Павел Амнуэль, Ольга Бэйс, Леонид Шифман, Юрий Кемист, Александр Бэйс

О чем думала королева?

От составителя

Перед вами сборник научной фантастики. Однако не той старой доброй НФ, которую современный читатель воспринимает как нечто архаичное, уходящее, относящееся к истории литературы. Произведения, включенные в сборник, принадлежат новому направлению в хорошо знакомом жанре – направлению, уже получившему название «эвереттическая проза». Эвереттика – наука о многомирии. Эвереттическая проза – область научно-фантастической литературы, исследующая художественными средствами жизнь человека в вечно ветвящемся мироздании.

О многомирии и его связи с научной фантастикой рассказано во вступительной статье к этому сборнику.

Леонид Шифман, автор повести «Плагиатор», опираясь на идеи многомирия, разворачивает перед читателем увлекательный, насыщенный удивительными событиями сюжет. Многомирие здесь – повод к размышлениям и о вечных проблемах людей: о любви, верности, талантливости, порочности и о том, что могут принести в нашу жизнь новые представления о мироздании.

В повести Павла Амнуэля «О чем думала королева» эвереттика представлена в развитии новых необычных идей, она позволяет читателю заглянуть в близкое, но странное и непредставимое будущее. Гипотеза становится теорией, и мир меняется…

В пяти фантастических новеллах «Записки психоаналитика» Ольга Бэйс предлагает читателю самому использовать идеи эвереттики для понимания методов доктора Гриффса.

В рассказах Леонида Шифмана и Александра Бэйса идеи многомирия представлены в гротесковой и ироничной интерпретации. Это эвереттика с улыбкой.

Повесть Юрия Кемиста «Новые Горизонты» – произведение, которое, опираясь на интересные и непривычные эвереттические идеи, представляет читателю не новый, но очень редкий в современной литературе жанр научно-художественной прозы. «Новые Горизонты» требуют от читателя немалых интеллектуальных усилий. Эта повесть, как и остальные произведения сборника, предназначена для читателей думающих и получающих удовольствие от процесса мышления.

Подробнее об авторах сборника можно узнать на сайте: http://milkywaycenter.com/

Павел Амнуэль Многомирие в научной фантастике

В начале пятидесятых годов прошлого века физики были уверены в том, что наша Вселенная – единственная, что время одномерно и однонаправлено, и, хотя события вовсе не обязаны подчиняться механистической идее Лапласа, все равно развитие происходит по одной непрерывной мировой линии, а то, что этот процесс бесконечно сложно описать, так это проблема не мироздания, а наша, человеческая.

За полвека ситуация в физике изменилась кардинально. В 1957 году американский физик Хью Эверетт опубликовал статью, в которой дал новую, отличную от копенгагенской, интерпретацию квантовой механики. Физики знают, что уравнение Шредингера, описывающее движение элементарной частицы, имеет не одно, а по крайней мере два решения. То есть, в результате каждого акта взаимодействия частица может двигаться так, а может и иначе. До Эверетта физики полагали, что правильно какое-то одно решение, а остальные не имеют физического смысла. Иными словами, в момент взаимодействия частица выбирает, как в дальнейшем будет происходить ее движение. Свобода воли у электрона? «Нет, – утверждали физики, – конечно, никакой свободы воли у электрона не существует. Выбор траектории происходит случайным образом (электрон подбрасывает монетку и поступает в соответствии с тем, каким окажется жребий?), и в результате, понятно, реальность оказывается хотя и не полностью предсказуемой, но вполне однозначной».

«Это не так, – заявил Эверетт. – Если уравнение Шредингера имеет несколько решений, то реализуется не одно из них, а все без исключения». Это значит, что в момент, когда электрон должен сделать “выбор”, по какой траектории ему двигаться дальше, мироздание разветвляется, и возникает столько новых вселенных, сколько решений имело в данном случае волновое уравнение. И эти вселенные отличаются друг от друга лишь тем, что в каждой из них данный конкретный электрон движется по иной траектории. Сколько решений у уравнения – столько новых вселенных и возникает. Сто? Тысяча? Миллион?

* * *

Не о том ли писал в 1918 году Борис Пастернак в «Белых стихах»?

Он мог сказать: «Я знаю, старый друг,

Как ты дошел до этого. Я знаю,

Каким ключом ты отпер эту дверь,

Как ту взломал, как глядывал сквозь эту

И подсмотрел все то, что увидал»…

«Сто Ганских с кашлем зябло по утрам

И, волосы расчесывая, драло

Гребенкою. Сто Ганских в зеркалах

Бросало в дрожь. Сто Ганских пило кофе.

А надо было богу доказать,

Что Ганская – одна, как он задумал…»

* * *

И не эти ли принципы квантовой механики имел в виду Хорхе Луис Борхес, когда в 1944 году писал в рассказе «Сад расходящихся тропок»:

«Стоит герою любого романа очутиться перед несколькими возможностями, как он выбирает одну из них, отметая остальные; в неразрешимом романе Цюй Пэна он выбирает все разом. Тем самым он творит различные будущие времена, которые в свою очередь множатся и ветвятся…

В отличие от Ньютона и Шопенгауэра ваш предок не верил в единое, абсолютное время. Он верил в бесчисленность временных рядов, в растущую головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен… Вечно разветвляясь, время ведет к неисчислимым вариантам будущего».

Писатели и поэты, похоже, всегда были лучшими пророками…

* * *

Эвереттовская интерпретация квантовой механики, разумеется, не сразу приобрела сторонников. История становления нового направления в физике – эвереттики – выходит за рамки статьи, скажу лишь, что в современной науке уже не является маргинальной идея многомирия, идея Мультиверсума, одной из составных частей которого является наша Вселенная (Универсум). Главное в идее Мультиверсума – проблема выбора. Выбор происходит не только при элементарных взаимодействиях, но и при любых физических процессах, огромное число которых происходит в Универсуме каждое мгновение, каждый момент времени. При такой трактовке ветвление мироздания происходит, в частности, и тогда, когда вы утром выбираете – выпить чай или кофе, когда по дороге на работу делаете выбор – перейти дорогу на красный свет или подождать зеленого. Вы выбираете – поспорить с начальством или стерпеть незаслуженный упрек, купить ребенку игрушку или новый костюмчик… И всякий раз, какой бы выбор вы ни сделали, Вселенная ветвится, и возникают новые ветвления Мультиверсума, в одном из которых вы пьете кофе, а в другом – чай. В одной ветви Мультиверсума вы дали начальнику отпор, а в другой стерпели. И если вы помните, что выпили утром кофе, то вам нужно также запомнить, что уже существует ветвь Мультиверсума, в которой вы пили чай.

Это выглядит фантастическим, но современная физика находит эвереттике и гипотезе Мультиверсума все больше доказательств. Нынешние космологические представления эвереттичны по сути, включая совершенно еще не разработанную гипотезу о существовании темной материи и энергии. Известный русский физик Андрей Линде, автор космологической теории инфляции, выступая в декабре в МГУ, говорил о Многомирии, как о прямом следствии своей инфляционной модели. С этим мнением согласны такие авторитеты, как Уиллер, Де Витт, Гелл-Манн, Дойч… Еще один российский физик М.Б. Менский опубликовал в «Успехах физических наук» ставшую затем популярной гипотезу о том, что реальность есть отображение с различных точек зрения единого кристалла бесконечно сложной формы: Мультиверсума. Этот символ получил в физике название «кристалла Менского». Другой российский ученый Ю.А. Лебедев, автор книги «Неоднозначное мироздание», ввел в обращение определение «склеек» – ситуаций взаимодействия двух или нескольких ветвей Мультиверсума. Развиваются даже идеи эвереттической истории, с которыми более детально можно ознакомиться на сайте Международного института эвереттических исследований:

http://www.everettica.org/index.html.

В конце прошлого века 58 % ведущих американских физиков считали, что трактовка Эверетта «правильная», 13 % полагали, что она «скорее правильная, чем ошибочная», и только 18 % отвергали возможность существования Мультиверсума. За прошедшие годы число приверженцев эвереттики лишь увеличилось. Лауреат Нобелевской премии, известный физик Стивен Вайнберг сказал во время одной из своих лекций: «О Мультиверсуме существует многообразие мнений, и точки зрения ученых значительно отличаются. В аэропорту Остина, по пути на эту встречу, я заметил на прилавке октябрьский выпуск журнала “Астрономия”, имевший на обложке заголовок: “Почему вы живете в множественных вселенных”. Внутри я нашел сообщение о дискуссии на конференции в Стэнфорде, где Мартин Рис сказал, что он уверен в реальности Мультиверсума настолько, чтобы держать пари на жизнь его собаки, в то время как Андрей Линде сказал, что готов держать пари на свою собственную жизнь. Что касается меня, то у меня достаточно веры в Мультиверс, чтобы держать пари на жизни и собаки Мартина Риса, и Андрея Линде».

* * *

Концепция существования иных миров, отличных от нашего, возникла в литературе в XVIII веке. Пример – «Кандид» Вольтера, где один из персонажей Панглос заявляет: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Однако вплоть до XX века идея многомирия ни в фантастике, ни в науке развития не получила.

В 1895 году, том же году, когда была опубликована «Машина времени», Герберт Уэллс рассказом «Дверь в стене» открыл для фантастики существование параллельных миров.

Для литературы идея «Двери в стене» была столь же революционна, как идея Эверетта (высказанная 62 года спустя) для физики.

В 1910 году был опубликован рассказ русского автора Николая Морозова «На границе неведомого» – уэллсовская идея иномирия была повторена, но и в этом случае дальнейшего развития не получила.

В 1923 году Герберт Уэллс вернулся к идее параллельных миров и поместил в один из них утопическую страну, куда отправляются персонажи романа «Люди как боги».

Роман не остался не замеченным. В 1926 году появился рассказ Г. Дента «Император страны «Если», а еще два года спустя – «Катастрофа пространства» С. Красновского и «Бесцеремонный Роман» В. Гиршгорна, И. Келлера и Б. Липатова. В рассказе Дента впервые возникла идея о том, что могут существовать страны (миры), история которых могла пойти не так, как история реальных стран в нашем мире. И миры эти не менее реальны, чем наш.

Персонажи «Бесцеремонного Романа» попадают в прошлое, вмешиваются в исторические события, в результате чего направление развития меняется, возникает иной мир, «боковая линия истории», отличающаяся от нашей.

В 1944 году Хорхе Луис Борхес опубликовал в своей книге «Вымышленные истории» рассказ «Сад расходящихся тропок». Здесь идея ветвления времени, впоследствии развитая Эвереттом, была, наконец, выражена с предельной ясностью:

«Стоит герою любого романа очутиться перед несколькими возможностями, как он выбирает одну из них, отметая остальные; в неразрешимом романе Цюй Пэна он выбирает все разом. Тем самым он творит различные будущие времена, которые в свою очередь множатся и ветвятся…

В отличие от Ньютона и Шопенгауэра ваш предок не верил в единое, абсолютное время. Он верил в бесчисленность временных рядов, в растущую головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен… Вечно разветвляясь, время ведет к неисчислимым вариантам будущего».

Несмотря на появление перечисленных выше произведений, идея многомирия начала серьезно развиваться в научной фантастике лишь в середине пятидесятых годов XX века, примерно тогда же, когда аналогичная идея возникла в физике.

Одним из пионеров нового направления в фантастике был Джон Биксби, предположивший в рассказе «Улица одностороннего движения» (1954), что между мирами можно двигаться лишь в одну сторону – отправившись из своего мира в параллельный, вы уже не вернетесь назад, так и будете переходить из одного мира в следующий. Впрочем, возвращение в свой мир также не исключается – для этого необходимо, чтобы система миров была замкнута, и где-то когда-то переход из мира N в мир N+1 вновь привел бы героя в мир № 1, тот, из которого он родом.

Научное исследование проблемы многомирия началось в 1957 году, когда американский физик Хью Эверетт III опубликовал тезисы своей докторской диссертации, названной «Формулировка квантовой механики через соотнесенные состояния». Причиной появления работы Эверетта стало давнее противоречие между двумя разными квантово-механическими формулировками – волновой и матричной. Эверетт это противоречие разрешил, и его исследование привело почти через полвека к появлению в физике концепции Мультиверсума.

В 1957 году (одновременно с диссертацией Эверетта) американский фантаст Филипп Дик опубликовал роман «Глаза в небе», действие которого происходило в параллельном мире, а в 1962 году – роман «Человек в высоком замке», ставший классикой жанра. Идея ветвления исторического процесса впервые здесь была разработана на высоком художественном уровне. Действие романа «Человек в высоком замке» происходит в мире, где Германия и Япония победили своих противников во Второй мировой войне и оккупировали США; восточная часть досталась Германии, западная – Японии.

В 1962 году был опубликован роман английского писателя Джона Браннера «Времена без числа» – о мире, в котором Испанская армада не погибла во время морского перехода, а благополучно добралась до берегов Англии, высадила десант и победила.

Идея параллельных и разветвляющихся миров оказалась не менее богатой в литературном плане, нежели идеи путешествия во времени и контакта цивилизаций. Однако, несмотря на огромное количество фантастических произведений о параллельных и ветвящихся мирах, на самом деле не так уж много (если не сказать – мало) таких, где предлагался бы качественно новый опыт, давалось бы новое, оригинальное объяснение тому или иному мысленному эксперименту. Идеи многомирия развивали в своих произведениях Клиффорд Саймак, Альфред Бестер, Брайан Олдисс, Рендалл Гаррет, в СССР – братья Стругацкие, Ариадна Громова и Рафаил Нудельман.

В романе Клиффорда Саймака «Кольцо вокруг Солнца» (1982) описаны многочисленные планеты Земля, существующие каждая в своем мире, но на одной и той же орбите, и отличаются эти миры и эти планеты друг от друга лишь незначительным (на микросекунду) сдвигом во времени. Многочисленные Земли, которые посещает герой романа, образуют единую систему миров.

Клиффорд Саймак неоднократно возвращался к проблеме параллельных миров – кроме «Кольца вокруг Солнца» можно упомянуть опубликованные ранее роман «Вся плоть – трава» (1965) и рассказ «Пыльная зебра» (1954), ставший «прародителем» множества аналогичных произведений других фантастов, ничего по сути к идее, высказанной Саймаком, не добавивших.

Любопытный взгляд на ветвление миров высказал Альфред Бестер в рассказе «Человек, который убил Магомета» (1958). «Меняя прошлое, – утверждал герой рассказа, – меняешь его только для себя». Иными словами, после изменения прошлого возникает ответвление истории, в котором лишь для персонажа, совершившего изменение, это изменение и существует. В дальнейшем, несколько десятилетий спустя, идея «личного прошлого» пришла и в физику – как обычно, не из фантастики, а в результате развития эвереттических идей и гипотез.

В 1962 году был опубликован роман советских авторов Ариадны Громовой и Рафаила Нудельмана «В институте времени идет расследование» – классический фантастический детектив, действие которого начинается с убийства научного сотрудника. Сыщик расследует преступление, которое невозможно понять, не осознав, что время ветвится, что каждое новое изменение в прошлом порождает новую ветвь мироздания – старое и новое существуют независимо друг от друга. Именно так и описывал ветвление волновых функций Хью Эверетт III пятью годами ранее – однако для фантастики произведение Громовой и Нудельмана было новаторским – именно в нем впервые идея ветвления была перенесена с микро– на макро-уровень.

В повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1962) описаны путешествия персонажей в разные варианты описываемого фантастами будущего – в отличие от уже существовавших в фантастике путешествий в различные варианты прошлого.

В 1968 году английский фантаст Брайан Олдисс опубликовал роман «Доклад о вероятности А». Это произведение действительно построено в форме научного доклада, написанного различными наблюдателями, следящими каждый из своего мира за событиями, происходящими в мире параллельном. Каждый из миров назван «вероятностью», поскольку каждый возник как осуществление с некоторой вероятностью некоего события, возможного в каждом из этих миров.

Шестидесятые годы прошлого века стали временем интенсивной разработки идеи многомирия в самых разных ее вариантах. Это и параллельные миры, развивающиеся независимо друг от друга, это и миры, развивающиеся независимо, но связанные друг с другом множеством подпространственных переходов, это миры, друг из друга вытекающие, как ручьи… Трудно назвать фантаста шестидесятых-семидесятых годов, кто не написал бы романа, повести или хотя бы рассказа на тему о многочисленных вариантах нашего мироздания, о возможности прожить несколько альтернативных жизней, а человечеству – пережить множество альтернативных исторических событий.

По большей части это были миры, физически от нашего мира мало отличавшиеся – варьировались поступки героев (напр., «Лавка миров», 1959, и «Три смерти Бена Бакстера», 1957, Роберта Шекли), человеческие судьбы (напр., «Дракон» Рэя Брэдбери, 1955) и судьбы целых народов (напр., в романе «Трансатлантический туннель, ура!», 1972, Гарри Гаррисон описал мир, в котором Джордж Вашингтон был убит, а потому американская революция не состоялась). Развилки во времени, менявшие историю Земли, происходили в далеком прошлом, когда нашу планету населяли динозавры (трилогия об Эдеме Гарри Гаррисона, 1984–1988), и в прошлом недавнем («Гамма времени» Александра и Сергея Абрамовых).

Развилки и ветвления могут приводить к самым неожиданным последствиям. В цикле романов Рэндалла Гаррета «Слишком много волшебников» (1966) развилка произошла в средние века, когда люди интересовались магией, волшебством и сумели направить развитие цивилизации по принципиально иному пути. Не наука получила право на жизнь, а магия, и к XX веку в Англии совершают преступления и разгадывают детективные загадки маги и волшебники, пользующиеся потусторонними силами так же легко, как в нашей «вероятности А» мы пользуемся простыми физическими законами.

Влияние Мультиверсума (гомеостатического мироздания) на судьбы людей показано в повести советских фантастов Аркадия и Бориса Стругацких «За миллиард лет до конца света» (1977). К альтернативной истории человечества братья Стругацкие обратились в повести «Отягощенные злом» (1988).

Из других произведений российской фантастики, связанных с многомирием, можно назвать роман Андрея Лазарчука «Иное небо» (1994). Историческая развилка здесь та же, что уже была «исследована» Филиппом Диком в романе «Человек в высоком замке» – Вторая мировая война заканчивается победой Германии, Россия завоевана, действие романа Лазарчука происходит много лет спустя после той «исторической победы». Интересен роман Андрея Валентинова «Капитан Филибер» (2007) – первый русскоязычный роман, где дана прямая ссылка на эвереттику.

Интересен цикл альтернативно-исторических романов Хольма Ван Зайчика (2000–2005). Ван Зайчик – это псевдоним двух российских писателей – рассматривает историческую развилку, произошедшую в годы завоевания Руси татаро-монголами.

В американской фантастике интересен роман Дина Кунца «Краем глаза» (1999). Развитие идеи многомирия состоит здесь в возможности взять из ИДЕИ каждого мира понемногу – так, чтобы там это оказалось незаметно, а здесь получить результат. Аналогичная идея, впрочем, высказывалась и ранее в повести израильского фантаста Павла Амнуэля «Каббалист» (1998).

Одна из концепций Мультиверсума показана в романе Павла Амнуэля «Тривселенная» (1999) – существование трех параллельных вселенных, одна из которых материальна, другая состоит из нематериальных идей, а в третьей законы природы позволяют идеям переходить в материальную форму, а материи – обращаться в идеи.

Среди недавних произведений на тему многомирия можно назвать веселую комплексную Трилогию Шредингеровского Кота вокруг истолкований квантовой физики, написанную Робертом Вильсоном. Первая книга («Вселенная по соседству») рассматривает различные характеристики многомирия, второй том («Хитрая шляпа») соединяет их сквозь нелокальность и третья часть («Почтовые голуби») размещает их в созданной наблюдателем вселенной.

Научно-фантастическая литература часто описывает еще не осуществленные научные проекты, еще не сделанные открытия и идеи, еще не вошедшие в ареал науки. Примеров тому достаточно много (голография, лазеры, клонирование и пр.), один из них – предвидение идеи многомирия и описание этой идеи и многочисленных следствий из нее для человеческой цивилизации.

Фантастика предвидела появление эвереттизма, эвереттизм же, утвердившись в физике, позволяет прийти к выводу об онтологической ценности всякой литературной фантазии, поскольку в результате практически бесконечного количества ветвлений мироздания, произошедших после Большого взрыва, в Мультиверсуме могут существовать (и, скорее всего, реально существуют) все или большая часть описанных фантастами (и, тем более, авторами-реалистами) универсумов. В этом смысле фантастическая литература, создаваемая авторами в нашей Вселенной, может быть (и, скорее всего, действительно является) сугубо реалистической прозой в другой части Мультиверсума. Многомирие изучается сейчас уже не только в рамках физики (эвереттизм) или фантастической литературы. Осознанием и описанием многомирия, как фундаментальной характеристики бытия, занимается эвереттика – область философии, столь же новая, как эвереттизм в физике.

Эвереттическая проза – реалистическая литература Многомирия.

Леонид Шифман

Плагиатор

Предисловие

Я поставил точку.

Каждый, кому хоть раз довелось писать повесть или что-нибудь подобное, знает, что означает поставить последнюю точку в последнем предложении. Это как последний вздох любимых героев, уже живших своею жизнью и диктовавших автору свои поступки. Их жизнь в пространственно-временном континууме повести или, говоря попросту, на ее страницах, окончена. Автор им больше не принадлежит. Но для автора, освободившегося от волюнтаризма своих героев, жизнь продолжается.

Ему еще предстоит пробежаться по строчкам повести, подправляя диалоги, рассыпая по тексту только что пришедшие на ум метафоры, удаляя надоедливую шелуху слов-паразитов. А затем дать ей вылежаться, чтобы как следует забыть о ее существовании, а заодно забыть все те слова и эпитеты, которыми награждал себя, как тычками подгоняют ленивую скотину.

Потом, спустя какое-то время, может, через две недели, а может, два месяца, что-то щелкает в голове, ты находишь в компьютере нужный файл и с удивлением перечитываешь свою повесть. И самое удивительное, это не мириады ошибок, откуда-то взявшихся за время ее лежания в долгом ящике рабочего стола, а то, что это твоя повесть, и она не столь плоха, как ты полагал, ставя в ней последнюю точку.

Теперь самое время подумать о читателях. Ведь каждый писатель хочет, чтобы они у него были. Дорога к читателям проходит через издательство. Другого пути нет. Печатающий книгу за свои деньги должен помнить, что ему придется подарить больше, чем продать. Ведь теперь он не сможет заявить друзьям, что авторские экземпляры давно закончились. Да и вообще, пусть каждый занимается своим делом – собака лает, ветер носит, а караван идет вперед.

«Рассел и сыновья» уже выпустили четыре мои книги, и я не сомневаюсь, что взялись бы и за эту. Но платят они… Нет, об этом я лучше помолчу. Поэтому, прежде чем послать новую повесть Расселу и его многочисленным сыновьям, я посмотрел новости сайта ассоциации издателей. Издательский дом «Флагман», что-то новое. Ого! Гонорары в два раза выше, чем у Рассела! Чем черт не шутит. Решено, начну-ка я с «Флагмана». Если согласятся взять, вот тогда и начну выяснять, что это за флагман такой и куда он плывет.

В это почти невозможно поверить: ответ из «Флагмана» пришел на следующий день. Вот, что значит молодое издательство, не успевшее закостенеть и обрасти жирком! Он гласил: «Благодарим Вас за предложение. Мы ознакомились с любезно присланным Вами синопсисом. Не сомневаемся, что Ваша повесть станет замечательным подарком для наших читателей. Проект договора прилагается». Коротко и ясно. Автор сего текста укрылся за инициалами Дж. Г., что вызвало у меня некоторое недоумение. Но по настоящему я удивился, когда ознакомился с договором. Этот договор ничем не отличался от общепринятого стандарта, кроме одного пункта. Тут мне пригодилась моя природная наблюдательность: был опущен пункт, в котором обычно издательство обязуется издать книгу. Вот тебе и на…

Я человек прямой, даже произвожу впечатление чрезмерно колючего. Я не стал долго размышлять на тему, пропущен этот пункт умышленно или некий Дж. Г. просто прозевал его – я переадресовал вопрос «Флагману».

На этот раз ответ пришел через день. «Нет, – писал мне все тот же Дж. Г., – издательский дом “Флагман” не гарантирует издание книги, но гарантирует выплату гонорара сразу же по получении полного текста повести». Вот так. Опять коротко и опять ясно.

Передо мной встала дилемма. Мне предстояло решить, что для меня важнее: заработать или добраться до читателя. Получить деньги можно хоть завтра, но тогда читателям придется ждать пять лет. Именно на такой срок «Флагман» просил эксклюзивные права. Впрочем, я не сомневался по личному опыту, что можно ограничиться и четырьмя годами: как правило, в этом пункте издательства идут на уступки. Но не нравился мне этот «Флагман». Что это за издательство, что это за бизнес, который платит большие деньги и… все? Нет, что-то здесь нечисто.

Я вспомнил свою бабушку Лауру, благословенна ее память. Она любила повторять: «Если тебе предлагают выбрать между помидорами и огурцами, выбирай… салат!» Я вегетарианец и ничего против салата не имею.

Я послал повесть во «Флагман» и получил гонорар. Для порядка подождал с полгода, но никаких признаков жизни за это время издательский дом не подал, и тогда я, в нарушение договора, послал повесть Расселу. Почему-то я уверен, что никаких последствий это иметь не будет. Конечно, мне пришлось рассказать все Расселу-старшему, но он, будучи не слишком щепетильным в подобных делах, ограничился требованием письменных гарантий, что всю ответственность я беру на себя. Странно, что он не снизил мне гонорар.

А вот и повесть.

Глава 1

Пронзительный полицейский свисток настиг Джека, перекидывающим ногу через хребет старенького «кавасаки». От неожиданности он задрожал в унисон с мотоциклом и чуть не перелетел седло. «Кавасаки» злобно заревел и встал на дыбы. Джек поддал газу, и железная кобылица рванулась вперед.

До спасительной лестницы Джеку оставалось футов сто двадцать. С перепугу он чуть не проскочил мимо. При резком повороте мотоцикл занесло и развернуло на лишних градусов сорок, так что Джек с трудом проскользнул между огромными каменными шарами, преграждавшими въезд на лестницу четырехколесному транспорту. Джек успел бросить взгляд на двух копов, бегущих вслед за ним. Но разве им угнаться за мотоциклом?! Даже таким старым, как этот бедняга «кавасаки», которого Джек позаимствовал утром на рынке, пока его владелец торговался с продавцом помидоров. А стрелять копы не посмеют: слишком много народу на улице в этот час.

Лестница вела к морю. Двенадцать пролетов по полсотни гранитных ступеней. Каждая ступень считала своим долгом дать Джеку добрый пинок под зад. В его планы не входило пересчитать все ступеньки – после пяти-шести пролетов Джек собирался свернуть вправо и проехать футов семьсот по узким переулкам нижнего города до места, где его поджидал собственный форд.

Очередной особо сильный пинок заставил его вспомнить счастливо-беззаботное детство, проведенное на ферме в Техасе, где он иногда объезжал диких мустангов. Но насладиться воспоминаниями Джеку не пришлось: только сейчас он заметил, что на всех парах несется навстречу толпе, поднимающейся по лестнице.

Свернуть было некуда: толпа растеклась по всей ширине каменных ступеней. Люди двигались вверх, плотно сомкнув плечи. В руках они держали флаги и транспаранты. Джек успел прочитать лишь один, самый большой, который несли двое атлетически сложенных негров. Он гласил: «Мир, пиво, секс!»

А вот выругаться Джек не успел. До демонстрантов оставалось не более двадцати футов. Он надавил на тормоз. Железная кляча взбрыкнула, но остановила свой бег, повалившись набок. Джек вылетел из седла, как из пращи, и на полной скорости угодил в «пиво». Ткань транспаранта оказалась неожиданно прочной и даже не порвалась, но атлеты не смогли удержать его древки в руках. Джек, запутавшись в силках мира, пива и секса, свалился как снег на головы демонстрантам. К их счастью, транспарант полностью погасил скорость падения Джека.

Из объятий мира, пива и секса Джек выбрался с минимальными потерями: куда-то укатился мотоциклетный шлем и слетели защитные очки. Но он уже не нуждался в них.

Негры подхватили свою ношу, и демонстранты продолжили восхождение. У Джека не было выбора: толпа влекла его за собой навстречу копам, собравшимся у выхода на площадь. Но узнать Джека без очков и шлема в этой тысячеголовой толпе, тысячей ртов скандирующей свои лозунги, было невозможно. Джек сообразил это и что есть мочи заорал:

– Мир, пиво, секс!

Ему решительно нравился этот клич. Особенно заключительная часть!

Демонстрация выплеснулась на площадь, запрудив все проходы и проезды. Только оказавшись перед зданием, где располагался Дж. П. Морган Чейз Банк, Джек сунул руку под куртку и с облегчением обнаружил в целости и сохранности битком набитый мешок, надежно притороченный к поясу.

Митинг длился чуть дольше получаса, пока не начал накрапывать мелкий осенний дождик. Раздались хлопки вскрываемых банок с пивом, припасенных для этого момента, и ликующая толпа растеклась во все стороны по примыкающим к площади улицам. Кто-то из доброхотов, смотрящий на мир выпученными глазами, сунул Джеку банку «бада». Пиво оказалось теплым и противным, но выкинуть банку он не посмел, посчитав это плохой приметой. Через силу потягивая его, Джек без приключений добрался до своей машины…

Жены не было дома, на что и рассчитывал Джек. Утром он отвез ее на железнодорожный вокзал. Раз в месяц она навещала свою мать, доживавшую свой век в частной клинике в Бредлоу.

Они снимали небольшую квартирку недалеко от Чайна-тауна, в шумном и грязном, но дешевом районе. Большего они не могли себе позволить. Пока.

Очутившись в холле, Джек первым делом отстегнул от ремня полотняный мешок и пересчитал деньги – полмиллиона с лишним, очень даже неплохой улов! Все-таки Джулия молодец! Джек с теплотой подумал о жене, что в последнее время случалось все реже и реже, хотя их браку было всего около четырех лет.

Место для хранения денег Джек приготовил заранее. Он принес с балкона стремянку и достал с антресолей старую коробку из-под пылесоса. Вытащил из нее пенопласт и небрежно вывалил в нее добычу, прикрыв сверху мешком и пенопластом. Затем отправил коробку обратно на антресоли. Унося лестницу, Джек задел дверцу массивного сейфа, стоящего у стены. Сейф принадлежал хозяину квартиры – перевозить такую махину ему не хотелось. Но и Джеку с Джулией хранить в нем было нечего, кроме грязного белья. Конечно, сейф – самое подходящее место для денег, но Джулия наверняка обратила бы внимание на то, что сейф заперт. А признаться Джулии Джек не мог – она не поймет. Чистюля! На таких, как она, держится мир.

Ей он скажет, что устроился на работу. Теперь он, Джек Говард, страховой агент из «Феникса». Эта должность позволяла ему хорошо одеваться и иметь свободное расписание. Теперь он сможет навещать крошку Патрисию, когда ему заблагорассудится, не опасаясь допросов жены. Ах, Патрисия… А почему только Патрисию? Теперь он богат и сможет позволить себе больше удовольствий.

– Мир, пиво, секс! – замурлыкал Джек и проследовал в душ.

«Все-таки Джулия молодец, – снова подумал Джек, массируя голову под струями горячей воды. – Как здорово она написала, и глазища у банкирши оказались в точности, как в романе Джулии – большущие и изумрудные! Красивые глаза, между прочим. Вот бы…»

Джек вспомнил записку, которую он просунул в окошко кассы и усмехнулся: «Пистолет настоящий, он стреляет. Никаких шуток! Наполните мешок!» Женщина с изумрудными глазами и не думала шутить: у нее на этот счет имелись строгие инструкции. Она без особого удивления и интереса посмотрела на Джека и на игрушку, которую он держал в правой руке так, что она была видна лишь кассирше. Пистолет Джек пронес под мышкой, как это сделал и Кларенс Джулии. Разглядеть грабителя служащая банка не могла. Он надежно укрылся за белым мотоциклетным шлемом с козырьком и дымчато-синими очками. Она молча выполнила требование Джека. В романе Джулии банкирша произнесла: «Хорошо, сейчас». Вот и все отличие. Джек сунул в окошко еще одну записку: «Не вздумайте поднять шум прежде, чем я выйду из банка! И верните мне обе записки!» и, получив свои записки, не оборачиваясь, быстро пошел к выходу. Как и в романе, зеленоглазая банкирша выполнила и это требование Джека.

