с середины 1880-х гг.

в формировании своеобразного культа героев империи. Необходимость участия Великобритании в борьбе европейских государств за африканские территории в 1880-х гг. начинает обосновываться и тем фактом, что англичане являлись нацией, лучше всех умевшей налаживать контакты с местным населением и стремившейся всегда соблюдать права туземцев. Новым типом «героя» империи становится колониальный администратор, посвятивший себя целиком и полностью служению делу Англии в колониях. Образцом для подражания служила администрация Египта, работавшая под руководством лорда Кромера, члены которой, по мнению жителей метрополии, проявляли себя как честные, отважные и трудолюбивые работники, заботившиеся о благосостоянии вверенной им страны[284].

Символом патриота для многих британцев в последние десятилетия XIX в. стал генерал Чарльз Гордон. Фактически состоявший на службе в египетской армии, в 1884 г. генерал был направлен в охваченный махдистским восстанием Судан. Как впоследствии ожесточенно доказывали либеральные политики и историки, Гордону были даны ясные инструкции эвакуировать гарнизоны из суданских городов и отправить в безопасный Египет. Однако произошло то, что либералы восприняли как неисполнение служебных обязанностей, а британское общество как подвиг. Генерал решил любой ценой удержать страну под контролем Лондона. Как признавал министр колоний в кабинете У. Гладстона лорд Гренвилл, сохранение Судана либеральным правительством считалось «безнадежным делом», на которое не стоило тратить ни людей, ни денег[285]. В результате Гордон остался в окруженном Хартуме и погиб при штурме города, не дождавшись с запозданием высланного ему на выручку британского экспедиционного корпуса.

Следует подчеркнуть, что Гордон оказался идеальным героем, воплощавшим в себе все достоинства настоящего «служителя империи» (imperial servant). Его служба проходила в самых опасных районах империи – в Китае во время восстания тайпинов, в Индии, в регионах активной работорговли Центральной Африки. Не стремившийся к карьерным достижениям, отважный и решительный генерал, по словам его биографов, мог «отправляться в одиночку и без оружия в те места, куда не рискнула бы отправиться бригада солдат»[286]. Благодаря журналистам и апологетической литературе Гордон представлялся современным рыцарем, строго придерживавшимся своеобразного кодекса чести. В посвященном Гордону произведении известнейший британский поэт А. Теннисон описывал генерала как «самого простого и самого благородного человека»[287]. Как признавал во второй половине 1880-х гг. либеральный политик Дж. Морли, «Гордон захватил воображение Англии. Его религия была эксцентричной, но это была религия, и Библия была скалой, на которой он основывался»[288]. Таким образом, в значительной степени упрощенный и идеализированный образ генерала апеллировал и к романтическим, и к религиозным чувствам современников. Создание культа Гордона стало приметой времени. Практически в ранг святых был возведен человек, чьи достоинства и деяния имели немного общего с повседневной жизнью и ценностями английского обывателя. В середине XIX в. идея отдать свою жизнь за империю казалась бы нонсенсом и вряд ли вызвала бы широкий энтузиазм публики, стремление подражать подобным примерам.

С середины 1880-х гг. появляется целая плеяда героев, пострадавших за империю. В ранг героев империи были возведены многочисленные миссионеры, как, например «христианский герой» священник А. Маккей, работавший в миссии Уганды и в одиночку проповедовавший в самых отдаленных концах страны[289]. К началу 1890-х гг. относится драматизация истории А. Уилсона, чей отряд был окружен и уничтожен превосходящими силами племени матабеле в Южной Африке. Легенда о «патруле Уилсона» стала основой для многочисленных театральных постановок и литературных произведений. Трактовка гибели британских солдат была проникнута духом патриотизма. Общество убеждалось в том, что воины не отступили ни на шаг и умерли с гимном «Боже, храни королеву» на устах[290].

Следует отметить, что окончательно изменения в подходах к определению целей цивилизаторской миссии были закреплены в последнее десятилетие XIX в. По мере расширения власти британской империи на туземные территории, вызванного в первую очередь соображениями экономического и стратегического характера, возрастает и стремление объяснить экспансию причинами гуманистического характера. Альтруистичность британского правительства доказывалась стереотипным аргументом о существовании чувства национальной ответственности за благополучие всех отсталых народов, определенных имперских обязанностей[291]. Основными средствами распространения цивилизации по-прежнему считались торговля, хорошее управление, образование. Миссия должна была приобрести новое значение для самих англичан. Как писал один из ведущих теоретиков консервативной партии X. Сесил, «Национальное существование означает способность выполнять национальную миссию»[292]. Такая способность оказывалась одним из признаков жизнеспособности нации, непосредственно связывалась с ее достоинством. В начале 1888 г. в журнале «Девятнадцатое столетие» выступил Т. Е. Кеббел, консервативный политик и писатель. По его мнению, англичане оказались перед важнейшим в их истории выбором своего национального идеала. Чем является Британия – нацией лавочников или родиной предприимчивых и бесстрашных пионеров?

Как писал политик, «с одной стороны мы ставим тяжкий труд и опасности завоевания, колонизации и цивилизаторской деятельности, с другой – тихое наслаждение легкой жизнью, лишенной развития и избавленной соревнования, но обладающей достаточным комфортом, свободой и спокойствием за Ла-Маншем»[293]. Для самого автора выбор был очевидным – в пользу имперской миссии.

Таким образом, практически до конца 1880-х гг. «зависимая империя» находилась на периферии внимания британского общества. Проблемы внутриполитического развития Соединенного Королевства, все еще значительное влияние либеральных идей и либеральной партии не способствовали широкому распространению как более обширной информации, так и новых взглядов на проблемы империи. С 1870-х гг. начинают предприниматься попытки вызвать широкий общественный интерес к проблеме распространения христианства и цивилизации в странах Азии и Африки, модифицировать концепцию миссии в контексте идеи предназначения англо-саксонской расы. Имперские идеологи начинают выводить на первый план гуманистические, морально-этические теории, призванные оправдать расширение Британской империи на страны Азии и Африки.

События европейской истории последних десятилетий XIX в. демонстрируют, что апелляция к патриотизму общества и национальным чувствам была общей характеристикой империалистической пропаганды и политики в различных европейских государствах. Весьма показательным фактором является быстрота и легкость, с которой происходило в это время распространение имперского национализма в Великобритании. Этот процесс сопровождался кризисом либеральной партии и ослаблением космополитической в своей сути либеральной идеи империи.

Практически до середины 1880-х гг. даже мысль о том, чтобы отождествить национальные и имперские интересы, была бы крамольной. Новое экономическое мышление – свободная торговля – сводила к минимуму ценность переселенческих колоний. Идеальной моделью устройства империи в таких условиях оказывалась модель греческой колонизации. «Богатые, процветающие и самостоятельные колонии, выросшие в нации», как заявлял У. Гладстон, не требовали бы постоянных расходов на их оборону и поддержание экономического развития[294]. Однако переселенческие колонии, населенные представителями британской расы и в значительной степени зависимые от «страны-матери», постоянно подтверждали свое желание сохранить тесные связи с метрополией.

Изменения в отношениях англичан к колонистам, произошедшие в последние десятилетия XIX в., были обусловлены в первую очередь обстоятельствами объективного характера. Свою роль сыграло то, что современники окрестили «уменьшением мира»: новейшие транспортные средства позволяли обеспечить ускоренное сообщение между континентами. Был преодолен негативный разделяющий эффект расстояний. Первые попытки преодолеть либеральный космополитизм в экономическом аспекте демонстрировала уже программа Лиги справедливой торговли в 1881 г. Примечательно, что в документе прослеживается выраженное деление между «нашими доминионами» и «иностранными протекционистскими странами», потенциально коммерчески враждебными по отношению к Британии[295].

Политическое будущее Великобритании как великой державы могла обеспечить консолидация империи. Многие общественно-политические деятели в первую очередь Дж. Чемберлен и лорд Розбери, члены Лиги справедливой торговли и Лиги имперской федерации, представители других партий и организаций приоритетной задачей имперского движения считали объединение различных частей «белой империи» практически в единое государство. Однако залогом долгого существования формальных, механических связей имперские идеологи считали признание британским обществом новой идеи единства англо-саксонского мира.

Основателем и активным пропагандистом этого аспекта имперской идеологии был политик-радикал Ч. Дилк, автор труда «Великая Британия» или «Великая Великобритания» (Greater Britain). По признанию автора, впервые он использовал этот термин для обозначения «стран, населенных нашей расой, разговаривавших на нашем языке и пользовавшихся нашей системой права, однако имевших различные флаги»[296]. По мнению политика, необходимо было любыми средствами развивать взаимоотношения и сотрудничество с динамично развивающимися и родственными Англии сообществами. Благодаря произведению Дилка современникам был открыт новый мир, члены которого обладали, помимо лояльности к королеве Виктории, многими чертами обычных британцев. Однако, как позже признавал сам Ч. Дилк, термин «Великая Британия» на протяжении последней трети XIX в. использовался в основном для определения не только родственных, но и политически взаимосвязанных обществ.

Ограничение «Великой Британии» рамками Британской империи было популяризировано известнейшим историком, автором неоднократно переиздававшегося курса лекций «Расширение Англии» Дж. Сили. Если Ч. Дилк предоставил обширный фактический материал, то Дж. Сили обеспечил теоретическое обоснование новым взглядам на проблему единства «белой империи». Именно творчество Дж. Сили оказалось одним из важнейших стимулов развития имперской идеи в последние десятилетия XIX в. Оксфордский историк предложил свою интерпретацию имперской истории, которая стала новым основанием для определения перспектив и будущего Британской империи и «Великой Британии». Сили постарался изменить устоявшийся стереотип переселенческих колоний как собственность Англии. Такие подходы, по мнению исследователя, были свойственны колониальной системе XVII и XVIII вв., когда колонистов «называли англичанами и братьями, а управляли ими как завоеванными индейцами»[297]. Современный же этап развития империи требовал развития партнерства и сотрудничества между Англией и самоуправляющимися колониями. По существу, утверждал Сили, эти колонии нельзя было рассматривать как иные государства, поскольку все их основообразующие структуры – политические и экономические системы, культурологические особенности – были аналогичны английским. Согласно его заключению, «Великая Британия» не являлась империей в обычном смысле этого слова, поскольку представляла собой «естественный рост, простое и естественное расширение английской расы на иные земли»[298].

Следует отметить, что огромное влияние, оказанное Сили на современников, было вызвано масштабностью проведенной им интерпретации имперской истории. Прошлое империи представлялось одновременно блистательным и героическим, избавленным от налета милитаризма и торгашества. В будущем империя оказывалась залогом стабильного развития Англии и устойчивого положения страны на мировой арене. На понятных и убедительных примерах англичанам преподносилась идея величия англо-саксонской расы, распространившейся по миру и несшей гений британцев.

Особая роль в распространении идеи единства англосаксонской расы принадлежала лорду Розбери. Политиков метрополии он призывал для начала отказаться от великодержавного отношения к заокеанским англичанам. Лишь усилия современников могли обеспечить авторитет Англии как «богатой матери гигантского содружества и миролюбивых империй, которые увековечат лучшие качества расы»[299]. Национализм лорда Розбери носил ярко выраженный имперский характер. Согласно заявлению политика, Англия оставалась составной частью Европы, но гораздо большее значение для нее должны были иметь нужды и проблемы членов ее империи. Таким образом, «Великая Британия» означала отождествление британских и имперских интересов.

Интересно отметить, что представители либеральных кругов принимали весьма активное участие в процессе разработки и пропаганды идеи единства англо-саксонских народов. Автор самого термина, Ч. Дилк, неоднократно избирался в парламент и входил в состав кабинетов У. Гладстона. Деятельностью Лиги имперской федерации фактически руководили представители либеральной элиты. Вряд ли можно утверждать, что либералам была полностью чужда идея колониальной экспансии и расширения числа коронных колоний. Скорее, неизбежность расширения границ империи признавалась необходимым злом, своеобразной особенностью современного этапа развития мировой цивилизации. При этом мечта о «Великой Британии» вызывала гораздо больший энтузиазм и являлась лучшим средством для приспособления либеральной идеологии к требованиям времени.

Ч. Дилк, лорд Розбери, Дж. Сили выступили как «отцы-основатели» идеи «Великой Британии», ставшей отличительной особенностью имперской идеи в последние десятилетия XIX в. Апологеты этой идеи традиционно не уделяли особого внимания техническим проблемам управления и защиты этого огромного конгломерата. По их мнению, главной задачей было развить у британцев чувство патриотизма.

Распространению нового образа «белой империи» способствовали и дискуссии, развернувшиеся в английском обществе вокруг различных проблем империи. Лига справедливой торговли, Лига имперской федерации, Имперский колониальный институт способствовали распространению консолидационистских идей. Мечта о «Великой Британии» обладала большой притягательностью. Без значительных материальных и людских затрат небольшое островное государство превращалось в великую державу с владениями во всех частях Земли. Создание союза англо-саксонских государств по существу оправдывало историю империи и давало надежду на достижение блестящих результатов в будущем. Идея была безупречной и в морально-этическом плане, в ней отсутствовали намеки на агрессивность и экспансионизм. Она соответствовала современным трактовкам биологических законов и представляла собой доказательство прогресса расы.

Важнейшей составляющей идеи «Великой Британии» можно назвать многочисленные теории, сводившиеся к признанию превосходства и определению предназначения англо-саксонской расы. «С моей точки зрения, расовая связь имеет фундаментальное значение», – утверждал один из «строителей империи» А. Милнер[300]. Имперские идеологи отмечали, что колонизаторская деятельность способствует развитию лучших черт англичан – храбрости, справедливости, преданности, служения долгу. Дж. Чемберлен провозглашал: «Я верю в то, что британская раса является самой великой из всех правящих рас, которые когда-либо видел мир»[301]. Современные ученые и писатели определяли различные базовые черты, свойственные англо-саксам. Чаще всего в этом качестве фигурировали стремление к свободе и независимости, умение полагаться на свои силы, индивидуализм и твердость. Авторитетные британские социологи Б. Кидд и Ч. Пирсон в традициях своего времени анализировали взаимоотношения рас и распространение цивилизаций. Так, согласно теории Б. Кидда, англо-саксонская раса доминировала над иными представителями Запада и тем более «низших рас» благодаря присущей ей способности добиваться «социальной эффективности»[302]. Этим термином ученый обозначил те черты, которые, по мнению современников, отличали британцев – интеллектуальные способности, умение применять достижения науки в целях усовершенствования общественного строя. Таким образом, по мнению Кидда, население британских автономий с полным основанием можно было отнести к англо-саксонской расе. В частности, это ярко демонстрировал пример Новой Зеландии, где поселенцы успешно заселили территории, эффективно использовали ресурсы страны и построили государство современного типа. Соответственно, и Австралия традиционно рассматривалась как страна, перенявшая большинство традиций и институтов Великобритании, как «по существу британская страна, более британская, чем любая иная колония, более британская, чем само сердце империи»[303].

Существовало множество других факторов, объединявших людей английского происхождения по всему миру. Уже с середины 1880-х гг. британские газеты начали увеличивать объемы материалов, посвященных событиям в колониях. Пресса и переписка, литература и спорт, сходство темперамента и традиции общественной жизни – все это могло стать залогом успешного сотрудничества англо-саксов на многие десятилетия. По мнению авторов фундаментальной Кембриджской истории нового времени, изданной в начале XX в., Британская империя постепенно преобразовывалась в лигу англо-саксонских народов[304]. В целом это высказывание отразило значительные изменения, произошедшие в имперской идее в последней трети XIX в. Об этом свидетельствует и неоднократно выдвигавшееся предложение о том, чтобы переименовать Британскую империю в «Великую Британию». По мнению современников, термины «империя» и «империализм» не подходили для характеристики современного этапа взаимоотношений между Англией и самоуправляющимися колониями. Слово «имперский», как отмечал X. Эджертон, выражало явный оттенок милитаризма[305].

Отношение англичан к жителям автономий, таким образом, изменилось кардинально. Новая интенция утверждала, что англичанам не найти более близких народов, нежели жителей Канады, Австралии и Новой Зеландии. Более того существовала тенденция и вовсе нивелировать существовавшие между метрополией и переселенческими колониями различия, идентифицировать их интересы с интересами Англии. В рассуждениях имперских энтузиастов незначительное место занимала проблема других европейцев в британских колониях, в частности, значительной группы франко-канадцев. Тем не менее находились и скептики, признававшие иллюзорность надежд на предполагаемое англо– саксонское братство по всему миру. По мнению оксфордского ученого Дж. Филлимора, «наличие незначительного количества англичан в разнородных ордах, населяющих территорию США» отнюдь не позволяло причислить это государство к сфере доминирования английской расы[306]. С другой стороны, оптимизм сторонников тесной имперской интеграции охлаждался рассуждениями о том, что духовное родство невозможно скрепить материальными узами, не превратив последние в оковы.

Энтузиасты имперской консолидации подчеркивали огромный вклад, который внесла бы реализация идеи англо-саксонской федерации в установление бесконфликтных международных отношений. Находясь в «блестящей изоляции», британцы все же с возраставшей благодарностью принимали поддержку автономий. Так, переселенческие колонии были единственными, кто оказали моральную поддержку Великобритании в кризисный 1896 г. после провала рейда на Трансвааль. «Объединенные англо-саксы смогли бы обеспечить мир во всем мире», – провозглашал С. Шеппард, бывший администратором Британского Бечуаналенда[307].