Джек подумал, что Джулия вполне могла пройтись по банку и списать свою банкиршу с реальной. Так что напрасно он удивляется их внешнему сходству. Нет сомнений, что Джулия прогулялась по лестнице, по которой ее Кларенс скакал на украденной «хонде».

Все прошло как по маслу. Правда, полиция появилась раньше, чем в романе, но ведь копы, в отличие от Джека, не имели возможности прочитать роман Джулии и ничего не знали о маршруте бегства.

Джеку сопутствовала удача: ведь все могло кончиться иначе. Эта чертова демонстрация! Не успей он затормозить, его бы растерзали на месте. А так он даже не ушибся. Затеряться же в толпе сам бог велел. Может, эта демонстрация ниспослана ему свыше?

«Надо бы поделиться с Джулией. Она это заслужила», – решил Джек. Он подарит ей… Джек немного подумал, выдавливая на ладонь шампунь. Он подарит ей посудомоечную машину! С первой зарплаты! Джек расхохотался так, что мыльная пена затекла ему в рот. Вкус мыла напоминал теплый «бад». Джек отплевывался, пока вкус дармового пива не перестал его мучить.

Как обрадуется Джулия! К тому же она перестанет пилить его. Джек теперь солидный клерк солидной компании. Джулия, наконец, начнет его уважать. А еще он подарит Джулии компьютер, столик под него и вращающееся кресло. Пусть ей будет удобно писать свои романы, может, придумает еще что-нибудь стоящее!

Но… Что будет если этот роман Джулии с претенциозным названием «Калифорния, как она есть» опубликуют? Что тогда? Ведь наверняка найдется умник, который обратит внимание на то, что ограбление банка в романе полностью совпадает с описанием реального происшествия, которое непременно попадет на страницы всех сегодняшних вечерних газет. Следовало об этом подумать раньше. Впрочем, нет. Ничего страшного не произойдет. Все решат, что это Джулия использовала газетные материалы при написании романа. Ведь когда еще его опубликуют. Да и вообще, кто сказал, что первый роман начинающей писательницы возьмут и опубликуют? Не такой уж это шедевр, черт возьми. Ну, может, в каком-нибудь женском журнале смилостивятся над ней, искромсают роман до неузнавания, сократят, выкинут самое интересное и опубликуют по частям. Так что, может, даже текст записок изменят.

Джек успокоился, выключил воду, нашел на полке полотенце и принялся промокать голову. Протерев глаза, он уставился в зеркало.

– Привет, – сказал Джек и помахал своему отражению рукой.

Отражение молча помахало в ответ.

Джек вытирался и с удовольствием рассматривал себя в зеркале. Короткие черные волосы, залысины, карие глаза, чувственные губы. Жаль, пришлось расстаться с усиками: Джек их сбрил неделю назад, чтобы избавиться от особых примет. Обильная растительность на груди, ну просто мачо. Даже брюшко, которого в двадцать девять могло бы и не быть, не смутило его. Ну и то, что ниже него, ничем не разочаровало Джека.

Оставшись довольным осмотром, Джек достал из холодильника жареную курицу и запихал ее в микроволновку. Дождавшись сигнала, он, энергично орудуя ножом и вилкой, извлек курицу из печи и водрузил на тарелку.

– Жизнь прекрасна! – сказал Джек и перерезал курице горло…

Глава 2

Поздняя осень в Бредлоу – самый замечательный сезон. Такого буйства красок здесь нет ни в одно другое время года, даже весной, когда ровная зелень травы нарушается тут и там появляющимися на свет анемонами. Осенью деревья облачаются в бурые, желтые, ярко красные наряды. То же самое творится и под ногами. Джулия с удовольствием проделала пешком путь в полторы мили, отделявший железнодорожную станцию от лечебницы.

Частная лечебница Рубинштейна занимала три старинных усадьбы, расположенных в шахматном порядке среди вековых деревьев, верхушками так далеко отдалившихся от земли, что земные проблемы перестали их касаться.

Миссис Маргарет Лестер жила здесь второй год. Гуляла по парку, пряталась в тенистых аллеях с книжкой, а во время, когда болезнь ненадолго отпускала ее, помогала доктору Рубинштейну и его ассистентам. Ведь до недавнего времени она преподавала психологию в одном из университетов.

Болезнь началась внезапно лет пять назад. Маргарет впала в ступор. Неподвижно сидела в холле своей небольшой уютной квартиры, уставившись в одну точку. Внешний мир на время покинул ее. Когда же он вернулся, нерастраченные силы привели ее в буйство: она перевернула все вверх дном. Выплеснув всю энергию наружу, Маргарет двое суток обессилено лежала. К счастью, Джулия приехала на каникулы и помогла матери потихоньку прийти в себя.

Подобные приступы повторялись сначала раз в год, затем все чаще и чаще… В конце концов, по настоянию врачей ее, еще совсем не старую женщину, лишь недавно отметившую пятидесятилетие, определили в лечебницу Рубинштейна, где ей был обеспечен надлежащий уход. Муж Маргарет, Герберт Лестер, оставил ей приличное наследство, так что лечебница не стала непосильным бременем для Маргарет и ее дочери.

Джулия навещала мать раз в месяц, стараясь выбрать время, когда Маргарет сохраняла ясное сознание. В эти периоды о болезни Маргарет напоминали лишь черные круги под глазами. Она реагировала адекватно, проявляла ненапускной интерес к жизни и даже пыталась писать научные статьи. Ее навещали бывшие ученики, и она вела с ними долгие беседы, обсуждая последние новинки в психологических журналах, которыми ее в большом количестве снабжала доктор Женни де Кастро, ассистентка, непосредственно занимающаяся Маргарет.

Визиты дочери также поддерживали Маргарет. Она живо интересовалась семейными проблемами Джулии, которые наслаивались, как снежный ком. Главную проблему Джулии звали Джек.

Джулия была откровенна с матерью: обманывать или что-либо утаивать от нее не имело смысла. Маргарет чувствовала фальшь лучше, чем натренированная собака чует взрывчатку или наркотики. И Маргарет обладала тактом. Она никогда не переходила границы дозволенного, хотя постоянно балансировала на ней. У Джулии не было причин обижаться на мать.

Но в этот визит все было иначе. Джулия чувствовала жуткое напряжение при мысли, что мать начнет расспрашивать про Джека. «Как там твой Джек?» – непременно спросит мать, и Джулия взорвется…

– Как поживает твой Джек? – спросила Маргарет, когда они с Джулией обосновались на заброшенной скамейке в самом удаленном углу парка.

Было прохладно. Джулия укрыла мать теплым пледом и подоткнула концы. Она решила, прежде чем ответить, досчитать до двадцати. А потом еще до десяти.

– Мне кажется, я скоро созрею для развода, – как можно спокойнее произнесла Джулия.

– А Джек?

– Что Джек?

– Как к этому отнесется Джек?

– Ему придется смириться. Есть вещи, которые жена может решать самостоятельно. Только не говори мне, что ты знала это заранее.

– Не буду, раз тебе это известно.

– Он не создан для семейной жизни. Никакой ответственности. Скачет по жизни, как заяц. За все хватается, ничего не доводит до конца. Сколько работ он сменил за эти годы…

– Где он удержался дольше всего?

– Дома! Уже пять месяцев не работает. Ломаного цента в дом не принес. Сидит на моей шее.

– Значит, ты позволяешь. Не корми его. Голод – хороший учитель.

– Может быть. Хорошо бы. Но говорят, что учитель приходит, когда ученик готов.

– И наоборот.

– Лучше я разведусь, пока у нас нет детей, – со злобой в голосе сказала Джулия.

– Тебе только двадцать шесть. Ты молода и красива. У тебя все впереди, дочка! – благословила ее мать.

Пошел дождь. Его капли не доставали Джулии и Маргарет, надежно прикрытых широкими листьями вязов и платанов, но воздух сделался настолько влажным, что обеим захотелось спрятаться в теплом помещении. Дождавшись, когда дождь ослаб, мать и дочь укрылись в корпусе лечебницы, где находилась столовая. Раздобыв горячий чай, они еще немного поболтали о том о сем.

Дождь перестал, но судя по серому небу, не навсегда. Джулия решила воспользоваться паузой, чтобы добраться до станции. Ей повезло: доктору де Кастро надо было в город, и она предложила Джулии подбросить ее до поезда.

Поезду не пришлось ждать Джулию. Увидев его на платформе, она перешла на бег и влетела в вагон за пару секунд до отправления поезда. Пассажиров было немного. Отдышавшись, Джулия устроилась у окна. Ей предстояла полуторачасовая поездка в отдающем хлоркой вагоне.

Даже под монотонный перестук вагонных колес Джулия не смогла уснуть. К тому же ее мучила проблема по имени Джек. Не стоит обманывать себя – отношения с Джеком всегда представляли проблему.

Джулия относилась к тому типу людей, которые учатся только на своих ошибках. И поэтому совершают их не мало. Все ее подруги в один голос утверждали, что Джек ей не пара. Джулия, красивая шатенка с томными глазами, чуть вьющимися длинными волосами, знала о своей привлекательности. Ее талия и пышные формы не отвечали критериям модельного бизнеса, но зато нравились подавляющему большинству мужчин. У нее не было проблем в отношениях с противоположным полом, у нее вообще не было проблем, пока она не повстречала Джека.

Джека можно понять. Он увидел ее на университетской вечеринке и сразу воспылал. Но что она нашла в этом двадцатипятилетнем балбесе, давно отчисленном из университета за низкие показатели в учебе, а теперь промышляющем наполнением баков на автозаправке? Даже у Джулии нет ответа на этот вопрос. Отбиваясь от нескончаемых наскоков подруг, она сказала как-то: «Просто, я приняла вызов судьбы». Остановимся и мы на этой версии.

С упрямством, не достойным никакого применения, вопреки здравому смыслу и советам подруг, она, презрев традиции, сделала предложение Джеку, повергнув того в замешательство и страх. Еще никто не делал такого предложения ему, Джеку Говарду. Боб Стефенсон не в счет. Джек всегда считал себя дамским угодником, но ни одна из его женщин не предлагала ему жениться на ней. Но ни одна из них не имела форм Джулии… О содержании Джек не думал: он все равно не мог его толком оценить.

Это был вызов и для Джека. Он метался, советовался с друзьями, даже с Бобом Стефенсоном. Мнения разделились. Боб и все подружки Джека советовали жениться на Джулии, а все остальные рекомендовали… ограничиться обещаниями! Он не знал, как ему поступить. И потому поступил как всегда: принял предложение дамы.

Любопытно, что Маргарет легко восприняла выбор дочери и воздержалась от каких-либо комментариев. Джулия оценила это по достоинству.

Училась Джулия на педагогическом факультете, через год ей предстояло вновь переступить порог школы, на этот раз с указкой в руке, и научить детей английскому языку и американской литературе. Так почему бы не попрактиковаться на великовозрастном недоучке, не отличавшем дядюшку Римуса от дядюшки Тома?

Свадьбу решили не играть. Джулия опасалась бойкота подруг, а у Джека не было друзей. Они просто зарегистрировали брак в мэрии и на выходные поехали навестить Маргарет.

Маргарет приняла Джека приветливо, хорошо справляясь с новой для себя ролью милой тещи. Милая теща не лезла в душу, не задавала каверзных вопросов, не ставила зятя в неловкое положение. Зато вкусно кормила и рассказывала смешные истории из своей психологической практики. Джек поначалу сильно стеснялся, не мог связать трех слов, но затем освоился и даже рассказал вполне приличный анекдот и к месту.

А потом – поездка в Техас. Отец Джека учил Джулию кататься на лошади, а мать – отличать спелые огурцы от перезревших. Родители Джека со всей душой одобрили выбор Джулии. Но закончилась поездка печально: она объелась огурцов со всеми вытекающими последствиями. Несколько дней Джулия не рисковала отдаляться от дома более чем на сотню футов.

Первый год их семейной жизни не был лучшим, как это часто случается, но и не привел к разрыву. Джек и Джулия, энергично обмениваясь пинками, притирались друг к другу.

Джек находил утешение у подружек, спуская пар. А Джулия принимала их скандалы за очередной вызов, работала над собой и какое-то время наслаждалась миром в семье. Что касается наслаждений, то Джек умел не только их получить, но и доставить своей партнерше.

Джулия не досталась Джеку девственницей, и ей было с кем сравнить его мужские прелести. Надо отдать должное Джеку – почти все сравнения были в его пользу. Уже первыми прикосновениями, ласковыми поглаживаниями Джек отправлял Джулию в полет в неведомые выси. Она утрачивала представление о времени и пространстве и наслаждалась полетом, а когда ей казалось, что Джек, парящий рядом с нею, вот-вот пойдет на посадку, тот прибавлял обороты, доводя Джулию до полного неистовства. Джулия кричала так, что Джек прикрывал ей рот рукою, опасаясь, что соседи прибегут вызволять его законную супругу из лап напавшего на нее злодея.

В день, когда Джулия приступила к работе в школе, Джек ушел с бензоколонки. Джулия не придала значения этому совпадению, но спустя несколько лет она уже не считала это совпадением.

Финансовых проблем они не знали. Джулия истратила на учебу лишь половину отцовского наследства. Но на зарплату начинающего учителя особо не разбежишься. Джек ушел с работы якобы потому, что хозяин бензоколонки издевался над ним. Теперь он искал работу: пропадал на весь день, а когда возвращался домой, от него несло дешевым вином или пивом.

От Бетти Хэмильтон, своей лучшей подруги, Джулия узнала, что в колледж, где работает брат Бетти, требуется сторож. На этой работе Джек продержался чуть больше двух месяцев, а затем перестал там появляться, скрыв это от жены. Весь день где-то болтался, а к запахам Джулия уже привыкла. Джек менял работу за работой. Дольше всего он продержался в морге. Там он мог позволить себе выпить в обеденный перерыв: никого не смущал запах алкоголя, исходящий от него. Джек продержался бы там и год, но как-то перепутал покойников, и выдал семье для похорон не того, кого следовало. Те похоронили чужого дядьку. А потом пришла другая семья, а ее покойника нет. Поднялся шум, а когда разобрались в чем дело, разразился скандал. С Джека содрали десять шкур и выпихнули из морга еле живым.

Джулия тоже не сидела на месте. Сменив пару школ, она поняла, что преподавание – это призвание, а у нее такового нет. В школе ей неинтересно, и она мучается там. А значит, мучает и детей. Этого она не могла себе позволить ни за какие прибавки к жалованью. Но любовь к языку и литературе осталась. Джулия начала писать рассказы. Бетти, работавшая редактором литературного отдела в журнале мод, пристраивала их у себя. Джулия решила публиковаться под своей девичьей фамилией, справедливо полагая, что она ей дана раз и навсегда.

Модницам нравились опусы Джулии, и они забросали редакцию журнала положительными отзывами. Главный редактор вызвал Джулию и предложил заключить договор на двенадцать рассказов – год Джулии Лестер.

И Джулия решилась. Она оставила школу с намерением посвятить себя литературе. Конечно, первое время на литературные гонорары не проживешь, а на мужа, как Джулия уже успела убедиться, надежды не было никакой. Но еще оставались деньги от отцовского наследства. Это давало Джулии возможность развить первый успех и попробовать закрепиться на новом поприще.

На написание рассказов Джулия не тратила много времени. При одном только виде чистого листа бумаги Джулия хваталась за ручку и стремительно выводила первые фразы, а затем еще и еще, вводя новых героев и переплетая их судьбы сложными конфликтами. А на следующий день она эффектно разруливала ситуацию, находя неожиданную концовку рассказа. Третий день она целиком посвящала пишущей машинке, печатая рассказ начисто. Порой этот день становился решающим: допечатав до трети, а то и до половины рассказа, она начинала работу сначала: ей приходила в голову сногсшибательная идея, полностью переворачивающая сюжет. Тратя по три дня на рассказ, в свободное время Джулия делала наброски и выстраивала интригу своего первого романа…

* * *

Поезд плавно подкатил к платформе. Джулия, воспользовавшись подземным туннелем и минуя главное здание вокзала, вышла на Рузвельт-сквер. Моросил дождь. Джулия подняла руку, завидев проезжающее такси…

Счетчик выкинул круглую сумму, и Джулия не дала таксисту на чай. В отместку он вместо того, чтобы помочь даме, сражающейся с заевшим зонтиком, мерзким голосом изображал из себя клаксон. В конце концов, нетерпение передалось Джулии, и она, плюнув на зонтик и противный дождь, выбралась из машины и побежала к подъезду своего дома.

Таксист рванул с места. Это уберегло его от оказания помощи даме, распластавшейся в луже. У правой туфли Джулии отлетел каблук, нога подвернулась, а место приземления ей выбрать не удалось. Помочь ей было некому: улица была пустынна. Джулия поднялась, держась за стену дома. До входной двери оставалось всего футов пять. Хромая и чертыхаясь, морщась то ли от боли, то ли от омерзения, в мокром замаранном платье Джулия поднялась на второй этаж и открыла дверь в свою квартиру.

– Джек! – обессиленным голосом позвала она мужа. – Джек, черт тебя побери!

Нет ответа.

Глава 3

То ли Тринидад, то ли Тобаго. На одном из этих островов родилась Патрисия Робертсон. Ее дружба с Джеком Говардом как раз началась с того, что Джек пытался выяснить, где же все-таки она родилась.

– Тринидад и Тобаго, – ласково глядя на Джека, отвечала Патрисия.

Джек пробовал несколько раз объяснить ей, что она не могла родиться сразу на двух островах, но Патрисия стояла на своем. Раз за разом она повторяла свой ответ, но ее взгляд становился все более томным.

Они убежали с вечеринки, немного побродили по улицам, отдали должное ирландскому пабу, а затем отправились к Патрисии. Ведь Джек к тому времени был уже женат.

Джек обладал постоянным вкусом: пышные формы Патрисии почти не отличались от форм Джулии, только попкой Патрисия была покруче. Достоинства фигуры не были предметом гордости Патрисии: на Тринидаде, да и на Тобаго она мало, чем отличалась от других жительниц этих островов. Стань это обстоятельство известным Джеку, он бы, наверняка, отправился на Тринидад и Тобаго и постарался жить сразу на обоих островах.

Патрисия никогда не включала свет в своей квартире. Она прекрасно видела в темноте, даже утверждала, что может читать. Но этого никто не проверял, а сама Патрисия не читала и при свете. Зато ее телевизоры работали двадцать четыре часа в сутки – ложась спать, Патрисия лишь приглушала звук. Она выключала их только, когда надолго уходила из дома.

В первый визит Джека Патрисия разыграла спектакль: как только за ними захлопнулась входная дверь, она скинула с себя всю одежду и растворилась в воздухе. Джек спотыкался в темноте и выкрикивал нечто непотребное, вызывая у Патрисии приступы хохота. Он распалился не на шутку, но ничего не мог поделать. Патрисия еще долго бы дразнила его, если б Джек не зацепился за табурет и не упал прямо в ее объятия, которые разомкнулись лишь часа через два.

Патрисия жила скромно, зарабатывая на хлеб глажкой белья. Немного денег подкидывал ее земляк и старый дружок, торговец бритвенными принадлежностями, но об этом Джеку не следовало знать. Цвет кожи не имел для Патрисии никакого значения. Она не придерживалась расистских взглядов. Она вообще не придерживалась никаких взглядов. Даже, когда ловила их, как блох, на себе.

Джека пленили формы Патрисии. Этим она превосходила Джулию, а остальное его трогало мало. Ну и что, что с Джулией было о чем поговорить? Зато с Патрисией всегда весело. Она не пропускала мимо ушей ни одну музыкальную передачу и вечно щебетала что-то, перебирая имена звезд и перемывая им кости. Иногда она мурлыкала хиты, безбожно перевирая мелодии.

Разбогатев, Джек решил отпраздновать это событие с верной подругой. Он не собирался посвящать ее в суть дела, просто у него сегодня хорошее настроение и немного деньжат. Их и вправду было немного, так как Джек забыл сунуть в карман хоть несколько купюр из своего запасника. Рассказывать Патрисии сказку о «Фениксе» Джек не планировал: он собирался теперь больше времени проводить с ней. На счастье, она не была излишне любопытной и почти никогда не задавала Джеку лишних вопросов.

– А, это ты, – сказала Патрисия и впустила Джека в прихожую.

Она только что вышла из ванной и источала ароматы лаванды и еще каких-то индейских трав. Голова у Джека пошла кругом. Он забыл обо всех своих планах и благих намерениях и с жадностью приник к Патрисии. Ее чуть приплюснутый, словно упирающийся в стекло носик щекотал Джеку шею. Он ласкал девушку, запустив руки под ее белый купальный халат. Наконец Джек испустил боевой клич племени толтеков, в переводе означающий что-то в роде «Я сделаю это!», и сорвал с Патрисии последнее махровое препятствие к ее пышному телу.

Джек так и валялся бы в постели до позднего вечера – даже до утра, если бы не Джулия – но Патрисии захотелось пить. Они привели себя в порядок и отправились в «Ночную пташку» промочить горло.

Заведение уже открылось, и, несмотря на ранний час, в нем было полно народу. Джек и Патрисия пили и танцевали, затем снова пили и танцевали, а потом пили и танцевали, а затем… А затем Джек заметил за соседним столом какого-то парня в черной вельветовой куртке и белом шерстяном шарфе, словно удав охватившем его шею, исподтишка наблюдавшего за ними. Это подпортило настроение Джеку, и он предложил Джулии отправиться в «Мамбо итальяно», где подавалась лучшая в городе пицца. Патрисия, как и все женщины, не страдающие анорексией, обожала эту пищу римских богов, и через сорок минут Джек, сосредоточенно работая вилкой, выковыривал из запеченного сыра бронзовые оливки и переваливал их на тарелку Патрисии. Избавившись от ненавистных оливок, он принялся за изуродованную пиццу. Но спокойно доесть ее Джеку так и не удалось: все тот же тип в черной куртке и черной кожаной шляпе вошел в зал. Он устроился неподалеку от Джека с Патрисией, неторопливо размотал шарф, сложил его, снял шляпу, запихал в нее шарф и бросил ее на стол.

– Послушай, Пэт, тебе не знаком тот парень? Только не оборачивайся резко.

– Нет, Джек. Первый раз его вижу. А что? – искоса взглянув на парня, сказала Патрисия.

– Ничего. Просто он мне кого-то напоминает.

Патрисия пожала плечиками и продолжила наслаждаться пиццей. А Джеку стало не до римских богов. Неужели полиция вышла на след? Не может этого быть! Иначе бы его схватили еще на митинге. Так какого черта? Джеку захотелось встать и выяснить отношения. Но что это даст? Что это может изменить?

– Если ты не хочешь больше пиццы, я ее доем. Хорошо, милый? – Нежный голос Патрисии вывел Джека из задумчивости.

– Да, Пэт, доедай. Если захочешь, я закажу еще.

– Ты сегодня необыкновенно добр, Джек!

– Ты преувеличиваешь, Пэт.

Когда со второй пиццей было покончено, Патрисия замурлыкала какую-то незнакомую Джеку песенку, и он отвез ее домой.

– Ты не поднимешься? – томно спросила Пэт.

– Нет, милая. Я заскочу к тебе завтра.

И он страстно поцеловал ее в губы.

Джек немного покрутился по городу, и лишь когда полностью убедился, что за ним нет слежки, поехал в направлении дома.

Глава 4

Джулия еще не спала. Даже не помышляла. Она достигла той стадии ярости, когда хочется все ломать и крушить. Как тигрица в клетке зоопарка, она мерила неровными шагами тесный холл квартиры, немного припадая на правую ногу. Сначала купание в луже, затем отсутствие мужа и именно в тот редкий момент, когда она нуждалась в нем. Затем звонок Гонсалеса, кое-что проясняющий в этом отсутствии. И вот теперь… Что скажут теперь в издательстве? Ведь только вчера ей позвонил Льюис Неграпонте и заверил, что все будет хорошо: он уже переговорил с шефом, и теперь дело за формальностями. Но теперь…

Какой-то идиот ограбил Дж. П. Морган Чейз Банк, объяснялся с кассиршей записками, почти слово в слово повторявшими записки Кларенса Россфилда. Более того, затем он пытался скрыться на мотоцикле по спуску к морю. Сколько времени Джулия потратила на поиски подходящего банка и разработку путей отступления? И теперь все коту под хвост! Кому захочется читать ее роман, если все это можно прочитать в любой газете? От злости она подняла с пола газету и, тщательно скомкав, зашвырнула ее за телевизор.

Кукушка на стене напомнила, что уже полночь. Джулия включила телевизор. Так и есть: главная новость дня – ограбление Дж. П. Морган Чейз Банка. Полмиллиона долларов. Кларенсу Россфилду удалось заполучить лишь двести тысяч. Еще не хватало, чтобы и сумма совпала!

Ключ залязгал по входной двери. Наконец ему удалось попасть в замочную скважину и открыть дверь.

– Где ты шляешься? – накинулась Джулия на Джека, как голодный зверь на сырой гамбургер.

– Д-дорогая, я устроился на р-работу, – заикаясь, мямлил Джек, не ожидавший столь бурной встречи.

Джулия сжала кулачки и выбила дробь на груди мужа. Этот массаж сразу его протрезвил.

– Мерзкий лжец! Или твоя работа заключается в том, чтобы дегустировать вино? От тебя несет как… как от голландца! – Джулия, когда злилась, всегда с трудом подбирала слова.

– Что плохого тебе сделали голландцы? – Джек безуспешно попытался увести разговор в сторону на более безопасные рельсы.

– Я их очень люблю, и лучше бы я вышла замуж за одного из них… Так в чем заключается твоя работа? Шляться по кабакам?

– Дорогая, я теперь агент страховой компании «Феникс». Кстати, ты уже застраховалась? – Это предложение Джулия пропустила мимо ушей.

– А эта чернозадая девица твой первый клиент? Не смеши меня!

Ага. Теперь понятно, что это за шут фасолевый в черной куртке – платный соглядатай. Но это все-таки лучше, чем переодетый коп. К Джеку вернулось веселое расположение духа.

– Нет, дорогая, это моя коллега. А первым клиентом можешь стать ты.

– Мне не до твоих дурацких шуток, Джек.

– Кстати, сколько ты заплатила этому типу?

– Это не твое дело, Джек. Я заплатила из своего кармана, – сказала Джулия, мысленно четвертуя Гонсалеса за его разрекламированный профессионализм. Хотя дело он сделал: завтра в руках у Джулии окажутся фотографии. Эта мысль немного успокоила ее. – Так ты серьезно про «Феникс»?

– Конечно, уважаемая фирма.

– Фирма известная, но вот насчет уважения ты загнул. Если они агентов набирают среди таких же бездельников, как ты, то…

– Я не знал, что ты такого мнения обо мне, дорогая!

– Прекрати меня так называть! – Джулия вновь заметалась по холлу, уже забыв про больную ногу. – Если я столько лет молчала, то это не значит, что так будет вечно! Всему есть предел!

– Ну, и где же справедливость? – Джек театрально воздел руки к хрустальной люстре. – Именно в тот день, когда я устроился на работу в серьезную фирму, ты набрасываешься на меня и обвиняешь в тунеядстве. Давай прекратим скандал. Лучше ляжем в постель, мне ведь завтра на работу, – примирительно сказал Джек, вытащив из рукава еще один козырь.

– В постель! Ты только об этом и думаешь! Это единственное, на что ты способен! Если б не постель, я бы давно уже прекратила наш идиотский брак! – У Джулии всегда, когда она злилась, с языка срывалось то, что она думала.

– Как твой роман? Неграпонте не звонил? – Джек сделал еще одну попытку отвести от себя удар, и ему это удалось.

– Роман! Нет никакого романа!

Джек пожалел о своем вопросе. Он успел подзабыть об утреннем приключении. Но отступать было уже некуда.

– Что же случилось? Они передумали?

– Они передумают!

– Успокойся, Джулия, и расскажи все по порядку. От твоих криков у меня уже болит голова. И прекрати бегать взад-вперед.

Джулия безвольно опустилась на диван. Ее распущенные волосы касались плеч, глаза метали молнии, а шикарный бюст, выставленный на всеобщее обозрение распахнувшимся халатом, не позволял Джеку сосредоточиться.

– Сегодня утром ограбили банк, – неожиданно спокойным голосом сказала Джулия.

– Банк? Какой банк?

– Морган Чейз Банк.

– Я не держу там свои деньги.

– Можно подумать у тебя есть деньги, – огрызнулась Джулия.

– Не начинай все с начала. Много унесли?

– Полмиллиона. Но дело не в этом. Грабитель объяснялся с кассиршей записками, а когда та исполнила его указания, потребовал их назад. С места преступления он пытался скрыться на ворованном мотоцикле, воспользовавшись лестницей, ведущей к морю, но ему преградила дорогу демонстрация антиглобалистов.

– Так его поймали?

– Нет. Полиция уже гналась за ним, но ему удалось раствориться в толпе демонстрантов.

– И что с того?

– Что с того? Ах да… Я все забываю, что ты так и не удосужился прочитать рукопись…

– Но я обещал прочитать книгу, – напомнил Джек.

– Боюсь, что тебе придется слишком долго ждать, чтобы исполнить свое обещание, – Джулия тяжело вздохнула. – Дело в том, что мой роман как раз и начинается с ограбления Дж. П. Морган Чейз Банка. И это ограбление как две капли воды похоже на сегодняшнее. Лишь чуть изменены слова записок, да у меня грабителю удалось скрыться без помощи толпы. Я обошла столько банков, истоптала, можно сказать, несколько пар туфель в поисках маршрута бегства. И вот, кто-то воспользовался моими трудами!

– Надеюсь, что рано или поздно его поймают, – попытался утешить жену Джек.

– А что мне до этого! – в сердцах воскликнула Джулия. – Ты что, не понимаешь? Ведь ясно, что теперь «Бетельгейзе» не захочет печатать «Калифорнию, как она есть»!..

– Хорошо, что я не прочитал рукопись!

– Это почему же?

– Иначе бы ты обвинила меня в ограблении банка.

Джулия расхохоталась.

– Нет, мой дорогой муженек! Мне хорошо известно, что ты на это не способен! Ограбление банка – серьезное дело. Конечно, попытать счастье может любой. Главное здесь суметь не попасться. А ты… Ты бы уже сидел в камере предварительного заключения, а я, исключительно из жалости, сушила для тебя сухари или носилась по городу в поисках хорошего адвоката.

Джек немного подумал, но все-таки решил обидеться.

– Ты как хочешь, дорогая, а я иду спать, – слегка сердито произнес он и отправился в душ.

Его решение оказалось правильным: когда он, обмотанный полотенцем, вышел из ванной, Джулия уже согрела постель…

Глава 5

Джек постарался улизнуть из дома, пока Джулия еще спала, и ему это удалось. Для этого ему пришлось встать в полвосьмого – несусветная рань для такого трудоголика, как он.

Он вырядился в выходной костюм из синего твида в мелкий рубчик, к которому хорошо шел широкий голубой галстук с бордовыми диагональными полосками. Он придирчиво осмотрел свое отражение в большом зеркале в парадной, поправил галстук и с важностью вышел на улицу.

Дождь прекратился еще ночью, но тучи не обещали ничего хорошего. Джек с трудом добрался до машины, припаркованной прямо на улице: для этого ему пришлось перепрыгнуть несколько луж-озер.

Дорога до Филдс-стрит заняла пятнадцать минут. Джек оставил машину возле дома Патрисии. Подниматься не имело смысла: до двух часов она трудилась в прачечной. Было еще прохладно, и Джек натянул на себя плащ. Взглянув на небо, он прихватил с собой зонтик. Его первый рабочий день в «Фениксе» начался!

Джек бесцельно бродил по улицам, прижимаясь к домам. Но уберечь свой костюм от невнимательных водителей ему не удалось: пару раз его как следует окатили опаздывающие на работу лихачи. Туфли на тонкой подошве промокли уже через десять минут прогулки. Гулять с мокрыми ногами – удовольствие еще то. Работа в «Фениксе» была не в радость. Для поднятия настроения Джек увеличил себе «зарплату».

Питейные заведения с утра не работали, и Джек решил выпить хотя бы кофе в какой-нибудь забегаловке. Его внимание привлек особняк с двумя длинными флигелями. Табличка «Публичная библиотека» выдавала его предназначение. Неожиданная, как нашествие марсиан, мысль пронзила серое вещество Джека. Да и что за библиотека без буфета? В этом Джек не был убежден, так как ему предстоял первый в жизни исторический визит в библиотеку. Джек уверенно поднялся по ступенькам и распахнул входную дверь.

Плоскогрудая милашка с улыбкой начинающей кинозвезды в столь ранний час была рада любому посетителю. Красота девушки не бросалась в глаза, но опытный ценитель женских прелестей, каковым являлся Джек, оценил ее по достоинству. Девушка не пользовалась косметикой: она не нуждалась в ней. Здоровый цвет лица, ухоженные брови, длинные ресницы говорили сами за себя.

– Могу я вам помочь, сэр? – обратилась она к подошедшему к стойке Джеку.

– Я на это твердо рассчитываю, – улыбнулся Джек и снял плащ. Библиотекарша залюбовалась галстуком Джека, и ему захотелось его поправить. – Видите ли, в детстве я увлекался серьезной литературой: Теккерей, Лондон, Фолкнер, а теперь мне хочется чего-нибудь попроще, но с захватывающим сюжетом. Я думаю о детективном жанре.

– О, у нас огромный выбор детективной литературы. Что вас больше привлекает: классический детектив, современный, полицейский роман, а может, фантастический или политический детектив?

– Нет-нет, никакой политики и никакой фантастики. Кроме того, знаете, я не переношу крови, даже ее запах.

– И даже в шутку? Я могла бы вам предложить Иоанну Хмелевскую, «Что сказал покойник», например, очень увлекательно и смешно написанная вещь.

– Нет-нет, и даже в шутку! – Джек театрально замахал руками, вызвав у девушки улыбку.

– Тогда я принесу вам Чейза. Хотя нет, там тоже сплошные убийства.

– О, нет… Разве я похож на кровавого убийцу?

– Тогда ограбления?

– Да. Это больше по моей части.

Девушка прыснула и ехидно посмотрела на него.

– Ну, на грабителя вы тоже не очень похожи!

– Вы так находите? – удивился Джек. – Я предлагаю обсудить это вечером за ужином.

Библиотекарша покраснела и смешалась.

– Меня зовут Мари, – посчитала нужным представиться она, а затем смущенно добавила: – Сегодня я занята…

– Тогда в другой раз, когда я проголодаюсь.

Девушка рассмеялась и упорхнула за книгами. Через несколько минут она вернулась с тремя книгами в руках.

– Я подумала, что вам стоит начать с Драйзера. Вот «Финансист» – это первая часть трилогии. Затем «Титан» и «Стоик». Я думаю, вы найдете много интересного, – она обворожительно улыбнулась.

Джек улыбнулся в ответ, взял книги и поблагодарил ее.

– Вы знакомы с нашими правилами? Книги нельзя выносить за пределы читального зала.

– Я с удовольствием посижу здесь. А где бы я мог разжиться чашечкой кофе?

Девушка взглянула на часы.

– Через сорок минут откроется буфет на первом этаже. Чай, кофе, бутерброды, выпечка. Но вы не сможете с ними прийти сюда.

– Не беспокойтесь, я все съем по дороге! – сказал Джек, заставив библиотекаршу показать все свои зубки.

– Желаю приятно провести время!

Джек выбрал место у окна и погрузился в чтение. Любя во всем порядок, он начал с «Финансиста». Он собирался пролистать книгу, но из этого ничего не вышло: чтение увлекло его. Финансовые махинации, переплетение власти и капитала. Все это пробудило интерес Джека. Когда-нибудь он станет политиком…

Судьба Фрэнка Каупервуда захватила его без остатка. Он завидовал этому молодому человеку, обладающему даром делать деньги и делающему их с тринадцати лет. А когда он дочитал до того момента, когда юный Каупервуд стал биржевым маклером, Джек размечтался. Он вообразил себя биржевым игроком. Почему бы и нет? Теперь у него есть деньги, а на бирже он сможет приумножить свой капитал. Сегодняшняя биржа – это не биржа полтора века назад. Совсем другие технологии. Но Джек сможет разобраться в них. Он обзаведется компьютером и спустя какое-то время станет разбираться в биржевых лабиринтах. О том, что Фрэнк Каупервуд разочаровался в игре на бирже из-за слишком высокого риска, Джек дочитать не успел.

В любом случае, в планы Джека не входило повторить налет на банк или что-нибудь в этом духе. Не такой уж он дурак, чтобы попасться, как Кларенс Россфилд. У Джека была своя теория. Он считал, что большинство преступников попадаются потому, что не могут вовремя остановиться. Еще читая роман Джулии, Джек постановил, что вторую попытку сделает лишь, когда истратит все деньги. Но почему бы не изучить свои возможности заранее?

Время пролетело незаметно. Прежде, чем вернуть книги, Джек пролистал «Финансиста» и наткнулся на место, где Фрэнк Каупервуд угодил в тюрьму. Это вызвало у него улыбку и даже чувство некоторого превосходства. На подробности не осталось времени, и он сдал книги, пообещав библиотекарше зайти завтра. «Жаль, что грудью не вышла», – подумал Джек и отправился к Патрисии.

Патрисия уже вернулась с работы и вертелась на кухне. Она была не в духе.

– Скоро мне придется искать другую работу, – пожаловалась она Джеку.

– А что случилось? Снова Томас?

– Да, он опять приставал ко мне и пытался лапать.

– Я его хорошо понимаю, – сказал Джек и прижал к себе Патрисию. – А как он это делал? Вот так? – И он спустил руки пониже спины.

Разъяренная Патрисия пыталась вырваться, но Джек крепко держал ее. Борьба была не равной. Силы Патрисии иссякли, и она позволила Джеку унести себя в спальню.

* * *

Джек явился домой как никогда рано. Джулия поджидала его.

– Я так устал, дорогая. Все-таки первый рабочий день. А ты, кажется, собираешься ужинать? – спросил Джек и уселся за стол.

Но вместо ожидаемой тарелки Джулия разложила перед Джеком несколько фотокарточек. На всех Джек целовался с Патрисией.

– Могу себе представить, как ты устал сегодня, мой дорогой муженек. Наверное, сегодня твоя коллега тебя замучила.

– Ну не сердись, мы только вчера познакомились, посидели в баре, и я немножко перебрал и увлекся. Это не повод тратиться на сыщика и выслеживать меня. Если хочешь, я завтра же уволюсь.

– Делай, что хочешь, Джек, но я твердо решила развестись с тобой! Так что сделай себе яичницу сам, а я поеду к подруге. Надеюсь, ты не возражаешь, если я возьму машину?

Джек ничего не ответил, да Джулия и не нуждалась в его словах: она накинула на себя пальто и выскочила из дома.

Аппетит у Джека как-то сразу пропал. Он залез в душ. Шум падающей воды всегда помогал ему сосредоточиться. Кажется, Джулия взялась за него всерьез. И именно сейчас, когда у него появились деньги. Это ужасно глупо. Она терпела его столько лет и вот… Неужели у нее кто-то завелся? Нет, не похоже. Он бы наверняка почувствовал это в постели. Тогда не все потеряно. Пожалуй, не стоит ждать «зарплаты». Завтра же куплю ей кухонный комбайн, и тогда она простит меня. Скажу, что купил в кредит.

Джек притащил с балкона стремянку, залез на антресоли и извлек из своего тайного клада две новенькие пачки.

Ночью Джек несколько раз просыпался: то от мощных раскатов грома, то от барабанной дроби, которую проливной дождь выбивал на оконном стекле и карнизе. Но, несмотря на поверхностный сон, он не заметил возвращения Джулии. Лишь окончательно проснувшись, когда стало светло, и с улицы доносился тревожный шум пробуждающегося города, Джек обнаружил Джулию мирно спящей на своем обычном месте.

Надо было идти на «работу», но ужасно не хотелось. Погода не благоприятствовала прогулкам. Джек вспомнил о своих планах на сегодня. Вместо библиотеки он отправится покупать кухонный комбайн! Он виновато посмотрел на причмокивающую во сне Джулию и тихо, чтобы не разбудить в жене мегеру, вышел из спальни.

Вставив ключ зажигания, Джек выругался. Бензобак был почти пуст, хотя он заправил машину позавчера перед тем, как выехать на дело. Это означало, что ночью Джулия носилась по городу в попытках выплеснуть переполнявшую ее злобу. Когда-нибудь она угробит себя! Джек поймал себя на том, что с теплотой думает о жене. Ладно, добраться до магазина бензина хватит, а потом он заправит машину.

Он вспомнил, что видел приличный отдел электротоваров в «Маркс и Спенсер», и через двадцать минут мучил продавца дурацкими вопросами. В конце концов, он сделал выбор, и его направили в кассу оплатить товар.

– Подождите, сейчас я схожу на склад, возможно, мы сможем доставить вам покупку сегодня, – сказал продавец, когда Джек принес ему квитанцию об оплате.

– Это будет весьма кстати! – обрадовался Джек.

Долго ждать не пришлось: минут через пять продавец вернулся.

– Будьте дома через полтора часа!

– Отлично, – сказал Джек и пожал продавцу руку.

Джек заглянул в продуктовый отдел, нашел полку с винами и выбрал хорошее французское вино к обеду, планируя «обмыть» обновку с Джулией.

Джулия уже встала и строчила за пишущей машинкой в холле. Она любила работать по утрам до завтрака. Голод придавал остроту ее мыслям, и хотя Джулия печатала «слепым» методом, ее тонкие музыкальные пальцы не поспевали за каламбурящимися мыслями.

– Тебя уже уволили? – со злорадством спросила она вошедшего в квартиру Джека.

– У меня появилось окно, и я решил заглянуть домой, – Джек решил игнорировать колкости супруги. – Я приготовил тебе сюрприз.

– Это уже сюрприз!

– Я не это имел в виду.

– А что же еще?

Джек взглянул на часы и сказал:

– Подожди еще десять минут и узнаешь!

Так долго ждать Джулии не пришлось: раздался звонок в дверь. Джек подошел к двери и резко распахнул ее, глядя при этом на Джулию.

– Хоп! – сказал Джек, но по вытянувшемуся лицу Джулии понял, что фокус не удался. Он повернулся к дверям: там стояли двое полицейских.

– В чем дело? – на всякий случай спросил Джек.

– Вы задержаны по подозрению в использовании фальшивых денег. Пройдемте с нами.

Господи, как все глупо! Кто бы мог подумать? Как ловко его провел Морган Чейз!

– Откуда у тебя фальшивые деньги? – изумленно спросила Джулия.

– Они предназначались для Кларенса Россфилда, – приглушенно ответил Джек.

Джулия сразу все поняла, а вот копы многозначительно переглянулись.

– Кто такой Кларенс Россфилд? – поинтересовался один из них.

– Он вам все объяснит в участке, – заверила полицейских Джулия, и те поверили ей.

Полицейские подхватили Джека под руки.

– Сюрприз, – на прощание сказала Джулия.

– Прости, – промычал Джек, и Джулия закрыла за ними дверь.

Глава 6

«Лучше бы я и впрямь вышла за какого-нибудь голландца! Была бы я сейчас какой-нибудь фрау Ван Хейнекен и каталась как голландский сыр в голландском масле», – мечтательно рассуждала Джулия, валяясь на диване. Свои стройные ножки – предмет зависти подруг – она перекинула через диванный валик и мерно покачивала ими в такт своим мыслям. Злости на Джека уже не было. Этот жалкий тип окончательно перестал для нее существовать. Даже шашни Джека с его так называемой коллегой оставляли тонкую ниточку надежды, еще как-то связывавшую их. А теперь? Теперь Джулия не будет испытывать даже намеки на угрызения совести – ее решение о разводе стало необратимым.

От мыслей о разводе ее оторвал пакет, с шумом хлопнувшийся на пол возле входной двери – принесли почту. Одним движением вскочить с дивана у Джулии не получилось: она давно утратила спортивную форму. «Голландская корова», – усмехнулась про себя Джулия и фыркнула.

Подняв с полу увесистый пакет (интересно, как почтальону удалось просунуть его в щель?), Джулия грустно покачала головой. Пакет из «Бетельгейзе» мог означать лишь одно: «Калифорния, как она есть» отвергнута издательством. Джулия вскрыла пакет и обнаружила сопроводительную записку. В очень вежливой форме и с дифирамбами в адрес романа Джулии предлагалось обратиться в издательство вновь эдак года через два-три. А дальше тысяча извинений, но никаких причин для отказа.

«Рукописи не рецензируются и не горят», – Джулия вспомнила известные присказки. Все правильно. Они возвращаются. Но нет повода для переживаний: Джулии хорошо известна причина отказа – она его ожидала.

Джулия подошла к письменному столу и запихала рукопись, даже не высвободив ее из почтовой обертки, в самый нижний ящик. Забыть! Завтра же она пойдет на биржу труда и попробует найти работу.

Завтра… На следующий день ни на какую биржу Джулия не пошла. Она достала калькулятор и последние отчеты из банка. Через полчаса, перепроверив полученные результаты, она удостоверилась, что отцовских денег хватит ей еще года на три, а если экономить и не позволять себе ничего лишнего, то и на все четыре. Работа не волк…

Джулии хотелось писать. Пишущая машинка, доставшаяся ей от отца, тянулась к ней всеми своими клавишами с облезлым лаком. Но судьба ее первого романа останавливала Джулию, не позволяла ей поддаться искушению. Она решила, что ей необходим небольшой отдых, и с «Книгой иллюзий» Пола Остера улеглась на диван, завернувшись в теплый шотландский плед.

* * *

А жизнь тем временем продолжалась. Джек отправился под суд и, конечно, не за фальшивые деньги – это обвинение, с учетом всех обстоятельств, с него было снято – а за ограбление банка. Точнее, за попытку ограбления. Ведь никакого материального ущерба Дж. П. Морган Чейз Банк не понес. Хотя теперь каждый грабитель знает, что надо брать на дело не только игрушечный пистолет, но и настоящий приборчик для проверки подлинности банкнот.

Джек получил три года, что означало, что он проведет за решеткой около двух лет. При хорошем поведении, разумеется.

Для человека в заключении время тянется, проходит со скоростью близкой к нулю, а если не делать зарубки на стене, так и вовсе остановится. Таким образом, любой срок превращается в бесконечный, а заключенный получает бессмертие, которое с радостью бы обменял на любой плод, не обязательно с дерева познания добра и зла.

Новые дружки надоедают через месяц, когда точно знаешь, кто, за что и сколько. И хорошо, если они не трогают тебя. Четыре часа нудной работы в тюремном цеху по изготовлению картонной тары за зарплату, хватающую на сигареты. Развлечения по выходным: футбольные матчи, самодеятельные представления. Кино раз в месяц – и на том спасибо!

Джека такая жизнь не могла устроить. Но что делать? Бежать? Но куда и как жить дальше? А если поймают, то уж дадут по полной программе. Да и с таким сроком, как у него, из тюрем не бегут: на подготовку уйдет больше времени.

Подруги не сразу забыли Джека. Патрисия раза три сделала передачи и даже однажды пришла на свидание в обтягивающем платье, вызвав поток слюней не только у Джека, но и у надзирателя, надзиравшего за Патрисией куда больше, чем за Джеком. Но потом она исчезла и перестала отвечать на письма, скорее, короткие записки, которые ей иногда посылал Джек.

Джулия же ограничилась присылкой документов на развод, общаясь с Джеком исключительно через своего не в меру упитанного адвоката. Джек подмахнул все бумаги не глядя. Так Джек пытался искупить свою вину перед женой.

Для Джулии время тянулось иначе. Она с утра до вечера барабанила по клавишам уже дышащей на ладан пишущей машинки. После краха с «Калифорнией, как она есть» она поклялась не писать детективных романов. Каждый раз она старательно выстраивала сюжетные линии, ведя героев сквозь невзгоды и интриги, сквозь любовь и разочарование, к счастливому или не очень, концу.

Но, как это обычно бывает, в какой-то момент герои отбиваются от рук и начинают творить такое, что автору становится не по себе. Героев романов Джулии объединяла одна общая черта: все они мечтали о богатстве, которое вдруг в один прекрасный день свалится на их головы. Большинство из них не укладывались в рамки закона и с легкостью выходили за них. Они обладали изощренной фантазией и действовали в соответствии с ней. Но Джулия была к ним беспощадна: зло наказывалось, преступники, если даже и избегали тюрьмы, то насладиться плодами своих трудов неправедных не могли. Она карала их. Обладая фантазией, ничуть не меньшей, чем ее герои, Джулия насылала на них казни египетские десятками.

Джулия ни за что не призналась бы, да она и не осознавала это, но прототипом большинства ее героев был… Джек! Они без конца оказывались в ситуации нравственного выбора и не могли устоять перед соблазнами. Предвкушение жизненного успеха возбуждало и ослепляло их. Их энергия утраивалась, и они, сметая все на своем пути, неслись в пропасть.

Эти романы уже нельзя было отнести к детективному жанру, но это не делало их хуже. Чем плох триллер? Их с удовольствием бы взяли в любом издательстве. Такого мнения придерживалась их единственная читательница Бетти. А Бетти знала в этом толк. Женский журнал, в котором она работала, печатал в литературном отделе лишь рассказы. Но Бетти подрабатывала в нескольких книжных издательствах, редактируя для них женские романы.

– Ты просто преступница, Джулия, – сказала Бетти, возвращая Джулии рукопись последнего романа. – По сравнению с тем, что проходит через мои руки и идет в печать, твои романы настоящие шедевры. Ты просто обязана их опубликовать. В конце концов, ты трудилась столько времени и должна получить за свой труд деньги.

– Нет, нет и еще раз нет, – упорствовала Джулия. – Я же тебе уже объясняла. Мои романы – пособие для бандитов. Хочешь, я уберу из них весь криминал?

– Нет, тогда они потеряют свою изюминку, а их герои превратятся в ничем не привлекательных героев дамских романов.

– Вот видишь!

– Но все равно, они будут лучше того, что публикуется сейчас.

– Возможно, но мне это не интересно. А раз так… Понимаешь, я не хочу ничего делать только ради денег. Еще пару лет я продержусь. А уж если дойдет дело до этого, я лучше пойду преподавать в школу или подамся в секретарши. А может, ты мне подыщешь что-нибудь в журнале или издательстве.

Подобный разговор повторялся после каждого нового романа Джулии. Она стояла на своем, как Джордано Бруно.

Работала она не щадя себя. В каком-то журнале Джулия прочитала о сублимации и твердо решила не подпускать к себе мужчин. Нечего тратить сексуальную энергию на пустяки, когда ее можно обратить в творческую! А сексуальной энергии Джулии было не занимать.

Быстро покончив с разводом (к счастью, Джек не артачился), Джулия тут же выкинула бывшего мужа из головы. А когда женское начало в ней брало верх, в очередном романе появлялась неистовая эротическая сцена. Ее герои получали полную сексуальную свободу и активно пользовались ею. «Ну, ты даешь!» – мечтательно говорила ей Бетти, не находя других слов для оценки этих сцен.

Но все это не имело читателей, и, следовательно, не существовало. Джулия, наконец, нашла применение сейфу, занимавшему столько места в холле. Она складывала в него рукописи и запирала на ключ, чем изрядно веселила Бетти, отпускавшую по этому поводу всяческие шуточки.

Глава 7

Больше, чем овсяную кашу, Джек ненавидел только манную. Но эта ненависть осталась в Техасе, в далеком детстве Джека. Дела у его родителей шли неважно. С утра до вечера они вкалывали на ферме, но то неожиданный падеж скота, то неурожай, а то и ураган с каким-нибудь ласковым женским именем собирал свою жатву за счет трудолюбивых фермеров.

Но Джой Говард считала, что ребенку не должно быть дела до трудностей родителей. Ведь детство так быстро проходит. Никому не по силам остановить его, но надо сделать так, чтобы оно не прошло мимо. Одним из немногих практических следствий из философии Джой Говард стала манная каша, которую она варила каждый вечер на медленном огне, а утром по-быстрому разогревала и ставила дымящуюся тарелку перед Джеком, по воскресеньям подслащивая кашу щепоткой сахарного песка.

Однажды Джек устроил голодную забастовку: сидел перед тарелкой и даже не взял ложку в руки. Джой быстро справилась с бунтарем: когда пришло время обеда, перед Джеком оказалась все та же тарелка, на этот раз с холодной безвкусной кашей…

Джек доел свою порцию пересоленной овсянки и даже облизал ложку.

– Говард?! – раздался властный голос.

Джек обернулся. У него за спиной стоял надзиратель, поигрывая связкой ключей.

– Встань и следуй за мной, – распорядился он.

Джек повиновался под завистливые взгляды сотрапезников, которым предстоял нудный рабочий день в тюремном цехе.

Как только Джек вышел в коридор, надзиратель пропустил его вперед и велел свернуть в навесной переход в административный корпус. За год, проведенный в тюрьме, Джек был здесь лишь единожды, в самом начале своего заключения. Тогда начальник тюрьмы просто хотел познакомиться с новым заключенным. Формальная дань традиции этого заведения.

На этот раз начальник улыбался, приветствуя Джека, как старого друга. Даже вышел из-за стола, чтобы пожать ему руку, чем полностью сбил его с толку. Но улыбка не шла строгому, даже печальному выражению лица начальника тюрьмы. Куда больше подходили ему вечно налитые кровью глаза, в точности как у быков на ферме Говардов.

Начальник усадил Джека в кресло, сам устроился напротив и предложил Джеку сигару. Джек бросил курить очень давно, еще когда работал на бензоколонке: таковы были условия работы. Но в тюрьме он ценил дозволявшиеся удовольствия. Сигара оказалась очень крепкой, и Джек закашлялся. Начальник дружески похлопал Джека по спине и подождал, пока тот не пришел в себя.

– За что вы сидите? – участливо спросил начальник. Джек чуть не онемел от такого вежливого обращения. Если бы начальник добавил «сэр», то ответа, скорее всего, он бы не получил.

– За ограбление банка, – сразу сознался Джек.

Начальник пожевал свою сигару, затем загнал ее в угол рта и продолжил допрос:

– Вам известно, что в случае хорошего поведения вас могут освободить через восемь месяцев?

– Да.

– А кто это решает?

Джек молчал. Начальник дал ему несколько секунд подумать, а затем нетерпеливо спросил:

– Вы как думаете?

– Вы, – догадался Джек.

– Совершенно верно. Но это вовсе не означает, что это зависит от того, что взбредет мне на ум. Все ваши проступки заносятся в специальную тетрадь, и когда подходит время, я беру эту тетрадь в одну руку и аптечные весы в другую и выношу свой приговор.

Джек попытался представить начальника тюрьмы с завязанными глазами в образе статуи Свободы. У него получилось. Начальник продолжал:

– Скажу вам откровенно: принятие решения по поводу досрочного освобождения для меня трудная задача. Не сплю ночами. Чувствую огромную ответственность за судьбы людей. Ведь простым росчерком пера я могу изменить судьбу человека, – для убедительности он достал из наружного кармана мундира авторучку и поводил ею по воздуху. – Так вот, на мое решение может повлиять любая мелочь, например, драка или даже простая ссора… Вы меня понимаете?

Джек не очень понимал, чего от него хотят, но уверенно закивал головой.

– Это хорошо, что вы такой понятливый, – многозначительно произнес начальник. – А знаете что? Вы бы не отказались выйти на свободу через две недели? Впрочем, простите мне этот идиотский вопрос.

Глаза у Джека вспыхнули. Неужели его освобождение так близко? Но… сейчас ему назовут цену.

– Конечно, – выдавил из себя Джек.

– Но сначала вы окажете нам услугу. Сущие пустяки. От вас почти ничего не потребуется. Вас посадят в камеру предварительного заключения с одним типом. Вы ему расскажете свою историю, ну… как вы грабили банк. Ведь она у вас весьма занимательная. Скажу вам честно: именно поэтому выбор пал на вас. А заодно послушаете, что расскажет вам он. Уж постарайтесь его разговорить.

– Кажется, это называется подсадной уткой.

– Правда? Я не знал… Очень остроумно! – Начальник тюрьмы рассмеялся. – Так что, согласны?

Джек призадумался.

– Можете, конечно, подумать. Часа вам хватит? У нас, в отличие от вас, времени не так много, – хохотнул начальник.

– Я согласен, – сказал Джек, а про себя подумал: «Черт с тобой!»

– Я искренне рад за вас. – Начальник пожал Джеку руку. – Надеюсь, мы больше не увидимся. По крайней мере, в этих стенах. Рад был нашему знакомству.

Слова начальника тюрьмы звучали так искренне, что Джек чуть не сказал: «Взаимно».

Джеку дали два часа на сборы, хотя хватило бы и пяти минут. По инструкции начальника Джек оставил друзьям короткую записку, сообщая им, что его переводят в другое место, но он постарается вернуться. К записке он приложил весь свой запас курева. Пусть ребята его помнят. Джек был совершенно безобиден. Даже в тюрьме он не сумел нажить себе врагов.

За ним приехал полицейский пикап. Ему надели наручники и втолкнули в кузов. Лязгнул замок на дверце. Но Джек и не помышлял о побеге. Ведь ему оставалось лишь две недели. А может, если он справится с заданием быстрее, то еще меньше. Сыграть роль – ему не составит труда. Когда-то он блистал в студенческом драмкружке. Увы, его пришлось оставить вслед за университетом.

От монотонного движения Джек задремал и очнулся лишь, когда заскрипела распахиваемая дверца.

– Добро пожаловать в Сан-Мартини! – гаркнул коп и помог Джеку выбраться из пикапа.

После короткого инструктажа Джека впихнули в камеру. Там его поджидал громила с глазами на выкате и совершенно лысый. Нижняя челюсть немного выдавалась вперед, придавая громиле воинственное выражение лица. Он спал или притворялся. Джек почувствовал себя неуютно. «Жизнь – это театр», – припомнил он и усмехнулся. Он улегся на свободные нары.

В конце концов, громиле надоело спать или притворяться. Он открыл один глаз, осмотрел Джека и остался совершенно безразличным к своему соседу. Джек получил строгие указания ни в коем случае не приставать с расспросами самому. Главная его стратегия: ждать.

Четыре дня прошли в полном молчании. Их иногда вызывали на допросы. Джека допрашивали о поведении громилы, а затем запирали на час в комнату с единственным зарешеченным окном и парой старых газет на небольшом столике.

Джек мучился от безделья. Громила игнорировал его. Ни о каком общении не было и речи. Странный таки тип. Все тело в наколках. Тертый калач. Джек подумал что будет, если громила так ничего и не скажет. Неужели придется возвращаться в тюрьму? Надежда на быстрое освобождение делала эту мысль невыносимой. Нет. Он должен что-нибудь придумать. Придумать?

Джек ничего не знал о громиле. Чтобы сохранить естественность, копы даже не сказали ему, что громиле вменяется в вину. Это разумно, решил Джек, ставя себя на место копов. Вряд ли этот тип убийца, хотя такому убить, как позвать во сне маму. Не могли же его посадить к убийце? Вдруг… Нет, скорее всего, он тоже кого-то ограбил. Чтобы им было о чем поговорить. Надо придумать какую-нибудь захватывающую историю. Жалко, Джулии нет рядом, она бы за пять минут придумала такое, что вся полиция встала бы на уши. Джек вспомнил скучающую библиотекаршу: вот бы сюда все ее книжки…

Но волнения Джека завершились на пятый день: громила заговорил.

– Э-э-э… друг! – прохрипел он.

От неожиданности Джек вздрогнул.

– Чего тебе? – притворяясь озлобленным, ответил Джек.

– Ты того, местный?

– Да.

– А я из Нью-Мехико. Залетел малость.

Джек понимающе кивнул.

– Ты молчишь все… Не думай, я не из копов, – продолжал хрипеть громила. – Я бы им всем бошки поотрывал.

Джек представил себе эту картину и расхохотался.

– Чего ржешь? Тебя-то за что? С виду такой интеллигентный, только галстука не хватает, – смех громилы вызвал гулкое эхо. Джек уважительно помолчал, пока оно не утихло.

– За дело.

– Звучит как признание, – оживился бандит.

Но тут им принесли завтрак, и беседа прервалась на самом интересном месте. Пшенная каша показалась Джеку заморским деликатесом, а компот из сухофруктов освежил давно стершиеся из памяти вкусы.

После завтрака его забрали на допрос, и он радостно сообщил, что сосед стал разговорчивее. Джеку пообещали пару дней не беспокоить громилу. По дороге в камеру Джек решил разыграть спектакль. Когда коп втолкнул его в камеру и захлопнул дверь, Джек принялся барабанить по ней и истошно вопить:

– Все копы сволочи! Ублюдки! Я еще поквитаюсь с вами!

Громила удивленно следил за действиями Джека, а затем меланхолично заметил, что выступать бесполезно. Себе же во вред. Джек прислушался к совету товарища и прекратил буянить.

– Я им все рассказал! Чего они от меня еще хотят? – яростно прокричал Джек.

– Доказательств. Они любят, когда ты делаешь за них их работу.

– У тебя, наверное, большой опыт общения с ними.

– Да. Больший, чем хотелось бы. А ты, видно, новичок.

– Ну, ограбил я банк, а они фальшивые деньги всучили. Обвели вокруг пальца как ребенка. Я потом на этом и попался. Что еще? Отрицать все равно бессмысленно.

– Это ж действительно как ребенка. Они могут и настоящие деньги выдать, но помеченные, и номера купюр все переписаны. С такими деньгами надо за границу бежать, только там с ними можно что-то реальное сделать.

– Теперь буду знать, – огрызнулся Джек.

– А я поинтересней способ придумал. Снюхался я с одним парнем, он на заводе сейфы проверял. Так он в программу каждого сейфа заносил тайный код, по которому сейф открывался. А потом отслеживал, кому этот сейф продавался. Секешь? Мне оставалось только подобраться к сейфу, а это куда легче, чем вскрыть хороший сейф, не зная кода. Главное, что деньги и драгоценности в сейфе самые настоящие!

Громила загоготал. Его рассказ произвел на Джека сильное впечатление. Конечно, именно этого секрета ждут от него копы. Он им все расскажет и выйдет на свободу. Но… Уж больно идея хороша! А что, если впарить копам какую-нибудь муть, а идейку оставить себе – вдруг пригодится?! Но надо с громилой договориться, чтобы и он этой версии придерживался.

И Джек предложил громиле подумать на эту тему вместе. Громила одобрил план Джека, и они до обеда разрабатывали его. После обеда Джека вызвали на допрос. Но допроса не было. Ему надели наручники, затолкали в пикап и отвезли в тюрьму.

Джек не понимал, где же он прокололся. Он сделал все, что от него требовалось – разговорил бандита. Даже если копы прослушивали весь их разговор, то Джек всегда мог сказать, что его план был лишь для того, чтобы втереться в доверие к громиле и выпытать из него еще что-нибудь интересное. Но с ним даже не стали разговаривать. Такова благодарность.

Первым делом Джека отвели в кабинет начальника тюрьмы.

На этот раз начальник вел себя, как и положено начальнику, даже сесть не предложил.

– Ну и дурак же ты Говард!

– Не понимаю. Я сделал все, о чем меня просили. Этот бандит все рассказал.

– Вот я и говорю, что ты дурак! Какой бандит? Что рассказал?

Джек часто заморгал, как будто соринка попала в глаз. А начальник тюрьмы продолжал витийствовать:

– Ты что думаешь, тебя вот так сразу без подготовки, без проверки на серьезное задание отправят? Бандит, говоришь? Это ты про сержанта Смита? Бедняга с тобой в одной клетке пять дней промучился, изо всех сил старался, а ты завалился в последний момент.

Джек стоял, понурюсь. Ну почему он такой доверчивый? Ну, словно младенец.

– У тебя есть последний шанс выйти отсюда через восемь месяцев – молчать об этой истории.

– Я буду нем, как карась.

– Вот именно, как карась. А иначе потонешь в этом болоте. А дружкам скажешь, что косил под психа, но тебя разоблачили. Свободен!

Джека отконвоировали в его камеру, где он был встречен друзьями с такой сердечностью, что ему стало неловко за мечты поскорее избавиться от их общества.

Глава 8

После так глупо рухнувших надежд время для Джека тащилось еще медленнее, чем раньше. Свобода была так близка, Джек уже ощущал ее дыхание у себя на затылке, но… права Джулия, неустанно повторявшая, что Джек рожден для несчастья. Но как бы не плелось время для Джека, отмеряя положенный ему срок, оно имело конец, за который его придерживал начальник тюрьмы.

Джек понимал, что ему предстоит еще одна беседа с этим человеком, и она состоялась. В обмен за досрочное освобождение Джек обещал не распространяться об истории, приключившейся с ним в тюрьме. Выбора у него не имелось.

Наконец ворота тюрьмы распахнулись, и Джек оказался на свободе. Его подкинули до ближайшего городка, и там он сел на автобус до Сан-Мартини.