Следует также отметить, что во многих схемах о глобальной роли «Великой Британии» скрыто присутствовала Америка. Союз англо-саксонских сообществ, проживавших в Европе, Америке и Австралии, представлял значительную политическую силу, не сравнимую с потенциалами любого национального государства. Формирование подобного объединения гарантировало бы распространение британского политической модели, языка и культуры. Английский образец представлялся викторианцам наиболее передовым, что позволяло заявлять о том, что будущее цивилизации зависит от англо-саксонской расы. Как было отмечено выше, первоначально Ч. Дилк подразумевал под «Великой Британией» все сообщества англосаксонского происхождения. Таким образом, в их число обязательно должны были попасть и США. Отношения англичан к этой стране в значительной мере определялось сложной историей взаимоотношений 13 колоний с метрополией в XVIII–XIX вв. Поддержка, которую оказывала Англия южным штатам в период гражданской войны, также не способствовала укреплению связей между государствами.

Развивая идею единства англо-саксонских народов, Дж. Чемберлен в 1880-х гг. впервые включил США в число потенциальных партнеров Англии. Обладая значительной коммерческой хваткой, он одним из первых обратил внимание на стремительно возраставшую мощь этого ведущего государства Нового света. Во время своего визита в Канаду в 1888 г., в своих многочисленных выступлениях политик акцентировал идею общности интересов англичан, проживавших как в Англии, так и в Канаде, и в США. «У нас единая раса и единая кровь», – так Чемберлен определял узы, связывавшие Англию и Америку[308]. Считалось, что несмотря на многочисленную эмиграцию, американцы сохранили особенности английского характера. По мнению одного из ведущих имперских идеологов С. Уилкинсона, достаточно было сопоставить достигнутые Соединенными Штатами успехи с уровнем прогресса южноамериканских государств, бывших испанскими и португальскими колониями, чтобы убедиться в «ценности работы, проделанной британскими поселенцами»[309]. Ч. Дилк в своих многочисленных произведениях называл США самой верной колонией Англии. Он ратовал за формирование мирового союза, состоящего из англо-саксонских стран и распространяющего свое влияние на две трети земного шара[310].

Таким образом, на рубеже XIX–XX вв. термин «Великая Британия» стал общепринятым обозначением государств «белой империи». В это время раздавались лишь единичные предупреждения о грядущих проблемах, связанных с быстрым ростом колониального национализма. В целом же британское общество верило в возможность скорого осуществления мечты о «Великой Британии», которая навсегда сохранит за Англией положение мирового лидера и центра европейской цивилизации.

Последнее десятилетие XIX в. правомерно рассматривать как своеобразный апогей развития имперской идеи за прошедшее столетие. Фактически в этот период имперская идея заняла важное место в общественном сознании, стала неотъемлемой частью британской культуры. Действия британского кабинета служили укреплению веры в имперское предназначение англо-саксонской расы и цивилизаторскую миссию. Происходило развитие разнообразных имперских концепций, увеличилось количество средств, при помощи которых идеи распространялись в обществе.

Практически каждый год империя привлекала внимание новыми значительными событиями. Так, в 1890 г. был подписан англо-германский договор о разделе сфер влияния в Восточной Африке. В 1893 г. была развязана война с южноафриканскими племенами, привлекшая внимание к деятельности компании С. Родса. 1895 г. был отмечен неудачным набегом на бурское государство Трансвааль, 1896 г. – серией дипломатических проблем и началом суданской кампании. В 1898 г. страна оказалась на грани войны с Францией из-за спорных африканских территорий, в 1899 г. война все же началась, однако, с бурами Южной Африки. Зачастую эти события вытесняли на второй план вопросы местного, внутрианглийского значения. Следует отметить, что к 1890-м гг. в значительной мере проявились результаты процесса реформирования избирательной и образовательной систем страны, оказавшие самое непосредственное влияние на распространение имперской идеи в обществе. С одной стороны, благодаря избирательным реформам 1867 и 1884–1885 гг. право голоса получили не только аристократия и буржуазия, но и городские, и сельскохозяйственные рабочие страны. В результате насущной задачей политических партий стало приспособление своих программ к более широким интересам. С другой – приобщению избирателей к политической культуре способствовала демократизация системы образования в Великобритании, увеличение числа государственных школ и введение обязательного начального образования.

Имперская тематика занимала значительное место в программных выступлениях лидеров юнионистской партии – лорда Солсбери, Дж. Чемберлена, А. Бальфура, лорда Хартингтона. Консервативные политики учитывали настроения средних слоев британского общества, обеспокоенных подъемом рабочего движения, распространением социалистических идей. Империя приобретает фундаментальное значение для сторонников политической стабильности и умеренного реформирования, воспринимается как один из важнейших традиционных институтов. В то же время на привлечение рабочего избирателя перспективами материальной выгоды была направлена социал-империалистическая агитация юнионистских лидеров. Можно отметить, что представители рабочего класса Великобритании предпочитали отдавать свои голоса консерваторам, рассчитывая на то, «что их надежды на улучшение жизни могут осуществиться лишь с открытием внешних рынков и установлением морского и военного господства Британии»[311].

Одновременно консервативные политики постоянно использовали обращение к имперскому чувству как неотъемлемой черте характера британцев. Доминантой юнионистской имперской идеи можно назвать ее протекционистский характер. Она призывала к защите единства империи, объединению членов империи против иностранной торговой экспансии, поддержанию престижа и влияния Британской империи в мире, и тем самым апеллировала консервативно настроеннома электорату. Подводя итоги 5-летнего сотрудничества либерал-юнионистов и консерваторов в борьбе против требований ирландских националистов, лидер либерал-юнионистов Дж. Чемберлен призвал своих приверженцев «двигаться плечо к плечу до тех пор, пока не будет уничтожен подлый заговор, угрожающий единству империи»[312]. Консервативные политики стремились в полной мере использовать рост общественного интереса к проблемам империи, монополизируя право выступать от имени империи. Лорд Солсбери провозглашал: «За последнее время не было более важного события, чем развитие той идеи, которая целиком и полностью принадлежит консервативной партии, а именно, развитие веры в имперскую власть, имперскую миссию, имперские обязанности этой страны»[313].

Со своей стороны лидеры либерал-империалистов старались уверить общественность в том, что являются еще более пылкими патриотами, чем юнионисты. В последнее десятилетие XIX в. лорд Розбери представил свой вариант дальнейшего развития «старой либеральной партии», обновленной «новым имперским духом»[314]. Согласно мнению политика, для подлинного империалиста Британская империя должна была стать «делом, умереть за которое любой человек счел бы честью»[315]. Даже стойкие приверженцы классического либерализма уже не осмеливались заявлять о том, что колонии могут и должны отделяться от метрополии. Тем не менее они продолжали критику отдельных проявлений экспансионизма и джингоизма у своих политических оппонентов[316].

Важным показателем общественных настроений стали всеобщие выборы 1895 и 1900 гг., закончившихся убедительными победами консерваторов. На выборах 1895 г. юнионисты получили 441 место в парламенте, в то время как либералы – лишь 177 мандатов, в 1900 г. соответственно 402 и 183 места. Однако подобный результат был достигнут благодаря своеобразию британской мажоритарной избирательной системы. В реальности же за юнионистов и либералов было подано приблизительно одинаковое число голосов – около 1,9 млн за юнионистов и 1,8 млн за либералов в 1895 г.; 1,8 млн и 1,6 млн в 1900 г. соответственно. Очевидно, что на рубеже XIX–XX вв. британское общество по-прежнему оставалось в сфере воздействия двух влиятельных идеологий. В определенном смысле это обстоятельство способствовало преодолению одностороннего догматизма и в развитии имперской идеи, продолжению творческих поисков и дискуссий по различным проблемам имперского масштаба. Таким образом, в 1890-х гг. имперская идея приобретает межпартийный характер.

На рубеже XIX–XX вв. было зафиксировано и новое представление о сущности империализма как принципа государственной политики. С одной стороны, он означал «стремление к расширению Британской империи в тех направлениях, где торговые интересы и инвестиции требовали защиты флага»[317]. С другой – империализм выступал как движение, направленное на объединение отдельных самоуправляющихся частей империи, «чтобы в целях обороны, внутренней торговли, соблюдения авторских прав и почтового сообщения они составляли практически единое государство»[318]. Таким образом, благодаря существованию «белой империи» британский империализм приобретал определенную специфику, мощную конструктивную составляющую. Именно позитивные интенции имперской идеи стремились постоянно акцентировать ведущие политические и общественные деятели страны. Согласно высказыванию авторитетного консервативного политика лорда Карнарвона, «подлинный империализм – это не просто увеличение территории и количества подданных»[319]. Для своих сторонников империализм означал прежде всего долг и службу на благо различных народов мира. Благодаря этому многие лидеры политической элиты Великобритании последнего десятилетия XIX в., вслед за лордом Керзоном, открыто провозгласили себя империалистами.

Имперские энтузиасты последней трети XIX в. учитывали уроки 1850—1860-х гг., продемонстрировавшие необходимость распространения информации об империи для формирования общественного мнения. Цели «просвещения» нации в имперском вопросе ставили Колониальное общество, Имперский колониальный институт, Лига имперской федерации и многие другие организации. Широкое распространение получали труды имперских идеологов, практически ежегодно издавались и переиздавались произведения Дж. Сили, Ч. Дилка, С. Уилкинсона, Б. Кидда, тиражировались речи лорда Розбери, Дж. Чемберлена. В 1890-х гг. непререкаемой истиной стало признание Б. Дизраэли «отцом империализма», политиком, спасшим империю от дезинтеграции[320]. Именно в это время традицией британской историографии стало разделение имперской истории второй половины XIX в. на 2 периода: 1 – 1850—1860-е гг., 2 – 1870– 1900-е гг. Считалось, что в ходе 1-го империя оказалась на грани распада из-за политики и идеологии либеральных правительств[321].

Имперские идеологи формировали новый образ гражданина. Действительное следование имперской идее означало стремление к достижению идеала, способность к самопожертвованию, благородство и полное отсутствие эгоизма. Писатели конца XIX в. обращались к проблеме «пробуждения» британской нации, к поиску новых ценностей. Империя, включавшая огромные пространства неразработанных земель и непросвещенных туземцев, могла стать стимулом для дальнейшего развития креативных способностей английского народа. Соответственно, корректировку получала и цель существования человека, отрывавшегося от повседневной прозаической суеты. С. Уилкинсон писал: «Цель дана нам империей. Как только мы поймем, что у Англии остается еще много невыполненной работы в мире, что ее политика, действия ее правительства состоят в том, чтобы выполнять, контролировать и защищать эту работу, мы обнаружим, что у каждого из нас есть цель, придающая нашей жизни более глубокое значение и более высокую ценность»[322].

Риторика этического плана сочеталась с рассуждениями религиозного характера. Новым явлением стало распространение религиозно-мистических трактовок сущности империи. Целью англо-бурской войны выступал не захват золотых копей и обеспечение стратегически важной позиции на юге Африки, а, согласно трактовке известного британского ученого Д. Крэмба, желание «наметить путеводную звезду, стремясь к которой, человечество могло бы установить гармонию между Я и Божеством»[323]. Британцы верили в то, что являются «всего лишь орудием в руках невообразимого Создателя, и предназначены для выполнения невиданной великой цели»[324].

Церковь в последнее десятилетие XIX в. оказалась одним из важнейших институтов, обеспечивавших трансляцию имперской идеи в массы. В самих странах Азии и Африки церковные миссии трудились и во благо распространения христианства, и для увеличения влияния своего государства. Не зря известный колониальный администратор Г. Джонстон заявлял о том, что «каждая миссионерская станция является пробным шаром колонизации»[325]. Британские миссионеры принадлежали к разным конфессиям, среди них встречались члены англиканских, методистских, баптистских ассоциаций. К концу XIX в. все существовавшие в Британии конфессии имели свои отделения в «зависимой империи» и проповедовали необходимость выполнения миссии.

«Имперский дух государства требует имперского духа церкви», – провозглашал один из британских епископов[326]. Действительно, духовные особы прилагали немало усилий для поднятия национального духа, не останавливаясь перед декларациями открыто джингоистского характера. Во имя прогресса священники оправдывали «открытие» и эксплуатацию африканских стран, а также завоевания и войны, которые «неизбежны по самой природе вещей»[327]. По свидетельству русского корреспондента в Лондоне, во время англо-бурской войны было выпущено специальное издание Евангелия в переплете цвета «хаки» и с национальным флагом на обложках[328].

Перспективным полем деятельности миссионеров считалась Африка, где в сферу влияния церкви должны были попасть «люди каждой расы: и те, кто имел собственную религию и этический кодекс, и те, у кого их не было»[329]. Как заявлял один из представителей англиканской церкви, европейские державы – проводники передовой цивилизации – имели право на раздел африканских стран и владение ими, в отличие от туземцев, которые не могли даже оценить в полной мере богатство принадлежавших им территорий[330]. Очевидно, что представителям английского духовенства был свойственен шовинизм, неприятие чужих культурно-религиозных традиций. «Бог на стороне расширения Британской империи», – такое утверждение предоставляло высочайшую санкцию на проведение любой удобной для государства колониальной политики[331].

Следует отметить, что далеко не все теоретические построения и рассуждения политико-правового характера были доступны пониманию, да и просто интересны британскому обывателю. В высших слоях общества на уровне политической и интеллектуальной элиты имперская идея приобретала рационализированный вид, ее положения могли быть отвергнуты или подвергаться сомнениям. Одновременно в последние десятилетия XIX в. в Великобритании фактически сложилась система институтов, распространявших имперскую идею на все уровни социальной структуры преимущественно в эмоционально-чувственной форме, в качестве устоявшейся и общепринятой истины.

Весьма быстро имперский этос проник в систему образования, превратив престижные частные учебные заведения, начальные и конфессиональные школы в базы подготовки будущих патриотов и «строителей империи». Соответствующее воспитание начиналось уже с обучения азбуке, поскольку для запоминания букве «Е» авторы «Алфавита для маленьких патриотов» в конце 1890-х гг. предлагали следующее четверостишье (Empire): «Е» – это наша империя // Где никогда не заходит солнце // Чем большей мы ее делаем, // Тем обширней она становится»[332] (перевод мой. – М. Г).

Школы формировали новый тип мировоззрения, в котором должны были доминировать патриотизм, гордость империей и англо-саксонской расой. Вице-король Индии лорд Керзон признавал, что на всю его жизнь глубокое воздействие оказала воспринятая во время ученичества в Итоне идея обязательств и миссии британских правителей в этой стране[333]. Курсы истории акцентировали внимание на достижениях британцев, нередко облагораживая и деятельность самых первых «строителей империи» – пиратов эпохи королевы Елизаветы – и их современных последователей. Изучение истории Британской империи было внесено в школьное расписание.

География империи воздействовала своей наглядностью: широчайшее распространение получили карты мира, значительная часть была окрашена в красный цвет британского владения. О необходимости учреждения географического общества в каждом большом городе империи, тщательного изучения «коммерческой географии» заявляли британские ученые, президент Географического общества ф. де Винтон[334]. Довольно регулярно проводились открытые курсы лекций, знакомившие общество метрополии с многочисленными зависимыми владениями. Так, в 1891 г. член Имперского колониального института Д. С. Келти представил серию лекций с характерным названием «География Африки, включающая специальные справочные данные об использовании, коммерческом развитии и политическом разделе этого континента»[335].

Характерной особенностью системы образования и разного рода молодежных движений в данный период являлось преувеличенное внимание, которое отводилось физическому развитию. Спорт, в особенности командные игры, оказывался своеобразным прообразом будущей борьбы и должен был способствовать развитию храбрости и предприимчивости. С другой стороны, как сетовал один из современников, повальное увлечение атлетикой вряд ли являлось действенным средством для сохранения политического и коммерческого преобладания Англии в мире[336].

Как в школьной программе, так и во внеклассном чтении молодых англичан неизбежно присутствовал колониальный роман. Изложение имперской идеи в форме художественного произведения стала распространенным явлением в 1890-х гг., когда в жанре колониального романа и литературы приключений начали работать такие писатели, как Р. Киплинг, Р. Хаггард, А. Конан Дойл, Г. Хенти. Идея империи в 1890-х гг. была представлена в многочисленных произведениях художественной литературы. Популярная беллетристика стала своеобразным справочным пособием по имперской программе. Подобные произведения имели ряд несомненных преимуществ перед иными средствами распространения имперской идеи. Они были доступными для представителей всех уровней социальной структуры, избавленными от умозрительности и высокой степени теоретического абстрагирования, простыми и наглядными, оказывали непосредственное воздействие на эмоции читателя.

В популярных романах из тягостной обязанности миссия стала подобием экзотического приключения. Выраженная таким образом имперская идея представляла для людей, живших в отнюдь не романтических реалиях индустриализированного и урбанизированного общества, своеобразную «сверхкомпенсацию». Фантастические и приключенческие романы создавали новую реальность, проблемы и противостояния которой были далеки от привычной повседневности. Отождествление с героем авантюрного романа позволяло принимать концепцию автора за свои собственные убеждения.

Волна литературы, так или иначе связанной с колониальной тематикой, в 1890-е гг. обеспечила приобщение к идее империи практически каждого жителя Великобритании. Как по стандарту, отважные герои приключенческих романов были обязаны сражаться в экзотических странах, преодолевать многочисленные препятствия и достигнуть полной победы в финале. Такие истории регулярно публиковались в журналах для подростков, таких как «Журнал для мальчиков», «Друг ребят». Следует отметить, что за период 1880–1918 гг. в Великобритании появились 149 новых журналов для подростков, основным содержанием которых были романтические и авантюрные истории[337]. Англо-саксонское происхождение героев обеспечивало им заочное преимущество над всеми врагами и соперниками. «Каждый знает, что англичанин мужественный и независимый, спокойный и хладнокровный человек», – писал о своем герое Г. Хенти[338]. Читатель убеждался в том, что англичанин не может проиграть по определению, что сложности и даже «спортивные войны» лишь укрепляют его характер. Романы развивали представления о врожденном превосходстве белой расы, об ее предназначении доминировать в будущей истории мира. В популярном романе Р. Хаггарда «Белое сердце и черное сердце» действие происходило в Южной Африке. Предводитель племени зулусов, встретившийся с отважным белым охотником, после непродолжительной беседы вынужден был признать то, что «белый человек» не является человеком низкого происхождения, а принадлежит к роду вождей[339].