У него имелось достаточно времени, чтобы продумать план действий. Первый визит – к Патрисии. Вдруг крошка свободна, и он сможет обосноваться у нее? Полтора года от нее не было ни слуха, ни духа, но кто знает? Если Патрисия его не ждет, то придется унижаться перед Джулией и просить деньги в долг, чтобы снять какую-нибудь дешевую квартирку. Затем он поищет непыльную работу и рассчитается с ней. Если же и с Джулией номер не пройдет, то есть еще пара приятелей, но у них особо не разжиреешь.

Все-таки иногда судьба баловала Джека. Патрисия оказалась дома и встретила его с распростертыми объятиями. Джек мечтал об этой минуте так долго, что не позволил Патрисии принять душ.

Патрисия даром время не теряла: у нее появился серьезный ухажер – Мартин Джейкс, врач-анестезиолог. Он даже сделал Патрисии предложение. Мартин уже был дважды женат и имел взрослого сына и дочь-тинейджера.

– Конечно, выходи! – сказал Джек, когда Патрисия поведала ему о своих сомнениях.

– Я ему в дочери гожусь!

– Ерунда, ведь у тебя есть я, – заверил Патрисию Джек и получил подушкой по голове.

– Я же с тобой серьезно советуюсь, а ты?

– Я тоже серьезно. Мужья приходят и уходят, а друзья остаются.

– От такого друга как ты есть лишь один прок!

– Для всего остального и существуют мужья!

Патрисия фыркнула и указательным пальцем поддела Джека под подбородок.

– Для чего существуют мужья, я спрошу у Джулии, – расхохоталась она.

Джек хотел обидеться, но быстро раздумал.

– Ладно, Джек, поживи у меня неделю, я скажу Мартину, что ты мой брат.

– Ты спятила, крошка, я же белый!

– М-да. Ну не подумала я. Расовые предрассудки! – Патрисия потрепала Джека по щеке. – Мартин без звонка у меня не появляется. Если что, погуляешь где-нибудь. А вещей у тебя нет.

– Найду, где жить, заберу вещи у Джулии. Мне надо ее навестить, у меня же нет ни гроша.

– Ты знаешь, тут я ничем помочь тебе не могу.

Утром они с трудом проснулись. Осеннее солнце, пробившееся сквозь занавески, рисовало затейливые узоры на переплетенных ногах Патрисии и Джека. Зазвенел будильник.

В прачечной утюг скучал по Патрисии и оставался холоден до ее прихода. Он привык к ее черным нежным рукам и с нетерпением ждал ее появления. Патрисия принадлежала ему пять часов в день, получая за свои услуги четыреста долларов в неделю, лучшую часть которых сжирала аренда миниатюрной квартирки.

Патрисия дала Джеку немного денег, и он мог позволить себе добраться до дома Джулии на такси. Но стояла отличная погода, на солнце было даже жарко, и Джеку захотелось размяться, а заодно пройтись по городу, в котором он отсутствовал почти два года. Беседы с сержантом Смитом в счет не шли.

Джек вышагивал по узким тротуарам, дышал полной грудью, вертел головой, мурлыкал мотивчик, прилипший к нему в тюрьме, и широко улыбался каждому встречному. Люди, как бы они не спешили на работу, отвечали ему столь же дружелюбной улыбкой.

Он наслаждался жизнью.

Дорога заняла почти полтора часа. Джек выбрал не самый короткий путь. Он прошел маршрутом, по которому проезжал много раз, возвращаясь от Патрисии домой. Ему показалось, что город стал чище и приветливее. Он поймал себя на грустной мысли, что жизнь продолжалась и без него…

Джулия оказалась дома. Она впустила Джека и усадила его в холле, а сама удалилась на десять минут в спальню, чтобы облачиться в деловой костюм. Демонстративно.

Усидеть десять минут на одном месте Джек не мог. Он принялся расхаживать по холлу. В нем почти ничего не изменилось: искусственный ковер на полу, столик с пишущей машинкой – рабочий уголок Джулии, обшарпанный диван, на котором любила валяться Джулия. Только исчез столик из-под телевизора, а сам телевизор переехал на сейф. Дверца сейфа была закрыта. Это привлекло внимание Джека, так как обычно они оставляли дверцу приоткрытой, чтобы в нем не застоялся воздух. Так велел хозяин квартиры.

Джек приблизился к сейфу и подергал за ручку: сейф был заперт. Это необычайно заинтересовало Джека. Он снова уселся на диван и засвистел. Но тут в холл вошла Джулия.

– Не свисти, Джек, денег не будет.

– Не каркай! – усмехнулся он, но тут же посерьезнел: Джулия попала в самую точку.

– Что скажешь? Зачем пожаловал? – холодно спросила она. – Я собиралась навестить маму, а теперь из-за тебя мне придется отложить поездку на неделю: у меня есть время только по вторникам.

– Чем ты так занята? – скорее, из вежливости, чем из любопытства, спросил Джек.

– Я записалась на курс психологии в университете.

– Полезное занятие, – безразлично сказал Джек.

– Выкладывай… А… хочешь забрать свои шмотки?

– Нет. Потерпи еще немного. Мне надо подыскать жилье.

– Поторопись. Мне уже надоело терпеть в квартире твое барахло.

– Я только вчера освободился.

Фраза получилась двусмысленной, и Джулия рассмеялась.

Они еще поговорили немного о пустяках. Джек пытался разжалобить Джулию рассказами о своих тюремных невзгодах, большую часть из которых он выдумывал на ходу. Джулия слушала с интересом. И даже делала пометки в блокноте, куда по обыкновению заносила интересные мысли и целые фразы, пришедшие ей на ум.

В конце концов, Джек решился.

– Послушай, Джулия, ты не могла бы одолжить мне немного денег, чтобы я мог снять квартиру?

Джулия отложила в сторону блокнот и приняла серьезный вид. Она не спешила с ответом: чувствовалось, что в ней происходит борьба. Победил здравый смысл.

– Но ведь ты, Джек Говард, никогда не вернешь мне долг, ты просто не сможешь этого сделать!

– Я устроюсь на работу и все верну тебе.

– Не смеши меня, Джек. Про работу заливай своей чернозадой подружке! Может она подаст тебе.

– У нее нет денег.

– Ага, так ты уже к ней наведался! Послушай, Джек, если бы у тебя была работа, я б еще подумала. А так… Я как предчувствовала, почти все сбережения вложила в накопительную программу, и их невозможно снять, когда мне, а точнее, тебе заблагорассудится.

Джек покинул Джулию раздраженным. Только зря потратил время. Ясно, что Джулия никогда не простит ему историю с ее романом. Джек поплелся на Филдс-стрит пешком: деньги следовало экономить.

Патрисия уже была дома: в прачечной отключили подачу электричества, утюг временно охладел к ней и отпустил домой.

Еще пару дней Джек бродил по улицам, изучая объявления на стенах, предлагал свои услуги на бензозаправках, в закусочных, в мастерских. Но везде его вежливо просили зайти через неделю или через месяц. Идти на биржу труда он не хотел. Там бы его направили на стройку, а Джек боялся высоты.

На третий день Джек вернулся домой, по-прежнему не найдя работы, и не застал Патрисию. Она пришла спустя полчаса в прекрасном расположении духа.

– Мартин пригласил меня на ленч, он отвез меня в ресторан, который держит его приятель, и накормил осьминогом. Я приняла его предложение, – без умолку тараторила Патрисия.

– Ты хочешь сказать, что согласилась выйти замуж за Мартина?

– Да. Он хотел отвезти меня к себе, но тут позвонили из больницы. Что-то у них стряслось, и Мартина срочно вызвали.

– Как мне повезло, – сказал Джек, прижимая Патрисию к себе.

– Подожди, я приму душ, – выскользнула из его объятий Патрисия.

Стоило Патрисии выйти из ванной, как Джек подхватил ее на руки и отнес в спальню.

* * *

Доктора Джейкса ценили на работе. Хороший специалист, коммуникабельный безотказный работник. Весь женский медперсонал больницы заглядывался на него: высокий, статный, всегда подтянутый мужчина. И два неудачных брака за плечами… Но Джейкс не терял надежды. С Патрисией он надеялся дожить до глубокой старости. Эта веселая девочка воскрешала в нем молодость, с которой он преждевременно простился лет десять назад. А сегодня она дала ему согласие. Жаль, что у сменщика заболела жена, и он не пришел на работу. Испортил ему такой день.

Но долго переживать доктору Джейксу не пришлось. Хоть и с двухчасовым опозданием Скотт Хейнесс явился в больницу: жене стало легче, и он смог оставить ее одну дома. Мартин радостно пожал Скотту руку, снял халат и помчался за Патрисией.

По дороге он купил роскошный букет белых роз и бутылку шампанского. Ему удалось припарковаться возле дома Патрисии, и он поднялся на третий этаж, держа в руках букет и шампанское. Ему хотелось сделать Патрисии сюрприз. Он не стал звонить, а попробовал локтем надавить на дверную ручку. Дверь поддалась. Мартин Джейкс прошел в холл.

В холле царил беспорядок. Вещи валялись, как попало. Последний раз, когда Мартин был здесь, все сверкало, и чувствовалась рука хозяйки. Со стороны спальни доносились какие-то звуки, похожие на стоны, которых Мартин наслышался в своей жизни. Он на цыпочках подошел к приоткрытой двери и просунул в дверной проем голову.

Его подруга оседлала какого-то мужика – Мартин мог разглядеть лишь его волосатые ноги. Она, запрокинув голову и постанывая, выписывала умопомрачительные кренделя своим аппетитным задом. От такого зрелища бедный Мартин остолбенел, руки разжались, и сначала белые розы украсили каменный пол, а затем бутылка шампанского с жутким грохотом разлетелась на мелкие осколки, окатив Мартина до колена.

Но ничто не могло спустить любовников на грешную землю: они достигли той стадии совместного полета, откуда возврата уже нет. А когда они пришли в себя, Мартин сидел за рулем своей машины, выжидая, когда руки перестанут дрожать. Еще одной иллюзии пришел конец.

Глава 9

– Что это было? – спросила Патрисия, когда к ней вернулось дыхание.

– И чем это пахнет? – вопросом ответил Джек, приподнимаясь на локтях. – Откуда эти цветы?

Патрисия оперлась рукой о грудь Джека и села, свесив с кровати ноги. Нащупав тапки, она встала и подошла к охапке роз, плавающей в луже, источающей приятный запах. Патрисия принюхалась.

– Шампанское, – определила она. – Значит, это был Мартин… Проклятье! Я убью тебя, Джек!

Она и вправду накинулась на него с кулаками. Не ожидавший нападения Джек, пропустил пару тумаков, но сумел увернуться от остальных, перекатываясь на кровати. В конце концов, он ухватил Патрисию за руку и рывком повалил на кровать, а затем всем своим весом погасил ее атакующий пыл.

– Что я буду теперь делать? – вопила она. – Он ни за что не простит меня! Можно и не пытаться!

– Найдешь другого, – с циничной улыбкой предсказал Джек, вызвав у Патрисии последний всплеск агрессивности.

– Ты еще скажи, что у меня есть ты! Лоботряс несчастный!

– Погоди, Патрисия, не шуми. У меня есть план.

– У него есть план! – не унималась Патрисия. – Скажите на милость! По тюрьме заскучал?

– Прекрати истерику и выслушай, – рявкнул Джек, и это подействовало. Патрисия попричитала еще немного в подушку и успокоилась.

– Какой банк на этот раз? – всхлипывая, спросила она.

– У Джулии дома стоит сейф.

– О боже. Джек, ты неисправим.

– Раньше сейф был всегда открыт. Иногда мы складывали в него грязное белье, чтоб даром место не пропадало. Но никогда его не запирали. Никогда. А сейчас он заперт. Возможно, у Джулии завелись какие-то драгоценности. В конце концов, я, как бывший муж, имею право…

– Ограбить свою бывшую жену, – закончила за Джека Патрисия.

– Зачем так грубо? Просто позаимствовать часть. Ведь она выставила меня на улицу без гроша в кармане.

– Ну, в этом она абсолютно права.

– Женская солидарность.

– Ты собираешься взломать сейф?

– У меня есть ключ.

– Откуда он у тебя?

– Ты меня недооцениваешь. Я давно сделал копии ключей от сейфа и квартиры. Я человек предусмотрительный.

– И где ты их хранил все это время?

– Не догадываешься?

– В кармане?

Джек рассмеялся.

– У тебя, дорогая. На самой верхней полке в шкафу, под бумагой.

– Я потрясена, Джек. Выходит, я соучастница.

– Пока нет. Но во вторник, когда Джулия отправится навещать мою бывшую тещу, станешь.

– Только этого мне недоставало! Я не достойна своих предков!

– Своих предков? Рабов?

– Если хочешь знать, Джек, мой прапрадед Джереми был рабовладельцем!

– Не знал, что в твоих жилах течет и белая кровь!

– В моих жилах течет только черная кровь, хотя она такая же красная как у тебя! – гордо заявила Патрисия, натягивая на себя тренировочный костюм.

– Понял. А рабы были белые? – с издевкой спросил Джек.

– Мой прапрадед был рабом у Стэнфордов. Наша семейная легенда гласит, что он спас жизнь своему хозяину на охоте, рискуя своей. Правда, уже через несколько месяцев Стэнфорд-старший скончался от банальной лихорадки. Перед смертью он поделил свое имущество поровну между своим единственным сыном и Джереми и даровал моему предку свободу. Конечно, младший Стэнфорд мог запросто разделаться с ним, но он любил своего отца и чтил его волю. Более того, он согласился продать Джереми свою половину усадьбы со всеми рабами. А их было несколько десятков. Но Джереми не зря считали умным. Он понимал, что если все это вылезет наружу, ему конец. Представляешь, он нанял Стэнфорда в качестве исполняющего обязанности рабовладельца и платил ему жалованье! Он платил жалованье и своим рабам. В итоге, когда с рабством было покончено, у его бывших рабов скопился небольшой стартовый капитал, и кое-кто из них смог открыть свою лавку или мастерскую!

– Неужели никто из соседей Стэнфорда ничего не учуял или сам Стэнфорд не проболтался?

– Стэнфорд держал язык за зубами: ведь и ему бы не поздоровилось. Но слушок пошел, и несколько раз на усадьбу устраивался налет. Но ведь Джереми с семьей продолжал жить в своей лачуге, а Стэнфорд занимал всю усадьбу. Так что налетчики быстро убеждались в необоснованности слухов и даже приносили Стэнфорду свои извинения.

– Замечательная рождественская история! Джулия бы сделала из нее роман.

– Возможно, в этой истории есть немного выдумки. Но дыма без огня не бывает. Когда-нибудь я расскажу ее своим внукам.

* * *

Во вторник утром Джек взял такси и добрался до Чайна-тауна. С уличного автомата он набрал номер телефона Джулии и убедился, что ее нет дома. Беспечной походкой он направился к своему прошлому обиталищу.

На всякий случай Джек позвонил. Подождав минуту, он открыл дверь ключом. В квартире было неприбрано: видимо, Джулия очень спешила к миссис Лестер. Но Джека ничего не интересовало, кроме сейфа. Он вспомнил историю, которую ему наплел сержант Смит, и фыркнул.

Джек мысленно поблагодарил Всевышнего за то, что сейф древней конструкции и не запирается шифром. Иначе проникнуть в него он бы не сумел, даже и не пытался бы. Нет, Джек бы обязательно попытался! Он ведь знал любимые словечки Джулии, дату и место ее рождения – так что вполне мог попробовать подобрать нужный код. Но сейф был времен Фрэнка Каупервуда и запирался обычным ключом.

Джек без труда открыл сейф. Его взору представилось грустное зрелище: стопка из шести-семи пухлых канцелярских папок и… больше ничего!

– Будь я проклят! – рассердился на себя Джек.

Он снял сверху папку и инстинктивно попытался сдуть с нее пыль. Но пыли не оказалось. Он развязал тесемки и открыл папку. Сотни три отпечатанных страниц – роман Джулии Лестер «Голос крови». Джек уселся на диван и погрузился в чтение. Убийство произошло уже на одиннадцатой странице, а это не соответствовало интересам Джека.

Убить человека Джек не мог. Он не мог убить никого. Сама идея убийства претила ему. Панический ужас охватывал его при виде крови. Как-то его обожаемая четырехлетняя сестренка Беренис порезала палец. Ее и без того большие голубые глаза сделались огромными: она с ужасом и любопытством вперемешку наблюдала, как из ее задранного вверх среднего пальчика медленно вытекает красный ручеек. Джеку было на два года больше, и он при этом зрелище бухнулся в обморок. Бедная мама не знала, за какое дитя раньше хвататься.

Он аккуратно сложил страницы, завязал папку бантиком и водрузил на место.

– Черт побери! Какого черта она хранит свою писанину запертой в сейфе! Неужели она воображает, что это так ценно? – спросил Джек, по-видимому, у сейфа.

Сейф в ответ возмущенно скрипнул.

Джек вытащил наугад еще одну папку из середины стопки и вернулся на диван. Ему в руки попал роман «Жизнь и приключения Патрисии Иствуд». Джек хмыкнул, ведь Джулия не знала имени его подружки. Он стал читать. Поначалу было скучно. Действие разворачивалось медленно, а затем у главной героини начались проблемы. Литературное произведение не может обойтись без проблем. Иначе кто же станет его читать? С этого момента роман полностью захватил Джека. Он утратил счет времени и забыл, ради чего пришел сюда. Джек взглянул на часы, когда в конце первой части Патрисия Иствуд рассталась со своим женихом. Еще пара часов, и Джулия может вернуться.

Он достал из кармана припасенный заранее непрозрачный полиэтиленовый мешок, положил в него папку и стал припоминать в Чайна-тауне фотоателье, где можно было снять копию с документов. Он запер сейф и квартиру и отправился на поиски. Ему удалось быстро найти нужную лавку. Поторговавшись, он получил скидку при условии, что справится с копировальным устройством самостоятельно. На середине работы кончилась бумага, и круглолицый китаец с ущербной бородкой принес ему еще пачку. Работа отняла с полчаса, и Джек поспешил обратно. Он сунул папку с романом на место.

Наскоро просмотрев названия других романов, он запер сейф, предварительно убедившись, что стопка уложена аккуратно и не выдаст его вероломного вторжения. Ему хотелось вернуться сюда при первой же возможности: названия романов заинтриговали его. Все они намекали на тайну, но не выдавали ее.

Он возвращался пешком. По дороге он сделал несколько передышек – заходил в скверики и усаживался на пустовавшие скамейки. Ему не терпелось узнать о приключениях Патрисии Иствуд. Чем дальше развивались события, тем отчетливее Джек представлял свою Патрисию, Патрисию Робертс, на месте Патрисии Иствуд.

Но как ему убедить Патрисию, эту горделивую барышню, кичащуюся своим предком, несмотря на цвет кожи, бывшим рабовладельцем? Деньги и только деньги. Ведь не любовь же толкнула ее в объятия Мартина Джейкса? К тому же этот докторишка не был сказочно богат. Значит, много денег не потребуется.

Выстраивая планы на будущее, Джек незаметно добрался до Филдс-стрит. Он решил отложить разговор с Патрисией: ему хотелось сначала дочитать роман до конца.

Глава 10

Патрисия не поверила Джеку и даже вытряхнула содержимое полиэтиленового пакета, чтобы убедиться, что Джек не пытается утаить от нее драгоценности бывшей жены. Пачку машинописного текста она с презрением швырнула на стол.

– Ты хочешь меня убедить, что она собирает макулатуру и хранит ее в запертом сейфе? Тебе не удастся меня провести! – в ее голосе проскальзнули угрожающие нотки.

– Пэт, ты же знаешь, Джулия писательница, и ее романы для нее представляют ценность. Она всегда говорила мне, что относится к своим рассказам, как к собственным детям. Что же говорить о романах?

– Но какого дьявола ты это приволок?

– Я снял копию. Я тебе все объясню потом.

Любопытство восторжествовало, и Патрисия немного успокоилась. Чтобы переключить ее внимание, Джек спросил:

– Как поживает доктор Джейкс? Ты не пыталась помириться с ним?

Ее внимание переключилось, но не на Мартина, а на него. Гнев охватил Патрисию, и она вновь налетела на Джека с кулаками. Когда-то он любил смотреть боксерские поединки и помнил прием, которым пользовались обессилевшие боксеры: они из последних сил обнимали противника, мешая ему работать кулаками. Джек крепко обхватил Патрисию, и она извивалась как удав на сковородке, пока силы не покинули ее. Джек аккуратно опустил Патрисию на диван.

– Я звонила ему на работу, но он через медсестру передал, чтобы я больше не звонила. Тебе говорили, что ты мерзавец, Джек? Или ты сам это знаешь?

– Успокойся, все будет хорошо.

Патрисия не поверила, но оставила его в покое.

Через два дня, дочитав роман Джулии и продумав план действий, Джек решил выложить карты на стол.

– Ты должна прочитать этот роман! – заявил Джек Патрисии, когда та вернулась с работы.

– Я еще не сошла с ума, – ответила Патрисия, усаживаясь перед телевизором. – Если этот роман заслуживает внимания, то по нему снимут фильм или даже сериал. И все дело займет час-другой. А чтобы прочитать все это, мне понадобится месяц!

Ответ Патрисии не явился неожиданным для Джека. Он и не предполагал, что она послушно примется за чтение.

– Но мы не можем ждать несколько лет. Даже месяц – это слишком.

– Мы? – удивилась Патрисия.

– Именно, мы, дорогая! Если ты оторвешься от телевизора, то я за десять минут изложу тебе суть романа.

– Ты зануда, Джек, но я ничего не могу поделать со своим любопытством. – Патрисия выключила звук, но и после этого какие-то люди на экране телевизора все еще молча и увлеченно размахивали руками.

– Я не собираюсь пересказывать тебе весь роман, только расскажу главную идею.

– Ладно. Я дождусь экранизации.

– Так вот. Одна девушка поругалась со своим женихом…

– Ты вздумал издеваться надо мной? – Патрисия вскочила с дивана и стала искать подходящий предмет, чтобы запустить им в Джека.

– Нет! Сядь же. Именно это происходит с героиней, и я не виноват, что она тоже рассталась с женихом.

– А кто, по-твоему, виноват? – грозно спросила Патрисия.

– Она сама. Просто он ей разонравился. Это не важно. Кстати, ее зовут Патрисия.

– У твоей бывшей женушки просто пророческий дар.

– Так вот, у Патрисии с женихом был договор, по которому Патрисия должна была уплатить десять тысяч баксов в случае разрыва помолвки. Для нее это большие деньги, и взять их было негде. Жених же уперся и требовал деньги. В этот момент она познакомилась с богатым человеком, который, узнав о ее проблеме, просто выписал чек на имя жениха. Она была очень благодарна ему, но он не нравился ей как мужчина. Все-таки она отблагодарила его, но дала понять, что их роман не имеет продолжения.

– Одобряю, – вставила Патрисия. – Я поступила бы также.

– А потом Патрисия задумалась. То, что так легко получилось у нее один раз, почему бы не проделать еще и еще?

– Замечательная идея, и я начинаю догадываться, для чего ты все это мне рассказываешь.

– Ты умница.

– А теперь скажи мне, Джек, сколько ей дали?

– Ты чего, Пэт?! Она не нарушала никаких законов. Ей мужчины добровольно дарили деньги. Но кончила она действительно плохо. Ну, не так плохо, как ты думаешь. Просто ей пришлось выйти замуж за одного старикана, который отвалил ей десять тысяч, но заключил с ней договор на пятьдесят. Она пыталась увильнуть от договора, но у нее ничего не вышло. Тогда она попыталась скрыться, но старикану удалось разыскать ее. У нее не было денег откупиться от него.

– Но это не так страшно. Стариканы долго не живут.

– Ну, это как повезет. Ее старикан занимался спортом и собирался жить вечно.

– Так чем дело кончилось?

– Она убивает его.

– О, боже мой! И ты предлагаешь мне?..

– Я не предлагаю тебе никого убивать. Просто надо работать аккуратней. Какого черта она подписала договор на пятьдесят тысяч? Надо было оставить эту затею, как только старикан заговорил о договоре. Она совершила легкомысленный поступок, который потянул за собой все остальное.

– Предположим. А какова твоя роль?

– Я буду играть роль твоего жениха. Мы заключим с тобой договор. Как ты думаешь, может, стоит уменьшить сумму до пяти тысяч?

– Нет! Ее стоит увеличить! Пусть будет пятнадцать или даже двадцать тысяч!

Патрисия проглотила наживку.

– Превосходно! По десять тысяч каждому! – воскликнул Джек.

– Это грабеж, приятель! Только что ты предлагал мне брать за работу пять тысяч, а теперь ты хочешь десять себе.

– Просто, поровну – самый справедливый дележ.

– Особенно, когда другой делает всю работу. Нет, Джек. Тебе пять, а мне пятнадцать тысяч и ни цента меньше!

Джеку пришлось согласиться. Но он вытребовал, чтобы адвокату заплатила Патрисия. И все прочие расходы тоже ложились на нее. Патрисия поворчала, но согласилась: она-то знала о плачевном состоянии финансов своего дружка.

Они скрепили свой союз в постели, и Джеку пришло в голову, что когда-нибудь он принудит Патрисию выполнить их договор.

На следующий день они нанесли визит в адвокатскую контору. Джек знал адвоката, и тот согласился за пару сотен сверху проставить под договором дату трехмесячной давности. Сутулый крючкотвор окинул их ехидным взглядом поверх очков, едва держащихся на кончике хищного носа, и заверил подписи Джека и Патрисии. На прощание он пожелал им счастья и напомнил заповедь «Плодитесь и размножайтесь!». Чтобы доставить ему удовольствие, Джек и Патрисия поцеловались.

Теперь следовало приступить к поискам подходящего лоха. Так Патрисия и Джек называли между собой будущую жертву их заговора. Лучше всего было бы проникнуть в какой-нибудь клуб. Но все они либо представляли собой закрытые сообщества, либо требовали слишком большую плату за вступление.

Им подсказали ресторан, где меню было с двадцатипроцентной скидкой, но в вечерние часы за вход взималась плата в размере ста долларов. Первый раз они сходили туда вместе. Джек оказался неплохим учеником, и Патрисия научила его дергаться в такт музыке. Атмосфера в ресторане благоприятствовала знакомствам: музыка, танцы, заводной диск-жокей, какие-то конкурсы. Публика респектабельная – входная плата четко отсеивала случайных посетителей. Много одиноких мужчин.

Через несколько дней Патрисия отправилась в это заведение одна. А на третий вечер у нее появился постоянный кавалер: плотный негр лет сорока пяти, не пожелавший раскрыть свой род занятий и представившийся Джимми Кантреросом. Говорил он с легким испанским акцентом. Его родители были кубинскими эмигрантами.

Джимми Кантрерос принялся за дело со свойственной ему серьезностью. За две недели знакомства с ним Патрисия посетила больше выставок и музеев, чем за всю предыдущую жизнь. Она и не подозревала, что это может быть ей интересно. Джимми знал массу всяких забавных вещей и с удовольствием рассказывал их Патрисии. Он был очень заботлив и внимателен по отношению к ней. Ей нравилась его улыбка, не сходившая с лица, и цвет кожи – намного светлее, чем у нее.

Джек торопил Патрисию – ему не терпелось проверить идею Джулии на практике. Наконец Патрисия согласилась, что пришло время действовать. Вечером она обедала с Джимом.

Она пришла на свидание с постной физиономией, на что Джимми не мог не обратить внимания.

– Тебя сегодня не узнать. Где та веселая девушка, с которой я привык общаться? – спросил он.

– У меня проблемы.

– Я могу чем помочь?

– Не знаю даже. Мой бывший жених, помнишь, я тебе рассказывала?

Кантрерос кивнул.

– Он требует от меня денег.

– За что? С какой стати?

– По договору. При обручении мы подписали договор.

– И сколько ты ему должна?

– Двадцать тысяч, – сказала Патрисия и зарыдала.

– Да, это не шутки. Но настоящий мужчина не стал бы требовать деньги, даже при наличии договора. Ты права, что оставила его.

– Я передумала выходить за него замуж, а он прежде, чем смирился с этим, дважды поколотил меня, – для пущей убедительности соврала Патрисия.

Ученые подсчитали, что среднестатистический человек двести раз в день говорит неправду. В этот вечер Патрисия явно перестаралась.

– Я бы хотел потолковать с этим парнем. Не могла бы ты пригласить его, скажем, завтра вечерком в сквер на Маркет-стрит?

– Я попытаюсь, – пообещала Патрисия и всхлипнула.

Джек удивился желанию Джимми. Он рассчитывал, что тот ограничится изучением договора, а Кантрерос даже не поинтересовался им. Джеку давно хотелось взглянуть на своего мнимого «соперника», так что он колебался не слишком долго.

Джек пришел вовремя. Патрисия и Джим Кантрерос уже поджидали его у входа в сквер. Кантрерос правой рукой ухватил Джека за галстук, а левой расквасил ему нос. Галстук натянулся, но выдержал натяжение. Вторым ударом Джим заехал Джеку в челюсть и отпустил галстук. Джек рухнул наземь. Вокруг стали собираться зеваки.

– Пойдем, дорогая. Я думаю, что был достаточно доходчив. Не думаю, что этот парень посмеет еще раз заговорить о деньгах.

Джим взял Патрисию под руку, и они скрылись с места происшествия.

Какой-то парень помог Джеку подняться. Нос кровоточил, и Джек приложил к нему носовой платок. Говорить он не мог, так как любое движение челюстью оборачивалось пронзительной болью. Случайно оказавшийся среди зевак врач пощупал челюсть Джека и заверил, что перелома нет, но вполне возможна трещина. Ему лучше обратиться в свою поликлинику и недели три ограничиться жидкой пищей. Кто-то остановил такси, и Джек отправился домой залечивать раны.

Патрисия не вернулась домой. На следующий день она позвонила Джеку и сказала, что Джим Кантрерос сделал ей предложение, и она приняла его. Она надеется, что Джек поймет ее, а в качестве компенсации поживет в ее квартире еще пару месяцев, за которые все равно уже уплачено.

Джек ее понял, и компенсация его устроила: дармовая крыша над головой ему не помешает. Пусть даже на два месяца. Это больше, чем ничего.

Глава 11

Две недели Джек просидел на диете: варил себе каши из разных круп, которые обнаружил в запасниках Патрисии, покупал творог в лавке рядом с домом, пару раз побаловал себя картофельным пюре. Челюсть болела уже меньше, и, чтобы ее разработать, Джек распевал блатные песни из тюремного репертуара.

Заняться ему было нечем. Единственной книгой в доме у Патрисии оказалась Библия. Никакого желания ее читать у Джека не было, скорее он стал бы смотреть телевизор. На третий день вынужденного домашнего ареста он вспомнил о библиотеке. Он честно признался самому себе, что ему хочется увидеть Мари. А книги – это хороший предлог.

Но Мари уже не работала в библиотеке, а поинтересоваться ее судьбой Джек постеснялся: челюсть не позволяла ему сколь-нибудь пространно изъясняться. Он написал на листке бумаги название книги, и ему принесли «Финансиста». Он полистал его с полчаса и захлопнул. Разбираться в тонкостях финансовых дел полуторавековой давности теперь ему было скучно.

Он вышел из библиотеки, закутался в плащ, втянув руки в рукава. С океана тянуло сильным холодным ветром. Джек поежился и ускорил шаг. По дороге домой он думал о грустном. Патрисия оставила его, и с этим следовало смириться как с неизбежным. От женщины ничего другого не следовало и ожидать. Рано или поздно это должно было случиться. Еще хорошо, что она не вышвырнула его на улицу, и у него есть два месяца, где жить.

Тут его посетила неожиданная мысль: ведь в его руках договор! А что, если и вправду потребовать с Патрисии отступные? Ну, может, не двадцать тысяч, а хотя бы пять. Ведь это его недополученная прибыль!

Джек заглянул к адвокату, заверившему их договор. Услышав о чем речь, крючкотвор ссутулился еще больше: еще немного и он достал бы носом бумаги, завалившие весь стол. Он почесал карандашом за ухом и объяснил Джеку, что у него нет шансов получить что-нибудь через суд. Любой адвокат легко добьется признания их договора недействительным из-за расхождения в датах. Ведь если Патрисию прижать к стенке, она все расскажет. Его единственный шанс заключается в том, что она испугается и выплатит ему компромиссную сумму, чтобы избежать разбирательства в суде. Но Джек знал, что и этого шанса у него нет: Патрисия не испугается. Боль в челюсти была убедительней, чем доводы адвоката.

У него остались сомнения. Джеку было ясно, что адвокат опасался огласки махинации с датой, но, в то же время, его доводы звучали логично. Но обращаться к другому адвокату Джеку не хотелось.

По пути домой он подумал о Джулии. На какой-то миг ему захотелось пойти к ней и бухнуться на колени. Унижение он бы пережил. Но он прекрасно понимал, что на прощение нет ни единого шанса. Скорее он выиграет в лотерее, чем разжалобит Джулию. Джек вспомнил про стопку ее романов. Но что ему с того? Ведь он теперь на заметке у полиции, и случись что наподобие преступлений, выдуманных Джулией, она бы первая донесла на него. А уж та достанет его из-под земли.

Пока ученые спорят о возможности добычи энергии из вакуума, некоторые индивидуумы наловчились извлекать идеи из ничего. А как иначе рождаются идеи? Ведь Джек всего секунду назад не имел представления, чем ему заняться, но вот секунда прошла, и он готов кричать на всю улицу: «Эврика!» А ведь все так просто: в тюрьме Джек обзавелся друзьями – он поделится с ними разработками Джулии, а те возьмут его в долю! Доверять им можно, все как на подбор честные малые, да и Джек удовольствуется десятью процентами и символической суммой в качестве задатка.

В ближайший вторник с раннего утра Джек установил слежку за домом Джулии. Он прождал до одиннадцати, промерз, но Джулия так и не вышла.

Еще одну неделю Джек провел в мечтах. Чтобы уж совсем не терять время, он однажды вечером добрался до бара на Алабама-стрит, где надеялся застать Коротышку. Этот мексиканец промышлял мелким воровством, и был пойман с поличным. Он освободился на месяц раньше Джека и на прощание сказал, что если что, его всегда можно найти в «Дряхлой лошади».

Диего Баррос, прозванный Коротышкой за свой рост, превышающий шесть футов и два дюйма, оказался на месте. Он долго и радостно тряс руку Джеку. Джек не собирался раньше времени раскрывать карты – он просто хотел убедиться, что может в любой момент разыскать Коротышку. Он угостил мексиканца выпивкой, поспрашивал об общих знакомых, а затем оставил того допивать виски в одиночестве, пообещав появиться здесь как-нибудь еще.

В следующий вторник Джеку сопутствовала удача. В восемь утра Джулия вышла из дома, прошла пару шагов, на секунду приостановилась, а затем вернулась обратно: судя по всему, она что-то оставила дома. Через минуту она появилась вновь, нажала на кнопку электронного ключа, и ее форд отозвался условленным свистом.

Джек внимательно следил за происходящим из телефонной будки, делая вид, что разговаривает по телефону. Он не узнал свой форд, так как Джулия перекрасила его в «металлик». Когда машина скрылась за углом, Джек повесил трубку, натянул резиновые перчатки и спокойным уверенным шагом направился на дело.

Он не планировал снимать копии со всех романов: на это у него просто не хватало денег. Он собирался хорошо полистать их и выбрать один. У него не было уверенности, что Джулия уехала навещать свою мать, а не отправилась по каким-то своим делам. Так что ему следовало поторапливаться.

Джек извлек из сейфа вторую сверху папку, разместился поудобнее на диване, развязал тесемки и достал рукопись. Он раскрыл ее наугад и начал читать.

«Доктор археологии Эммануэль Каспар снял очки. Он сделал это вовремя. Они уже перевалили через горбинку его семитского носа и скользили под откос. Я из последних сил сдерживался, чтобы не поправить их, и это мешало мне сосредоточиться на словах профессора. Каспар увлекся и принялся читать мне лекцию».

Для Джека этого было достаточно, чтобы вообразить, что ждет читателя дальше. Он неплохо изучил приемы Джулии и не сомневался, что если на первых страницах появляется доктор археологии, то речь пойдет о грабителях-гробокапателях. Не исключено, что и сам доктор не без греха. Джек призадумался. А может, это и не такая плохая идея? По крайней мере, можно рассчитывать, что ограбленные покойники не подадут жалобу в полицию. Да и занятие это не требует большого умственного напряжения, так что оно вполне по силам Коротышке.

Джек сунул рукопись в мешок вместе с папкой и на всякий случай запер сейф. Если Джулия вернется, то он придумает повод для визита, и грабеж средь бела дня останется незамеченным.

Предосторожности оказались излишними: появившись через час перед дверью, Джек с полминуты жал кнопку звонка, а затем воспользовался ключом. Он вернул папку в сейф и посмотрел на часы. Если Джулия уехала к миссис Лестер, то у него еще есть три часа. Стоит рискнуть. В крайнем случае, он вернет папки немного позже. Вряд ли Джулия проверяет содержимое сейфа ежедневно.

Он вытащил сразу две папки, запихал их в мешок, а затем запер сейф. По дороге в контору китайца Джек пересчитал наличность. На две рукописи не хватит. Он решил снять копии только с нечетных страниц.

Истратив все деньги, Джек вернулся и спрятал папки в сейф. Он вспомнил, как Джулия поучала его: «Когда что-то берешь, клади на место!» и усмехнулся. Окинув холл беглым взглядом, он поправил покрывало на диване, еще раз усмехнулся и покинул место преступления.

Дома он сварил себе кофе, залез с ногами в кресло и укрылся пледом, верно хранившим запах любимых духов Патрисии. Но Джеку было не до сантиментов. Он приступил к чтению романа Джулии с первой страницы. Роман назывался «Геометрия». Более странное название трудно придумать. Он удивился, так как обычно Джулия находила красивые названия для своих произведений, хотя и считала, что каким бы удачным оно не оказалось, редактор захочет придумать что-нибудь свое.

События описывались от лица дальнего родственника доктора археологии Эммануэля Каспара. На какой-то семейной вечеринке он разговорился с ученым о теннисе и футболе. Когда все спортивные темы были исчерпаны, профессор рассказал Сэму Уоллесу о своей последней экспедиции. Он вел раскопки в пещере у подножия Монтебланко, невысокой горной гряды милях в двадцати от Сан-Мартини.

Как-то в их лагерь с гор спустились несколько индейцев. Они были настроены миролюбиво и просто полюбопытствовали, чем тут занимаются пришлые люди. Индейцы принадлежали к племени доманов, ведущих совершенно обособленный образ жизни. Эммануэль Каспар обратил внимание на обилие у них золотых украшений. Они почти не говорили по-английски. Лишь один из них, самый молодой, изъяснялся достаточно понятно и помогал сородичам во время разговора.

Каспар в шутку предложил поменять несколько банок кофе на индейские украшения. Индейцы оживленно обсудили предложение, а затем самый молодой пригласил Каспара подняться в их селение, прихватив кофе. Он предупредил археолога, что прежде, чем обмен состоится, ему предстоит пройти испытание.

После понятных колебаний Каспар обещал в ближайшее воскресенье прийти в селение индейцев. Самый молодой обещал зайти за ним, чтобы археологу не пришлось долго плутать по горам.

Арачен, так звали молодого индейца, спустился в лагерь археологов в воскресенье и сопроводил Каспара в селение. По дороге он рассказал, что Арачен на их языке означает Умник.

Обмен не состоялся. Каспар не смог пройти предложенное ему испытание, которое заключалось в решении… геометрической задачи! Оказывается, предки доманов достигли определенных высот в геометрии и оставили после себя несколько рукописей. У доманов существовал специально назначенный человек, хранивший рукописи и изучавший их, как священные тексты. Они содержали массу интересных задач, которые использовались в качестве тестов и испытаний. Доманы соглашались иметь дело только с теми инородцами, которые выдерживали испытание.

Каспар никогда не блистал в математике, тем более, в геометрии. Он не слишком расстроился, потерпев неудачу, и даже подарил одну банку кофе индейцам. В знак благодарности они размалевали его лицо зелеными полосами, которые ему удалось отмыть лишь через три дня.

Каспар преподнес эту историю Уоллесу, как смешной анекдот. Но Сэм решил извлечь из нее пользу. Сначала он хотел выяснить задание, с которым не справился Каспар, но, поразмыслив, решил не привлекать внимания профессора. Сэм организовал собственную экспедицию, точнее, нанял студента-математика, пообещав ему половину золотых гор. Они запаслись бижутерией и кофе и отправились в горы Монтебланко на поиски доманов. Они нашли их на вторую неделю поисков. В селение студенту предстояло войти одному, а Сэм должен был остаться ждать его немного ниже, поставив палатку на берегу ручья. Студент отправился на задание и пропал. Сэм ждал его несколько дней, пока у него не закончилась провизия. Подняться в индейское селение он не отважился. Он подумал, что студент решил «кинуть» его и спустился другим путем.

Вернувшись в Сан-Мартини, Сэм пришел домой к студенту. Ему открыла взволнованная мать, уже неделю не имевшая никаких сведений о сыне. Сэму пришлось рассказать ей об их путешествии, и она обратилась в полицию. Наряд полиции поднялся к доманам и выяснил, что студент справился с заданием и получил золото в обмен на кофе и безделушки, но… подарил свою добычу местной красавице, в которую влюбился с первого взгляда. Но даже, если бы он перерешал все геометрические задачи доманов, он не заполучил бы девушку: их закон запрещал выдавать девушек замуж за иноверцев, даже если их познания в геометрии находятся на должном уровне. В итоге, дождавшись безлунной ночи, студент сбежал со своею возлюбленной, ответившей ему любовью на любовь. Просто повесть о Ромео и Джульетте.

Дальнейшее Джека не интересовало. Он расстроился, так как от всего этого сильно попахивало вымыслом, и, похоже, поживиться ему тут нечем. Но Джулия не могла все это сочинить! Точнее, могла, но никогда так не поступала. В основе ее сюжетов, как правило, лежали подлинные факты. А если она выдумывала события, то описывала реальных людей и реальные места. Так она поступила с ограблением Дж. П. Морган Чейз Банка, хотя ни разу не упомянула его название. Но по описанию места Джек сразу сообразил, какой банк имела в виду Джулия.

Вполне можно было допустить, что в горах Монтебланко обитает затерянное племя индейцев, у которых полно золота. И тогда можно попытаться выменять его на побрякушки, как поступали еще конкистадоры. А вот насчет геометрии, это уж точно Джулия присочинила. И никто мучить Коротышку задачками не станет.

Глава 12

Коротышка аж привстал, завидев Джека и предвкушая дармовую выпивку. Покачиваясь, он энергично махал ему рукой, приглашая на свободное место за стойкой бара.

Джек потряс Коротышке руку, с сомнением заглянул в его мутные глаза, но все-таки заказал ему порцию виски с содовой. Коротышка растянул рот в улыбке, продемонстрировав недостаток дюжины зубов, и заявил другу, что он настоящий.

В целях конспирации Джек увел Коротышку в дальний угол зала и сел так, чтобы видеть всех присутствующих. Он хотел быть уверенным, что его слова попадут только в Коротышкины уши.

– Но виски ты получишь лишь тогда, когда выслушаешь меня.

Коротышка на пару секунд превратился в болванчика китайского производства – ради виски он был готов на все.

– Послушай, Диего, ты ведь родом из Мексики?

– Да. Я прожил там четырнадцать лучших лет моей жизни!

Он не спускал глаз с бокала, который Джек держал около себя. Он уже собирался пуститься в воспоминания детства, но Джек остановил его:

– Я слышал, что в Мексике много индейцев.

– Там, где жили мы, все были индейцами. Мы ничем от них не отличались. Все мои друзья, с которыми я днями гонял тряпичный мячик, носили косы и стреляли из лука.

– Отлично, Диего. Кажется, именно ты мне и нужен! – Джек прекрасно помнил рассказы Коротышки в камере, которую они долго делили с Барри Харпером и Бауэром по кличке Немец.

– Ты можешь рассчитывать на меня, – пообещал Коротышка, а его левая рука сократила вдвое расстояние до вожделенного бокала.

Джек сжалился над ним. Он сделал небольшой глоток и поставил бокал перед Диего. Коротышка немедленно сгреб его обеими руками и мощным глотком осушил наполовину.

– Ты должен пообещать мне, что все останется между нами и…

– Клянусь! – перебил его Коротышка и хлопнул себя по груди.

– И что ты пятую часть улова отстегнешь мне.

– Клянусь! – повторил Баррос. – Не сойти мне с этого места!

– Ну уж нет! Такая клятва не годится – ты ведь рад просидеть здесь всю жизнь! – усмехнулся Джек.

– Провалиться мне на этом месте!

– Вот это уже получше.

Джек рассказал Коротышке о таинственном племени индейцев, обитавшем в горах. Живой огонек интереса прорвался сквозь мутную пелену глаз Диего.

– Я найду с ними общий язык! – заверил он и для убедительности рыгнул.

Они хлопнули по рукам и приступили к разработке плана экспедиции. Джек обещал снабдить Коротышку провизией, рассчитывая на припасы Патрисии, а Диего взял на себя транспорт. У его сестры есть машина, и он позаимствует ее на денек. А побрякушки в избытке у его племянницы – она с удовольствием расстанется с ними за одно только обещание настоящего украшения.

Оставалось раздобыть теплую одежду: в горах по ночам было уже довольно холодно. Коротышка вспомнил о приятеле-альпинисте. Было решено, что на подготовку им хватит двух дней.

Все шло по плану. Диего разжился теплой альпинистской курткой и одолжил доживающий свой век «фиат» у сестры. Джек с сомнением оглядел машину. Ему казалось невероятным, что на такой рухляди можно подняться в горы. Она даже с горы не съедет. Но Диего заверил, что машина намного лучше, чем ее внешний вид. Джек, севший за руль, вынужден был признать правоту своего сообщника.

Через два с половиной часа они поднялись на перевал. Джек высадил Коротышку и развернул машину. Прежде, чем возвратиться в город, Джек решил полюбоваться горными пейзажами. Он вышел из машины и подошел к Коротышке, пристально рассматривавшему тропинку, по которой ему предстояло подняться на плато.

Джек проверил свой мобильный телефон и убедился, что они находятся вне зоны приема сигналов. Они это предвидели. На обратном пути Коротышке предстояло несколько миль пройти пешком прежде, чем позвонить Джеку. С сестрой Диего они договорились, что через несколько дней она снова одолжит машину Джеку.

Джек огляделся по сторонам. Вид с Монтебланко всем своим видом утверждал, что жизнь прекрасна, что ее следует ценить и наслаждаться каждым отпущенным мгновением. Но терять время не следовало. Джек хлопнул Коротышку по плечу, они обнялись, как недавно прощались в тюрьме, и Диего Баррос, чуть пригнувшись под тяжестью рюкзака, зашагал по пологой тропинке, плавно уводящей в горы.

Джек проводил его взглядом, а затем, мурлыча под нос песенку про марширующих святых, завел мотор и двинул машину вниз.

Через четыре дня в местном выпуске последних известий, Джек услышал о том, что в участок полиции явились четверо индейцев, принесших в гамаке труп человека, по виду мексиканца довольно высокого роста. Они с трудом объяснили, что нашли его умирающим от укуса змеи, и он испустил дух у них на глазах. Они продемонстрировали опухшую ранку на голени неизвестного. В соответствии с обычаями их племени душа человека, умершего от укуса змеи, становится советником всемогущего божества, и потому его тело должно быть захоронено с большими почестями. Но это относится лишь к индейцам их племени. Им неизвестно, чьим советником станет душа этого человека, но на всякий случай они решили вернуть тело городским властям. Документов при умершем не обнаружено. Зато в его рюкзаке найдена куча стеклянной бижутерии.

Джек от злости двинул по столу пультом управления так, что переключилась программа и по экрану заскользили фигуристы, исполняя пируэты произвольной программы. Джек, не терпевший произвол ни в чем, выключил телевизор.

* * *

Джулия отдыхала после экзамена по истории и основам психоанализа. Она редко смотрела телевизор, но сейчас ей хотелось расслабиться и отвлечься от архетипов, либидо и гештальтов. А телевизор – ящик, в который можно бездумно пялиться, – подходил для этого как нельзя лучше. Джулия плеснула кубинского рома в чашку с колумбийским кофе и, смакуя напиток, наслаждалась фигурным катанием. Французский дуэт покорил ее сердце. Она не знала фигуристов по именам, так как интересовалась фигурным катанием не более чем боксом или любым другим видом спорта. Лица французов светились радостью, и Джулия переняла их настроение. Ей хотелось танцевать. Она попыталась подняться из кресла, но потеряла равновесие и плюхнулась обратно: алкоголь действовал на нее очень быстро.

В перерыве она переключила программу, чтобы послушать новости. Индейцы с горного плато Монтебланко принесли в полицейский участок труп человека с мешком блестящих стекляшек в рюкзаке. Они с трудом говорили по-английски.

Монтебланко… Индейцы… Джулия насторожилась. Что делал этот человек с бижутерией в полумиле от индейского селения? А не хотел ли он порешать задачки по геометрии? Джулия горько усмехнулась. «Неужели это Джек?» – подумала она. Эта мысль все настойчивее овладевала ею. Но…

Джулия подошла к сейфу и отперла его. Рукопись «Геометрии» лежала на месте. Неужели это простое совпадение? Хотелось бы верить. Но нельзя исключить и другое. У Джека вполне могли сохраниться ключи от квартиры. Но ключ от сейфа? Они никогда не запирали его. Неужели Джек предвидел их разрыв и на всякий случай обзавелся дубликатами ключей? А она-то наивная, столько времени не решалась развестись с ним, полагая, что он без нее пропадет.

На ее глаза навернулись слезы. Потекла тушь. Джулия прошла в ванную и смыла макияж. Немного подумав, забралась под душ. Вода, пущенная под максимальным напором, не успевала попасть в сливное отверстие и заливала пол ванной, угрожая вырваться за ее пределы. Но Джулии было не до того. Перед ней стоял выбор: то ли попытаться разыскать Джека, то ли обратиться в полицию и предложить помощь в опознании. Второе выглядело привлекательнее, так как Джулия не имела понятия, где искать Джека. Можно было обратиться к Гонсалесу и выяснить адрес чернокожей подружки Джека, но нет никаких гарантий, что он живет у нее, ведь прошло столько времени.

Визит в полицию Джулия отложила на утро: тащиться туда на ночь глядя не хотелось. К тому же душ подействовал на нее усыпляющим образом. Джулия разделась и легла в постель. Она долго не могла уснуть. Какая-то компания разговаривала под окнами. Они не шумели, не кричали, но в вечерней тишине их голоса звучали словно рядом. Они разошлись лишь, когда Джулия созрела принять снотворное.

Она, наконец, уснула. Но ее сон продолжался не более часа. Что-то разбудило ее. Она еще не осознала полностью себя, когда какой-то шорох привлек ее внимание. Ей показалось, что кто-то открывает сейф. Она долго прислушивалась, а затем встала и на цыпочках подошла к двери, ведущей в холл, и приложила ухо к замочной скважине. Шорохи прекратились. Джулия набралась храбрости и открыла дверь.

В салоне стоял полумрак. Блики от уличных фонарей создавали причудливую черно-белую картину на потолке, напоминавшую штрих-код. Но даже такого освещения было достаточно, чтобы удостовериться, что в холле никого нет. Единственным местом, где можно укрыться, оставалось пространство за сейфом. Джулия не решилась приблизиться к сейфу и осторожно сделала пару шагов в сторону окна, откуда просматривался холл целиком. Боковым зрением она заметила легкое движение возле сейфа. Ее доброе сердце заколотилось и приготовилось выскочить из груди, а душа замешкалась, так и не решив, в какой пятке обрести спасительное убежище. Испуг длился не долее секунды: на стене справа от сейфа висело зеркало, шутки ради превратившее Джулию, одетую в белую ночную сорочку, в привидение.

Она дрожала от холода. Ледяной пол грозил ей простудой. Убедившись в своем полном одиночестве, Джулия закрыла выходную дверь на цепочку, чего не делала никогда ранее.

Она залезла под одеяла и принялась растирать окоченевшие пальцы ног. Ей удалось уснуть лишь после того, как снова начала ощущать ноги. Но теперь ей снились кошмары. Ее преследовали доманы во главе с индейцем, одетым в древнегреческий хитон. Ничем другим он не отличался от остальных преследователей. Пифагор, решила Джулия и нырнула в какой-то водоем. Вынырнуть она боялась, так как ее караулили вооруженные копьями индейцы. Ей ничего не оставалось, как проснуться. Оказалась, что она нырнула под одеяло, и ей не хватало воздуха.

Она встала, приоткрыла окно и раздвинула жалюзи. Ноябрьская ночь обдала ее холодом. Джулия легла в постель, когда окончательно замерзла. Но стоило ей прикрыть глаза, как из лакированной табакерки ручной работы выскочил Пифагор в темно-синем хитоне. Цвет хитона поразил ее так, как не смогли бы направленные на нее стрелы.

Джулия до этого никогда не видела цветных снов. Ей было известно, что цветные сны не к добру. Но не бежать же из-за такой ерунды к психоаналитику? Измучившись в конец, Джулия уснула и проснулась совершенно разбитой, будто и не спала вовсе.

Нужда в поездке в полицию отпала. И это было кстати. Вести машину в таком состоянии Джулия бы не решилась. Тяжелая голова, как после серьезной попойки – давно забытые ощущения. Руки тряслись в пляске святого Витта. Какая уж тут машина.

В новостях сообщили, что полиция выяснила, что тело принадлежит некоему Диего Барросу, известному полиции, как темная личность без определенных занятий. Но кто знает, может это подельник Джека?

Джулия порылась в телефонном справочнике и нашла телефон слесаря. Через час пришел молодой человек в грязной темно-синей робе, напомнившей ей Пифагоров хитон, и врезал во входную дверь еще один замок. Так будет спокойнее, решила Джулия.

Глава 13

События минувшего дня расшатали и без того слабые нервы Джулии. Она попыталась работать, но не смогла. Ее мысли разъезжались, как ноги впервые вставшего на коньки тинэйджера. Не выдавив из себя ни строчки, Джулия улеглась с книжкой на диван. Но даже «Голландская жена» Эрика МакКормака не захватила ее.

На Джулию накатил приступ одиночества. Последнее время это происходило не редко. В этом она не могла признаться даже Бетти, у которой от всех бед был один рецепт.

Бетти Хэмильтон меняла партнеров не реже, чем раз в два года, и убеждала Джулию в том, что современные мужчины очень быстро изнашиваются, а перелицовке не поддаются. У нее всегда был припасен кто-нибудь про запас. Бетти, обладавшая от природы большой душевной щедростью, не раз предлагала подруге поделиться с ней. Джулия наотрез отказывалась, и Бетти называла ее стойким оловянным солдатиком.

Джулия свято верила в сублимацию и со знанием дела использовала ее. Она пришла к выводу, что либидо и вдохновение – суть одно и то же. И это открытие пугало ее. Иногда ее охватывало вселенское отчаяние, и тогда она жаловалась матери. Стареющая миссис Маргарет Лестер, сохранившая ясный ум, но из-за болезни лишь иногда имевшая возможность проявлять его, помогала разобраться в происходящем с дочерью. Обжегшись на Джеке, Джулия подсознательно боится новых разочарований. Но это с неизбежностью приведет к разочарованию в самой себе. Этот порочный круг необходимо разорвать и как можно скорее. Самое интересное, что рецепт пожилой леди совпадал с рецептом Бетти с той лишь разницей, что умудренная жизненным опытом дама, не особо разбирая слова, сдабривала его хорошей порцией цинизма.

Джулия почувствовала, что не может оставаться наедине с собой, и ей срочно требуется общество. В подобных случаях она навещала Бетти.

Бетти оказалась дома. Она частенько брала работу на дом. Ее уютная трехкомнатная квартира идеально подходила для этого. Сосредоточиться здесь над редакторской правкой было намного легче, чем в холодном офисе редакции. Поначалу главный редактор отнесся с сомнением к просьбам Бетти, но, уступив ей один раз, произвел несложный подсчет, из которого следовало, что производительность ее труда возросла чуть ли не в полтора раза. К тому же корректор честно признался, что после Бетти ему делать с текстом практически нечего.

У Бетти был гость – ее старший брат Ларри Хэмильтон. Его выделяла огромная шевелюра жестких непослушных волос, за что студенты прозвали его Эйнштейном. Сходство с великим физиком ему придавал и рассеянный взгляд поверх очков. Они пили чай в холле, когда Джулия позвонила в дверь.

– Привет, Джулия! – сказал Ларри, нежно целуя ее в подставленную щеку. – Давно тебя не видел. Ты все хорошеешь!

– Не слушай этого трепача, он это говорит всем женщинам! – воскликнула Бетти. – По-моему, на тебе лица нет.

Джулия вяло улыбнулась. Она привыкла к колкостям подруги и иногда отвечала ей той же монетой. Но сегодня ее кошелек был пуст, и ей не хотелось пикироваться с Бетти.

– Не слушай ее, она ничего не понимает в женщинах! – сказал Ларри.

– Ты выпьешь с нами чаю? Ларри принес замечательный творожный торт. С клюквой.

– Я его сам купил! – сказал Ларри и надул щеки.

Бетти принесла еще одну чашку и налила Джулии чая. Джулия попробовала торт и слегка поморщилась.

– Тебе не нравится? – удивился Ларри.

– Нет, очень вкусно! Только немного кисло.

Ларри и Бетти дружно захохотали, а Джулия удивленно уставилась на них.

– Понимаешь, – отсмеявшись, сказала Бетти, – за минуту до твоего прихода я сказала Ларри, что торт чересчур сладкий.

– Я смеюсь не поэтому, – серьезно сказал Ларри. – На днях у меня возникла проблема. После лекции ко мне подошла студентка и попросила объяснить, что такое эффект наблюдателя. До нее никак не доходил его смысл. Я пытался найти подходящий пример из жизни, но мне это никак не удавалось. Ты же подсказала мне его! Вкус торта зависит не только от состава и рецепта, но и от того, кто его поглощает! Пожалуй, я приглашу студентку в кафе и угощу творожным тортом.

– Смотри, чтобы она тебя правильно поняла! – рассмеялась Бетти.

– Я давно обратил внимание на то, что физику легче всего объяснять на простых житейских примерах. Один мой коллега рассказывал, как подружка спросила его, что такое теория относительности. Он долго думал, а потом сказал: «Представь себе, что я засуну палец тебе в рот. У тебя палец во рту и у меня палец во рту, а ощущения разные!»

Джулия рассмеялась, а Бетти сказала:

– Да, ему палец в рот не клади!

Ларри странно посмотрел на сестру и с напускной серьезностью сказал:

– Но это же эвфемизм, дорогая!

Джулия, только что отправившая в рот кусок торта, поперхнулась.

– Прекрати говорить пошлости! – напустилась на брата Бетти.

– И эвфемизмы, – добавила Джулия, начавшая забывать о своих проблемах.

– Пойдем дальше, – не унимался Ларри. – Теория Эверетта утверждает, что существует бесчисленное множество вселенных, постоянно множащихся нашим сознанием в момент выбора. Ты слышала об этом, Джулия? Бетти я уже как-то это объяснял.

– Нет. Я фантастикой не увлекаюсь.

– Это не фантастика. Теория Эверетта абсолютно не противоречива. Правда, это еще не означает ее верность. Многие физики-теоретики пытаются придумать физический эксперимент, позволивший бы доказать правоту Эверетта или, наоборот, опровергнуть его теорию.

– Ну, все! Оседлал своего любимого конька… – вставила Бетти.

– Так вот. Некоторые особо одаренные личности обладают способностью не только генерировать новые вселенные, но и переноситься в них по собственному желанию.

– Например? – спросила Джулия.

– Иисус Христос! – воскликнул Ларри и обвел аудиторию победным взглядом, наслаждаясь произведенным эффектом. – Этим объясняются все его чудеса. Возьмем, к примеру, воскрешение из мертвых Лазаря. Всего-то и делов – вообразить вселенную, где Лазарь не умер, а затем переметнуться в нее.

– Никак не пойму: я сестра психа или гения… – сказала Бетти.

– Вот! До сих пор у тебя был гениальный брат, но только что ты породила вселенную, где твой брат псих и не лечится!

– Как хорошо, Бетти, что у тебя нет способностей Иисуса! – воскликнула Джулия.

– Как знать, как знать… Присмотрись повнимательнее – по-моему, перед нами уже псих! – парировала Бетти.

Их общий смех прервал телефонный звонок. Бетти взяла трубку и уединилась в спальне.

Ларри угостил Джулию сигаретой. Она курила лишь в минуты сильного душевного потрясения.

– Кажется, я начинаю кое-что понимать, – сказала Джулия, сделав затяжку.

– Это не так сложно, как кажется в начале.

– Я не об этом.

Ларри подождал в надежде, что Джулия продолжит свою мысль, но, не дождавшись, сказал:

– Ты говоришь загадками, Джулия.

– Я имею в виду то, что происходит со мной. Я пишу романы, почти все сочиняю, а потом вдруг это происходит на самом деле. В реальной жизни, понимаешь? А я храню рукописи в сейфе и никому кроме Бетти не показываю.

– Да, Джулия, именно так устроен этот Мультиверсум. Конечно, в предположении, что теория Эверетта справедлива.

– Если дело обстоит так, то я больше не напишу ни строчки. И сожгу все, что уже написала!

– Не смей! – закричала Бетти, вошедшая в холл и слышавшая последние слова Джулии.

– В этом нет никакой нужды, – сказал Ларри. – Новая вселенная рождается в миг выбора, в миг, когда ты только подумала о возможности. А записала ты свою мысль или нет – уже не имеет значения.

– Тогда я не буду больше думать!

– Тебе надо просто хорошо отдохнуть и отвлечься. Мы с Кроули собираемся в воскресенье покататься на яхте. Будет еще его брат, замечательный парень, между прочим…

– Нет, Джулия! – перебил сестру Ларри. – Не надо никаких замечательных парней! Я приглашаю тебя провести уик-энд в Сан-Франциско. Неофициальный семинар приверженцев эвереттики доставит тебе море удовольствия!

– Ты все-таки псих! – заверила брата Бетти. – Ей нужно совсем другое, а что, я объясню Джулии, как только ты исчезнешь.

– Намек понял! – сказал Ларри, поднимаясь. – Ладно, с вами было хорошо, но мне и впрямь пора. Джулия, если надумаешь, позвони мне.

Он расцеловал женщин и ушел, оставив их наедине.

– Тебе надо опубликовать твои романы. Это я тебе говорю, – сказала Бетти.

– Я брошу это дело вообще, – ответила Джулия и рассказала Бетти печальную историю смерти некоего Диего Барроса.

– А я уверена, что это происки Джека. Этот парень способен на все. Заяви в полицию, наверняка этот Баррос приятель Джека!

– И что я им скажу? Что у меня украли идею романа? Они высмеют меня и пошлют подальше. Я брошу это дело.

– Вижу, что мой братец хорошо постарался. Выкинь из головы все эти глупости! Если верить физикам, так и жить не захочется… Хочешь, я подсуну главному твой роман? С его связями…

– Брось, Бетти! Этим ты меня не соблазнишь! Может, он со своими связями подыщет мне работу редактора?

– Мы еще потолкуем об этом, – хмыкнула Бетти, – а сейчас прости: Кроули пригласил меня на ленч. И помни о моем приглашении!

Они поцеловались.

– И без глупостей, Джулия! – сказала Бетти, провожая подругу к дверям.

Глава 14

Нелепая смерть Коротышки потрясла Джека. Он ожидал чего угодно, но только не такого исхода их предприятия. Он нашел в баре у Патрисии бутылку кубинского рома и наполовину опорожнил ее. Половинчатые решения не отражали цельности натуры Джека – начатые дела он всегда доводил до конца. Он бы прикончил и оставшуюся часть содержимого бутылки, но отключился на полпути.

Утром Джек принял холодный душ и лишь после этого стал немного соображать. А подумать ему было над чем. Деньги у него закончились, а скоро закончится и срок аренды квартиры. Следовало что-либо предпринять.

У Джека ушло по четыре дня на прочтение каждого романа. Разумеется, он не мог поручиться, что восстановил картины преступлений в точности по замыслу Джулии, но идеи он ухватил. Они его не сильно восхитили: он ожидал большего, но выбора не было – ему пришлось довольствоваться тем, что есть.

Коротышка рассказал ему, где обитает Стреляный. Эту кличку Барри Харпер получил за простреленную кисть левой руки. Как это произошло, он держал в полной тайне, хотя только ленивый не подгребал к нему с расспросами. Он умел держать язык за зубами – ценное качество в его среде.

Харпер обрадовался Джеку, когда увидел его в баре на привокзальной площади. Он угостил его бренди, хотя сам ничего не пил кроме минералки. Стреляный был невероятно возбужден. Он жестикулировал руками в такт своей речи, описывая свои последние приключения. И это Стреляный, из которого обычно слова не вытянешь. Говорил он образно, но, разумеется, не входя в детали.