Традиционным сюжетом литературы приключений в этот период стал поиск сокровищ в диких и неизвестных землях. Хрестоматийным образцом подобных произведений являются романы Р. Л. Стивенсона «Остров сокровищ» и Р. Хаггарда «Копи царя Соломона». В то же время гораздо более реалистично и подробно о богатствах стран Азии и Африки писали путешественники и исследователи – Д. Ливингстон, Г. Стэнли, М. Кингсли. Путевые записки и воспоминания нередко проводили мысль о том, что эксплуатация «нецивилизованных» стран – не только одно из средств достижения экономического процветания, но и имперская миссия. Известная своими длительными путешествиями в отдаленные британские колонии, писательница Мэри Кингсли в своих произведениях дала подробное описание Британской Западной Африки, охарактеризовала успехи, достигнутые английскими миссионерами и чиновниками. По мнению Кингсли, Африка требовала гораздо больших усилий для ее экономического развития, нежели Индия, где «богатства накапливались веками, и ждут предприимчивых людей, желающих быстро разбогатеть»[340].

Новым феноменом британской литературы последнего десятилетия XIX в. стало формирование положительного образа английского солдата. Профессия солдата в викторианской Англии считалась занятием далеко не престижным, свойственным люмпенам, развивавшим в человеке дурные наклонности. Однако в период активных колониальных войн и формирования культа империи, британский солдат получает новое место в пантеоне имперских героев. Несомненным инициатором этого процесса являлся Р. Киплинг. Наиболее известный поэт-империалист, Киплинг являлся автором многочисленных произведений, воспевавших представителей англо-саксонской расы. Среди произведений писателя важное место занимает цикл стихотворений, посвященных отдельным частям британской армии: «Саперы (Королевские инженеры)», «Марш «Хищных птиц (Войска заморской службы)», «Фуззи-Вуззи (Суданские экспедиционные части)», «Солдат и матрос заодно (Королевскому полку морской пехоты)», «Пыль (Пехотные колонны)». В широко известном стихотворении «Вдова из Виндзора», посвященном королеве Виктории, Киплинг писал: «Просторно Вдове из Виндзора, // Полмира считают за ней. // И весь мир целиком добывая штыком,// Мы мостим ей ковер из костей»[341].

Для поэта заслуга британских солдат в деле удержания и завоевания империи была несомненной. Британская армия и флот являлись важнейшим средством для выполнения имперской миссии Великобритании, которую вслед за известным стихотворением Киплинга стали называть «бремя белого человека». Следует отметить, что именно идея символического долга европейцев перед «отсталыми» народами стала центральной темой творчества поэта: «Твой жребий – Бремя Белых! // Его уронить не смей! // Не смей болтовней о свободе // Скрыть слабость своих плечей! // Усталость не отговорка, // Ведь туземный народ // По сделанному тобою // Богов твоих познает»[342].

Британские писатели старались привить читателям и своеобразное отношение к войне, представлявшейся как волнующий опыт, интересное приключение, нечто среднее между парадом войск и игрой в регби. Такой же несомненной, простой и героической представлялась британскому обывателю картина мира, разделенного на сторонников и противников Великобритании, где с одной стороны была империя, а с другой – все остальное.

Так же, как и популярная литература, британская пресса в 1890-х гг. в своем подавляющем большинстве концентрировала внимание на имперских проблемах. Ведущие и наиболее авторитетные издания – «Таймс», «Дэйли Телеграф», «Обозреватель» – заняли позиции сторонников юнионистской линии в проведении внешней и имперской политики. Кроме того, 1890-е гг. были отмечены возникновением и широким распространением периодических изданий, заведомо ориентированных на рассмотрение имперских событий и проблем. В передовице стартового выпуска журнала «Итоговое обозрение» (1890 г.) среди задач нового издания значилось укрепление политических связей между англоязычными сообществами мира, агитация за достижение братского союза с Соединенными Штатами, а также «работа на благо империи, стремление укреплять, развивать, и, при необходимости, расширять ее»[343].

Сатирическими комментариями, аллегорическими рисунками реагировал на более или менее значительные имперские события авторитетный журнал «Панч». Традиционно редакция журнала стремилась придерживаться умеренных позиций, осуждать недостатки и антигуманные стороны имперской политики метрополии. Подпись к одной из карикатур в журнале гласила: «Обязанности империи – это война и голод»[344]. Весьма часто объектом иронии для журнала становился сам английский обыватель, слепо веривший официальной пропаганде и любивший в домашней тиши рассуждать о должном управлении империей и покритиковать действия чиновников и военных в колониях[345]. Однако издатели журнала не хотели отождествлять себя и со сторонниками «Малой Англии», предпочитая критиковать перегибы и по случаю демонстрировать патриотизм[346].

Абсолютно новым явлением стало зарождение в 1890-х гг. так называемой «бульварной прессы». Типичным представителем этого жанра можно назвать газету «Дэйли Мэйл», основанную в 1896 г. Издатель газеты А. Хармсворт заявлял о том, что «Дэйли Мэйл» выступает за мощь, превосходство и величие Британской империи…»[347] Новый вид издания был ориентирован на массового читателя как стоимостью, так и своим содержанием. Среди массива информации отбирались в первую очередь сенсационные факты и интригующие подробности, чего тщательно избегали респектабельные издания. Объявляя себя приверженцами имперской идеи, бульварные газеты традиционно придерживались джингоистких позиций. Весьма часто газетные публикации подобного рода накаляли политическую атмосферу, провоцировали ухудшение взаимоотношений между государствами, раздували ненависть к иным нациям. Тем не менее, как отмечал русский журналист Дионео, уличная пресса представляла собой серьезную пропагандистскую силу. Он писал: «На такой прессе, составляющей единственное чтение миллионов людей, формируются взгляды на политику, религию и финансы»[348].

Имперская тематика закрепилась и в изобразительном искусстве рубежа веков. Следует отметить, что в Лондоне публиковались иллюстрированные периодические издания, в частности «Иллюстрированные лондонские новости», «Графика». Благодаря этим журналам рисунки на имперскую тематику распространялись среди широкого круга читателей. Так, весьма широко журналы освещали обстоятельства поездки принца Уэльского в Индию в 1875–1876 гг., ход военных компаний и другие события имперского масштаба. Более того, в последнее десятилетие XIX в. закрепилась практика командирования художников в отдельные «горячие точки».

Во второй половине XIX в. ряд британских художников-ориенталистов посвящали свои произведения загадочному миру стран Азии. Такие картины, как «Дорога к пирамидам Гизы» Э. Лиара, «Внутренний двор дома коптского патриарха» Дж. Льюиса, «В ожидании аудиенции у паши» А. Меллвила живописали восточную экзотику, порядки и традиции, царившие в азиатских обществах. Следует отметить, что в Англии развивалось и направление живописи на темы из имперской истории. Художники стремились запечатлеть важнейшие моменты в жизни империи, подчеркивая их символическое значение и позитивные стороны. Одним из наиболее известных художников, работавших в этом направлении, была Элизабет Батлер. Ее картины – «Освобождение Лакхнау», «Смерть Нельсона», «Последняя позиция генерала Гордона» – персонализировали имперскую историю, придавали ей героический и жертвенный характер[349]. Став женой генерала У. Батлера, художница побывала в британских колониях южной и северной Африки, где запечатлела сцены из жизни английских военных. Основной темой произведений другого британского художника второй половины XIX в., Т. Бэйнса, являлись живописные пейзажи африканских территорий. Побывав в Африке в составе экспедиции Д. Ливингстона, художник представил жителям метрополии свой взгляд на потенциалы зависимых владений. В галереях страны выставлялись такие его картины, как «Водопад Виктория», «Двое исследователей», «Бассейн Замбези», «Внутренние районы Капской колонии». Таким образом, изобразительное искусство представляло собой одно из средств формирования и закрепления идеи империи в общественном сознании.

Наряду с бульварной прессой, воспитывать патриотические чувства простого народа были призваны театры и мюзик-холлы. Несомненно, отдельные произведения этого жанра отличались преувеличенной сентиментальностью и кричащим патриотизмом. Так, в песне «Под тем же старым флагом» утверждалось о готовности каждого мужчины «выстоять или умереть» за Англию и ее свободу[350]. Однако нельзя не отметить широкое распространение и значительное воздействие популярных баллад на британскую публику.

Одним из характерных примеров использования колониальной романтики стала деятельность Лиги подснежника, основанной в 1884 г. в честь «отца империализма» Б. Дизраэли. Заседания Лиги проходили в торжественной церемониальной форме. Ее члены подразделялись в средневековых традициях на рыцарей, дам и младших членов. Во главе организации стоял Великий совет. О привлекательности идей и деятельности Лиги свидетельствовало еженедельное увеличение ее рядов на 2 тыс. человек, причем общее количество членов Лиги на апрель 1889 г. достигало 800 тыс. человек[351]. Популярность Лиги подснежника была обусловлена тем, что она апеллировала к актуальным общественным настроениям. Объявив себя добровольной союзницей консервативной партии, Лига привлекала представителей всех классов на основе надпартийного лозунга защиты империи, позволяя каждому принимать активное участие в ее мероприятиях и избегая строгого догматизма.

Таким образом, различные институты массовой культуры, религиозные и образовательные учреждения, общественные организации способствовали закреплению имперской идеи в общественном сознании в наиболее легкой для усвоения репрезентативной форме. Эпоха либерального индивидуализма в середине XIX в. наложила свой отпечаток на образ империи. Недостаток информации, невнимание политической элиты к колониальным вопросам, устоявшийся англоцентризм определяли незначительную роль, отводившуюся империи в жизни страны и отдельного гражданина. Преодолеть «островную ограниченность», возродить Британскую империю как фактор британской гордости и общенациональное достояние, стало целью имперских идеологов рубежа 1860—1870-х гг.: Ч. Дилка, Д. Фруда, Б. Дизраэли.

В отношении стран «белой империи» была разработана концепция «Великой Британии», встраивавшая сообщества переселенческих колоний, вне зависимости от их культурного своеобразия, в семью англо-саксонских народов, заокеанских копий Великобритании. Задача распространения имперского патриотизма предполагала преодоление традиционной британской великодержавности, изменение отношения к автономиям – от зависимости и подчинения к сотрудничеству и братству. Однако недооценка степени развития колониального национализма не позволяла по-настоящему оценить нежелание иных англо-саксонских сообществ слепо копировать пример метрополии. Идея «Великой Британии» осталась чисто британским феноменом.

Можно отметить, что представления британского общества о странах «зависимой империи» основывались на весьма неполной информации, и испытывали определяющее влияние характерных для викторианского общества предрассудков и стереотипов. Одним из важнейших принципов как либерального, так и юнионистского вариантов имперской идеи являлся расовый принцип. Расовые отличия стали демаркационной чертой, отделявшей британской общество от остального мира. Туземные расы заочно лишались большинства положительных черт, их члены отождествлялись с дикарями или детьми.

В 1880—1890-х гг. шовинистические настроения были несколько опосредованы идеей цивилизаторской миссии как характерного долга передового общества. Благородное дело служения «отсталым народам» империи было возведено в ранг характерных достоинств представителей англо-саксонской расы. Империя в последнее десятилетие XIX в. стала идеалом, стремление к которому должно было облагородить непривлекательную обыденность индустриализированной Англии. Соответственно, система образования была призвана воспитывать будущих строителей и героев империи, англиканская церковь – оказывать религиозное благословение делу миссии. В создании общественного мнения доминировала пресса, оказавшаяся способной разжигать различные настроения часто вне зависимости от реальной ситуации.

В последние годы XIX в. стало очевидно значительное влияние, которое имперская идеология оказывала на общественное сознание. Имперская тематика укоренилась в произведениях художественной литературы, музыки и живописи, стала неотъемлемой частью британской культуры поздневикторианской эпохи. Впервые патриотическая пропаганда, осуществлявшаяся с самыми различными государственными и общественными институтами и организациями, начала охватывать все общество вне зависимости от возрастных и социальных различий. Имперская идеология стала доминирующей идеологией британского общества на рубеже XIX–XX вв.

Заключение

Эволюция британской имперской идеи отражает, хотя и не всегда полно и достоверно, изменения, происходившие в британской колониальной политике в течение второй половины XIX в. Формирование имперской идеи в Великобритании в этот период проходило под влиянием ряда факторов экономического, политического и культурологического характера. Движущей силой развития имперской идеи в данный период являлась необходимость трансформации имперского механизма в соответствии с требованиями времени. Так, 1850—1860-е гг. стали временем бесспорного торгово-промышленного лидерства Великобритании в мире. В стране была достигнута относительная внутриполитическая стабильность, во внешней политике правящие круги стремились придерживаться принципа невмешательства. В либеральном варианте имперской идеи сохранение господства Великобритании над колониальными территориями оценивалось как временная мера. Возможность модернизации устройства империи рассматривалась в основном за счет расширения практики колониального самоуправления. Принятие экономической доктрины свободной торговли обусловило в 1850—1860-х гг. применение новых принципов к определению экономической эффективности колониальной системы. Ближайшей перспективой развития переселенческих колоний считалось достижение полной экономической независимости от метрополии. Характерной чертой имперской идеи было и опровержение необходимости дальнейшей колониальной экспансии Великобритании как экономически невыгодной.

Положение страны в последние десятилетия XIX в. во многом определялось ситуацией экономического кризиса, «Великой Депрессии» 1873–1896 гг. На внутриполитическую ситуацию значительное дестабилизирующее влияние оказывал ирландский вопрос. Новым явлением в международной политике стала борьба европейских держав за колониальный раздел мира. В этой ситуации в британской имперской идее значительно повышается роль концепций консолидационистского и экспансионистского характера. Идеальным проектом империи в этот период стало политически централизованное, самообеспечивающееся и унифицированное по английской модели сообщество государств и народов.

С изменением экономической конъюнктуры в последней трети XIX в. использование ресурсов Британской империи начало представляться как одна из возможностей преодоления негативных явлений в промышленности и торговле метрополии. С одной стороны, стремление к более широкому использованию потенциалов империи выразилось в идее экономического союза Великобритании и переселенческих колоний. С конца 1870-х гг. начинается пропаганда новой модели империи как самообеспечивающегося и огражденного таможенными барьерами государства. С другой – экспансия империи в странах Азии и Африки начала рассматриваться как одно из средств защиты от иностранной конкуренции, обеспечения новых надежных рынков сырья и сбыта. Страны «зависимой империи» представлялись как важнейший компонент экономической системы метрополии в большинстве случаев как ресурсно-продовольственный придаток и источник дешевой рабочей силы. В этот период с империей связывалась возможность решения острых вопросов социального плана, в первую очередь безработицы и бедности, что нашло свое отражение в идеях социал-империализма.

Определенная преемственность в этот период сохранялась в концепциях культурно-этического плана, а также основных принципах развития взаимоотношений с государствами «белой империи». На протяжении второй половины XIX в. целью политического развития «белой империи» считалось получение права на самоуправление при безусловном сохранении переселенческих колоний в системе империи. Однако изменения на политической карте Европы в начале 1870-х гг., перспективы грядущей дезинтеграции «белой империи» вызвали определенное беспокойство, призывы к усилению политической целостности Британской империи. В результате новое звучание получила идея имперской федерации. Если в 1860 – начале 1870-х гг. имперская федерация рассматривалась как объединение на основе общих культурных и расовых особенностей, то в последние десятилетия XIX в. проекты имперской федерации содержат в первую очередь элементы политического характера, включают реальные механизмы интеграции Англии и автономий. Важной частью этих проектов становятся предложения о партнерстве Великобритании и переселенческих колоний в сфере вооруженных сил и обороны империи.

Политическое будущее зависимых владений во второй половине XIX в. рассматривалось на основе принципа «опекунства», предполагавшего ответственность Великобритании за всестороннее развитие зависимых от нее территорий. Однако широкое распространение социал-дарвинизма привело к тому, что предоставление колониальным странам самоуправления не рассматривалось даже в отдаленной перспективе. Понятие «расы» стало определяющим в рассмотрении различных проблем внутриполитического развития и расширения Британской империи. Расовые концепции способствовали обоснованию господства англичан над зависимыми территориями.

Наименее соответствующей реальности в 1850– 1860-х гг. представляется идея о прекращении дальнейшей колониальной экспансии. Именно высказывания либеральных политиков этого периода сформировали в англо-американской историографии традицию оценивать данный период как антиэкспансионистский. В середине XIX в., несмотря на продолжавшиеся захваты, увеличение сферы ответственности Англии считалось нежелательным. Предпочтение отдавалось установлению неформального контроля над слаборазвитыми странами, ограничиваясь экономическим проникновением и созданием миссионерских станций. В последние десятилетия XIX в. расширение Британской империи представлялось уже как закономерное явление, средство распространения передовой политической системы и служение прогрессу. Колониальные войны и дипломатические конфликты в отражении имперской идеи оценивались как показатель величия нации, соперники на международной арене воспринимались сквозь призму сформированных имперской пропагандой «образов врага».

Устоявшимся элементом имперской идеи, определявшим отношение британского общества к народам «зависимой империи», являлась концепция цивилизаторской миссии Великобритании. Различные трактовки идеи миссии основывались на фундаменте социал-дарвинизма, активно использовали риторику гуманистического и религиозно-этического плана. Идея цивилизаторской миссии носила межпартийный характер и практически не изменялась с течением времени. В 1850—1860-х гг. миссия означала прежде всего распространение передовой модели экономических отношений в страны с традиционными укладами механическим путем за счет контактов с передовой цивилизацией. Специальные задачи просвещения и распространения христианской культуры относились к сфере деятельности частной инициативы, миссионеров и исследователей-энтузиастов. В последние десятилетия XIX в. выполнение цивилизаторской миссии в колониях начало представляться как одна из специфических особенностей национального существования. Миссия перешла в категорию долга, связывалась с проблемой совершенствования характера англо-саксов. Прославление «героев» и «строителей» империи, пропаганда колониальной романтики апеллировала к чувствам жителей метрополии, повышала степень сопричастности, способствовала развитию имперского патриотизма. Этой же цели служила сформулированная и пропагандировавшаяся ведущими имперскими идеологами идея «Великой Британии», воплощавшая новый англо-саксонский национализм и стремление к всесторонней интеграции метрополии и автономий.

Широкое распространение имперской идеологии в 1890-х гг. было обусловлено значительным расширением числа средств трансляции новых идей в обществе.

Подключение церкви, системы образования, прессы и других институтов массовой культуры к процессу пропаганды обеспечило на рубеже XIX–XX вв. закрепление имперской идеи в общественном сознании.

Однако, как и множество иных идей и теорий, известных мировой истории, британская имперская идея второй половины XIX в. оставалась теоретическим построением, полная реализация которого в реальности так и осталась идеальным проектом, не способным сдержать постепенный распад Британской империи.

Литература

1. Айзенштат М. П., Гелла Т. Н. Английские партии и колониальная империя Великобритании в XIX веке (1815 – середина 1870-х гг.). М.: ИВИ РАН, 1999.

2. Артемов И. Россия: империя или цивилизация // Неизбежность Империи: Сб. ст. по проблемам российской государственности. М.: Интеллект, 1996. С. 115–126.

3. Ахмеджанов Г А. Гератский вопрос в XIX веке. Ташкент: Фан, 1971.

4. Богомолов С. А. Имперская идея в Великобритании в 70—80-е годы XIX века. Ульяновск.: УлГу, 2000.

5. Буржуазная общественная мысль Англии XVII–XIX вв. М.: ИВИАН СССР, 1989.

6. Виноградов К. Б., Сергеев В. В. Лорд Пальмерстон // Новая и новейшая история. 1990. № 4. С. 154–176.

7. Виноградов В. Н. У истоков Лейбористской партии 1889–1900. М.: Наука, 1965.

8. Виноградов К. Б. Дэвид Ллойд Джордж. М.: Мысль, 1970.

9. Галеви Э. История Англии в эпоху империализма. М.: Гос. соц. – эконом. из-во, 1937.

10. Гасанов И. Б. Национальные стереотипы и «образ врага». М.: Рос. акад. упр., 1994.

11. Гобсон Д. Империализм. Л.: Прибой, 1927.

12. Гранат И. Классы и массы в Англии в их отношении к внешней торговле. М.: Гранат, 1927.

13. Грудзинский В. В. На повороте судьбы: Великая Британия и имперский федерализм (последняя треть XIX – первая четверть XX вв.). Челябинск: Челябинский гос. ун-т, 1996.

14. Гущин В. Имперский мотив в политике России // Неизбежность Империи: Сб. ст. по проблемам российской государственности. М.: Интеллект, 1996. С. 231–257.

15. Давидсон А. Б. Матабеле и машона в борьбе против английской колонизации. М.: Изд-во восточной лит., 1958.

16. Давидсон А. Б. Сесил Родс – строитель империи. М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1998.

17. Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы: В 2 т. М.: Анубис, 1995. Т. 1.

18. Дизраэли и английские консерваторы в Манчестере // Русский мир. 1872. № 130. С. 1–16.

19. Дионео. Очерки современной Англии. СПб.: Русское богатство, 1903.

20. Дронова Н. А. Экспансионизм в идеологии и практике консервативной партии Великобритании в 70-х годах XIX века: Автореф. дис. канд. ист. наук: 07.00.03 / Ленингр. гос. пед. ин-т. Л., 1987.

21. Ерофеев И. А. Английский колониализм в середине XIX века. М.: Наука, 1977.

22. Ерофеев И. А. Очерки по истории Англии 1815–1917. М.: Изд-во ИМО, 1959.

23. Завадский С. «Государство благоденствия» – доктрина и практика. М.: Прогресс, 1966.

24. Зайцев В. И. Первые всемирные промышленные выставки в Лондоне // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 51–60.

25. Закат империй. Семинар // Восток. 1991. № 4. С. 74–89.

26. Идейная борьба в эпоху империализма в странах Западной Европы и Америки: Сб. ст. М.: Ин-т всеобщ, истории АН СССР, 1983.

27. Империи нового времени: Типология и эволюция / Вторые Петербургские Кареевские чтения по новистике 22–25 апреля 1997 г. Краткое содержание докладов. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999.

28. История политических и правовых учений XIX в. М.: Наука, 1993.

29. История экономических учений / Под ред. В. Автономова, О. Ананьина, М. Макашевой: Учеб, пособие. М.: ИНФРА-М, 2000.

30. Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. М.: Алгоритм, 2000.

31. Каст С. И. Империя и модернизация. Общая модель и российская специфика. М.: Рос. полит, энцикл. (РОССПЭН), 2001.

32. Керзон, лорд. Положение, занимаемое Индией в Британской империи. Ташкент: Издание управления окружного генерал квартирмейстера Штаба Туркестанского Военного округа, 1911.

33. Кертман Л. Е., Рахшмир И. Ю. Буржуазия Западной Европы и Северной Америки на рубеже XIX–XX веков. М.: Высш. шк., 1984.

34. Кертман Л. Я. Джозеф Чемберлен и сыновья. М.: Мысль, 1990.

35. Киплинг Р. Рассказы; Стихотворения / Пер. с англ. Л.: Худож. лит., 1989.

36. Колмаков С. А. Идеология и политика либеральной партии Великобритании в 80-е годы XIX века. М.: Изд-во Моек, ун-та, 1985.

37. Коломб Ф. Морская война. М.: Издательство ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

38. Корреспонденция из Лондона // Вестник Европы. 1878. Т. 2. С. 857–873.

39. Корреспонденция из Лондона // Вестник Европы. 1878. Т. 5. С. 372–389.

40. Корреспонденция из Лондона // Вестник Европы. 1878. Т. 8. С. 786–799.

41. Лавровский В. Английский капитализм во второй половине XIX века. М.: Госиздат, б. г.

42. Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма //

B. И. Ленин. Собр. соч.: В 10 т. М.: Изд-во полит, лит., 1985. Т. 6. C. 325–440.

43. Лоцманова Т И. Из истории формирования колониальной

идеологии английского империализма// Вопросы истории. 1963. № 2. С. 102–112.

44. Лурье С. Методологические проблемы изучения этнических процессов // Этнопсихология [Электронный ресурс]. Режим доступа: www.ethnopsyhology.narod.гu/svlourie/hist– ethnology/12.htm. Дата доступа: 20.10.2002.

45. Миссия России: выступление А. Б. Чубайса в Санкт-Петербургском государственном инженерно-экономическом университете // Сайт А. Б. Чубайса [Электронный ресурс]. 25.09.2003. Режим доступа:

http://www.chubais.ru/cgi-bin/cms/personal.cgi?news=00000000048. Дата доступа: 10.02.2006.

46. Науменков О. А. Из истории внутренней политики консервативной партии Великобритании (конец 60 – начало 70-х годов XIX века). Саратов.: Изд-во Сарат. ун-та, 1989.

47. Никитин М. Д., Парфенов И. Д. Колониализм в Африке: проблемы историографии и методологии. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1995.

48. Панов В. П. Эволюция экономических форм колониализма в эпоху империализма. М.: Наука, 1969.

49. Парфенов Д. И. Англия и раздел мира в последней трети XIX века. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1978.

50. Парфенов И. Д. Монополия и империя. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1980.

51. Парфенов И. Д. Колониальная экспансия Великобритании в последней трети XIX века. М.: Наука, 1991.

52. Перцев В. Н. Экономическое развитие Англии в XIX веке. Минск: Изд-во Белтрестпечать, 1924.

53. Петряев К. Д. Курс лекций по истории Франции, Германии, Англии, Ирландии и США 1871–1914 гг. Киев: Изд-во Киев, ун-та, 1958.

54. Пименова Э. Политические вожди современной Англии и Ирландии. СПб.: Кн. из-во М. В. Пирожкова, 1904.

55. Ротштейн Ф. А. Международные отношения в конце XIX века. М.; Л.: АН СССР, 1960.

56. Ротштейн Э. Внешняя политика Англии и ее критики 1830–1950. М.: Прогресс, 1973.

57. Согрин В. В. История партийно-политической системы в Великобритании // Новая и новейшая история. 1988. № 5. С. 41–58.

58. Стрэчи Л. Королева Виктория. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

59. Тарле Е. В. Политика: История территориальных захватов XV–XX века. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001.

60. Трухановский В. Г. Бенджамин Дизраэли или история одной невероятной карьеры. М.: Наука, 1993.

61. Трухановский В. Т Уинстон Черчилль. М.: Междунар. отношения, 1982.

62. Туполев Б. М. Происхождение первой мировой войны // Новая и новейшая история. 2002. № 4–5.

63. Тэйлор А. Дж. П. Борьба за господство в Европе 1848–1918. М.: Изд-во иностранной лит., 1958.

64. Тюрин В. А. Завоевание Малайи Англией. М.: Изд-во восточной лит., 1962.

65. Улановская И. А. Борьба за Восточную Африку и пресса (1884™ 1890). М.: Наука, 1969.

66. Халфин Л. А. Создание и распад Британской колониальной империи. М.: Изд-во восточной лит., 1961.

67. Хобсбаум Э. Век Империй 1875–1914. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

68. Хобсбаум Э. Век Капитала 1848–1875. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

69. Хомяков П. Империи национальные и бюрократические // Неизбежность Империи: Сб. ст. по проблемам российской государственности. М.: Интеллект, 1996. С. 133–147.

70. Хохлов А. Краткий очерк технологического империализма // Неизбежность Империи: Сб. ст. по проблемам российской государственности. М.: Интеллект, 1996. С. 126–133.

71. Черняк Е. Б. Адвокаты колониализма. М.: Мысль, 1964.

72. Aborigines Protection Society // The Times. 1891. 22 May. P. 19.

73. Abstracts of Various Reports Published during the Year // The Annual Register. 1874. P. 236–245.

74. Abyssinian Expedition // The Annual Register. 1867. P. 179–191.

75. Adelman P. Gladstone, Disraeli and late Victorian Politics. Harlow: Longman, 1983.

76. Adue C. The Colonial Weakness of France // The Nineteenth Century. 1899. № 263. P. 56–67.

77. Africa after the Scramble // The Times. 1888. 6 Apr. P. 12–13.

78. Aikin K. W. W. The Last Years of Liberal England 1900–1914. London; Glasgow: Collins, 1972.

79. Allahabad Congress // The Times. 1889. 4 Jan. P. 12–13.

80. Amis K. Rudyard Kipling and His World. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975.

81. Armitage-Smith G. The Free Trade Movement. London: Collins, 1903.

82. Arnold-Forster H. O. Our True Foreign Policy // The Nineteenth Century. 1896. № 226. P. 204–217.

83. Art of Parody // Punch. 1900. 18 Apr. P. 283.

84. Attitude of England // The Times. 1878. 18 Jan. P. 10.

85. Ausubel H. In Hard Times. New York: Columbia University Press, 1969.

86. Bagehot W Physics and Politics. London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co Ltd., 1900.

87. Barker E. Political Thought in England from Spencer to Today. London: Williams & Norgate, 1915.

88. Bircehenough H. Do Foreign Annexations Injure British Trade? // The Nineteenth Century. 1897. № 244. P. 993—1004.

89. Bircehenough H. The Future of Egypt // The Nineteenth Century. 1898. № 262. P. 897–904.

90. Blake R. The Conservative Party from Peel to Churchill. London: Eyre, 1970.

91. Bowen, H. V 400 Years of the East India Company // History Today. 2000. Vol. 50, is. 7. P. 47.

92. Bowley A. L. A. A Short Account of England’s Foreign Trade in the Nineteenth Century. London: Swan Sonnensehein, 1893.

93. Brassey I A. Federal Government of the UK and the Empire // The Nineteenth Century. 1901. № 294. P. 190–201.

94. Briggs A. Britain 1900 // History Today. 2000. Vol. 50 (12). P. 31–41.

95. Bright /. Selected Speeches. Fondon; New York: J. M. Dent, 1926.

96. British Associations // The Times. 1889. 20 Sept. P. 2–3.

97. British Colonial Politics // The North American Review. 1848. Yol. 67, is. 140. P. 1–26.

98. British Documents on the Origins of the War, 1898–1914: In 8 vol. Fondon: His Majesty’s Stationery Office, 1927. Vol. 1.

99. British Historical and Political Orations from the 12th to the 20th Century. London: J. M. Dent & Sons Ltd.; New York: E. P. Dutton & Co Inc., 1937.

100. British Industries under Free Trade/Ed. by H. Cox. London: T. Fisher Unwin, 1903.

101. British Policy in the East // The Times. 1878. 12 July. P. 3.

102. British Zambezia // The Times. 1889. 18 Oct. P. 6–7.

103. British Zambezia // The Times. 1889. 8 Nov. P. 9.

104. Brown M. B. The Economics of Imperialism. London: Penguin Books, 1974.

105. Bruce Ch. The Broad Stone of Empire: In 2 vol. London: Macmillan & Co, 1910. Vol. 1–2.

106. Bryden H. A. In Praise of the Boers // The Nineteenth Century. 1896. № 227. P. 381–389.

107. Butler /. R. M. A History of England 1815–1918. London: Thornton Butterworth Ltd., 1923.

108. Butler W. The Light of the West 1865–1908. London: Methuen & Co, 1909.

109. Cambridge History of the British Empire: In 8 vol. Cambridge: University Press, 1929–1943. Vol.2: Growth of the New Empire. Cambridge Modern History: In 12 vol. Cambridge: University Press, 1910–1911. Vol. 12: The Latest Age.

110. Cecil H. Conservatism. New York: Holt; London: Williams & Norgate, s.d.

111. Chancellor of the Exchequer at Stratford // The Times. 1889. 1 Febr. P. 6–7.

112. Christie O. F. The Transition from Aristocracy, 1832–1876. London: Seeley, Service & Co Ltd., 1927.

113. Churchill W S. The River War. London: Thomas Nelson & Sons, 1899.

114. Clarke G. S. The Defense of the Empire and the Militia Ballot // The Nineteenth Century. 1900. № 275. P. 2—13.

115. Clarke G. S. The Tsar’s Proposed Conference and Our Foreign Affairs // The Nineteenth Century. 1898. № 261. P. 697–706.

116. Colonial Empire // The Annual Register. 1870. P. 111–125.

117. Colonies // The Times. 1891. 9 Jan. P. 5.

118. Congress Ц The Times. 1878. 28 June. P. 10.

119. Corelli M. The Passing of the Great Queen. London: Methuen & Co, 1901.

120. Cotton J. S., Payne E. /. Colonies and Dependencies. London: Macmillan & Co, 1883.

121. Creighton D. G. The Victorians and the Empire // R. L. Schuyler, H. Ausubel. The Making of English History. New York; Chicago; San Francisco: Holt, Rinehart & Winston, 1966. P. 554–563.

122. Defense of Commercial Ports // The Times. 1889. 11 Jan. P. 4–5.

123. Defenses of the Empire and the Protection of Trade // The Times. 1888. 27 Jan. P. 7.

124. Development of British West Africa // The Times. 1889. 18 Jan. P. 9.

125. Dicey A. V Lectures on the Relations between Law and Public Opinion in England during the XIX Century. London: Macmillan & Co Ltd., 1962.

126. Dicey E. British Suzerainty in the Transvaal // The Nineteenth Century. 1897. № 248. P. 660–672.

127. Dilke Ch. W Problems of Greater Britain. London: Macmillan & Co, 1890.

128. Dilke Ch. W. The British Empire. London: Chatto & Windus, 1899.

129. Doyle A. C. The Great Boer War. Leipzig: Tauchnitz, 1900. Vol. 1–2.

130. Earl of Beaconsfield, the // The Times. 1878. 19 July. P. 14.

131. Earl of Cromer. Modern Egypt. New York: Macmillan, 1908. Vol. 1–2.

132. Earl of Oxford and Asquith. Fifty Years of Parliament: In 2 vol. London: Cassell & Company Ltd., 1926. Vol. 1.

133. Egerton H. E. The Origin and Growth of the English Colonies and of their System of Government. Oxford: Clarendon Press, 1903.

134. Egerton H. E. A. A Short History of British Colonial Policy. London: Methuen & Co, 1897.

135. Empire and the Century. London: John Murray, 1905.

136. Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge, 1910–1911.

137. England and East Africa // The Times. 1888. 6 Jan. P. 17.

138. English and Foreign Trade // The Times. 1888. 17 Febr. P. 13.

139. English Historical Documents: In 12 vol. London; New York: Macmillan, 1979–1981. Vol. 12.

140. English History // The Annual Register. 1869. P. 1—203.

141. English History // The Annual Register. 1874. P. 1—140.

142. English History // The Annual Register. 1877. P. 1—129.

143. English History // The Annual Register. 1878. P. 1—121.

144. English in India // Harper’s new monthly magazine. 1862. Vol. 25, is. 149. P. 685–691.

145. English Policy and English Strength // The Times. 1878. 26 Apr. P. 3.

146. Ensor R. С. K. England 1870–1914. Oxford: University Press, 1936.

147. Essays in Liberalism. By Six Oxford Men. London; Paris and Melbourne: Cassell & Company Ltd., 1897. P. 135–172.

148. Fabianism and the Empire. A Manifesto by the Fabian Society / Ed. by B. Shaw. London: Grant Richards, 1900.

149. Farrer I H. The State in Its Relation to Trade. London: Macmillan, 1883.

150. Ferguson N. Empire. How Britain Made the Modern World. London: Penguin Books, 2004.

151. Fitzmaurice Ed. The Life of Granville: In 2 vol. London: Longmans, Green & Co, 1905. Vol. 2.

152. Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury (1902) or Documents, Old and New. Cambridge: University Press, 1938.