Джек сообразил, что парень при деньгах, и это весьма кстати. Джек выложил ему свое предложение. Десять процентов от добычи, но хотелось бы получить аванс в размере тысячи баксов. В счет десяти процентов, так сказать. А то он совсем на мели.

Его расчет оправдался. Стреляный хлопнул Джека по плечу здоровой рукой.

– Сукин ты сын, Джек! Я бы тебе и так тыщенку без проблем подкинул. Ведь мы друзья все ж! А Барри Харпер друзей не забывает. Но раз уж сказал «а», давай выкладывай, что там у тебя. Любопытство мое ты разбередил.

Джек честно изложил идеи Джулии, правда, не сославшись на автора. Он также добавил от себя мысли по их воплощению в жизнь. Большого впечатления на Барри это не произвело. Он поморщился, но сунул руку в карман и отсчитал две тысячи баксов, словно прочитал мысли Джека, сожалевшего, что сильно поскромничал. Джек для виду попытался отказаться, но Стреляный с усмешкой заявил:

– Бери-бери, это же в счет десяти процентов!

– Их еще надо заработать… – попробовал возразить Джек.

– Я еще не знаю, что с этим буду делать. Может, напишу роман и издам – от гонорара, боюсь, будет больше проку! – сказал Стреляный и загоготал.

– Ты полагаешь, что сможешь написать роман?

– Не боись! Найму кого-нибудь. Вот тебя, например! – он снова хмыкнул. – В любом случае, десять процентов от гонорара твои!

Джек ушел из бара воодушевленный. Стоит, пожалуй, еще раз наведаться к Джулии. Вдруг, у Стреляного дело выгорит, тогда он захочет повторить.

Во вторник он занял место на своем наблюдательном посту в телефонной будке. Ему повезло: вскоре Джулия вышла из дома и уехала. Джек поднялся на третий этаж и открыл замок. Замок, но не дверь. Он удивился, но сразу сообразил, в чем дело. В пяти дюймах ниже красовалась новая замочная скважина.

Джек выругался, но с судьбой примирился. Взламывать дверь не стоило. Конечно, можно привлечь профессионала, но за это придется заплатить. А это уже не имело смысла. Тем более его мог ждать сюрприз и внутри: очевидно, Джулия что-то заподозрила и вполне могла сменить замок в сейфе, например. Да и овчинка выделки не стоит.

Он побрел домой, раздумывая, что же теперь делать. Идея, пришедшая ему в голову, сначала развеселила его. Но чем дольше он ее обдумывал, тем больше она его привлекала. В конце концов, Джулия Лестер – не единственный автор криминальных романов. Почему бы не привлечь к делу новых авторов. Вот только денег у него маловато, двух тысяч, точнее, того, что от них осталось, тут не хватит, надо бы раз в пять, а то и в десять, больше!

Он вспомнил про Стреляного. Если Барри при деньгах, следует взять его в компаньоны. Конечно, жалко выпускать из рук такую идею, но без денег от нее толку не будет.

Идею создания издательства, специализирующегося на криминальной литературе, Барри Харпер воспринял без энтузиазма. Но, судя по всему, денег у него была прорва. Вложить двадцать тысяч долларов в новое предприятие Джека не составляло для него проблемы. Он только поинтересовался, как Джек собирается их потратить.

– Я собираюсь заманивать авторов высокими гонорарами, – объяснил Джек.

– Но ведь не обязательно их и вправду выплачивать!

– Что ты имеешь в виду, Барри?

– Есть такая штука, называется синопсис.

Джек от удивления пронес бокал мимо рта. Откуда у Стреляного такие познания?

– Прекрасная мысль, Барри! Мы сможем сэкономить. Если все, что нам нужно, уже будет содержаться в синопсисе, то мы откажем автору!

– Но в очень вежливой форме и с просьбой присылать еще! – рассмеялся Барри.

– А вот если синопсиса нам не хватит, то придется выплатить гонорар.

– Лишь иногда под настроение! Можно ведь отказать автору и на этом этапе!

– Но все равно, потребуются деньги на регистрацию бизнеса, аренду офиса, покупку компьютера, создание сайта в Интернете, – переполошился Джек.

– Ты их получишь, – заверил компаньона Харпер. – Кстати, не забудь про рекламу!

На следующий день Джек получил наличные и тут же занялся делами. Он снял приличный офис в деловом центре города. Кабинет был обставлен массивной мебелью, доставшейся Джеку в наследство от адвоката, имевшего здесь контору до него. Окна были задрапированы красными шторами, еле пропускавшими свет. Багровое освещение придавало кабинету таинственности. Маленькая комнатушка для секретарши предваряла кабинет. Джек не планировал принимать кого-либо на работу, но в дальнейшем, если дела пойдут в гору, он посадит здесь какую-нибудь пышнотелую девицу.

Через неделю Стреляный заглянул в офис Джека и одобрил его.

– Тут так и хочется придумать что-нибудь зловещее! – хмыкнул он.

Джек дал рекламу и заказал сайт в Интернете. Очень скоро его завалили работой по самые баклажаны. Он тратил на синопсис не более часа и с трудом поспевал отвечать на письма. В первых рядах ринулись графоманы. От их опусов за морскую милю несло банальностью, и Джек составил шаблонный ответ, предлагая им немного поучиться у мастеров. Он старался уязвить их самолюбие, чтобы отбить охоту обращаться вновь.

Лишь через две недели на электронную почту пришло нечто приличное, а через полгода бизнес Джека набрал хорошие обороты. Стреляный пристроил четыре идеи за хорошие деньги, причем гонорар был выплачен лишь за одну повесть.

Джек уже дал объявление о найме секретарши, но тут случилось непредвиденное.

Некий Гарри Арнольд прислал повесть о современном Дон Кихоте. Убивают брата Билла Картера, крупного бизнесмена. Полиция вычислила киллера. При задержании он оказал сопротивление и был застрелен. Но это не удовлетворило Билла Картера: он не сомневался, что речь идет о заказном убийстве. Все попытки найти «заказчика» убийства не увенчались успехом. Тогда он решает действовать иначе. Билл появляется в различных злачных местах и всюду намекает, что является импресарио некоего наемного убийцы. Вскоре к нему стали поступать заказы. Билл брал задаток и убивал… заказчика! В конце концов, полиция арестовала его.

Идея понравилась Джеку, но он не мог придумать, как ее можно использовать. Он отправился разыскивать Барри Харпера, чтобы обсудить это с ним. Но его не оказалось в баре. На вопрос Джека бармен шепнул на ушко, что по слухам Харпер загремел. Джек слишком хорошо знал, что это означает, чтобы задавать еще вопросы.

На следующий день Джек нашел подтверждение слухам в утренней газете. Хотя имя Барри Харпера в заметке не фигурировало, Джек прекрасно понимал, что речь идет именно о нем. Ограбление картинной галереи по методу Джулии Лестер не удалось. Точнее, удалось, но ненадолго. Злоумышленники достаточно наследили, и полиция разыскала их за два дня. Обе украденные картины Тернера не пострадали.

Джек огорчился потере компаньона, но решил, что с его деньгами он сможет справиться с делами издательства и в одиночку. Гораздо сложнее найти подходящего человека для скупки идей и воплощения их в жизнь. Из его сокамерников на свободе оставался лишь Бауэр, но Джек смутно представлял, где его искать.

Совсем иначе восприняла новость Джулия. В ее романе «Морской пейзаж» не только был описан способ, использованный грабителями, но и… речь шла о картинах Тернера!

Джулия проверила сейф и новый замок. Все было в полном порядке. Прямо-таки тайна запертой комнаты. Хорошая детективистка, Джулия, прекрасно знала, как разрешается проблема «запертой комнаты»: достаточно события разнести во времени. Задумайся она хоть на минуту, ей стало бы ясно, что она опоздала с новым замком. Но ей не хотелось думать на эту тему. Ей вообще не хотелось думать. Она лежала на диване в полной прострации. Такая жуткая депрессия на нее не наваливалась еще никогда. Джулия вплотную подошла к грани, отделяющей человека от сумасшествия…

Заключение

В заключение считаю своим долгом сообщить следующее. Примите это, как должное.

Взаимоотношения автора с читателем сродни взаимоотношениям полов, только еще запутаннее. Это тривиально. Ведь среди авторов и читателей изредка встречаются как мужчины, так и женщины. К их и без того не простым, но увлекательным междоусобным отношениям добавляется еще одна линия напряжения: автор-читатель. Чтобы окончательно сбить читателя с толку, автор порой сам прикидывается читателем. Хороший автор передает замечательному издателю свое нетленное произведение лишь, когда ему самому становится скучным перечитывать его. С хорошим произведением это случается на шестой раз.

Не спрашивайте меня, почему на шестой, а не, к примеру, на седьмой. Вы же не спрашиваете меня, почему Творец уложился в шесть дней, а на седьмой лишь любовался содеянным?!

Шестое прочтение отличается от пятого тем, что при пятом автор еще узнает что-нибудь новое и неожиданное о своих героях. Бертран Рассел, доказывая на грифельной доске некую математическую формулу, никогда не забывал добавлять, что она верна лишь при условии, что когда он не смотрит на доску, та не превращается в жирафа. Хороший автор знает, что когда он не смотрит на свое нетленное произведение, с его героями случается всякое.

Любой читатель точно знает, что такое хороший автор. Спросите его, и он не сходя с места загнет несколько пальцев и выковыряет из зубов несколько имен.

Замечательный издатель – это тот, который, не взирая на конъюнктуру рынка, издает хорошего автора.

Нетленное произведение помогает покупателю превратиться в читателя.

А покупатель – это тот единственный чудак, который во всем этом круговороте платит деньги, что бы там ни утверждали замечательные издатели. Оказавшись в одиночестве, этот чудак начинает чувствовать себя фраером и, чтобы окончательно не превратиться в него, утверждает, что автор хороший, издатель замечателен, а произведение гениально.

Да, так к чему я веду?

Полагаю, что читателю будет интересно узнать, что стало с героями этой небольшой повести.

Джулия Лестер удержалась на грани. Она вспомнила неосторожно сказанные слова Ларри Хэмильтона о невероятных способностях Иисуса Христа. Комнате по соседству с матерью в психлечебнице доктора Рубинштейна она предпочла… келью протестантского монастыря св. Аугустина! Мысли о Боге, о служении ему и спасении души вытеснили у нее все остальное. Бетти пыталась навестить ее там, но Джулия категорически отказалась встретиться со своей бывшей подругой.

А Джек… Джек Говард, неудачник до мозга костей, вновь оказался за решеткой. Его заложил Стреляный, тем самым, сократив себе срок вдвое. Он представил Джека, чуть ли не как главу преступного синдиката, главного вдохновителя ограбления картинной галереи. Он ничего не знал о романах Джулии Лестер.

Интересно, что сам Джек не считал себя безнадежным неудачником. Он не верил в Судьбу и не верил в злой Рок. Он готов был признать существование Бога только в качестве Творца, но никак не в качестве прораба или управляющего делами. Даже, если он ошибался, то это еще не означает, что Всевышний за что-то наказал его раз и навсегда. Джек Говард считал, что Бог не играет в кости. Зачем? Для принятия решений существуют более совершенные средства, например, генератор случайных чисел. Джек ничего не знал о его устройстве, но ведь Бог всеведущ. А значит, придет месяц и год, день и час, когда миссис Неудача оставит Джека в покое и к нему постучится или придет без стука долгожданная мисс Удача. И чем больше неудач преследуют его, тем выше вероятность, что следующий раз генератор случайных чисел выкинет счастливое число.

Послесловие

Ларри Хэмильтон надорвал пакетик и отправил его содержимое в чашку с кофе. Разбежавшиеся по скатерти сладкие кристаллы выдали его волнение с головой.

– Наша встреча столь неожиданна для меня, – признался он.

– Наша встреча неизбежна. Вы напоминаете мне одного католического священника, главного героя рассказа Пьера Буля «Чудо»… Представляете, он в своей проповеди убеждал прихожан, что Господь являет себя посредством чуда, а когда чудо свершилось на его глазах, более того, при его непосредственном участии – он не поверил в него, безуспешно пытаясь объяснить чудо с помощью науки!

– Пожалуй, я тоже обращусь к науке.

– Вот именно, Ларри! Вы позволите мне так называть вас?

– Но именно вы меня так назвали! – ухмыльнулся Ларри. – А как мне прикажете называть вас?

– Автор, – скромно ответил я.

– Вам очень идет, – снова усмехнулся мой собеседник. – Так о чем мы будем говорить?

– Мне хотелось кое-что обсудить с вами.

– Я к вашим услугам, господин Автор.

– Вы помните подругу Бетти?

– Вы имеете в виду Джулию Лестер, бывшую жену Джека э-э-э…

– Джека Говарда, – подсказал я.

– Конечно. Помню. Очень милая девушка, только немного не в себе.

– Как сказать… У нее были проблемы. Она писала детективные романы, но не издавала их, а складывала в сейф. И ключ от него хранила как зеницу ока. Она выдумывала изощренные преступления. Кто-то сказал ей, что хороший детективный роман запоминается читателям прежде всего оригинальным преступлением. И что? Спустя некоторое время большинство ее придумок свершилось!

– О да! И я ей популярно объяснил, как это происходит. Она даже грозилась сжечь все написанное! Но я остановил ее. Ведь для возникновения еще одной вселенной достаточно просто подумать о преступлении, совсем необязательно писать о нем целый роман. Именно наша мысль генерирует вселенные, хоть в это и трудно поверить.

– Но дело не в этом…

– Да, дело совсем в другом! – не дал мне вставить слова физик, набрасывая седло на любимую лошадку. – Каждый из нас порождает кучу новых вселенных. Я мыслю, следовательно, порождаю вселенные! Дарю вам этот афоризм, мой дорогой Автор. – Я удостоил Ларри кивка. – Но далеко не каждый из нас способен выбрать вселенную для себя. Мы ощущаем себя там, где ощущаем. А вот у Джулии Лестер есть дар оказываться в порожденных ею вселенных. Конечно, это происходило с ней неосознанно, но достаточно регулярно.

– Мне не хочется вас разочаровывать, мой друг, но у событий, так потрясших Джулию, есть вполне банальное объяснение. Им я уделил довольно много страниц в повести.

– Но, мой Автор! К сожалению, мне не удалось ее прочитать.

– Разумеется, Ларри. Мне это понятно. Как вам известно, Джулия с самого начала заподозрила Джека, да кто бы на ее месте поступил иначе? Ведь именно Джек «опубликовал» ее первый роман, совершив дерзкое ограбление Дж. П. Морган Чейз Банка, за что и получил свой первый срок.

– Как причудливо переплетаются вселенные! Как рассказала мне Джулия, герой ее первого романа Клипперс…

– Кларенс, – поправил я. – Кларенс Россфилд.

– Простите, у меня плохая память на имена… В общем, Кларенс попался лишь на третий раз. А Джек, этот классический неудачник, наверняка, не верил в успех своего предприятия, внеся тем самым коррективы во вселенную Джулии, и потому прокололся как школьник.

– Не будем задерживаться на этом, – с досады поморщился я. – Пойдем дальше. Подозрения в адрес Джека отпали у Джулии, как только наша доблестная полиция арестовала нескольких злоумышленников.

– Так в чем проблема?

– Не перебивайте меня, пожалуйста! – со злостью сказал я.

Ларри Хэмильтон демонстративно принялся размешивать ложкой безнадежно остывший кофе.

– У Джека сохранился ключ от сейфа и от квартиры, чего Джулия даже не предполагала. Именно он забрался в сейф Джулии и снял копии с ее романов. Он не хотел рисковать, а потому продал идеи Джулии своим дружкам. Вот и все объяснение.

– Которое не объясняет ничего.

Я вопросительно посмотрел на физика, ожидая продолжения. Ларри немного помолчал, как бы собираясь с мыслями. Его невидящий взгляд блуждал по столу, разделяющему нас. Наконец он сосредоточился на манжете моей рубашки, неосмотрительно высунувшемся из правого рукава свитера. Я точно знал, что на нем ничего не было написано.

– Наивная теория о возникновении в момент выбора новой или даже новых вселенных с историями, совпадающими с историей исходной вселенной, давно сдана в архив. Награждая новую вселенную определенными событиями, мы не только определяем будущее данной вселенной, но и меняем ее предысторию. Ведь события не происходят сами по себе на пустом месте. К ним приводит ряд поступков и событий в предшествующее им время. Ведь еще никто не отменил причинно-следственную связь определенных событий. Я доступно объясняю?

– Вроде, да.

– Прекрасно. Если так, то вам уже, наверное, ясно, что должен был найтись Джек или кто-либо иной, кто реализовал бы на физическом уровне событие, послужившее причиной появления данной вселенной. И тут нет ничего удивительного. Удивляет лишь Джулия, безошибочно «переносящаяся» в новые вселенные. Ее дар уникален.

– Иногда мне кажется, что я хорошо понимаю вас, но порой ваша мысль предательски ускользает. Голова идет кругом. Хорошо. Джулия порождает новые вселенные и ощущает себя в них. Предположим. Но что происходит с нами? Почему мы вслед за Джулией оказываемся в этих вселенных? Ведь мы в момент, когда Джулия обдумывала очередное преступление, ничего об этом не знали.

– А мы оказываемся в этих вселенных лишь тогда, когда мы реально понадобимся там. Например, в нашем мире живут миллиарды людей, о которых вы ничего не знаете. Но когда вы читаете чье-то имя в газете, слышите его по телевизору или просто сталкиваетесь с человеком в лифте – в этот момент он начинает реально существовать в вашей жизни. Мы сейчас сидим с вами в кафе и мирно беседуем. Мы находимся в некоем модифицированном мире, когда-то сотворенном Джулией, но где-то есть мир, в котором Джулия не писала романов, и в нем у нас с вами нет шансов встретиться. Более того, я могу предположить, что меня вообще нет в том мире, так как в моем появлении там нет никакой необходимости. Но вы существуете и в том мире и, скорее всего, даже не подозреваете о существовании этого мира. Но я вижу, что сильно «гружу» вас. Вы хотели поговорить со мной об этом?

– Честно говоря, нет. Но, кажется, я уже знаю, что вы мне скажете.

– Завидую. Я, например, этого не знаю. Впрочем, вы же остаетесь Автором.

– Хорошо, я поделюсь с вами тем, что беспокоит меня, – в моем голосе еще звучали нотки сомнения.

– С удовольствием выслушаю вас.

Теперь пришла моя очередь изучать манжет Ларри. На нем тоже не обнаружилось подсказок. Я действительно уже знал ответ; мне просто хотелось удовлетворить любопытство Ларри.

– В конце моей повести Джек открыл издательство, обещая авторам детективных романов очень большие гонорары. Он мог это себе позволить: ведь он не выпускал книги, а продавал своим дружкам чужие идеи. Налаженный бизнес. И попался он лишь потому, что его компаньон прокололся на краже картин по рецепту Джулии. Он решил, что Джек заложил его полиции, чтобы завладеть всем предприятием. В отместку он взвалил всю вину на Джека.

– В многомирии всегда найдется хотя бы один мир, в котором добро побеждает зло. Теорема добра называется. Так что зло и вправду всегда наказуемо.

– Да, но я не об этом. Представьте себе: я закончил повесть и стал искать подходящее издательство. И нашел, как две капли трудового пота, похожее на описанное мною! И даже письма из него некто подписывает инициалами Дж. Г.!

– Джек Говард!

– Но Джек Говард в тюрьме…

– Конечно, но признайтесь, вы же рассматривали вариант, при котором Джек избежал ареста?

– Да, но очень недолго.

– Это уже не имеет значения! Вы сами породили мир, где издательство Джека процветает.

– Именно это я и ожидал от вас услышать.

– Значит, вы неплохо усвоили то, что я вам сегодня рассказал!

– Возможно. Но с одним вашим утверждением я не могу согласиться.

– И это?..

– Талант Джулии отнюдь не уникален!

Я поднялся, пожал руку Ларри Хэмильтону, бросил двадцатидолларовую бумажку на стол и твердой поступью человека, не сомневающегося в том, что его провожают глазами, покинул кафе.

Павел Амнуэль

О чем думала королева?

Интервью с лауреатом Нобелевской премии

по физике за 2016 год Игорем Никитичем Журбиным.

Полная запись 1.

Интервьюер – Ирина Вадимовна Михайлова.

Извините, если мой первый вопрос окажется не очень оригинальным, наверняка вам его уже много раз задавали в последние дни. Но все-таки спрошу: что вы почувствовали, когда узнали о присуждении вам Нобелевской премии?

Вы правы, вопрос не оригинальный… Знаете, ровно ничего. Ну, то есть, совсем. Включил утром ящик, давали новости, ничего интересного: война пилотников в Иране, газовый конфликт между Суданом и Ливией… Потом новости науки: астероид Апофис, какое счастье, больше не угрожает Земле, российскому ученому Игорю Журбину присуждена Нобелевская премия по физике за две тысячи шестнадцатый год… Помню, я подумал: странная формулировка – «за исследования в области эвереттической эрратологии». На самом деле формулировка точная, но для большинства непонятная, надо было как-то ясней выразиться. Скажем: «за работы по единичным выбросам в экспериментальных»… Нет, это еще хуже. Трудно, знаете, коротко сформулировать идею, в которой соединено множество понятий из разных областей науки… Вот как-то так.

Но вы ничего не сказали о…

О том, что я при этом почувствовал? Я же говорю: ничего. Сидел и думал о том, как бы правильнее сформулировать. Я не глухой, имя свое хорошо расслышал. Принял к сведению… Ваш следующий вопрос?

Давайте вернемся к самому началу. Когда вы заинтересовались этой проблемой? С чего все началось?

Началось… Начало было очень банальным. То есть, банальным – с моей точки зрения, да и то сегодняшней, а тогда я все воспринимал очень серьезно. Ваши читатели наверняка и сейчас скажут: как романтично…

Романтика? Это то, что нужно! Я вас внимательно слушаю.

Вы или ваша камера?

Мы обе.

Мне было тогда девятнадцать. Можете подсчитать: одиннадцать лет назад. Пятый год. Я был на первом курсе питерского физфака, жил с родителями… неважно. То есть, важно, конечно, потому что физиком я решил стать в пику отцу, знаете, как это бывает в таком возрасте – хочется быть самим самой, а не таким, как все, и уж, во всяком случае, не таким, каким все хотят меня видеть. Отец мой был менеджером в питерском филиале немецкой фирмы, которая занималась в России закупками… ну что тогда можно было у нас закупать… сырье, да, не нефть и не газ, на этот рынок папиных немцев не пустили, но у нас и без нефти с газом есть что… страна богатая, порядка только нет… Но я не о том.

О вашем отце в нашем журнале была заметка – в тот же день, когда вам присудили премию.

Да? Могу представить, что там о нем… Неважно. Я хочу сказать, что отец и меня хотел видеть крутым бизнесменом, чтобы я ездил на работу в «форде-чероки», и чтобы меня приглашали на приемы… Его не пригласили ни разу, даже на инаугурацию Матвиенко, а тогда созвали чуть ли не всех, кто имел какое-то отношение к крупному бизнесу. Вот папа и хотел, чтобы сын… Понятно: грезы родителей о светлом будущем их ребенка – таком, какое им лично представляется правильным и надежным. Мне это не нравилось. И меньше всего хотелось ездить в «форде-чероки» с пуленепробиваемыми стеклами, и чтобы на перекрестке Невского и Лиговки кто-то, проезжая мимо, всадил в меня очередь из «калаша». Я ужасно боялся смерти. В таком возрасте все боятся – то есть, мне так кажется, что все должны до смерти бояться смерти, именно потому, что теоретически она представляется такой далекой, что и не видно, а практически можешь в любой момент попасть под машину, или камень на голову свалится… В общем, не то чтобы я все время смотрел на крыши, как бы что не свалилось, но на красный дорогу не переходил никогда. И уж точно не хотел, чтобы меня пристрелили, как… Вставьте любую фамилию, хорошо? Да, и потому… То есть, в пику папочке, на самом деле, я решил выбрать такую профессию, чтобы сидеть в тихом месте, получать немного, но чтобы хватило на жизнь, не высовываться, и в то же время иметь возможность – хотя бы потенциальную – быть не таким, как все. Другим. Это очень важно, и, думаю, в любой ветви это мое желание осталось таким же: быть другим, отличаться, оставаться собой, хотя я в то время, если честно, не знал себя сам настолько хорошо, чтобы четко понимать: что же это такое – быть именно собой. Какой я на самом деле?..

Как бы то ни было, профессия физика этим критериям удовлетворяла. Вы скажете, что нужны еще способности, призвание… Они у меня были – способности, я имею в виду. А призвание, кстати, является производным от способностей, призвание можно понять уже потом, когда становишься кем-то – возможно, по чистой случайности, – и тогда понимаешь: да, это и есть оно, призвание. Способности у меня были: вы уже раскопали, наверно, что в седьмом классе я получил грамоту за победу в математической олимпиаде? Районной, правда, до городской не добрался. Будете смеяться: в тот день в кино была премьера какого-то… третьего, кажется, лукасовского фильма. И я выбрал. Пошел в кино, а не на олимпиаду. Папочка, кстати, отнесся к моему выбору вполне лояльно, в отличие от мамы: она почему-то в тот вечер со мной не разговаривала… Неважно. Я не о том хочу рассказать, да и вы меня не о том спрашивали.

Почему же, мне все о вас интересно, рассказывайте, я потом смонтирую в нужной последовательности.

В нужной последовательности… Вы знаете, какая последовательность нужная, а какая – нет? Хорошо, не будем об этом. Я сказал, что все началось с банальности, и так оно и произошло на самом деле. В тот день у нас были лабораторные работы по молекулярной физике. Я терпеть не мог что-то делать руками – я, мол, не обезьяна, чтобы вставлять одну трубку в другую, что-то куда-то подключать и смотреть, какого цвета газ появится в реторте… В общем, вместо лабораторки я пошел бродить по городу. День был теплый, как сейчас помню. Я шел в направлении Невы по Литейному, по левой стороне, прошел мимо музея Некрасова, свернул на Пестеля… Я так подробно рассказываю, потому что все происходившее имело вероятность, практически равную единице. В любом из своих миров я в тот день наверняка делал то же самое… Шел, задумавшись о чем-то совершенно несущественном… сейчас мне это кажется несущественным, а тогда, конечно, представлялось настолько важным, чтобы из-за этих мыслей даже не замечать дороги. То есть, не замечать до тех пор, пока я не увидел эту девушку. Я же говорю: банально до неприличия… Она шла мне навстречу и тоже думала о чем-то своем, не глядя по сторонам и уж точно не заметив, как некий оболтус остановился посреди тротуара и стал за ней следить с таким выражением лица, будто никогда прежде не видел ни одной красивой девушки… Я думаю, что на моем лице было тогда именно такое выражение… В общем, я повернулся и пошел за ней следом.

Извините, что перебиваю… Вы можете эту девушку описать? Вы сказали – красивая. Какие у нее было глаза? Волосы? Во что она была одета?

Разве это имеет какое-то значение?

Для наших читателей… Да, конечно. Как иначе? Это совершенно неизвестный эпизод вашей биографии! Так романтично!

Банально…

Ну что вы! Вы же не можете не помнить…

Уверяю вас, для дальнейшего эти детали не имеют значения, не нужно останавливать на них внимание, они только отвлекают от…

Не могу согласиться! Извините, что спорю, но, уверяю вас, нашим читателям будет как раз очень интересно…

Понимаю. Конечно. Наверно, вы правы. Чтобы что-то продать, надо упаковать это в пакетик, на который покупатель непременно обратит внимание. Хорошо. На самом деле я тогда не обратил никакого внимания ни на внешность, ни на одежду…

Как это возможно? Вы сказали – красивая девушка, настолько красивая, что вы пошли за ней следом…

Я не сказал, насколько она была красива. Мне показалось – да. Если вам это так важно, то могу… Высокие скулы, лицо немного вытянутое… Что еще? Невысокая, на голову ниже меня, а у меня, как вы видите, рост достаточно средний для мужчины. Волосы… да, каштановые, довольно длинные, чуть ниже плеч… Одежда… Свитер… такой, цвета, о котором говорят «электрический», что-то в промежутке между темно-синим и фиолетовым, я могу вам даже довольно точно назвать длину волны, но эта информация вашим читателям ни к чему, верно? Что еще? Да, джинсы. Все. Больше не спрашивайте об одежде и внешности, ничего не скажу.

Судя по вашему описанию, обыкновенная девушка. Таких в городе можно встретить…

Конечно. Ваши читатели останутся недовольны, я понимаю. Я же сказал: банальная история. Особенно, когда ее описываешь словами, а не воспринимаешь на эмоциональном уровне, который с ментальными описаниями связан так же слабо, как звезда на небе – с планетой. Вроде бы одно и то же: яркие точки, одна мерцает, другая нет, вот и все отличие. Но разница принципиальная, верно? Так и здесь, и давайте не будем на этом останавливаться, иначе…

Продолжайте. Извините, что перебила…

Так о чем я… Да. Повернулся и пошел. Она свернула в переулок, ни разу не оглянулась, иначе, конечно, обратила бы на меня внимание, я ведь не прятался, мне и в голову не пришло… Топал за ней, как дурак-филер, не имеющий ни малейшего понятия о методах наружного наблюдения. Она ускорила шаг, я тоже, естественно… И мысль в голове была одна-единственная, она даже не вертелась, как обычно говорят о назойливой мысли, она стояла в мозгу, будто крепко вбитый столб. Короткая мысль: «Это она». Кто – она? Почему – она? Она – и все. Потом, много позже, когда я думал об этом, мне на память пришли стихи Светлова, даже не сами стихи, а мелодия Таривердиева с этими словами… Помните? «Я мужем ей не был, я другом ей не был, я просто ходил по следам… Сегодня я отдал ей целое небо, а завтра всю землю отдам…» Не слышали? Найдите, в сети обязательно кто-нибудь это поет… Такое у меня было тогда ощущение… «Ходил по следам…» Там стоял старый дом, шесть этажей. Какой-то неправильный дом – в том смысле, что внешне выглядел новым, но в архитектуре чувствовалась старость… Не старина, если вы понимаете, что я хочу сказать, а именно старость, обветшалость даже.

Простите, что опять перебиваю… На Пестеля… Это дом угловой, с такими широкими наличниками?

Послушайте, не старайтесь забегать вперед, не перебивайте больше, хорошо? Иначе я…

Все, простите.

Там было два подъезда, и девушка вошла в первый. Я подумал, что она живет в этом доме, парадная дверь выглядела очень тяжелой, но никаких кнопочек, звонков, домофона… Просто дверь, и девушка с трудом потянула ее на себя, открыла и вошла, а дверь сама за ней захлопнулась – не с грохотом, как можно было ожидать, а очень тихо, там, видимо, был демпфер… Я не стал ждать – подбежал и ворвался в парадное, пяти секунд не прошло, как дверь за ней захлопнулась, она не могла подняться выше второго этажа, ну никак… Ничего особенного, обычное питерское парадное, какие-то доски там лежали, лестница широкая, с выщербленными ступенями и большим окном, выходившим во двор. Две квартиры на первом этаже, но туда девушка войти не могла… Я слышал, как цокали каблучки. Где-то на уровне третьего этажа, скорее всего, хотя как она могла успеть подняться – не знаю, я помчался по лестнице, и вдруг стук каблучков пропал. Только что был – и не стало. На третьем этаже – точно. На втором оказались три двери, на каждой табличка с номером квартиры и фамилией, я побежал наверх, и на третьем… Никого не было, да. А выше она подняться не могла, выше, похоже, вообще никто не жил, лестница была перегорожена огромным шкафом, пустым, дверцы были открыты, в шкафу точно никто не мог бы спрятаться, хотя такая дурацкая мысль пришла мне в голову. На третьем тоже были три двери. Коричневые, поцарапанные, с номерами, но фамилия оказалась только на одной, что посредине. «Головченко Василий Степанович» там было написано, и я почему-то подумал, что эта девушка не могла носить такую фамилию… Не могла, и все. Как не может китаец носить фамилию «Иванов». Непонятно, да? Сейчас мне и самому эта мысль кажется не очень… убедительной, а тогда я абсолютно точно знал… просто знал, и все… что в среднюю дверь звонить не стоит, к этой двери девушка не могла иметь никакого отношения.