153. Frankel H. Capital Investment in Africa. Oxford: University Press, 1938.

154. Free Trade // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge,

1910–1911. Vol. 11. P. 517–523.

155. Free Trade and Other Fundamental Doctrines of the Manchester School by / Ed. Francis W. Hirst. London: Harper and Brothers, 1903.

156. Froude J. A. Life of the Earl of Beaconsfield. London: J. M. Dent, 1931.

157. Fyffe C. A. History of Modern Europe 1826–1878. London: Cassell & Company Ltd., 1924.

158. Galbraith J. The Age of Uncertainty. London: British Broadcasting Corporation, 1977.

159. Gallacher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade // Economic History Review. 1953. Is VI. P. 1—15.

160. Gentlemen Going South // Punch. 1900. 28 Febr. P. 158.

161. Gladstone W E. Gleanings of Past Years 1843–1878. London: John Murray, 1879.

162. Graham G. S. A Concise History of the British Empire. London: Thames & Hudson, 1972.

163. Great Britain’s Policy in Africa // The Times. 1888. 31 Aug. P. 14–15.

164. Green J. R. Growing Bureaucracy and Parliamentary Decline // The Nineteenth Century. 1900. № 279. P. 839–846.

165. Grierson Ed. The Death of the Imperial Dream: The British Commonwealth and Empire 1775–1969. London: Collins, 1972.

166. Guedalla Ph. The Hundred Years. London: Hodder & Stoughton Ltd., 1936.

167. Haggard R. Heart of the World. London: Hodder & Stoughton, 1898.

168. Hallett H. S. The Partition of China // The Nineteenth Century. 1898. № 251. P. 154–164.

169. Hamilton Fyfe H. The Alien and the Empire // The Nineteenth Century and After. 1903. № 319. P.414–420.

170. Hamilton R. V. Our Invasion Scares and Panics // The Nineteenth Century. 1896. № 227. P. 399–415.

171. Harris J. Race and Civilization. London: Williams and Norgate Ltd., 1939.

172. Hearder H. Europe in the Nineteenth Century 1830–1880. London: Longman, 1970.

173. Henty G. A. The Young Colonists. London: Blackie, 1898.

174. Henty G. A. In the Reign of Terror. London: Blackie, 1895.

175. Hobson K. The British Press and The Indian Mutiny // The British Empire Web [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.britishemp-ire.co.uk/article/mutinypress.htm. Date of access: 05.03.2006.

176. Hoglund J. A. Mobilizing the Novel: The Literature of Imperialism and the First World War. Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis, 1997.

177. Hyam R., Martin G. Reappraisals in British Imperial History. Toronto: Macmillan of Canada, 1975.

178. Imperial British East Africa Company // The Times. 1889. 24 May. P. 15.

179. Imperial Federation // The Times. 1891. 16 Jan. P. 7.

180. Imperial Federation // The Times. 1891. 19 June. P. 12.

181. Imperial Federation League // The Times. 1888. 23 Mar. P. 16–17.

182. Imperial Federation Feague // The Times. 1889. 22 Nov. P. 9.

183. Imperialism // The Encyclopedia Britannica Online [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.britannica.com/eb/article-9042213/ imperialism. Date of access: 25.03.2002.

184. Indian National Congress // The Times. 1888. 25 May. P. 5.

185. Jackson Hollbrook. The Eighteen Nineties. Harmondsworth: Penguin Books, 1950.

186. James R. R. Ford Randolph Churchill. New York: A. S.Barnes & Co Inc., 1960.

187. Jay R. Joseph Chamberlain. Oxford: University Press, 1981.

188. Jebb R. Studies in Colonial Nationalism. London: Edward Arnold, 1905.

189. Jebb R. The Imperial Conference: In 2 vol. London: Longmans, Green & Co, 1911. Vol. 1–2.

190. Jingo // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge, 1910–1911. Vol. 15. P. 320–322.

191. Judd D. Balfour and the British Empire. A Study in Imperial Evolution 1874–1932. Fondon: Macmillan; New York: St. Martin’s Press, 1969.

192. Rebel I E. «England at War» – a Supplement by an old Tory // The Nineteenth Century. 1898. № 253. P. 337–344.

193. Keith A. B. The King and the Imperial Crown. Fondon: Fongmans, Green & Co, 1936.

194. Kennedy P. Strategy and Diplomacy. Fondon: Fontana Press, 1989.

195. Kennedy P. The Realities Behind Diplomacy. Glasgow: William Collins Sons & Co Ltd., 1981.

196. Kern S. The Culture of Time and Space 1880–1918. Massachusetts: Harvard University Press, 1983.

197. Khaki // Punch. 1900. 17 Jan. P. 44.

198. Kidd B. Social Evolution. London: Macmillan & Co, 1898.

199. Kingsley M. Travels in West Africa (Congo Francais, Corisco and Cameroons). London: Macmillan & Co, 1897.

200. Kipling R. The Works of R. Kipling: One Volume Edition. New York: Doubleday, 1953.

201. Knorr К. E. British Colonial Theories, 1570–1850. Toronto: University of Toronto Press, 1944.

202. Knowles L. C. A. The Industrial and Commercial Revolutions in Great Britain during the Nineteenth Century. London; New York: George Routlege & Co, 1921.

203. Lecky W. E. H. The Political Value of History. London: Edward Arnold, 1892.

204. Letter to the editor of «The Times» from G. Smith // The Times. 1888. 6 Jan. P. 7.

205. Letter to the editor of «The Times» from Liberal MP // The Times. 1878. 15 Mar. P. 9.

206. Letter to the editor of «The Times» from T. H. Farrer // The Times. 1891. 27 Mar. P. 3.

207. Letters of Benjamin Disraeli to Lady Bradford and Lady Chesterfield: In 2 vol. London: Ernest Benz, 1929. Vol. 1–2.

208. Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1862 and 1885: In 3 vol. London: John Murray, 1926–1928. Vol. 1–3.

209. Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1886 and 1901: In 3 vol. London: John Murray, 1926–1928. Vol. 1–3.

210. Lewis G. C. An Essay on the Government of Dependencies. Oxford: Clarendon Press, 1891.

211. Lichtheim G. Imperialism. New York; Washington: Praeger Publishers, 1972.

212. Lilly W. S. British Monarchy and Modern Democracy // The Nineteenth Century. 1897. № 244. P. 853–864.

213. Little Englander // Punch. 1900. 7 Febr. P. 98.

214. Livingstone D. Missionary Travel and Research in South Africa. London: John Murray, 1899.

215. Long /. Can the Empire Feed Its People? // The Nineteenth Century. 1896. № 225. P. 16–27.

216. Lord Brassey on Imperial Federation // The Times. 1888. 26 Oct. P. 9.

217. Lord Carnarvon on Imperialism // The Annual Register. 1878. P. 183–185.

218. Lord Carrington on Australia // The Times. 1891. 30 Jan. P. 13.

219. Lord Churchill at Birmingham // The Times. 1889. 2 Aug. P. 6–7.

220. Lord Durham’s Report on the Affairs of British North America. Oxford: Clarendon Press, 1912.

221. Lord Rosebery on our Colonies // The Times. 1888. 12 Oct. P. 10–11.

222. Lord Salisbury and Lord Rosebery on Imperial Federation // The Times. 1889. 9 Aug. P. 10.

223. Lord Salisbury at Bristol // The Times. 1889. 26 Apr. P.2–3.

224. Lord Salisbury on Home Politics // The Times. 1891. 17 July. P. 9.

225. Lord Salisbury’s Dispatch // The Times. 1878. 5 Apr. P. 3.

226. Lome. Chartered Companies // The Nineteenth Century. 1896. № 227. P. 357–380.

227. Lowe C. J. The Reluctant Imperialists: In 2 vol. London: Routledge & K. Paul, 1967. Vol. 1–2.

228. Lugard F. D. Slavery under the British Flag // The Nineteenth Century. 1896. № 226. P. 335–355.

229. Lugard F. D. The Rise of Our East African Empire. Edinburgh: Fullertone, 1893. Vol. 1–2.

230. Lyall A. India under Queen Victoria // The Nineteenth Century. 1897. № 244. P. 865–882.

231. Macaulay T. B. Speech in Parliament on the Government of India Bill, 10 July 1833 // Macaulay, Prose and Poetry, selected by G. M. Young. Cambridge: Harvard University Press, 1957. P. 716–718.

232. MacDonagh M. The Ballads of the People // The Nineteenth Century and After. 1903. № 319. P. 458–472.

233. Macdonell J. Imperial Federation and Some Neglected Colonial Ties // The Nineteenth Century. 1900. № 279. P. 855–865.

234. Mackenzie /. The Victorian Vision: Inventing New Britain // History Today. 2001. Vol. 51, is. 4. P. 4–6.

235. Magnus Ph. Kitchner: Portrait of an Imperialist. London: John Murray, 1958.

236. Mahan A. I The Influence of Sea Power upon History 1669–1783. London: Sampson Low, Marston & Company Ltd., 1892.

237. Malmesbury A. Memoirs of an ex-minister: In 3 vol. Leipzig: Tauchnitz, 1885. Vol.3.

238. Marchant L. The Wars of the Poppies // History Today. 2002. Vol. 52, is. 5. P. 42–56.

239. Markham V R. The New Era in South Africa. London: Smith, Elder & Co, 1904.

240. Marquis of Salisbury in Glasgow // The Times. 1891. 22 May. P. 4–5.

241. Marriott J. A. R. England since Waterloo. London: Methuen & Co, 1936.

242. Marriott /. A. R. Modern England (1885–1932): A History of My Own Times. London: Methuen & Co, 1934.

243. Martin G. The Durham Report and British Policy: A Critical Essay. Cambridge: University Press, 1972.

244. Massie R. K. Dreadnought: Britain, Germany and the coming of the Great War. London: Jonathan Cape, 1992.

245. Mathias P. The First Industrial Nation. London; New York: Methuen, 1983.

246. McBriar A. M. Fabian Socialism and English Politics 1884–1918. Cambridge: University Press, 1966.

247. McCarthy /. H. England under Gladstone 1880–1884. London: Chatto & Windus, 1884.

248. McKenzie /. Mythologysing Empire // The British Empire Web [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.britishempire.co.uk/art/ artgallerymythologysing.htm. Date of access: 15.02.2003.

249. Middlemas K. The Life and Times of Edward VII. London: Cardinal, 1975.

250. Mill J. S. Principles of Political Economy / Ed. J. Laurence Laughlin. New York: D. Appleton & Co, 1891.

251. Mill J. S. Writings on India / Ed. by John M. Robson, Martin Moir and Zawahir Moir. Toronto: University of Toronto Press; London: Routledge, 1990.

252. Mill J. S. Considerations on Representative Government. New York.:

Prometheus Books, 1991.

253. Milner A. England in Egypt. London: Edward Arnold, 1899.

254. Milner A. Questions of the Hour. London: Thomas Nelson & Sons Ltd., s.d.

255. Missions // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge,

1910–1911. Vol. 18. P. 602–607.

256. Morley J. Recollections: In 2 vol. London: Macmillan, 1917. Vol. 1.

257. Morley J. The Life of William Ewart Gladstone: In 2 vol. London; New York: Macmillan & Co, 1904. Vol. 2.

258. Morris A. A. J. Parliamentary Democracy in the Nineteenth Century. Oxford: Pergamon Press, 1967.

259. Mr. Chamberlain at Birmingham // The Times. 20 Nov. P. 7.

260. Mr. Chamberlain in Philadelphia // The Times. 1888. 29 Febr. P. 1.

261. Mr. Chamberlain in Sunderland // The Times. 1891. 21 Oct. P. 6–7.

262. Muir R. The Expansion of Europe. London: Constable & Co, 1917.

263. Mulhall M. G. Industries and Wealth of Nations. London; New York; Bombay: Longmans, Green, 1896.

264. Munholland J. K. Origins of Contemporary Europe 1890–1914. New York: Harcourt, Brace and World Inc., 1970.

265. National Union of the Conservative Associations // The Times.

1891. 27 Nov. P. 14–15.

266. Newton A. P. A Hundred Years of the British Empire. London: Methuen & Co, 1942.

267. Newton A. P., Ewing M. A. The British Empire since 1783. London: Methuen & Co Ltd., 1939.

268. North American Provinces Confederation Bill // The Annual Register. 1867. P. 11–16.

269. Norton Ph., Aughey A. Conservatives and Conservatism. London: Temple Smith, 1981.

270. Not Such a Fool as He Looks // Punch. 1890. 24 May. P. 246–247.

271. Note to Mr. Alfred Austin // Punch. 1900. 7 Febr. P. 98.

272. О. K. Russia and England from 1876 to 1880. London: Longmans, 1880.

273. On the Snoop // Punch. 1890. 26 Apr. P. 196–198.

274. Our Military Position // The Times. 1878. 12 Apr. P. 2.

275. Oxford Book of Victorian Verse. Oxford: Clarendon Press, 1935. P. 723–724.

276. Parkin G. R. Imperial Federation: The Problem of National Unity. London; New York: Macmillan, 1892.

277. Parliamentary Summary // The Times. 1878. 15 Febr. – P. 17.

278. Parliamentary Summary // The Times. 1878. 19 July. – P. 5.

279. Parliamentary Summary // The Times. 1878. 22 Febr. – P. 16–17.

280. Parliamentary Summary // The Times. 1878. 22 Mar. – P. 14–15.

285. Partition of Africa // The Times. 1891. 10 Apr. P. 20.

286. Peace and War // The Times. 1878. 1 Mar. P. 16.

287. Political Ideologies / Ed. by J. A.Gould, W. H. Truitt. New York: The Macmillan Company, 1972.

288. Political Organization // The Times. 1889. 24 May. P. 7.

289. Political Speeches. Lord Rosebery // The Times. 1888. 12 Oct. P. 5–6.

290. Pollard S. European Economic Integration 1815–1970. London: Thames and Hudson, 1974.

291. Porter G. R. The Progress of the Nation/ Revised by F. W.Hirst. London: Methuen & Co Ltd., 1912.

292. Pressense F. France and England // The Nineteenth Century. 1898.

№ 254. P. 521–533.

293. Pressense F. France, Russia and England of the Jubilee // The Nineteenth Century. 1897. № 246. P. 173–184.

294. Pressense F. The Relations of France and England // The Nineteenth Century. 1896. № 226. P. 189–203.

295. Primrose League // The Times. 1889. 24 May. P. 3.

296. Protection // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge, 1910–1911. Vol. 22. P. 370–373.

297. Radical Tory, the: Disraeli’s Political Development. London: Murray, 1937.

298. Radical Tory: Disraeli’s Political Development. London: Jonathan Cape, 1937.

299. Raymond E. T. Disraeli: The Alien Patriot. New York: Hodder &

Stoughton, s.d.

300. Raymond E. T. The Man of Promise. London: T. Fisher Unwin Ltd., 1923.

301. Rees J. F. A Social and Industrial History of England 1815–1918. London: Methuen, s.d.

302. Reid W The Newspapers // The Nineteenth Century. 1900. № 277. P. 526–540.

303. Reign of Queen Victoria. A Survey of Fifty Years of Progress: In 2 vol / Ed. by T. H. Ward. London: Smith, Elder & Co, 1887. Vol. 1–2.

304. Reinsch P. S. Colonial Government. New York: The Macmillan Company, 1905.

305. Responsibilities of Empire // Punch. 1900. 2 May. P. 311.

306. Rogers /. G. The Liberal Collapse // The Nineteenth Century. 1899. № 263. P. 1–9.

307. Root J. W. Tariff and Trade. Liverpool: Allot, Jones & Co, 1898.

308. Ross A. Dr. Livingstone, I Presume? // History Today. 2002. Vol. 52, is. 7. P. 21–31.

309. Rowse A. L. The English Spirit. London: Macmillan & Co Ltd., 1945.

310. Royal Colonial Institute // The Times. 1888. 13 Apr. P.17.

311. Ryder, father. The Ethics of War // The Nineteenth Century. 1899. № 267. P. 716–728.

312. Schumpeter J. Imperialism. Social Classes. New York: Meridian, 1972.

313. Schuyler R. A. The Fall of the Old Colonial System. Oxford: University Press, 1945.

314. Seeley J. R. The Expansion of England. London; New York: Macmillan & Co, 1902.

315. Selected Speeches and Documents on British Colonial Policy 1763–1917: In 2 vol / Ed. by A. B. Keith. Oxford: University Press, 1918. Vol. 1–2.

316. Serious Situation in British East Africa // The Times. 1891. 2 Oct. P. 8–9.

317. Seton – Watson R. W. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question. London: Macmillan & Co, 1935.

318. Sforza C. Europe and Europeans. A Study in Historical Psychology and International Politics. London: George G. Harrap & Co, 1936.

319. Shanks Ed. Rudyard Kipling: A Study in Literature and Political Ideas. London: The Right Book Club, 1941.

320. Shippard S. Are We to Lose South Africa? // The Nineteenth Century. 1899. № 269. P. 1–7.

321. Simnett W E. The British Colonial Empire. London: Allen & Unwin, s.d.

322. Sir Hercules Robinson // The Times. 1889. 7 June. P. 11–12.

323. Sir M. Hicks – Beach // The Times. 1888. 23 Mar. P. 17.

324. Somervell D. C. The British Empire. London: Christophers, 1938.

325. Sontag R. J. Germany and England: Background of Conflict 1848–1894. New York: Russell & Russell Inc., 1964.

326. Southgate G. W. English Economic History. London: J. M. Dent, 1954.

327. Speech by Lord Beaconsfield in the House of Lords, 18 July 1878 // Hansard’s Parliamentary Debates (далее: HPD). Ser. 3rd. London, 1878. Vol. CCXLI. Col. 1770–1774.

328. Speech by Lord Rosebery // The Times. 1888. 12 Oct. P. 5–6.

329. Speech by the Marquis of Salisbury in the House of Commons, 26 February 1885 // HPD. Ser. 3rd. London, 1885. Vol. CCXCIV. Col. 1311–1320.

330. Speech by W. Gladstone in the House of Commons, 24 July 1882 // HPD. Ser. 3rd. London, 1882. Vol. CCLXXII. Col. 1576–1590.

331. Spender J. A. Great Britain Empire and Commonwealth 1886–1935. London: Cassell & Company Ltd., s.d.

332. Staley E. Raw Materials in Peace and War. New York: Council on Foreign Relations, 1937.

333. Stanley Africanus // Punch. 1890. 3 May. P. 210–211.

334. Stanley H. M. «Splendid Isolation», or What? // The Nineteenth Century. 1898. № 256. P. 869–878.

335. Stanley H. M. In Darkest Africa: In 2 vol. London: S. Low,

1890. Vol. 1–2.

336. State Colonization // The Times. 1888. 13 July. P. 15.

337. Stead W. T The Americanization of the World or the Trend of the Twentieth Century. London: The «Review of Reviews» Office, 1902.

338. Strange Experience // Punch. 1900. 21 Mar. P. 115.

339. Tannenbaum E. R. 1900: The Generation before the Great War. New York: Anchor Press/Doubleday, 1936.

340. Tariffs and Trade of the British Empire // The Times. 1888. 6 Apr. P. 4–5.

341. The Theme // The Times. 1889. 1 Febr. P. 6–7.

342. Threlfall T R. Senussi and his Threatened Holy War: a Warning // The Nineteenth Century. 1900. № 277. P. 400–412.

343. Todd A. Parliamentary Government in the British Colonies. London; New York: Longmans, Green & Co, 1894.

344. Townsend M. Asia and Europe. New York: G. T. Putham’s Sons; London: A. Constable & Co Ltd., 1901.

345. Treaty of Waitangi // New Zealand History [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.nzhistory.net.nz/politics/treaty/read-the-treaty/ english-text. Date of access: 01.02.2007.

346. Tuchman В. W. The Proud Tower. New York: The Macmillan Company, 1966.

347. Uzoigwe G. N. Britain and the Conquest of Africa 1862–1902. Ann Arbor: University of Michigan press, 1974.

348. Vambery A. The Agitation Against England’s Power // The Nineteenth Century and After. 1903. № 313. P. 353–390.

349. Vogel J. Greater Britain and the Queen’s Long Reign // The Nineteenth Century. 1897. № 241. P. 343–351.

350. Vote of Credit // The Times. 1878. 8 Febr. P. 13.

351. Wakefield A. View of the Art of Colonization, With Present Reference to the British Empire; In Letters Between a Statesman and a Colonist. Kitchener: Batoche Books, 2001.

352. Walker E. A. The British Empire: Its Structure and Spirit. Oxford: Oxford University Press, 1944.

353. Walker F. D. The Romance of the Black River. The Story of the С. M. S. Nigeria Mission. London: Church Missionary Society, 1930.

354. Walvin /. Slavery and the British History // History Today. 2002. Vol. 52, is. 5. P. 11–20.

355. Warner G. T Landmarks in English Industrial History. London: Blackie, 1925.

356. Watts G. F. Our Race as Pioneers // The Nineteenth Century. 1901. № 291. P. 849–857.

357. Webb S. Lord Rosebery’s Escape from Houndsditch // The Nineteenth Century. 1901. № 295. P. 366–386.

358. The Week// The Times. 1880. 25 Oct. P. 1–2.

359. White A. S. Australia as a Strategic Base // The Nineteenth Century. 1896. № 227. P. 457–464.

360. Why We Are Better // Punch. 1900. 31 Jan. P. 82.

361. Wilkinson S. The Nation’s Awakening. Westminster: Archibald Constable & Co, 1896.

362. Williams B. The British Empire. London: Butterworth, 1937.

363. Williams J. A. Politics of the New Zealand Maori. Seattle: University of Washington Press, 1969.

364. Williamson J. A. Great Britain and the Empire. London: Adam & Charles Black, 1944.

365. Woodward E. L. The Age of Reform, 1815–1870. Oxford: Clarendon Press, 1938.

366. Woolf F. Economic Imperialism. London: The Swarthmore Press Ltd., 1921.

367. Woolf L. Empire and Commerce in Africa. London: Allen & Unwin, s.d.

368. Wyatt H. F. War as the Supreme Test of the National Value // The Nineteenth Century. 1899. № 264. P. 216–225.

369. Young G. M. Victorian England: Portrait of an Age. Oxford: University Press, 1936.

370. Zebel H. S. Fair Trade: an English Reaction to the breakdown of the Cobden Treaty System // R. L. Schuyler, H. Ausubel. The Making of English History. New York; Chicago; San Francisco: Holt, Rinehart & Winston, 1966. P. 543–553.

Приложение

Британские политические и государственные деятели второй половины XIX в.

Асквит, Герберт Генри, граф Оксфорд (1852–1928 гг.) – английский государственный деятель, либерал. 1892–1895 гг. – министр внутренних дел; 1905–1908 гг. – канцлер казначейства; 1908–1916 гг. – премьер-министр. На выборах в палату общин в 1924 г. Асквит потерпел поражение. Впоследствии состоял членом палаты лордов.

Бальфур, Артур Джеймс (1848–1930 гг.) – английский государственный деятель, консерватор. С 1874 г. член палаты общин от консервативной партии. На Берлинском конгрессе 1878 г. выполнял функции секретаря при своем дяде, министре иностранных дел лорде Солсбери; 1886 г. – министр по делам Шотландии; 1887–1891 гг. – министр по делам Ирландии; 1891 г. – первый лорд казначейства и лидер палаты общин; с 1902 г. – премьер-министр и глава консервативной партии. Был одним из инициаторов англо-японского союза (1902 г.), положившего конец политике «блестящей изоляции»; добился заключения союза Англии с Францией – основы антигерманской коалиции. В конце 1905 г. вышел в отставку. В ноябре 1911 г. вынужден был оставить пост лидера консервативной партии. Во время Первой мировой войны вошел в коалиционное правительство, заняв пост морского министра. 1916–1919 гг. – министр иностранных дел; 1921–1928 гг. – президент Британской академии.

Брайт, Джон (1811–1889 гг.) – английский государственный деятель, радикал. Член палаты общин с 1843 г. Один из основателей Манчестерской лиги против «хлебных законов». В либеральных кабинетах второй половины XIX в. занимал посты министра торговли – 1868–1870 гг.; канцлера герцогства Ланкастерского – 1873–1874 и 1880–1882 гг.

Виктория (1819–1901 гг.) – королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии с 1837 г., императрица Индии с 1876 г., последний представитель Ганноверской династии.

Виктория пробыла на троне больше 63 лет, больше, чем любой другой британский монарх. Наследовала трон после того, как умерли Георг IV и Вильгельм IV, не оставившие после себя наследников. Королевой стала 20 июня 1837 г., коронация состоялась в Вестминстерском аббатстве 28 июня 1838 г. С 10 февраля 1840 г. замужем за герцогом Альбертом Саксен-Кобург-Готским (1819–1861 гг.). Имела 9 детей.

Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898 гг.) – английский государственный деятель, либерал. Выходец из торговых слоев Ливерпуля, в палате общин с 1832 г. от партии тори. В 1840-х гг. занимал посты министра торговли (1843 г.), статс-секретаря по делам колоний (1845 г.). С 1847 г. в рядах либеральной партии, с 1867 г. – лидер либеральной партии. Занимал посты канцлера казначейства – 1852–1855, 1859–1866 гг.; премьер-министра – 1868–1874, 1880–1885 гг., январе-июле 1886 и 1892–1894 гг.

Гордон, Чарльз Джордж (1833–1885 гг.) – английский генерал. В 1863–1864 гг. командовал армией, подавлявшей Тайнинское восстание в Китае. 1877–1879, 1884–1885 гг. – английский губернатор Судана. Участвовал в подавлении восстания махдистов. Убит при штурме Хартума.

Грей, (Грей оф Фаллодон) Эдуард, виконт (1862–1933 гг.) – английский государственный деятель, либерал. Член палаты общин в 1885–1916 гг., с 1916 – член палаты лордов. 1892–1895 гг. – заместитель министра иностранных дел; 1905–1916 гг. – министр иностранных дел; 1919 г. – временный посол Великобритании в США.

Гренвилл, Джордж (1815–1891 гг.) – английский государственный деятель, либерал. Член палаты общин с 1836 г., палаты лордов с 1846 г. Выступал в поддержку свободной торговли. Занимал посты канцлера герцогства Ланкастерского – 1854 г.; председателя тайного совета – 1855–1858 гг., 1859–1866 гг. Являлся министром иностранных дел – 1851–1852, 1870–1874, 1880–1885 гг.; министром колоний – 1868–1870, 1886 г.

Дарем, Джон Георг Ламбтон, лорд (1792–1840 гг.) – английский государственный деятель, виг. Член палаты общин с 1813 г., палаты лордов с 1828 г. 1830 и 1832–1833 гг. – лорд-хранитель печати. 1835–1837 гг. – посол в России; 1838 г. – генерал-губернатор и верховный комиссар Канады. В 1839 г. представил английскому правительству «Доклад о положении в Британской Северной Америке», оказавший значительное влияние на развитие британской колониальной политики.

Дерби, Эдуард Джефри Смит, граф (1799–1869 гг.) – английский государственный деятель. Член палаты общин от партии вигов с 1820 г., перешел в партию тори с 1835 г. Занимал пост министра колоний – 1833–1834 и 1841–1845 гг.; 1852, 1858–1859, 1866–1868 г. – премьер-министр

Джонстон, Генри (1858–1927 гг.) – английский исследователь и колониальный администратор. В ходе путешествий в страны Африки в начале 1880-х гг. заключал договора с местными вождями, заложив основу Британской восточноафриканской привилегированной компании. В 1885 г. был назначен английским вице-консулом в Камеруне, с 1887 г. – консул. 1891–1896 гг. – специальный уполномоченный в Британской Центральной Африке; 1899–1901 гг. руководил британской администрацией в Уганде.

Дизраэли, Бенджамин, граф Биконсфильд (1804–1881 гг.) – английский государственный деятель, консерватор. В 1830-х гг. стал известен как писатель, автор романов: «Элрой» (1833 г.), «Контарини Флеминг» (1832 г.), «Венеция» (1837 г.). Избран в палату общин в 1837 г.; с 1841 г. – лидер парламентской группы «Молодая Англия», чью идеологию отразил в романах «Конингсби» (1844 г.), «Сибилла или Две нации» (1845 г.), «Танкред» (1847 г.). Канцлер казначейства в консервативных кабинетах – 1852 г., 1858–1859, 1866–1868 гг.; премьер-министр – 1868 г., 1874—1880-х гг. В августе 1876 г. получил титул лорда Биконсфильд а.

Дилк, Чарльз (1843–1911 гг.) – английский политический деятель, либерал. Член парламента с 1868 г. 1880–1882 гг. – заместитель министра иностранных дел; 1882–1885 гг. возглавлял министерство местного самоуправления. Автор многочисленных произведений на имперскую тематику, среди которых: «Великая Британия» (1866–1867 гг.), «Проблемы Великой Британии» (1890 г.), «Британская империя» (1899 г.).

Керзон, Джордж Натаниел (1859–1925 гг.) – английский государственный деятель, консерватор. В 1886 гг. был избран в парламент от партии консерваторов. 1891–1892 гг. – заместитель министра по делам Индии; 1895–1898 гг. – заместитель министра иностранных дел. В 1899 г. Керзон был назначен вице-королем Индии. В 1905 г. ушел в отставку, заняв место в палате лордов и пост ректора Оксфордского университета, в 1916 г. вошел в коалиционный кабинет Г. Асквита. 1919–1924 гг. – министр иностранных дел.

Кобден, Ричард (1804–1865 гг.) – английский политический деятель. Родился в семье фермера. С 1828 г. занимался торговлей ситцем. Был одним из руководителей основанной в 1839 г. Лиги против «хлебных законов», члены которой выступали за отмену пошлин на ввозимый в Англию хлеб. С 1841 г. – член парламента. В 1860 г. сумел добиться заключения англо-французского договора, который способствовал свободной торговле в Великобритании.

Кромер, Эвелин Бэринг, лорд (1841–1917 гг.) – английский политический деятель. В 1877 г. был назначен английским комиссаром в управлении долгом Египта. В 1880–1883 гг. занимал должность финансового советника при вице-короле Индии; 1883–1907 гг. – генеральный консул в Египте; с 1892 – пэр с титулом барона.

Ливингстон, Давид (1813–1873 гг.) – шотландский миссионер и исследователь Африки. Совершил ряд длительных путешествий по Южной и Центральной Африке (с 1840 г.). Исследовал впадину Калахари, Р. Кубанго, басе. р. Замбези, оз. Ньяса, открыл водопад Виктория, оз. Ширва, Бангвеулу и р. Луалабу, вместе с Е. Стэнли исследовал оз. Танганьика, пересек Африканский материк от Атлантического до Индийского океана.

Лугард, Фредерик (1858–1945 гг.) – исследователь Африки, английский колониальный администратор. Участвовал в войнах в Афганистане (1879–1880 гг.), Судане (1884–1885 гг.), Бирме (1886–1887 гг.). В 1890–1892 гг. стал администратором Уганды, исследовал страны, лежащие на восток и северо-запад от оз. Виктория-Нианза. В 1896–1897 гг. совершил путешествие к оз. Игами. В 1900 г. назначен верховным комиссаром в Северной Нигерии. Под его руководством до 1906 г. были завоеваны и подчинены британскому владычеству территории, вошедшие в состав современной Нигерии. 1907–1912 гг. – губернатор Гонконга; 1914–1919 гг. – Нигерии.

Маколей, Томас Бабингтон (1800–1859 гг.) – английский историк и критик, политик, виг. Член парламента с 1830 г.; 1834–1838 гг. – член Верховного совета при губернаторе Индии; 1839–1841 гг. – военный министр. Автор нескольких работ по истории Англии, среди которых «История Англии» в 5 томах (1849–1861 гг.) о событиях 1685–1702 гг.

Милль, Джон Стюарт (1806–1873 гг.) – английский философ и экономист, идеолог либерализма. В 1823–1858 гг. служил в Ост-Индской компании; 1865–1868 гг. – член палаты общин, где поддерживал либеральные и демократические реформы. Среди основных сочинений: «Система логики» (т. 1–2, 1843 г.), «Основания политической экономии» (т. 1–2, 1848 г.), «Утилитарианизм», (1863 г.).

Милнер, Альфред (1854–1925 гг.) – английский государственный деятель. В 1889–1892 гг. был одним из чиновников, занимавшихся египетскими финансами; 1992–1897 гг. – глава департамента налогов и сборов в британском правительстве; 1897–1905 гг. – верховный комиссар Южной Африки и губернатор Капской колонии, а затем и Трансвааля. 1918–1919 гг. – военный министр; в 1919–1921 гг. – министр колоний.

Молесворт, Уильям (1810–1855 гг.) – английский политический деятель, радикал. Член парламента с 1832 г.; 1855 г. – министр по делам колоний.

Морли, Джон (1838–1923 гг.) – английский государственный деятель, радикал. Сделал успешную карьеру в журналистике, в 1880 г. был назначен издателем «Пэл Мэл Газет». Член палаты общин с 1883 г. 1885 г., 1892–1895 гг. – министр по делам Ирландии; 1905–1910 гг. – по делам Индии; 1910–1914 гг. – председатель Тайного совета.

Мунро, Томас (1761–1827 гг.) – английский колониальный администратор. Принимал участие в ряде военных кампаний против индийских княжеств. 1819–1923 гг. – губернатор Мадраса.

Пальмерстон, Генри Джон Темпл, виконт (1784–1865 гг.) – английский государственный деятель. Член палаты общин от партии тори с 1807 г., военный министр – 1809–1828 гг. Присоединившись к партии вигов, занимал пост министра иностранных дел – 1830–1834, 1835–1841, 1846–1851 гг.; министра внутренних дел – 1852–1855 гг.; премьер-министра – 1855–1858; с 1859 г. – лидер вигов.

Рассел, Джон, граф (1792–1878 гг.) – английский государственный деятель, либерал. Член палаты общин с 1813 г.; лидер либеральной партии с 1831 г. Один из авторов проекта избирательной реформы 1832 г. 1835–1839 гг. – министр внутренних дел; 1839–1841 – министр по делам колоний. Занимал посты премьер-министра – 1846–1852 и 1865–1866 гг.; министра иностранных дел – 1852 г., 1859–1865 гг.; министра колоний – 1855 г.

Родс, Сесил Джон (1853–1902 гг.) – английский колониальный деятель. В 1869 г. отправился в Южную Африку, где ему удалось сделать состояние во время алмазной лихорадки в Кимберли. Основатель компании «Де Бирс». В 1880-х гг. способствовал присоединению к британским владениям ряда территорий. Создатель Британской южноафриканской компании (1889 г.), которая должна была осуществлять управление и обеспечивать развитие территорий, позже названных в честь Родса Родезией. 1890–1895 гг. – премьер-министр Капской колонии.

Розбери, Арчибальд, лорд (1847–1929 гг.) – английский государственный деятель, либерал. 1886, 1892–1894 гг. – министр иностранных дел. Лидер группы либерал-империалистов. 1894–1895 гг. – премьер-министр.

Солсбери, Роберт Артур Толбот (1830–1903 гг.) – английский государственный деятель, консерватор. Член палаты общин от консервативной партии с 1853 г., палаты лордов с 1866 г. Занимал посты министра по делам Индии – 1866–1867 и 1874–1878 гг.; министра иностранных дел – 1878–1880 гг.; 1885, 1886–1892 и 1895–1902 гг. – премьер-министр.