И я позвонил в левую, ту, что была ближе к шкафу. Дверь распахнулась через секунду, возник черный силуэт, и я даже понять не смог в первый момент – мужчина это или женщина: где-то в глубине квартиры было большое окно, и человек стоял на его фоне, в прихожей было темно… В общем, я растерялся так, что на естественный вопрос, что нужно (голос оказался низким, мужским), пролепетал, что ищу Тину… почему Тину, не знаю, это было первое имя, пришедшее в голову… «Здесь нет никакой Тины», – вежливо, но с какой-то все же, как мне показалось, угрожающей интонацией в голосе произнес мужчина и вышел на лестничную площадку. Такой, знаете, бугай лет тридцати. Я что-то продолжал лепетать невразумительное, мол, невысокая, волосы каштановые, до плеч… «Нет», – сказал мужчина, внимательно меня осмотрев и поняв, что я, конечно, не грабитель и точно не из милиции. «И к Карасевым можете не звонить, – добавил он, – у них вообще женщин отродясь не водилось». Карасевы, видимо, жили за третьей дверью, справа от Головченко, о котором мужчина и упоминать не стал.

«Да? – сказал я и попятился к лестнице. – Извините, видимо, я ошибся».

И пошел вниз, думая о том, что… Нет, на самом деле думать я стал потом, а тогда спускался совершенно без всяких мыслей, потому что произошедшее было выше моего рационального понимания. Я вышел из парадного и принялся разглядывать фасад… Обычный питерский дом дореволюционной еще постройки. Темные окна. Парадная дверь открылась, я задержал дыхание, но вышла на улицу женщина лет пятидесяти, точно не она, бросила на меня подозрительный взгляд и заторопилась куда-то…

Это был долгий день, и я не стану перечислять всех, кто выходил из дома или входил, разные люди, даже один морской офицер, но девушка не появилась, и к вечеру, когда я продрог, проголодался и вообще чувствовал себя так, будто меня крепко побили, так вот, к вечеру я все-таки понял, что делать мне здесь совершенно нечего, нет в доме этой девушки, нет и никогда не было, но я точно видел, что вошла она именно в это парадное, и точно слышал, как ее каблучки процокали до третьего этажа.

Для мистического сознания подобное событие в жизни непременно стало бы причиной каких-нибудь визионерских откровений… Так мне кажется. Но я-то был материалистом, мистикой не увлекался, более того, считал все это глупостью и недомыслием по причине недостаточной информации или дефицита приличного образования. В общем, домой я вернулся поздно… Всю ночь вспоминал, сопоставлял и теперь уже действительно думал, а не просто чувствовал… Вот так. С этого все началось. Я имею в виду эвереттическую эрратологию и те работы, за которые получил премию.

Потрясающая история. Читатели будут в восторге, но потребуют продолжения.

Продолжения? Я же сказал…

Нет, я имею в виду не науку, а продолжение этой романтической истории. Вы потом вернулись к тому дому? Вы можете назвать точный адрес, наш фотограф посмотрит, и мы поместим взгляд в номер в три-д формате, полный объем, получится потрясающе. Вы вернулись и… что? Нашли ее?

Извините, но вы, значит, не поняли? Она никогда там не жила. То есть, жила-то она именно там, но… Давайте, наконец, я все объясню вам серьезно, впрочем, я и объясняю серьезно, а вы понимаете так, будто это не научное исследование, а мексиканский сериал.

Но вы так рассказали…

Честно говоря, я не знаю, что сказал бы той девушке, если бы действительно догнал ее на лестнице или она открыла бы мне дверь в квартире у шкафа… Я совершенно тогда об этом не думал. Помните сказку о гаммельнском крысолове? Крысы шли за его дудочкой, и что они при этом думали, как по-вашему?.. Нет, я опять пытаюсь объяснить случившееся, а этого не надо. Потому что все объяснения неправильны. И хватит об этом. Если вы хотите понять логику событий, а не их эмоциональную окраску…

Для наших читателей…

Да что вы все время – читатели, читатели… Нет сейчас никаких читателей. Потом вы о них подумаете, а я и думать не стану. Сейчас есть вы и ваши вопросы, и тот редкий для вас случай, когда мне почему-то хочется рассказать, как это все было на самом деле. Вы можете не перебивать меня хотя бы четверть часа?

Конечно. Я вас внимательно слушаю.

На чем я остановился?..

Давайте я сдвину запись на минуту… Вот: «Всю ночь я вспоминал, сопоставлял и теперь уже действительно думал, а не просто чувствовал… Вот так. С этого все началось».

Да! Я понял тогда две вещи. Не узнал – знание это другая категория, – но именно понял для себя. Я вижу – вы не ощущаете разницы. Понять что-то или кого-то можно интуитивно, ничего на самом деле об этом явлении или человеке не зная. А чтобы узнать, нужны исследования, наблюдения, эксперимент. Понять можно Бога. Вдруг. Ощутить в себе. Сказать: Он есть, потому что я так чувствую. Но узнать, есть ли Бог на самом деле, невозможно в принципе. Или… Вот вы, например. Извините, вы замужем?

Я? Нет. То есть… Была.

Вы понимали своего мужа?

Конечно! Наверно, даже слишком.

Примерно это я и имею в виду. Понимали. Но знали ли вы его?

Господи, да я и себя толком не знаю! Иногда такое вдруг открывается, думаешь: как я могла… А муж… Нет, чего-то в нем я точно не знала. Была одна история… Давайте вернемся к теме, хорошо?

А мы никуда и не отклонялись. Я говорил о том, что понял две вещи в ту ночь, ровно ничего еще не зная о предмете, которым потом занялся. Первое, что я понял: эта девушка… я влюбился в нее, как… Ну, как Петрарка в Лауру. Без надежды. Вот так: вспоминать ее лицо, взгляд, походку, родинку на шее – знаете, я сумел разглядеть, хотя расстояние между нами было довольно большим… Вспоминать и понимать, что никогда… если я не сделаю чего-то, что сделать был в то время не способен… И я даже обрадовался своему неожиданному пониманию того, что в этом доме девушка не жила, она вошла в дверь, да, но вошла ли в дом? Я понимал, что нет, и был рад этому, потому что если бы она открыла мне дверь… я уже говорил об этом? Если бы она мне открыла, я бы не нашелся что сказать, и тогда мне не оставалось бы ничего другого, кроме как повернуться и уйти – уже навсегда. А так… была надежда. Понимаете? Надежда есть всегда, когда что-то еще не произошло, и потому не нужно доводить что бы то ни было до логического конца. Тогда и только тогда надежда действительно умирает, потому что она не может выжить в тупике, а всякий конец – в том числе счастливый – это тупик. Во времени или в пространстве, а по жизни – точно…

Это я понял тогда. И понял еще, что самые важные события – на этот раз я имею в виду науку – могут не повторяться, могут вообще быть единичными случаями, как этот эпизод с девушкой… Тина. Не спрашивайте – почему. Не от Валентины, нет. И уж не от болотной тины, конечно. Просто… В мозгу возникло это имя… Так я о проблеме единичных выбросов в научных экспериментах. Вот здесь я прошу вас быть внимательной. Ваша камера, конечно, все запишет, не сомневаюсь, но рассказываю я не для камеры и даже не для ваших читателей, им вы сами перескажете, могу представить – какими словами, послушайте, я рассказываю для вас, хочу, чтобы вы поняли и узнали, узнали и, главное, поняли… Хорошо? Так вот, в науке есть очень важный принцип, и если он нарушается, наука отступает – это принцип безусловной повторяемости явления при повторении начальных и граничных условий. С этим принципом и ваши читатели, и вы сами сталкивались множество раз. Если кто-то вам расскажет, что видел летающую тарелку перед своим балконом, вы это напечатаете, но фактом науки этот инцидент стать не может, потому что он – один, понимаете? Если вы придете в эту квартиру и проведете хоть весь остаток жизни на балконе в ожидании того, что летающая тарелка прилетит опять… Ничего не получится, верно? Это единичное событие, неповторимое… Наука такими событиями не занимается – не потому, что ученые в принципе не верят в пришельцев, еще со времен Джордано Бруно наука утверждала, что на других мирах есть жизнь, разум, ученый не может отвергать с порога идею о том, что кто-то из разумных мог посещать Землю или посещает сейчас. Но эксперимент этого не подтверждает, несмотря на рассказы многочисленных свидетелей, потому что каждое такое наблюдение единично, неповторимо, не может быть проверено, доказано… Простите, вы что-то хотели сказать?

Да, но… Вы велели не перебивать…

У вас такой выразительный взгляд… Перебить можно и взглядом, а не только мыслью, верно?

Обещаю больше на вас не смотреть!

Это уж слишком… Скажите.

Об этих единичных событиях. Я читала в научно-популярных журналах… Честно, я готовилась к этому разговору, что бы вы обо мне ни думали. Везде написано, что единичные события – чуть ли не главное в вашем открытии. И нигде ни слова не сказано, что это имеет отношение к пришельцам… А оказывается… Безумно интересно! Вы можете об этом подробнее?

Давайте честно: вас лично пришельцы интересуют?

Меня… Если честно, нет. По-моему, это выдумки. Как-то я даже ездила в экспедицию… Знаете такое место: Эмский треугольник? Говорят, там постоянно какие-то явления… Простите, это не по делу.

Нет, почему? Расскажите. Меня всегда интересовали личные ощущения, а не газетные описания.

Личные… Не было. Ничего. Другие что-то чувствовали, давление какое-то, будто кто-то рядом… Видели в небе какие-то круги… А я – ничего. Убеждала себя, честно. Смотрела, слушала…

Вы считаете, что ваши спутники придуривались? Сочиняли?

Не знаю. Там и ученые были. Один даже со степенью. В общем, ничего я не увидела.

Но статью написали?

Написала, конечно. Послушала, что люди говорят, кое-что сама сочинила…

Вот-вот. Значит, вы представляете, почему научные работники… извините, терпеть не могу слова «ученый», ученый бывает кот… почему научные работники не верят всей этой халамудре?

Но ведь что-то здесь есть, наверно, если столько людей…

Конечно! Что-то же было в идее коммунизма, если столько людей, триста миллионов, строили неизвестно что и шли неизвестно куда, а потом очнулись… и ничего не обнаружили. Ну, кроме тех, кто так уже свыкся с этой утопией, что не мог без нее обходиться, как без наркотика. Тут примерно то же… Но мы отклоняемся от темы все дальше…

Это так интересно! Давайте сделаем еще одно интервью, в котором… В следующий раз. Хорошо?

Не знаю. Скорее нет, чем да. Посмотрим. Так мы будем говорить о единичных событиях в эксперименте?

Конечно! Единичные события. Я вас внимательно слушаю.

Да… Я тогда… вспоминал Тину, представлял, куда она могла исчезнуть… и подумал, что к этой ситуации можно подойти сугубо научно, без эмоций. Что это было на самом деле? Если представить себе прогулку по городу, как процесс физического наблюдения… скажем, когда астроном проводит обзор неба, ищет новую комету или, скажем, астероид… осматривает отдельные участки, делает фотографии… И на одной из них обнаруживает довольно яркую звезду, какой не было на прежнем снимке. Если это комета, то она должна двигаться на фоне звезд, и нужно сделать еще одну фотографию, чтобы такое движение обнаружить. Астроном проводит контрольное наблюдение, но на новом снимке звезды нет. Ну да, говорит астроном, это единичный выброс. Дефект пленки. Или вспышка оптического барстера. Или еще что. Интерпретировать такие сигналы невозможно, потому что даже не знаешь – существовало ли явление реально или это дефект аппаратуры. И больше к этому снимку не возвращаешься… Или вот: физик экспериментирует с элементарными частицами. Получает серию записей пролета частиц сквозь черенковскую камеру. Все по теории, но вдруг на графике одна точка отскакивает… совсем далеко от той линии, на которой лежат все прочие экспериментальные точки. Это не так уж редко случается, но всякий раз неожиданно, и больше никакие точки на эти координаты не ложатся. Случайный выброс. В статистике его не учитывают. Их не считают даже при составлении выборки… Простите, я вижу… Вас смущают слова: «выборка, статистика, черенковская камера»?

Ничего. Я потом сама… Или у вас спрошу. Вы сами себя не перебивайте, тогда и я не буду.

Резонно. В общем, вы поняли, что это такое – одиночный выброс при эксперименте?

Но девушка тут при чем?

Как же! Это то же самое! Если отбросить эмоции… Представим мою прогулку, будто это астрономический обзор с последующей обработкой данных. Улицы – созвездия, дома – звезды, люди – планеты, кометы, малые тела… Знакомое небо, как в каталоге. И вдруг в каком-то созвездии вы видите планету, которой раньше не было. Она прочерчивает на фотографии короткую линию, но на всех последующих снимках этой яркой планеты уже нет, вы наблюдаете еще несколько ночей, но перед вами опять знакомые созвездия… Что нормальный астрофизик сделает – и делал всегда – с таким снимком? Ничего. Отложит со словами: единичный выброс. В единичных выбросах разобраться невозможно. Вы читали книжку «Физики шутят»?

Слышала. Видеть не приходилось. Она выходила лет сто назад?

Ну, знаете! Шестьдесят четвертый год, и потом, кажется, переиздавалась. И полувека не прошло. Неважно. Там была такая шутка, не знаю, поймете ли вы ее соль. Показывают физику график, где нарисована одна-единственная точка, и спрашивают: какое явление здесь изображено? Физик с умным видом начинает рассуждать о том, что бы это могло быть. Не смешно, да? Вы не физик, это как тест, знаете ли, на физическое мышление. В общем, невозможно по одной-единственной точке судить о чем бы то ни было. Это не наука.

Понятно…

Действительно понятно? Это важный момент. Если вы не поняли, о чем речь, то и дальше…

Поняла. Если я блондинка, это еще не значит…

Безусловно! Тем более, что блондинка вы крашеная.

Почему вы решили…

Разве нет?

Вообще-то да. Но мало кто это замечает. Странно, мне почему-то казалось, когда я сюда шла…

Вам правильно казалось. Не берите в голову. Я просто сказал наобум – Шерлок Холмс придумал бы сейчас что-нибудь о корнях волос, о связи цвета волос с цветом лица… не знаю. Нет, я просто… Не ошибся?

Нет.

Неважно. О чем мы… Да. Единичные события. Выбросы. От них в науке избавляются, потому что науке нужна статистика, науке нечего делать с результатом, который удалось получить только один раз и никогда больше. Сейчас я даже не могу сказать, что было раньше – история с девушкой или мои размышлизмы о единичных событиях. Как-то это происходило одновременно… Вы слышали о таком понятии – синхронистичность?

Вы спрашиваете меня? Да, слышала. Я, знаете ли, читала Юнга.

Простите, я не хотел…

Вы сами сказали, что блондинка я крашеная.

Зачем же вы пошли в это… в этот журнал? Извините, вы какой факультет окончили? У вас наверняка высшее образование?

Это имеет значение? Психология. Московский университет.

Господи! А я тут вам…

Вы хотите знать, почему я работаю в этом желтом глянцевом журнале? Вам это действительно интересно?

Извините, если…

Не скажу. Давайте лучше вернемся…

К нашим баранам.

К проблеме единичных выбросов в научных экспериментах. Только, пожалуйста, учтите, что журнал наш все-таки берут люди, от науки достаточно далекие. И их больше интересует, кто ваша жена…

Я не женат.

…или любовница. И как вы одеваетесь. Что думаете о книгах, фильмах…

Вы ни о чем таком меня не спрашивали.

Пока. Я все-таки хочу понять, почему вам присудили Нобелевскую премию. Что это такое, в конце концов: эвереттическая эрратология? При чем здесь единичные, как вы говорите, выбросы? При чем здесь девушка, которая от вас сбежала?

Если бы не Тина, мои рассуждения о единичных процессах, скорее всего, так бы и остались на уровне случайных соображений… Я начал рассказывать, а потом мы сбились… Той ночью, после того, как девушка исчезла, я интуитивно и, в общем, не имея на то никаких научных обоснований, связал две разнородные вещи. Точка на графике, которая далеко отлетела от всех остальных, полученных в ходе эксперимента. И появление девушки, которое выбивалось из всех моих жизненных наблюдений. О точках можно думать, как о чем-то лишнем, ненужном. А Тина… Разве я мог сказать себе: померещилось? Это, мол, такой же экспериментальный выброс, как… Она была, она шла передо мной, она вошла в подъезд… Но ее не было, потому что появилась она ниоткуда и исчезла в никуда. Тогда же организовывалась мысль… такая: единичные события представляются случайными лишь в связи с теми экспериментами, в которых эти точки были получены. А в другом каком-то эксперименте – совсем другом! – они, возможно, точно легли бы на сложную кривую, и в том, другом эксперименте или наблюдении кто-то именно этой точки недосчитался и решил, что данные, полученные им, неполны… Простите, мы уже столько времени разговариваем, а я даже не спросил, как вас зовут.

Ира. Ирина Михайлова.

Ирина… а дальше?

Просто Ира. Блондинок не называют по отчеству.

Но вы-то… Хорошо. Ира. Если вам что-то непонятно в моих… сразу говорите.

Вы сказали, чтобы я не смела вас перебивать.

Ну, это… Перебивайте. Я хочу, чтобы вы все поняли.

Перебью, Игорь Никонович…

Игорь.

К Нобелевскому лауреату не принято обращаться как…

Как к простому старшему научному сотруднику?

Продолжайте, Игорь. Вы сами себя перебиваете, из-за этого я теряю нить…

Вы правы. Я просто хотел… Послушайте, Ира, мы уже столько времени разговариваем, а я даже не предложил вам чаю. Или кофе. Или… что вы предпочитаете пить?

Вообще-то… Я бы выпила апельсинового сока. Холодного, если можно.

Конечно! А себе я сделаю кофе. Не могу долго говорить или думать, если без кофе. Мозги застывают.

А спиртное… не пьете? Извините, если вопрос…

Да что вы… Пью, конечно, вино люблю, полусухое. Но сейчас у меня нет…

Спасибо, приятный сок. Знаете, я бы, пожалуй, и кофе выпила. Когда вы стали себе наливать… такой запах.

Вот видите. Попробуйте. Это настоящий бразильский, из Буэнос-Айреса. Ну как?

Божественно… Игорь, так вы начали рассказывать об одиночных событиях. Наверно, это не по делу, но я тоже расскажу. Может, вам пригодится… для копилки фактов. Это было… Я училась в десятом классе, возвращалась домой с вечеринки, меня, конечно, провожали, все нормально, довели до парадного, мы попрощались… в щечку, и он ушел, а я… мне почему-то стало страшно входить в собственный подъезд. Я часто возвращалась домой после десяти, и ничего, а тут вдруг…

Извините… Это было еще до…

Десятого августа? Конечно. И я решила позвонить по мобильнику папе, чтобы он за мной спустился. Достала телефон из сумочки и… Что-то произошло, я до сих пор не знаю, что это было и было ли вообще. Стало темнее… На улице фонари горели, конечно, но мне показалось, что они… не такие. Не знаю, как вам это объяснить. Я не могу сказать, что этот фонарь стал ярче, а тот погас… нет, я и сейчас, вспоминая детали, не скажу, что именно изменилось… может, на самом деле – ничего, но ощущение было таким, будто эта улица – не моя, и дом не мой, и… не смейтесь, пожалуйста, небо тоже не мое, понимаете? Звезды. Другие. Обычно их не видно из-за уличного освещения… так, тусклые какие-то блестки… А тут… Я подняла голову – звезды, миллионы, так мне показалось, светили так ярко, будто фонари их раздражали, и они хотели… Не улыбайтесь так…

Нет, я вовсе… Что было дальше?

Ничего. Я опустила голову, потому что звезды меня ослепили… будто смотришь на солнце. И все встало на свои места: и дом мой, и фонари, и снег под ногами. И телефон в руке – я так и не успела набрать номер. Я опять посмотрела вверх: звезды были тусклыми и почти невидимыми. Как обычно. Ничего не осталось – только шок, сердце у меня колотилось, как у Буратино.

У Буратино разве было сердце?

Конечно! Неважно. Я позвонила папе, он спустился, и… собственно, вот. Все. Что скажете?

Больше с вами ничего подобного не случалось?

Никогда.

Вы, конечно, ждете, что я воскликну: как же, классический пример единичного явления! Та самая точка на графике, которая может означать что угодно. Да? Так я вам скажу: нет. К сожалению. То есть, не то чтобы определенно «нет», но и «да» сказать тоже невозможно. Вам могло просто показаться.

Мне не показалось!

Конечно. Вы в этом уверены. Тысячи людей уверены в том, что видели пришельцев своими глазами. Некоторые уверены, что с ними разговаривали. Кое-кто даже побывал в тарелочках… Психика – штука сложная, очень трудно отличить реально виденное от пригрезившегося. Может, с вами действительно случилось ЭТО, а может, какой-то подсознательный выброс…

Который тоже не мог быть ниоткуда, если я вас правильно поняла. Да? Если мне показалось… согласна, могло и показаться… страх, стресс… самое интересное: я не могла и не могу понять, почему страх возник именно тогда, я же говорю вам: я сто раз возвращалась в это время, и никогда… А в тот вечер…

Ну да, почему-то испугались. Из-за испуга вам и…

Послушайте, Игорь! Может, я чего-то все-таки не понимаю? Вы только что рассказывали мне о важности единичных явлений. Говорили о девушке, которая ниоткуда не появилась и ушла в никуда. Это для вас факт? А когда я рассказала о почти таком же случае, вы меня убеждаете, что мне померещилось. А вам – нет? А тому прибору, который в вашем эксперименте фиксировал какую-то несуществующую точку? Может, ему померещилось тоже? Почему в одном случае…

Ира, не возмущайтесь так! Я всего лишь хочу, чтобы вы поняли, как это сложно, и как в первое время казалось мне ненадежным. Действительно, почему я своим впечатлениям доверяю, а вашим – нет? Поймите, своим я не доверяю тоже. Одиночное наблюдение – точка на графике, которая сама по себе действительно ничего не значит. Ошибка. И моя девушка – ошибка. И ваши звезды. Все, что выбивается из нормального течения физического времени. Так вот: идея моя, та, что всю ту ночь не давала мне покоя и к утру привела к тому, что я решил… Да, я решил к утру, что изобрел новую науку.

Открыли…

Изобрел. Науку невозможно открыть. Открыть можно то, что существует в природе, но прежде было нам не известно. А науку придумывают люди, чтобы систематизировать, описать, понять, использовать. Неизвестная точка на графике – открытие. Звезды, которые вы видели в тот вечер – если бы вам удалось доказать то, о чем мы оба сейчас подумали, – это тоже было бы открытием. Возможно – выдающимся. А я изобрел новую науку.

Эвереттическую эрратологию.

Сейчас она так называется, да. Тогда и названия я никакого, понятно, не придумал, и с теорией Эверетта не связал никаким боком, совсем о другом думал. Единичное наблюдение, откатившаяся точка в эксперименте, пропавшая девушка… это все ошибки. Так считалось. Ошибки прибора, ошибки зрения, ошибки восприятия, ошибки интерпретации… Таких ошибок за многие века накопилось столько… Миллионы, миллиарды! Для любой статистики более чем достаточно. Но кто этим занимался? Собрать все не укладывающиеся в графики точки, собрать все странные единичные события вроде моей Тины или ваших звезд над головой… Какой обширный материал, если свести его вместе и понять… Ошибки, да. Что если собрать все ошибки, объединить и исследовать системно – не возникнет ли новая, совершенно нам не известная закономерность? Закономерность ошибок? Закономерность единичных точек? Вот… Хотите еще кофе?

Обязательно. Никогда не пила такой вкусный… Вы в него что-то добавляете? Какой-то привкус…

Самую малость корицы. И кое-какие мысли, естественно, как же иначе. Без сахара, кстати, вкуснее. Сахар отбивает…

Спасибо. Вы говорили о…

Да, после той встречи я насобирал чертову прорву единичных точек – это оказалось даже проще, чем я думал вначале. Достаточно было поднять научные журналы, посмотреть статьи по экспериментам, поговорить со знакомыми, попросить их сообщать об этих «отлетах», они, конечно, не понимали, зачем мне это надо, я отделывался нелепыми объяснениями, вроде того, что подбираю материал для нового сборника «Физики шутят»… срабатывало… чем нелепее объяснение, тем оно охотнее воспринимается на веру. Если объяснение выглядит логичным, то вы попросите его обосновать и еще будете критиковать недостаток здравого смысла, а к бессмысленному объяснению претензий не возникает: либо вы его принимаете, либо нет. Обычно принимали. И количество файлов росло… бывало, по десять в день, одно время – буквально как снежный ком… На какое-то время я все забрасывал… занимался обработкой собственных наблюдений, никто с меня этого не снимал, моя научная тема называлась: «вспыхивающая активность в короткопериодических двойных системах с маломассивным главным компонентом».

Знаю. Это есть на сайте. У вас и кандидатская так называлась.

Запомнили? Да. Как раз тогда я и для диссертации собирал материал, мои единичные точки складывал в общую кучу. Потом был день, когда я сказал себе: «Все, точек накопилось достаточно, пора разбираться». Но это произошло… То есть, я хочу сказать: остановиться можно было днем раньше или месяцем позже. Но в тот день произошло то, что ваш Юнг назвал бы синхронистичностью.

Погодите, о чем вы?

Тогда я подумал – вот еще одно единичное событие, совсем не связанное… Потом понял, что это не так, но – потом…

Игорь, давайте по порядку, хорошо? Я ничего не поняла.

Сначала я тоже… Ладно. Значит, ее звали Зоя.

Зоя? Вы говорили – Тина.

Зоя… Мы вместе учились – с восьмого класса по десятый. Кочетовы получили квартиру в нашем доме, через подъезд… Мы довольно много времени проводили вместе, но, как это бывает… я ее просто не замечал, почему-то это обычное дело: засматриваешься на девушек, влюбляешься, страдаешь, а рядом такая же девушка, далеко и ходить не надо, и вот не воспринимаешь в упор. Зоя ко мне приходила каждый день: уроки сделать, маме что-то принести, мама моя болела, отец весь день на работе, вот она… После школы я поступил в университет, а Зоя не стала учиться дальше, ей было не интересно, и она пошла работать – секретаршей в офис недалеко от дома. Забегала уже не каждый день, но два раза в неделю точно. Мама мне как-то сказала: «Почему ты на Зоечке не женишься? Она тебя любит». Я отмахнулся – смешно было слышать… Любит? Нет, это слово – и Зойка… И вот однажды…

Опять – однажды? Значит, все-таки…

Не ловите меня на слове! Однажды я стоял у окна, думал о том, какую систему согласований результатов использовать, чтобы сшивать единичные точки, собранные в наблюдениях гравитационных линз, и имеет ли смысл сшивать эти «отбросы» с такими же из других наук… В общем, стоял, смотрел на двор, и увидел, как Зоя вошла со стороны автобусной остановки и направилась к своему парадному… я еще подумал: хорошо, что к своему, а не к нашему, мне не хотелось в тот момент ее видеть, нужно было работать… Но эта мысль была такой мимолетной… Я потом вспомнил о том, что так подумал. А тогда смотрел, как Зоя прошла мимо цветника, и перевел взгляд – на мгновение, не больше! – увидел, как на экране компьютера возникла иконка «Вам пришло почтовое отправление». От кого… Этого я не помню, да это и значения не имеет. Мгновение, да… Потом опять посмотрел в окно – и увидел Зою, входившую через арку во двор… Я подумал… Нет, ни о чем я тогда не подумал, просто удивился. Она же только что… Зоя держала в руке хозяйственную сумку, но буквально пару секунд назад сумки в ее руке не было, я мог в этом поклясться. Самому себе, да, но мог. И пошла она не мимо цветника к своему парадному, а вдоль дорожки – к нашему. Представляете?

Конечно. Что тут такого? Это с каждым… Ой, простите! Вот действительно… Все так к этому привыкли, что уже даже и забыли, что…

Привыкли? Вы думаете? Мои соседи-пенсионеры до сих пор, когда меня видят…

Да, я понимаю. Пожилым трудно. Моя мама недавно… Впрочем, это лишнее, продолжайте… Эта девушка… Зоя… Вы увидели, как она прошла к вашему подъезду. А потом? Это просто пример, или именно этот случай имел какое-то значение для…

Как потом оказалось – решающее. Но в тот момент я, конечно, не понимал… Просто стоял у окна и следил, как Зоя подошла к парадному, в этот момент я уже не мог ее видеть, ждал, когда раздастся звонок, время шло, она не звонила, я начал беспокоиться – что могло с ней случиться в нашем подъезде, вы же знаете, какое время… Я выглянул на лестничную клетку… Пусто. Лифт стоял на нашем этаже – пустой. Я крикнул: «Зоя, ты здесь?», и никто не отозвался, кроме эха, а оно почему-то ответило таким издевательским тоном… Я начал было спускаться по лестнице и вспомнил, что тогда, у окна, когда Зоя уже подошла к подъезду и скрылась из глаз, я отвлекся… буквально на секунду… опять на секунду… бросил взгляд на книжную полку, там стояла «Синхронистичность» Юнга, я в тот момент подумал об этой книге и совершенно рефлекторно… А когда опять посмотрел в окно, Зои уже не увидел – да и не мог, если она, как я думал, вошла в подъезд.

Я понимаю. Она не вошла.

Конечно.

Эта девушка… Зоя… Она и сейчас живет в соседнем подъезде? Никто о ней не писал, у меня такое впечатление…

Я не хотел бы говорить об этом, хорошо? Я рассказал об этом эпизоде, потому что иначе не смог бы подвести рассказ к точке бифуркации…

К точке…

Вы учились на психологическом? И не изучали работ Пригожина? Вы ничего о них не знаете? Да ведь в любой популярной литературе…

Я знаю, что такое точки бифуркации. Просто меня удивило: это слово не из вашего лексикона. Я не встречала его ни в одной вашей публикации.

Теперь вы меня поражаете! Что значит – ни в одной публикации? У меня их десятки… а может, уже и сотни. Вы имеете в виду статьи в популярных журналах? Их действительно немного…

Нет, я имею в виду все публикации. Я готовилась… Прочитала? Нет, конечно, скорее просмотрела по диагонали, поняла очень мало, там у вас формул больше, чем слов, а слов специальных (вы их сами выдумывали?) больше, чем нормальных, которые можно понять без словаря. Но… я не говорила? У меня фотографическая память, да, с некоторых пор, кстати… Могу не понять, но если встречаю в тексте какое-то слово… неважно какое, любое… запоминаю навсегда.

Вы сказали: с некоторых пор. С каких?

Да, именно. После десятого августа. В детстве память у меня была плохая, если честно… Я даже стихи не могла запомнить, мы Пушкина проходили, так я первую строфу «Онегина» вымучивала неделю, а на уроке все перепутала и сказала: «Мой дядя самых редких правил…»

Понятно… Вы правы, Ира: слово «бифуркация» не из моего лексикона, не знаю, почему оно мне сейчас пришло в голову.

Знаете.

Что? Ну… наверно. Неважно. В тот вечер… Когда я положил трубку после разговора с Зоей, то уже понимал, конечно, что произошло. И почему. Внутренний голос? Неважно. Я подумал: почему именно в тот момент? Если единичные события, вот как это… или единичные точки в экспериментах и наблюдениях происходят не спонтанно, а связаны с внутренним состоянием, может, с мыслями наблюдателя… Вроде бы сейчас это и так очевидно. Но тогда… Как бы то ни было, интуитивно я связал два явления. Господи, подумал я, это же очевидно: одиночные события в нашем мире – это события из мира соседнего, из другой ветви многомирия… История с Зоей потому и произошла – в тот момент и в том месте, – что я думал об этих событиях и не мог найти фундамент. Именно тогда нужно было мне принять решение – и я принял. Просто сказал себе: это так. Точка.

И мир стал другим.

И мир стал другим. Для меня. Остальные этого еще не заметили.

Остальные еще долго этого не замечали…

Хорошо для заголовка, да? На самом деле… я не знаю, долго ли. И вы не знаете. И никто.

Почему же? Десятое августа…

Вы думаете, это ответ? Все так думают, даже после моей нобелевской лекции. Значит, я не сумел объяснить толком.

Вы хотите сказать, что…

Не знаю, Ира. В том-то и дело, что не знаю. Но мы еще до этого дойдем, давайте постепенно, хорошо?

Давайте. Вы говорили о Зое. Вы с ней… у вас с ней что-то было?

Вас это интересует или…

Разве это не связано? Я так поняла из ваших слов, что не будь того события и того разговора…

Да, верно. Я подумал, что ничего подобного со мной никогда не было. В эвереттике это называется склейками различных ветвей многомирия, это сейчас, кажется, в школе проходят…

В девятом классе – по физике. Вы не знали?