Стэнли, Генри Мартон (наст, имя и фам. Джон Роуленде) (1841–1904 гг.) – журналист, исследователь Африки. В 1871–1872 гг. как корреспондент газеты «Нью-Йорк геральд» участвовал в поисках Д. Ливингстона; вместе с ним исследовал оз. Танганьика; дважды пересек Африку. В 1879–1884 гг. состоял на службе бельгийского короля Леопольда II, участвовал в захвате бассейна р. Конго.

Уэйкфилд, Эдуард (1796–1862 гг.) – английский экономист и политический деятель, представитель классической политической экономики. Автор комментариев к трудам А. Смита. Основные произведения: «Письмо из Сиднея» (1829 г.), «Англия и Америка» (1833 г.), «Взгляд на искусство колонизации» (1849 г.).

Хартингтон, Спесор, герцог Девонширский (1833–1908 гг.) – английский государственный деятель, либерал. Занимал посты первого лорда адмиралтейства, заместителя военного министра, министра по делам Индии (1880–1882 гг.), военного министра (1882–1885 гг.). С 1886 г. лидер либерал-юнионистов, оказывал поддержку консерваторам. С 1891 г. в палате лордов; 1895–1903 гг. – в консервативном правительстве председатель Тайного совета.

Хикс-Бич, Майкл, лорд (1837–1916 гг.) – английский политический деятель, консерватор. Член парламента с 1864 г. 1868 г. – заместитель министра внутренних дел; 1874–1878 и 1886–1887 гг. – министр по делам Ирландии; 1878–1880 гг. – министр колоний; 1885 и 1895–1902 гг. – министр финансов.

Чемберлен, Джозеф (1836–1914 гг.) – английский государственный деятель. Член палаты общин с 1876 г.; один из лидеров радикальной партии до 1885 г.; 1890-е гг. – лидер юнионистов; 1880–1885 г. – министр торговли; 1895–1903 гг. – министр колоний.

Черчилль, Уинстон Леонард Спенсер, герцог Мальборо (1874–1965 гг.) – английский государственный деятель. Член парламента с 1900 г. До 1904 г. – консерватор, до 1923 г. – либерал, затем вновь консерватор, лидер Консервативной партии. 1911–1915 гг. – лорд Адмиралтейства; 1919–1921 гг. – военный министр и министр авиации; 1924–1929 гг. – министр финансов; 1939–1940 гг. – военно-морской министр; 1940–1945 и 1951–1955 гг. – премьер-министр Великобритании.

Примечания

1

Миссия России: выступление А. Б. Чубайса в Санкт-Петербургском государственном инженерно-экономическом университете // Сайт А. Б. Чубайса [Электронный ресурс]. 25.09.2003. Режим доступа: http://www.chubais.ru/cgi-bin/cms/personal.cgi?news=00000000048. Дата доступа: 10.02.2006.

2

Imperialism // The Encyclopedia Britannica Online [Electronic re-sourse]. Mode of access: http://www.britannica.com/eb/article-9042213/ imperialism. Date of access: 25.03.2002.

3

Egerton Н. Е. A. A Short History of British Colonial Policy. London: Methuen & Co, 1897.

4

Там же. P. 367.

5

The Cambridge Modern History: In 12 vol. Cambridge: University Press, 1910–1911. Vol. 12: The Latest Age; Ensor R. С. K. England 1870–1914. Oxford: University Press, 1936; Woodward E. L. The Age of Reform, 1815–1870. Oxford: Clarendon Press, 1938; Cambridge History of the British Empire: In 8 vol. Cambridge: University Press, 1929–1943. Vol. 2: Growth of the New Empire.

6

Williamson J. A. Great Britain and the Empire. London: Adam & Charles Black, 1944; Marriott J. A. R. Modern England (1885–1932): A History of My Own Times. London: Methuen & Co, 1934; Newton A. P. A Hundred Years of the British Empire. London: Methuen & Co, 1942; Woolf L. Economic Imperialism. London: The Swarthmore Press Ltd., 1921; Woolf L. Empire and Commerce in Africa. London: Allen & Unwin, s.d.; Williams B. The British Empire. London: Butterworth, 1937.

7

Schuyler R. A. The Fall of the Old Colonial System. Oxford: University Press, 1945.

8

Там же. P. 245.

9

Gallacher I, Robinson R. The Imperialism of Free Trade // Economic History Review. 1953. Is. VI. P. 1—15.

10

Grierson Ed. The Death of the Imperial Dream: The British Commonwealth and Empire 1775–1969. London: Collins, 1972.

11

Там же. P. 68.

12

Lowe C. J. The Reluctant Imperialists: In 2 vol. London: Routledge & K. Paul, 1967. Vol. 1.

13

Graham G. S. A Concise History of the British Empire. London: Thames & Hudson, 1972.

14

Graham G. S. Op. cit. Р. 181.

15

Hyam R., Martin G. Reappraisals in British Imperial History. Toronto: Macmillan of Canada, 1975.

16

Ferguson N. Empire. How Britain Made the Modern World. London: Penguin Books, 2004.

17

Ferguson N. Op. cit. P. XXIII.

18

Ferguson N. Op. cit. Р. XXIII. P. 380.

19

Лоцманова Г. И. Из истории формирования колониальной идеологии английского империализма// Вопросы истории. 1963. № 2. С. 102–112; Ерофеев Н. А. Английский колониализм в середине XIX века. М., 1977; Ерофеев Н. А. Очерки по истории Англии 1815–1917. М., 1959.

20

Парфенов Д. И. Англия и раздел мира в последней трети XIX века. Саратов, 1978; Парфенов И. Д. Колониальная экспансия Великобритании в последней трети XIX века. М., 1991; Парфенов И. Д. Монополия и империя. Саратов, 1980.

21

Айзенштат М. П., Гелла Т. Н. Английские партии и колониальная империя Великобритании в XIX веке (1815 – середина 1870-х гг.).

М.: ИВИ РАН, 1999.

22

Грудзинский В. В. На повороте судьбы: Великая Британия и имперский федерализм (последняя треть XIX – первая четверть XX в.). Челябинск: Челябинский гос. ун-т, 1996.

23

Богомолов С. А. Имперская идея в Великобритании в 70—80-е годы XIX века. Ульяновск.: УлГу, 2000.

24

British Documents on the Origins of the War, 1898–1914: In 8 vol. London: His Majesty’s Stationery Office, 1927.

25

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury (1902) or Documents, Old and New. Cambridge: University Press, 1938.

26

English Historical Documents: In 12 vol. London; New York:

Macmillan, 1979–1981.

27

Lowe C. J. The Reluctant Imperialists. London: Routledge & K. Paul,

1967. Vol. 2.

28

British Historical and Political Orations from the 12th to the 20th Century. London: J. M. Dent & Sons Ltd.; New York: E. P. Dutton & Co

Inc., 1937.

29

Selected Speeches and Documents on British Colonial Policy 1763–1917: In 2 vol / Ed. by A. B. Keith. Oxford: University Press, 1918.

30

Radical Tory: Disraeli’s Political Development. London, 1937; J. Bright. Selected Speeches. London; New York: J. M. Dent, 1926; Macaulay, Prose and Poetry, selected by G. M. Young. Cambridge: Harvard University Press, 1957.

31

Dilke Ch. W. Problems of Greater Britain. London: Macmillan & Co, 1890; Dilke Ch. W. The British Empire. London: Chatto & Windus, 1899.

32

Seeley J. R. The Expansion of England. London; New York: Macmillan & Co, 1902.

33

Froude J. A. Life of the Earl of Beaconsfleld. London: J. M. Dent, 1931.

34

Wilkinson S. The Nation’s Awakening. Westminster: Archibald Constable & Co, 1896.

35

Milner A. England in Egypt. London: Edward Arnold, 1899.

36

Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1862 and 1885. London, 1926–1928. Vol. 1–3; Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1886 and 1901. London, 1926–1928. Vol. 1–3; Letters of Benjamin Disraeli to Lady Bradford and Lady Chesterfield. London, 1929. Vol. 1–2.

37

Kipling R. The Works of R. Kipling: One Volume Edition. New York: Doubleday, 1953; Haggard R. Heart of the World. London: Hodder & Stoughton, 1898.

38

Stanley H. M. In Darkest Africa. London: S. Low, 1890. Vol. 1–2; Townsend M. Asia and Europe. New York: G. T. Putham’s Sons; London: A. Constable & Co Ltd., 1901; Kingsley M. Travels in West Africa (Congo Francais, Corisco and Cameroons). London: Macmillan & Co, 1897; Churchill W. S. The River War. London: Thomas Nelson & Sons, 1899.

39

Christie О. Е The Transition from Aristocracy, 1832–1876. London: Seeley, Service & Co Ltd., 1927. P. 255.

40

Knorr К. Е. British Colonial Theories, 1570–1850. Toronto: University of Toronto Press, 1944. P. 319.

41

Schuyler R. A. Op. cit. Р. 246.

42

Bright J. Selected Speeches. London; New York: I. M. Dent, 1926. P. 208.

43

Hyam R., Martin G. Op. cit. Р. 96.

44

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury

(1902). P. 296.

45

Schuyler R. A. Op. cit. P. 262.

46

Там же. P. 270.

47

Free Trade and Other Fundamental Doctrines of the Manchester School / Ed. Francis W. Hirst.Harper and Brothers. London, 1903. P. 120.

48

Free Trade and Other Fundamental Doctrines of the Manchester

School. R 120.

49

Там же. P. 121.

50

Free Trade and Other Fundamental Doctrines of the Manchester

School. R 126.

51

Grierson Ed. Op. cit. P. 74.

52

The Radical Tory: Disraeli’s Political Development. London: Murray,

1937. P. 187.

53

Schuyler R. A. Op. cit. P. 239.

54

Wakefield A View of the Art of Colonization,With Present Reference to the British Empire; In Letters Between a Statesman and a Colonist. Kitchener: Batoche Books, 2001. P. 100–120.

55

Mill I. S. Principles of Political Economy / Ed. J. Laurence Laughlin. New York: D. Appleton & Co, 1891. P. 540–560.

56

Mill J. S. Principles of Political Economy / Ed. I. Laurence Laughlin. New York: D. Appleton & Co, 1891. P. 540.

57

Schuyler R. A. Op. cit. P. 248–249.

58

Schuyler R. A. Op. cit. Р. 237.

59

The Cambridge History of the British Empire: In 8 vol. Cambridge: University Press, 1929–1943. Vol. 2: Growth of the New Empire. P. 788.

60

Хобсбаум Э. Век Империй 1875–1914. Ростов н/Д: Феникс, 1999. С. 53.

61

The Week // The Times. 1880. 25 Oct. P. 1.

62

Woolf L. Empire and Commerce in Africa. London: Allen & Unwin, s.d. P. 10.

63

Uzoigwe G. N. Britain and the Conquest of Africa 1862–1902. Ann Arbor: University of Michigan press, 1974. P. 25.

64

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury

(1902). P. 417.

65

Speech by Lord Beaconsfleld in the House of Lords, 18 July 1878 // Hansard’s Parliamentary Debates. Ser. 3rd. London, 1878. Vol. CCXLI. Col. 1771.

66

English Historical Documents. Vol. 12. P. 99.

67

Gladstone W. E. Gleanings of Past Years 1843–1878. London: John

Murray, 1879. P. 292.

68

The Earl of Cromer. Modern Egypt. New York: Macmillan, 1908.

Vol. 1. P. XVII.

69

Imperial British East Africa Company // The Times. 1889. 24 May. P. 15.

70

Egerton Н. Е. A. Op. cit. Р. 470.

71

The Aborigines Protection Society // The Times. 1891. 22 May. P. 19.

72

Uzoigwe G. N. Op. cit. P. 41.

73

Lome. Chartered Companies // The Nineteenth Century. 1896.

№ 227. P. 378.

74

England and East Africa // The Times. 1888. 6 Jan. P. 17.

75

Dicey E. British Suzerainty in the Transvaal // The Nineteenth Century. 1897. № 248. P. 670.

76

Lyall A. India under Queen Victoria // The Nineteenth Century. 1897.

№ 244. P. 873.

77

British Documents on the Origins of the War. Vol. 1. P. 8.

78

Woolf L. Op. cit. R 26.

79

Kidd B. Social Evolution. London: Macmillan & Co, 1898. P. 279.

80

Townsend M. Asia and Europe. New York: G. T. Putham’s Sons; London: A. Constable & Co Ltd., 1901. P. 95.

81

British Zambezia // The Times. 1889. 18 Oct. P. 7.

82

Uzoigwe G. N. Op. cit. P. 26.

83

English Historical Documents. Vol. 12. P. 107.

84

Schuyler R.A. Op. cit. R 281.

85

State Colonization // The Times. 1888. 13 July. P. 15.

86

Stanley H. M. In Darkest Africa: In 2 vol. London: S. Low, 1890. Vol. 1.

87

Гобсон Д. Империализм. Л.: Прибой, 1927. С. 55.

88

Дионео. Очерки современной Англии. СПб.: Русское богатство,

1903. С. 46.

89

Knowles L. С. A. The Industrial and Commercial Revolutions in Great Britain during the Nineteenth Century. London; New York: George Routlege & Co, 1921. P. 146.

90

Hallett Н. S. The Partition of China // The Nineteenth Century. 1898.

№ 251. P. 164.

91

Knowles L. C. A. Op. cit. P. 322.

92

Хобсбаум Э. Указ. соч. С. 98.

93

British Documents on the Origins of the War. Yol. 1. P. 139.

94

Development of British West Africa // The Times. 1889. 18 Jan. P. 9.

95

British Zambezia // The Times. 1889. 8 Nov. P. 9.

96

Stanley H. M. Op. cit. Vol. 1. P. 230.

97

Давидсон А. Б. Сесил Родс – строитель империи. М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1998. С. 249.

98

Uzoigwe G. N. Op. cit. Р. 16.

99

Armitage-Smith G. The Free Trade Movement. London, 1903. P. 241.

100

English History // The Annual Register. 1878. R 81–82.

101

Farrer T. H. The State in Its Relation to Trade. London: Macmillan,

1883. P. 133–134.

102

Лавровский В. Английский капитализм во второй половине XIX века. М.: Госиздат, б. г. С. 109.

103

Zebel Н. S. Fair Trade: an English Reaction to the breakdown of the Cobden Treaty System // R. L. Schuyler, H. Ausubel. The Making of English History. New York; Chicago; San Francisco: Holt, Rinehart & Winston,

1966. P. 576.

104

Галеви Э. История Англии в эпоху империализма. М.: Гос. соц. – эконом. изд-во, 1937. С. 258.

105

Tariffs and Trade of the British Empire // The Times. 1888. 6 Apr. P. 4.

106

Imperial Federation // The Times. 1891. 19 June. P. 12.

107

Armitage-Smith G. Op. cit. P. 255.

108

Protection // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge,

1910–1911. Vol. 22. P. 370–373.

109

Parkin G. R. Imperial Federation: The Problem of National Unity. London; New York: Macmillan, 1892. P. 283.

110

Виноградов В. H. У истоков Лейбористской партии 1889–1900.

М.: Наука, 1965. С. 14.

111

Лавровский В. Указ. соч. С. 106.

112

The Empire and the Century. London: John Murray, 1905. P. 133.

113

Free Trade // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge,

1910–1911. Vol. 11. P. 517–523.

114

Armitage-Smith G. Р. Op. cit. P. 228.

115

Root J. W. Tariff and Trade. Liverpool: Allot, Jones & Co, 1898. P. 332.

116

Lord Brassey on Imperial Federation // The Times. 1888. 26 Oct. P. 9.

117

Egerton H. E. A. Op. cit. P. 463.

118

imperiai Federation // The Times. 1891. 16 Jan. P. 7.

119

English and Foreign Trade // The Times. 1888. 17 Febr. P. 13.

120

Rogers I. G. The Liberal Collapse // The Nineteenth Century. 1899.

№ 263. P. 4.

121

Jebb R. The Imperial Conference: In 2 vol. London: Longmans,

Green & Co, 1911. Vol. 1. P. 18.

122

Tariffs and Trade of the British Empire // The Times. 1888. 6 Apr. P. 4–5.

123

Morley I. Recollections: In 2 vol. London: Macmillan, 1917. Vol. 1. R 306.

124

Кертман Л. Я. Джозеф Чемберлен и сыновья. М.: Мысль, 1990. С. 297.

125

Imperial Federation League // The Times. 1888. 23 Mar. P. 17.

126

Кертман Л. Я. Указ. соч. С. 206.

127

Jay R. Joseph Chamberlain. Oxford: University Press, 1981. P. 209.

128

Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы: В 2 т. М.: Анубис, 1995. Т.1. С. 178.

129

Cotton J. S., Payne Е. J. Colonies and Dependencies. London: Macmillan & Co, 1883. P. 114.

130

Knorr К. E. Op. cit. P. 357.

131

Айзенштат М. ГГ, Гелла Т. Н. Указ. соч. С. 145.

132

English History // The Annual Register. 1869. R 113.

133

Knorr К. E. Op. cit. P. 357.

134

Кпогг к. Е. Op. cit. Р. 357.

135

Антиподами в метрополии назывались британские владения в Австралии. – Прим. авт. Free Trade and Other Fundamental Doctrines of the Manchester School. P. 120

136

Там же.

137

British Zambezia // The Times. 1889. 18 Oct. P. 6.

138

Abyssinian Expedition // The Annual Register. 1867. P. 181.

139

Gallagher I., Robinson R. Op. cit. R 1—15.

140

Grierson Ed. Op. cit. P. 79.

141

Marquis of Salisbury in Glasgow // The Times. 1891. 22 May. P. 4.

142

Wilkinson S. The Nation’s Awakening. Westminster: Archibald Constable & Co, 1896. P. 102.

143

Kennedy P. The Realities Behind Diplomacy. Glasgow: William Collins Sons & Co Ltd., 1981. P. 70.

144

Chancellor of the Exchequer at Stratford // The Times. 1889.

1 Febr. P. 7.

145

On the Snoop // Punch. 1890. 26 Apr. P. 198.

146

The Empire and the Century. P. 15.

147

Graham G. S. Op. cit. P. 204.

148

Stanley H. M. «Splendid Isolation», or What? // The Nineteenth

Century. 1898. № 256. P. 875.

149

Tuchman В. W. The Proud Tower. New York: The Macmillan Company, 1966. P. 31.

150

Pressense F. The Relations of France and England // The Nineteenth Century. 1896. № 226. P. 199.

151

Lowe С. J. Op. cit. Vol. 1. P. 87.

152

Dilke Ch. W. The British Empire. London: Chatto & Windus, 1899. P. 2.

153

British Documents on the Origins of the War. Vol. 1. P. 8.

154

Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1886 and 1901: In 3 vol. London: John Murray, 1926–1928. Vol. 3. P. 524, 527, 532.

155

Wilkinson S. Op. cit. Р. 118.

156

Arnold-Forster Н. О. Our True Foreign Policy // The Nineteenth

Century. 1896. № 226. P.205.

157

Churchill W. S. Op. cit. P. 31.

158

Adue C. The Colonial Weakness of France // The Nineteenth Century.

1899. № 263. P. 56–57.

159

Ротштейн Ф. А. Международные отношения в конце XIX века. М.; Л.: АН СССР, 1960. С. 749.

160

Royal Colonial Institute // The Times. 1888. 13 Apr. P. 17.

161

Dilke Ch. W. Problems of Greater Britain. P. 660–661.

162

Kennedy R Op. cit. Р. 105.

163

Africa after the Scramble // The Times. 1888. 6 Apr. P. 12.

164

Parkin G. R. Op. cit. P. 214.

165

English Historical Documents. Vol. 12. P. 357.

166

English Historical Documents. Vol. 12. P. 357.

167

Там же. P. 383.

168

Jingo // The Encyclopedia Britannica. 11th edition. Cambridge, 1910—

1911. Vol. 15. P. 320–322.

169

Uzoigwe G. N. Op. cit. Р. 55.

170

Дионео. Указ. соч. С. 36.

171

Wilkinson S. Op. cit. Р. 147.

172

Jay R. Op. cit. R 218.

173

Imperial Federation League // The Times. 1889. 22 Nov. P. 9.

174

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury

(1902). R 293.

175

Williamson J. A. Op. cit. P. 128.

176

North American Provinces Confederation Bill // The Annual Register.

1867. P. 12.

177

Jebb R. Studies in Colonial Nationalism. P. 5.

178

The Cambridge History of the British Empire. Vol. 2. P. 383.

179

Jebb R. The Imperial Conference. Vol. 1. P. 21.

180

Seeley J. R. The Expansion of England. P. 67, 101.

181

Kennedy Р. Op. cit Р. 93.

182

Коломб Ф. Морская война. М.: Издательство ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

183

Mahan А. Т. The Influence of Sea Power upon History 1669–1783. London: Sampson Low, Marston & Company Ltd., 1892.

184

Там же. P. 47.

185

The Theme // The Times. 1889. 1 Febr. P. 6.

186

Lord Carrington on Australia // The Times. 1891. 30. Jan. P. 13.

187

Jebb R. The Imperial Conference. Vol. 1. P. 31.

188

English Historical Documents. Vol. 12. P. 397.

189

Selected Speeches and Documents on British Colonial Policy 1763–1917. Vol. 1. P. 232.

190

Jebb R. The Imperial Conference. Vol. 1. P. 27.

191

Jebb R. Studies in Colonial Nationalism. P. 278.

192

The Empire and the Century. P. 224.

193

Bruce Ch. The Broad Stone of Empire: In 2 vol. London: Macmillan

& Co, 1910. Vol. 1. P. 226–229.

194

Кnorr К. Е. Op. cit. Р. 350.

195

Mill I. S. Considerations on Representative Government. New York: Prometheus Books, 1991. P. 336–337.

196

Там же. P. 342.

197

Там же. P. 345–346.

198

Mill J. S. Writings on India. Edited by John M. Robson, Martin Moir and Zawahir Moir. Toronto: University of Toronto Press; London: Routledge,

1990. P. 176.

199

Гобсон Д. Указ. соч. С. 183.

200

The Empire and the Century. P. 34.

201

Butler I. R. М. A History of England 1815–1918. London: Thornton Butterworth Ltd., 1923. P. 153.

202

Walker F. D. The Romance of the Black River. The Story of the С. M. S. Nigeria Mission. London: Church Missionary Society, 1930. P. 40.

203

Graham G. S. Op. cit. R 205.

204

Schuyler R. A. Op. cit. P. 237.

205

Lewis G. C. An Essay on the Government of Dependencies. London: John Murray, 1891. P. 10.

206

Creighton D. G. The Victorians and the Empire // R. L. Schuyler, H. Ausubel. The Making of English History. New York; Chicago; San Francisco: Holt, Rinehart & Winston, 1966. P. 558.

207

Grierson Ed. Op. cit. P. 79.

208

Bowen Н. V. 400 Years of the East India Company // History Today.

2000. Vol. 50, is. 7. P. 47.

209

Muir R. The Expansion of Europe. London, 1917. P. 148.

210

Macaulay T. B. Speech in Parliament on the Government of India Bill, 10 July 1833 // Macaulay, Prose and Poetry, selected by G. M. Young. Cambridge: Harvard University Press, 1957. P. 716–718.

211

Grierson Ed. Op. cit. P. 88.

212

English in India // Harper’s new monthly magazine. 1857. Vol. 25, is. 149. P. 688.

213

Ерофеев Н. А. Английский колониализм в середине XIX века. М: Наука, 1977. С. 205.

214

The Radical Tory. R 207.

215

Hobson К. The British Press and The Indian Mutiny // The British Empire Web [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.britishempire.co.uk/ article/mutinypress.htm. Date of access: 05.03.2006.

216

The Empire and the Century. P. 602.

217

Lyall A. Op. cit. P. 876.

218

Churchill W. S. Op. cit. R 27.

219

The Earl of Oxford and Asquith. Fifty Years of Parliament: In 2 vol. London: Cassell & Company Ltd., 1926. Vol. 1. P. 253.

220

English Historical Documents. Vol. 12. P. 405.

221

Lugard F. D. Slavery under the British Flag // The Nineteenth Century. 1896. № 226. P. 353.

222

Давидсон А. Б. Матабеле и машона в борьбе против английской колонизации. М.: Изд-во восточной лит., 1958. С. 78.

223

English Historical Documents. Vol. 12. P. 405

224

Lyall A. India under Queen Victoria. P. 875.

225

Colonies // The Times. 1891. 9 Jan. P. 5.

226

Стрэчи Л. Королева Виктория. Ростов н/Д: Феникс, 1999. С. 342.

227

Дизраэли и английские консерваторы в Манчестере // Русский мир. 1872. № 130. С. 6.

228

Treaty of Waitangi // New Zealand History [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.nzhistory.net.nz/politics/treaty/read-the-treaty/ english-text. Date of access: 01.02.2007.

229

Williams I. A. Politics of the New Zealand Maori. Seattle: University of Washington Press, 1969. P. 511.

230

The World’s Story: A History of the World in Story, Song and Art. Boston: Houghton Mifflin, 1914. Vol. II: India, Persia, Mesopotamia, and Palestine. P. 184

231

Letters of Queen Victoria. A Selection from Her Majesty’s Correspondence and Journal between the years 1862 and 1885. London, 1926–1928.

Vol. 2. P. 597.

232

Arnold-Forster Н. О. Our True Foreign Policy // The Nineteenth

Century. 1896. № 226. P. 204.

233

Marriott J. A. R. Modern England (1885–1932): A History of My Own Times. London: Methuen & Co, 1934. P. 532.

234

Grierson Ed. Op. cit. P. 114.

235

Pressense F. France, Russia and England of the Jubilee // The Nineteenth Century. 1897. № 246. P. 173.

236

Lord Durham’s Report on the Affairs of British North America. Oxford: Clarendon Press, 1912. P. 288–299, 303–304.

237

British Colonial Politics // The North American Review. 1845. Yol.

60, is. 126. P. 104.

238

Knorr К. Е. Op. cit. Р. 354.

239

North American Provinces Confederation Bill// The Annual Register.

1867. P. 12.

240

Там же.

241

North American Provinces Confederation Bill // The Annual Register.

1867. P. 13.

242

Sforza C. Europe and Europeans. A Study in Historical Psychology and International Politics. London: George G. Harrap & Co, 1936. P. 109.

243

British Colonial Politics // The North American Review. 1848. Yol. 67,

is. 140. P. 26.

244

Hyam R., Martin G. Reappraisals in British Imperial History. Toronto: Macmillan of Canada, 1975. P. 105.

245

Bright J. Op. cit. Р. 208.

246

Schuyler R. A. Op. cit. P. 262.

247

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1972) to Salisbury

(1902). P. 296.

248

English History // The Annual Register. 1869. R 193–194.

249

Там же.

250

Seeley J. R. Op. cit. R 11.

251

Imperial Federation League // The Times. 1888. 23 Mar. P. 16.

252

Raymond E. T. The Man of Promise. London: T. Fisher Unwin Ltd., 1923. P. 190–191.

253

Egerton Н. Е. A. Op. cit. Р. 451.

254

Lord Brassey on Imperial Federation // The Times. 1888. 26 Oct. P. 9.

255

Jay R. Op. cit. R 175.

256

Lord Salisbury at Bristol // The Times. 1889. 26 Apr. P. 3.

257

Lord Rosebery on our Colonies // The Times. 1888. 12 Oct. P. 11.

258

Parkin G. R. Op. cit. Р. 50; Macdonell J. Imperial Federation and Some Neglected Colonial Ties // The Nineteenth Century. 1900. № 279. P. 855.

259

Jebb R. Studies in Colonial Nationalism. P. 275.

260

Jebb R. The Imperial Conference. Yol. 1. P. 17.

261

The Reign of Queen Victoria. A Survey of Fifty Years of Progress: In 2 vol / Ed. by T. H. Ward. London: Smith, Elder & Co, 1887. Vol. 2. P. 242.

262

Imperial Federation League // The Times. 1889. 22 Nov. P. 9.

263

Lord Brassey on Imperial Federation // The Times. 1888. 26 Oct. P. 9.

264

Jay R. Op. cit. P. 291.

265

Selected Speeches and Documents on British Colonial Policy 1763–1917. Vol. 2. P. 210–211.

266

Egerton H. E. A. Op. cit. P. 459.

267

Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. М.: Алгоритм, 2000. С. 129.

268

Walker Е. A. The British Empire: Its Structure and Spirit. Oxford: Oxford University Press, 1944. P. 50.

269

Grierson Ed. Op. cit. P. 88.

270

Bruce Ch. Op. cit. Vol. 1. P. 394.

271

Ross A. Dr. Livingstone, I Presume? // History Today. 2002. Vol. 52 (7).

P. 25 ”27.

272

Morley J. Op. cit. Vol. 2. P. 340.

273

Knorr К. E. Op. cit. P. 369.

274

Creighton D. G. Op. cit. P. 558.

275

Kern S. The Culture of Time and Space 1880–1918. Massachusetts: Harvard University Press, 1983. P. 310.

276

The Earl of Oxford and Asquith. P. 55.

277

The Earl of Beaconsfield // The Times. 1878. 19 July. P. 14.

278

Raymond E. T. Op. cit. P. 56.

279

Пименова Э. Политические вожди современной Англии и Ирландии. СПб.: Кн. из-во М. В. Пирожкова, 1904. С. 174.

280

Seeley J. R. Op. cit. Р. 313.

281

Там же. Р. 302.

282

Townsend М. Op. cit. Р. 19.

283

Butler W. The Light of the West 1865–1908. London: Methuen &

Co, 1909. P. 108.

284

Mr. Chamberlain in Sunderland // The Times. 1891. 21 Oct. P. 7.

285

Fitzmaurice Ed. The Life of Granville: In 2 vol. London: Longmans,

Green & Co, 1905. Vol. 2. P. 401.

286

Churchill W. S. Op. cit. Р. 36.

287

Ausubel Н. In Hard Times. New York: Columbia University Press,

1969. P. 244.

288

Morley J. Op. cit. P. 152.

289

Serious Situation in British East Africa // The Times. 1891. 2 Oct. P. 9.

290

Creighton D. G. Op. cit. Р. 561.

291

England and East Africa // The Times. 1888. 6 Jan. P. 17.

292

Cecil H. Conservatism. New York: Holt; London: Williams & Nor-gate, s.d. P. 45.

293

Kebel Т. Е. «England at War» – a Supplement by an old Tory // The Nineteenth Century. 1898. № 253. P. 343.

294

Gladstone W. Е. Op. cit. Р. 252.

295

Ensor R. С. К. Op. cit. Р. 546.

296

Dilke Ch. W. Problems of Greater Britain. P. 9.

297

Seeley J. R. Op. cit. R 81.

298

Там же. Р. 343.

299

Raymond Е. Т. Op. cit. Р. 54.

300

Milner A. Questions of the Hour. London: Thomas Nelson & Sons Ltd., s.d. P. 37.

301

Judd D. Balfour and the British Empire. A Study in Imperial Evolution 1874–1932. London: Macmillan; New York: St. Martin’s Press, 1969. P. 99.

302

Kidd B. Op. cit. P. 329.

303

The Empire and the Century. P. 447.

304

The Cambridge Modern History. P. 671.

305

Egerton H. E. A. Op. cit. P. 7.

306

Essays in Liberalism. By Six Oxford Men. London; Paris and Melbourne: Cassell & Company Ltd., 1897. P. 151.

307

Shippard S. Are We to Lose South Africa? // The Nineteenth Century.

1899. № 269. P. 7.

308

Mr. Chamberlain in Philadelphia // The Times. 1888. 29 Febr. P. 1.

309

Wilkinson S. Op. cit. P. 280.

310

Dilke Ch. W. Problems of Greater Britain. R 402.

311

Виноградов В. Н. У истоков Лейбористской партии 1889–1900.

М.: Наука, 1965. С. 277.

312

The National Union of the Conservative Associations // The Times.

1891. 27 Nov. P. 14.

313

Lord Salisbury on Home Politics // The Times. 1891. 17 July. P. 9.

314

Raymond E. T. Op. cit. P. 191.

315

Political Speeches. Lord Rosebery // The Times. 1888. 12 Oct. P. 6.

316

Essays in Liberalism. P. 153.

317

Young G. М. Victorian England: Portrait of an Age. Oxford: University Press, 1936. P 177.

318

Там же. P. 177–178.

319

Lord Carnarvon on Imperialism // The Annual Register. 1878. R 184.

320

Pressense F. France, Russia and England of the Jubilee. P. 155.

321

Egerton H. E. A. Op. cit. P. 6.

322

Wilkinson S. Op. cit. Р. 300.

323

Дионео. Указ. соч. С. 81.

324

Watts G. F. Our Race as Pioneers // The Nineteenth Century. 1901.

№ 291. P. 853.

325

Улановская И. А. Борьба за Восточную Африку и пресса (1884–1890). М.: Наука, 1969. С. 116.

326

The Empire and the Century. P. 186.

327

Ryder, father. The Ethics of War // The Nineteenth Century. 1899.

№ 267. P. 727.

328

Дионео. Указ. соч. С. 50.

329

Bruce Ch. Op. cit. Vol. 1. P. 171.

330

Ryder, father. Op. cit. P. 723.

331

The Empire and the Century. P. 167.

332

Hoglund J. A. Mobilizing the Novel: The Literature of Imperialism and the First World War. Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis, 1997. P. 298.

333

Sontag R. J. Germany and England: Background of Conflict 1848–1894. New York: Russell & Russell Inc., 1964. P. 117.

334

British Associations // The Times. 1889. 20 Sept. P. 2.

335

Partition of Africa // The Times. 1891. 10 Apr. P. 20.

336

Vambery A. The Agitation Against England’s Power // The Nineteenth Century and After. 1903. № 313. P. 387.

337

Hoglund J. A. Op. cit. Р. 255.

338

Henty G. A. In the Reign of Terror. London: Blackie, 1895. P. 19.

339

Haggard R. Heart of the World. London: Hodder & Stoughton,

1898. P. 9.

340

Kingsley M. Travels in West Africa (Congo Francais, Corisco and Cameroons). London: Macmillan & Co, 1897. P. 246.

341

Киплинг Р. Рассказы; Стихотворения / Пер. с англ. Л.: Худож. лит., 1989. С. 43.

342

Там же. С. 36.

343

Stead W. Т. The Americanization of the World or the Trend of the Twentieth Century. London: The «Review of Reviews» Office, 1902. R XIII.

344

Responsibilities of Empire // Punch. 1900. 2 May. P. 311.

345

Gentlemen Going South // Punch. 1900. 28 Febr. P. 158.

346

Little Englander // Punch. 1900. 7 Febr. P. 98.

347

Graham G. S. Op. cit. P. 218.

348

Дионео. Указ. соч. С. 79.

349

McKenzie I. Mythologysing Empire // The British Empire Web [Electronic resourse]. Mode of access: http://www.britishempire.co.uk/art/ artgallerymythologysing.htm. Date of access: 15.02.2003.

350

MacDonagh М. The Ballads of the People // The Nineteenth Century and After. 1903. № 319. P. 459.

351

Political Organization // The Times. 1889. 24 May. P. 7.

Content

Марина Владимировна Глеб
Имперская идея в Великобритании (вторая половина XIX в.)

Введение

Глава 1 Имперская экономика

Глава 2 Имперская политика

Глава 3 Имперская культура

Заключение

Литература

Приложение Британские политические и государственные деятели второй половины XIX в.

Примечания