Я вообще-то не слежу… Неважно. В тот вечер за какие-то минуты я дважды выбрал для себя не ту реальность, в которой находился прежде. Обычно мы… вы… все выбирают себе будущее каждую минуту, каждое мгновение, когда принимают решение. Но чаще всего – то есть, для человека, не знакомого с теорией Эверетта, это однозначно всегда – мы выбираем миры, где причинно-следственные связи полностью соответствуют предыдущей точке – точке бифуркации, точке принятия решения. Скажем, простейший выбор, о котором я столько говорил, что люди уже начинают смеяться, когда я опять…

Чай или кофе?

Видите, вы тоже.

Разве я смеюсь? Я просто спросила.

Да, простейший выбор: выпить утром чай или кофе? В момент, когда вы принимаете решение, мироздание раздваивается, возникают два мира, две вселенные, в одной из которых вы выбрали чай, в другой – кофе… Точнее – так: вселенных в этот момент возникает огромное количество, потому что ваш выбор определяет не только, будете ли вы пить кофе или чай, вам приходится выбирать множество других, связанных с этим, действий, и каждое порождает свою вселенную, и на самом деле… то есть, наблюдаете вы, находитесь вы в той, которая оказывается наиболее вероятной. Но среди множества возникающих миров есть и такие, где разрываются причинно-следственные связи – вы совершаете выбор, у которого в том мире не было причины, понимаете? Нет? Я вижу – по глазам вижу, что… Так вот, вы решаете: выпью-ка я кофе – и оказываетесь в мире, где кофе у вас нет. Нет дома, нет в магазине, так уж получилось, и в вашей памяти нет такой привычки: пить кофе по утрам. И вы, приняв решение, вдруг останавливаетесь, ваша рука тянется к кухонному шкафчику, и вы думаете: черт, а чего мне, собственно, надо, зачем я это делаю? Вы не помните, вы не можете в этом мире, который только что возник в результате вашего решения, в мире, у которого своя память об эволюции, вы не можете в этом мире заварить себе кофе, потому что такого продукта там никогда не было… И помнить о кофе вы не можете, это слово исчезает из вашей памяти, и вот вы стоите с поднятой рукой и думаете: зачем я пришла на кухню, что мне было здесь нужно? Бывало с вами такое?

Сто раз.

Наверняка не сто… Много. Со всеми бывало. Понятно, вы сразу думаете: склероз, что-то с памятью моей стало… Берете что-нибудь другое или просто выходите из кухни, так ничего и не сделав. Забыли, мол, бывает. Обычное дело.

Единичное событие. Выброс.

Умница.

Хоть и блондинка.

Но ведь крашеная! Единичное событие. Точка без причины и следствия. Я тогда все это продумал, сопоставил, я сейчас даже приблизительно оценить не могу, сколько разных ветвей многомирия возникло в результате моих то и дело менявшихся решений. Склейки, единичные точки и… в этом должна была быть физика, а физики я понять не мог. То есть, математически мне все было ясно. Есть одиночные события, которые, выбиваясь из всех графиков сами по себе образуют систему явлений, признаваемых не существующими. Реальный мир, состоящий из одних только ошибок, – якобы неправильных, несуществующих точек. В каждом мире это точки, принадлежащие на самом деле другим мирам, не менее реальным, чем наш. Я даже набросал кое-какие уравнения. Но… Понимаете, Ира, даже вы, не физик, должны знать, что в природе не происходят процессы, которые не описываются известными физическими полями: гравитационным, электромагнитным, ядерным, слабым. Раз, два, три, четыре… На пальцах одной руки.

Разве? Я слышала о торсионных полях. И еще человеческое тело излучает био…

Ира! Я вас умоляю! Мы о науке говорим или обсуждаем эти ваши… желтые журналы? Может, вы еще о летающих тарелках вспомните, о магнитной воде или…

Но торсионными полями занимаются ученые, разве нет?

Нет.

Почему не может быть торсионного поля, если существует… ну, это… темное?

Вы хотите спросить: чем астрофизики отличаются от торсионщиков? Те предполагают существование полей вращения, способных влиять на все что угодно в нашем мире, и мы тоже предполагали, что существует не известное прежде поле. Вы это хотите сказать?

Ну… да, примерно.

Ира, как по-вашему, сколько раз за время нашего разговора мы с вами оказывались в иной реальности, переходили с одной ветви многомирия на другую?

О, тут вы меня не собьете! Столько, сколько решений мы с вами приняли за это время. И вы, и я. Иначе наши пути разошлись бы, и в какой-то реальности я бы просто вам не позвонила или вы бы просто не согласились на интервью.

Молодец. Пять. Это были сугубо физические процессы, верно? Значит, описываться они должны физическими полями, реально существующими в природе.

Конечно. Кто ж сомневался…

Вот я и сидел в тот вечер… Господи, каким же он был долгим, и сколько на самом деле вселенных в тот вечер возникло… Я сидел и думал, какое из известных полей можно приспособить для описания этого явления.

А что тут думать? Полей, по вашим словам, всего четыре. Выбор не так уж велик.

Пять. Вы правы: я не упомянул темную энергию. Ту, что расталкивает галактики и заставляет Вселенную расширяться. Это пятая сила в природе. Она совершенно реальна, в отличие от всяких торсионных… Влияние этой силы можно наблюдать на межгалактических расстояниях…

Вот! Теперь мы действительно начинаем разговор по существу, верно?

Мы уже давно… Послушайте, Ира, я ничего не смогу вам объяснить, а вы – и особенно ваши читатели – ничего не поймете, если я не буду знать, на каком… ну… что именно…

Не стесняйтесь. Вы хотели спросить, я совсем чайник в этом смысле или хоть что-нибудь о темной энергии знаю. Так вот: я читала. Послушайте: если я пыталась читать ваши работы, то, конечно, нашла кое-что об этой темной энергии. И о темной материи заодно. Правда, не поняла, какая между ними разница. Разве энергия это не материя? В школе нам вдалбливали, что энергия это форма материи, разве нет?

Разве да! Конечно. Этот лингвистический казус все время меня коробит. К сожалению, стандартная калька с английского, к которой все привыкли, даже физики, прекрасно понимающие, что энергия материальна. Видите ли, Ира, в английском языке слово matter означает и материю вообще, и вещество, в частности. Просто вещество. Вот этот стол – вещество, состоящее из атомов. Ваша одежда. Мы сами – вещество, да. Вот и dark matter – это темное вещество. А dark energy – темная энергия. Или, еще правильнее: поле, которое этой энергией обладает, ведь энергия не существует сама по себе, она… помните Митрофанушку Фонвизина?

Я должна ответить?

Нет, я риторически… На вопрос о том, что такое дверь – существительное или прилагательное – он ответил, что прилагательное, потому что дверь к чему-то приложена. Вот и эта темная энергия – она к чему-то приложена, что-то этой энергией обладает. Не вещество, потому что вещество проявляло бы себя иначе. Значит, поле. Какое-то неизвестное поле, обладающее энергией, колоссальной энергией, заставляющей галактики (только представьте себе – галактики, миллиарды галактик, в каждой сотни миллиардов звезд!) разбегаться быстрее и быстрее.

Поле. И что? При чем здесь Зоя, единичные явления и…

Ну да. Без поллитра это… Кстати, Ира, у меня есть коньяк, хотите? С шоколадкой и лимоном. Хороший коньяк, настоящий, французский. Сам я не пью, мне подарили на… Хотите?

Давайте. Может, я действительно начну лучше соображать, а то скачки вашего вдохновения кажутся мне пока слишком…

Скачки вдохновения, гм… Это не скачки вдохновения, это простое неумение изложить достаточно понятно совершенно очевидные для меня самого вещи. Опыта нет. Когда-нибудь… Впрочем, когда-нибудь найдутся популяризаторы получше меня… Держите рюмку. Хорошо, я тоже немного… За что выпьем?

За понимание.

Понимание. Двусмысленный тост. То есть… Я хотел сказать, что в нем заключено минимум два смысла.

Конечно. Я это и имела в виду. За то, чтобы я, наконец, поняла суть этой вашей теории и всего, что случилось. И за то, чтобы мы с вами поняли друг друга, потому что иначе вы не сможете объяснить мне свою теорию. Как видите, оба смысла друг с другом связаны и друг из друга вытекают.

Вы случайно не оканчивали еще и философский факультет? У вас не два диплома?

Один. А шоколад вкусный. Обожаю черный бельгийский, он такой горький…

Вы любите горькое?

В шоколаде – да… Вы хотели рассказать о темной энергии. Или о неизвестном науке поле, которое этой энергией обладает. И расталкивает галактики. Но самое главное – вы хотели мне объяснить, при чем здесь Зоя, единичные явления, и почему случилось десятое августа, которое все мы по вашей вине…

Вот видите. Вы тоже считаете – по моей вине!

Разве нет?

Если да… Тогда получается, что я самый страшный преступник в истории, и Сталину с Гитлером и Пол Потом в придачу до меня далеко, как до… Я бы не смог жить, если бы думал так. Я бы…

Покончили с собой? Вообще-то я собиралась задать этот вопрос позднее, когда вы рассказали бы о том, как пришли к… Но раз к слову пришлось, спрошу сейчас. От вашего коньяка у меня немного кружится голова, так что небольшое смещение смыслов… Итак?

Тон у вас сейчас, как у милицейского полковника.

Не отвлекайтесь.

Хотите знать? Нет, не покончил бы. Вы правы. Я трус. Да. И эгоист. Может быть, если бы все время думал об этом, то сошел бы с ума, а потом в состоянии аффекта… Но, наверно, тоже нет. Послушайте, Ира, как по-вашему, эти ученые, которые в сороковых годах работали над бомбой… в Штатах и у нас… особенно в Штатах… Сциллард, Оппенгеймер, Теллер… Они должны были, как честные люди, люди с совестью… а совесть у них была, это были хорошие люди, да… все они должны были покончить с собой, когда узнали, что «Малыш» убил в Хиросиме сто тысяч человек? И Нагасаки! Четверть миллиона!

Десятого августа погибло…

Больше, да. Не напоминайте. Меня, как вы знаете, не вызывали в суд по этому делу.

Да. Вам дали Нобелевскую премию по физике.

Значит…

Ничего это не значит. Вы меня напоили коньяком, и теперь я буду говорить все, что захочу.

Послушайте, Ира…

Нет, это вы меня послушайте! Миллион двести тысяч человек на всех континентах. Люди. А животные… На Земле осталось шестнадцать пингвинов, знаете? Почему-то они… Вы можете сказать – почему? Нет? Ну да, вы не биолог, вы физик.

Послушайте…

Простите… Я хотела это спросить потом… Действительно, давайте вернемся к тому вечеру.

Значит, вы меня все равно об этом спросите?

Обязательно. Не отвертитесь. Рассказывайте, а в уме прокручивайте вариант ответа… Только не думайте, чтобы я не слышала, хорошо?

Да. Я подумал, что это темное поле – единственная возможность связать в одно целое все явления. И происшествие с Зоей. И единичные события. И склейки, которые с каждым происходят ежедневно, но случаются гораздо чаще, если начинаешь думать о них целенаправленно.

Мы-то при чем? Где галактики и где мы с вами? Где имение и где вода?

Ну да, в огороде бузина, а в Киеве дядька. Помню: сидел в кресле, смотрел в экран компьютера и думал, как вы сейчас: при чем здесь темная энергия? Только потому, что, кроме известных четырех, это единственное физическое поле, которое я могу без вреда для логики использовать в решении задачи? Вообще-то, многие открытия так и были сделаны: методом исключения. Или методом тыка. Выражаясь по научному – классическим методом проб и ошибок. Так это всегда было. Кеплер, к примеру. Вы знаете, сколько кривых линий он исследовал и отбросил, пока не пришел к выводу, что планеты обращаются вокруг Солнца по эллипсам? Казалось бы, после окружности, что сразу приходит в голову? Эллипс, да? Любой современный студент… Так нет же, Кеплер сначала взял яйцевидный овал – и конечно, ничего у него не вышло с расчетами орбит. И только во всем разочаровавшись, вспомнил об эллипсах. Так уж почему-то наши мозги устроены: верная мысль приходит или самой первой (и тогда ее отбрасываешь по принципу – первый блин комом), или самой последней, пропустив вперед все прочие, включая самые нелепые и не относящиеся к реальности. Да. Мне повезло в том смысле, что… Физических полей всего пять – четыре известных плюс пятое, сомнительное, не объясненное, но все-таки вроде бы существующее. Перебирать почти и не пришлось. Но все было по классической схеме: помню, я сразу подумал о темной энергии, думал о ней еще тогда, когда смотрел, как Зоя шла по двору к нашему подъезду. И отбросил эту идею, потому что… Ну, по той самой причине: где имение, а где вода… Потом – и хорошо, что тем же вечером, а не год спустя – опять подумал: а все-таки, почему не… Я пытался приспособить для своей цели и электромагнитное поле (не получалось, никто же не наблюдал никаких электромагнитных явлений, возникавших во время склеек), и гравитационное (это даже обсуждать нечего, для него нужны массивные тела с переменной массой, а где такие в природе?), и поле ядерных сил (оно слишком короткодействующее), и слабое (отличающееся от ядерного только тем, что пользы от него еще меньше). Что осталось? Темная энергия. И вопрос: от нее-то какая польза? Она там, в мире галактик, а мы здесь… Почему вы так на меня смотрите, Ира?

Вы так эмоционально рассказываете, что мне все понятно. На самом деле. Продолжайте, пожалуйста. И заметьте, это не я вас сейчас перебила… Но раз уж… Зоя… С ней что-то случилось?

Случилось? В каком-то смысле. А может, со мной… но я к этому еще… Может быть… В тот вечер я позвонил ей, было уже довольно поздно, обычно я не звонил Зое в такое время, но она была рада звонку, да, рада – это я к тому, что если бы голос оказался постным или уставшим, я, наверно, попрощался бы и положил трубку. И не спросил бы ничего. И тогда – скорее всего – ничего бы и не придумал. От какой малости зависит порой судьба… в общем-то, судьба человечества, да… От того, с какой интонацией женщина ответила по телефону… Я сказал, что мой вопрос может показаться идиотским, а Зоя ответила: глупости, спрашивай, ты же знаешь… Что она сказала еще – а ведь что-то сказала, это точно, – я не помню совершенно. Может, это важно, потому что любое слово в том разговоре могло оказать влияние… Нет, не помню. Я спросил: когда она шла сегодня через двор, направляясь… я намеренно сделал паузу, ожидая, что она сама добавит «домой» или «к тебе»… но она промолчала, и я продолжил: «Ты шла домой, я видел в окно, так вот, когда ты проходила мимо цветника, не произошло ли с тобой чего-то такого, что ты запомнила? Ну, будто тебя кто-то толкнул, или в голову пришла какая-то мысль, или… что угодно?» Она долго молчала, я слушал, мне даже почему-то показалось, что она уже сказала, а я не расслышал… Я переспросил: «Что?» «Ничего, – сказала она. – Да, случилось, а ты как догадался?» На вопрос я не обратил внимания и сказал, наверно, слишком громко: «Что? Что случилось?» «Ничего, – повторила она. – Тебя это не касается. Просто… Мне сегодня сделали предложение… В смысле – предложили выйти замуж. И в тот момент я подумала: да, это то, что мне нужно». «В тот момент ты приняла решение, – сказал я. – Вот. Это я и хотел знать. Спасибо. Ты умница». Господи! Я совсем не то имел в виду, о чем она в тот момент подумала! Она неправильно меня поняла! То есть, не поняла вообще, потому что мысли ее… Помню, каким сухим стал ее голос. Как эта салфетка… «Да? – сказала она. – Ты никогда не говорил мне, что я умница. Умница, значит? Знаешь что, катись ты к чертовой бабушке!» И положила трубку. Или бросила… Звук был такой… Я подумал… В тот момент я понял, как соединить темную энергию с моими единичными процессами…

Господи… Вы действительно совсем не понимаете женщин? Даже по вашим словам… вы так точно передали… Как вы могли…

Я же говорю… Мысли были совсем о другом. Меня интересовало: приняла ли она для себя какое-то решение в тот момент. Неважно какое. Я действительно об этом совершенно не думал. Тогда.

Послушайте… Я понимаю, что… Это ваша личная жизнь, и я не имею права…

Ваши коллеги обычно так не говорят.

Они просто спрашивают. Я тоже… ну, хочу просто спросить… Вы дурак, Игорь?

Что? Я… Вы вспомнили фильм, да? Рязановского «Андерсена»? Там в конце Тихонов… он Бога играет… спрашивает вот так же у Андерсена…

Я не видела этот фильм. Не люблю Тихонова – ни молодого не любила, ни старого. Я вас просто спросила: вы хоть поняли, что сделали в тот вечер?

Наверно, понял. Потом. А что я, по-вашему, должен был сделать? Она мне сама сказала четким голосом: я, мол, приняла предложение выйти замуж. Точка.

И вышла?

В общем… да.

Когда? Через месяц? Через год?

Свадьба была через три с половиной месяца.

А когда они развелись?

Почему вы решили… То есть, они да, развелись. Это было незадолго до… того дня.

Послушайте! Хотите знать? Ничего она в тот момент не решила. Никто ей в тот день предложения не делал. Никто ей не был нужен – кроме вас. А вы… Когда вы попадете в ад – в раю вам точно делать нечего, – Господь вам тоже скажет, как Тихонов, которого я не люблю, сказал Андерсену, которого я, честно говоря, не люблю тоже. Не знаю почему – все любят, а я нет. Неважно. Господь вам скажет: ты дурак, Журбин, потому что совершил смертный грех: не ответил на любовь женщины. Вот. А теперь можете меня прогнать. Скажу редактору, что нобелевский лауреат не пожелал дать интервью такому желтому журналу, как наш.

Я ничего подобного не говорил.

Неважно. Вы ведь не станете больше разговаривать?

Я… Почему?.. Вы хотите сказать, что Зоя вышла замуж назло мне?

Разве это не очевидно? Как вы там любите писать: из формулы два очевидно, что…

Очевидно? Не знаю… У нас, наверно, разные представления об очевидности.

Конечно. У вас мужское представление – глупое, потому что рациональное. Очевидно то, что соответствует логике и известным, проверенным, надежным фактам. И это, по-вашему, очевидное так часто потом оказывается неправильным… Вашему Евклиду казалось очевидным, что параллельные линии не могут пересекаться. Как же им пересечься, если они параллельные? И понадобилось… Сколько веков? Два тысячелетия? Пока… кто там… Лобачевский? Риман? Неважно. А сколько веков вам представлялось очевидным, что если две телеги движутся навстречу друг другу со скоростями… А, к черту! Вы меня поняли, надеюсь.

Принцип сложения скоростей и сейчас очевиден – если скорости не очень большие…

Вот-вот. Не очень большие. Если любовь маленькая… У женщин другое представление об очевидном.

И вы сейчас объясните…

Объясню? Как я вам объясню то, что можно только почувствовать, и даже через много лет, и даже по вашему пересказу, где не осталось никаких нюансов, как я вам объясню, объяснить любовь может только дурак, я просто поняла, что…

Что?

Ничего. Сейчас это уже неважно. Для вас – тем более. Извините, я… просто мне показалось отвратительным… то, как вы с ней поступили.

Ира, может, я ничего не понимаю в том, что очевидно для женщины, но… Кто-то с вами обошелся так же, как я с Зоей? Если не хотите отвечать, не отвечайте. В конце концов, это вы пришли брать интервью, а не я…

Нет, почему же… У вас не осталось еще кофе?

Да, конечно, я сейчас… Может, лучше коньяк? Там есть на донышке.

Нет. Ненавижу коньяк. Вообще спиртное. Кофе, если можно…

Странно. Только что вы с удовольствием…

С удовольствием… Это то, что вам показалось очевидным, потому что выглядело разумным. Спасибо. Кофе у вас чудесный. Можно я возьму лимон? И сахар – две ложечки.

Да… Так рассказывать дальше о темной энергии?

Конечно. Но сначала я отвечу на ваш вопрос. Да, со мной обошлись, как вы с Зоей. И сейчас я готова выйти замуж хоть за самого черта с рогами, за любого урода, за полного кретина, если он сделает мне предложение. Я… Чтобы он не думал, будто…

Даже за меня?

Что? В каком смысле?

Ну… Вы сказали, что вышли бы за любого… Вот я и спрашиваю: даже за меня? Логичный вопрос, по-моему.

Вы не делали мне предложения. И не сделаете. У вас есть Тина. Которую вы даже один раз толком не видели. Вы ее нашли? Нет? Если вы скажете «да», я не поверю. Вы ее не нашли. Иначе вы сейчас были бы другим человеком. И мир вокруг тоже был бы другим. Вселенная была бы другой. Если бы вы нашли Тину, вам бы в голову не пришло экспериментировать с такими вещами.

Не знаю. Я часто об этом думаю.

И вам представляется очевидным…

Ничего мне не очевидно, Ира. И вы неправы. Я нашел Тину.

Нашли? Почему же вы…

Давайте вернемся к рассказу, хорошо? В тот вечер.

Хорошо. Спасибо за кофе. И я больше не буду вас перебивать, что бы вы ни сказали.

Я все-таки налью вам еще чашечку. И себе. Да, я понял в тот вечер, как соединить темную энергию с моими единичными явлениями и эвереттической эрратологией. Возникла мысль, я ее отбросил, а потом вернулся, как возвращаешься к камню, который лежал на твоем пути, ты прошел мимо и вдруг понял… Мысль очень простая. Эти единичные случаи, эти странные отбросы экспериментов… Это же проявления в нашей жизни той самой темной энергии, которая ускоряет движение галактик!

Простите, я не уловила…

А я еще не объяснил. Скажите мне: галактики разбегаются, верно? С огромными скоростями. А почему здесь, на Земле, мы ни малейших проявлений этого вселенского убегания не видим? Планеты друг от друга не удаляются, Земля не бежит от Солнца, Солнце не улетает прочь от Альфы Центавра. Если это действительно всеобщее явление, где оно на Земле?

Вообще-то… Я читала об этом… когда училась в университете. Пространство расширяется. Да? Но существуют хаотические движения. Типа броуновского. Как молекулы в газе, они ведь болтаются в разные стороны, а сам газ в это время может… ну, скажем, ветер дует – он же в одну сторону, да? А внутри ветра молекулы движутся, как хотят. Что-то в таком духе.

Не совсем, но похоже. Скорости разбегания увеличиваются пропорционально расстоянию. На близких расстояниях, как до туманности Андромеды, эта скорость невелика – несколько десятков километров в секунду. А на расстоянии от Земли до Солнца – вообще миллиметры в секунду. Если же брать расстояние… как между вами и мной… то скорость расширения Вселенной окажется так мала, что…

Это понятно: скорость движения Земли по орбите во много раз… в тысячи?.. больше той скорости, с какой расширяется Вселенная?

Хорошо, это вы поняли. Тогда поймете и главное: энергия, расталкивающая миры, конечно, действует и на Землю, и на нас с вами, она отталкивает нас друг от друга, но все другие силы, которые действуют на этом расстоянии – электромагнитные, гравитационные, сильные, слабые – во много раз больше, и потому… Это понятно, да? Но! Эта сила… Это поле… Какова его физическая природа? Что является его квантом, носителем этой силы, этой энергии? Чтобы ответить, нужно вернуться к Многомирию. Существуют множество миров, возникших из нашего в процессе эволюции и ветвлений, мы об этом уже говорили, помните? Ветви этого дерева – они что, становятся совершенно независимыми? Нет, они взаимодействуют друг с другом – происходят, как говорят физики, склейки. С одними людьми часто, с другими реже, с третьими – почти никогда, но тоже происходят, потому что это всеобщий и очень распространенный процесс. Какие-то предметы переходят из одного мира в другой, какие-то мысли одного нашего «я» становятся понятны другому. Это многомировая гипотеза озарений. Но почему эти склейки случаются? Взаимодействие не происходит просто так, через ничего. Для любого вида взаимодействий нужно соответствующее поле сил. Для взаимодействия миров, для того, чтобы происходили склейки, тоже нужно какое-то поле.

Вы хотите сказать…

Конечно! Темная энергия! Темная энергия, точнее – поле-носитель темной энергии – пронизывает все вселенные, оно соединяет все существовавшие, существующие и еще не возникшие ветви мироздания, понимаете? Если бы не было этого поля, этой темной энергии, то и склейки были бы невозможны, а, скорее всего, не существовало бы и самих ветвлений, Вселенная была бы одна-единственная, и правильной оказалась бы копенгагенская, а не эвереттовская концепция квантовой механики. По сути, в пятьдесят седьмом году прошлого века, утверждая, что все решения волновых уравнений имеют физическую природу и реализуются каждое в своей вселенной, Хью Эверетт неявно ввел в обиход это самое поле, которое и делает возможным существование всех решений, множества вселенных и самого многомирия.

Сложно… Слишком длинный оборот, я не ухватила…

Хорошо. Коротко…

Не надо. Я разберусь. Потом. Посмотрю запись, когда буду чистить, и разберусь. Продолжайте.

Хорошо, в деталях разберетесь потом, а сейчас поймите одно. Поле темных сил… нет, название мне никогда не нравилось… темные силы нас злобно гнетут… ну, пусть. Это поле пронизывает всю нашу Вселенную. На межгалактических расстояниях оно проявляет себя, расталкивая вещество, заставляя мироздание расширяться ускоренно. А на малых расстояниях энергии недостаточно даже для того, чтобы это поле обнаружили в каком-нибудь эксперименте… Да и действует поле специфично. Кванты этого поля – я придумал им название «связники», connectors по-английски, – проявляют себя в том, что вызывают склейки, рождают в нашем мире одиночные события, не имеющие здесь ни причины, ни следствия, потому что это события иной ветви Многомирия. А какие-то вполне тривиальные события нашего мира при склейке оказываются на соседней ветви и там наверняка тоже вызывают изумление наблюдателей: там они тоже единичные явления без причины и следствия. Чудеса – если говорить бытовым языком.

То есть, чудо – это просто рядовое событие, произошедшее в другой ветви многомирия, но из-за склейки оказавшееся в нашей?

Совершенно точно, Ира! Но о чудесах… о том, что обычно называют чудесами, мы как-нибудь потом, хорошо? Итак, гипотеза: темная энергия – это энергия поля, объединяющего ветви многомирия, а единичные явления, склейки – это проявления квантов темного поля, доказательство, по сути, его квантовой природы. Темная энергия связывает наши «я», не на уровне сознания, конечно, сознательно это не может восприниматься, слишком невелико энергетическое воздействие… Но на подсознательном уровне мы всегда, если можно так выразиться, в контакте со всеми своими «я» в разных ветвях многомирия, мы составляем с ними единое целое – не индивидуум, а мультивидуум, – и возможно это только потому, что существует темная энергия, темное поле, сцепляющее все наши сути в одну. И только поэтому наше подсознание способно само порождать склейки. Когда человек понимает суть и смысл многомирия, склейки происходят с ним гораздо чаще, чем с любым другим, кто этой сути и смысла не понимает. В этом роль наблюдателя, о которой и раньше говорили физики.

Вы хотите сказать… Простите, я вас опять перебила.

Ничего. Что вы хотели…

Сознание – понятно. Моя косметичка… я ее положила как-то на столе в гостиной, а час спустя обнаружила в ящичке стола. И я не психическая, у меня нет провалов в памяти… Это я понимаю: мое подсознание переместило… из одной ветви в другую… Да. Но когда в вашем физическом эксперименте вдруг какая-то точка оказывается совсем не на месте… Это тоже подсознание? Чье? Того, кто эксперимент проводит?

Хороший вопрос! У элементарной частицы нет сознания. У атома тоже. Даже у коровы, кажется, сознания не обнаружили, хотя любое животное способно совершать выбор – погнаться за добычей, например, или лечь отдохнуть. Но мы о точке в эксперименте. Нет, я не думаю, что это результат чьего-то сознательного выбора. Склейки происходят и независимо от наблюдателя тоже. Это, кстати, сложный вопрос, спорный – коллеги до сих пор дискутируют, если вы посмотрите любой авторитетный физический журнал, в каждом номере есть две-три статьи… Я-то думаю… На мой взгляд, есть три типа склеек. Тип первый: независимый от наблюдателя. Именно такие склейки возникают спонтанно… то есть, вдруг, будто случайно, это в чистом виде проявления темной энергии в малых масштабах – внутри одного циклотрона, например, или спектрографа. Тогда возникает то, что мы называем отдельно лежащими точками – все эти «отбросы эксперимента». Второй тип склеек определяется присутствием наблюдателя – не будь его, ничего бы не произошло. Как с вашей косметичкой. Сознание ваше в этом не участвует, а на подсознательном уровне какие-то процессы происходят, темное поле, соединяющее ветви многомирия, отзывается, как… Скажем, как компьютерная мышка, реагирующая на биотоки, хотя это грубое и, вообще говоря, далеко не точное сравнение. И третий тип склеек: ментальный. Это когда вам в голову приходит неожиданная мысль, что-то, о чем вы вовсе и не думали. Озарение. Инсайт. Интуитивное прозрение.

О Господи…

Что? Что-то случилось?

Камера… Она перестала писать. Кончилась память на диске?

Вряд ли. Не настолько много мы наговорили… Дайте-ка. Нет, памяти достаточно, часа на три еще хватит. Похоже… У вас запись в режиме «день», а в комнате стало темнее, видите, какие тучи, будет дождь, наверно… Кстати, у вас есть зонт?

Зонт? Зачем зонт? Можно подняться выше туч.

Конечно. А перед этим промокнуть. Ну ладно. Если что – я вас провожу.

А с камерой что делать?

Да переключите вы ее на автоматику, зачем вы вообще выставили на дисплее «ручное управление»?

Не знаю… Вся эта техника для меня…

Конечно. Техника и психология – вещи несовместные. У вещей не бывает психологии. Это, кстати, о типе склеек. Вот, пожалуйста. Работает.

Спасибо большое. Давайте дальше. Вы остановились…

На том, что есть три типа склеек, и все они поддерживаются энергией темного поля.

Три типа склеек. Я поняла. Но если так…

Да?

Может, я скажу глупость, но мне хочется…

Сказать глупость?

Нет, просто сказать, что пришло в голову.

Ну-ну. Скажите.

Если есть три типа склеек, то, наверно, и темное поле… оно тоже должно быть трех типов, да? Хотя это, конечно, глупо.

Ира! Вы гений! Если это не классический пример ментальной склейки, то я уж и не знаю, примером чего являются ваши слова!

Примером глупости, чего же еще?

Ира, вы знаете, сколько было написано статей о роли темной энергии в связи различных ветвей многомирия, прежде чем была высказана идея о том, что для осуществления трех типов склеек необходимы, соответственно, три типа темных полей… Ну, как три типа кварков? Я вам скажу: два года. Даже чуть больше – после моей статьи в «Нейчур». А вы так, сразу…

Игорь, вы похожи на… ну, на большого доверчивого ребенка, я могу себе представить, как… Неважно. Конечно, я никогда не думала о трех типах темной энергии. Я об этом прочитала в вашей нобелевской лекции.

А… Ну да. Естественно. Иногда я действительно… Хорошо. Поехали дальше. Что вы еще знаете?

Ничего. Больше ничего, честно. Что вы там дальше говорили, я не поняла. Рассказывайте. Хотя нет… Вот: то поле, что расталкивает галактики, это поле первого типа?

Типа А, да. Есть еще поля типов В и С. Тип В отвечает за физические склейки в присутствии наблюдателя, а тип С – за ментальные склейки.

Отвечает? Перед кем?

Ну… это просто выражение такое… Вы шутите? В психологии разве так не говорят: вот эти нейроны отвечают за такое-то поведение, а эти?.. Перед кем отвечают?

Я просто хочу сказать, что надо быть осторожным в определениях. Я вспомнила дискуссию о вмешательстве высших сил… Бога… о том, что склейки как раз и доказывают присутствие Всевышнего. Объяснение чуда. Для вас это единичные отклонения от статистики и склейки с другими ветвями многомирия, а для верующего человека – божественное присутствие. Вот Бог за все и отвечает. И если использовать это слово…

Ну-ну… Все время забываю, что разговариваю не с репортером, а с доктором психологии.

У меня нет докторской степени.

Магистерская?

Да. Так как насчет божественного присутствия?

Пожалуйста! Прошу вас! Вы хотите услышать мое мнение о Боге, или мы говорим о естественных физических процессах?

Ладно, о Боге поговорим потом…

Во время ужина?

Вы меня приглашаете на ужин? В ресторан или собираетесь жарить яичницу?

Пока я просто спрашиваю: будем мы во время ужина говорить о Боге или о чем-то более…

О чем-то более. Ваше мнение о Боге я и так знаю, вы сказали об этом Олегу Баркину из «КП».

О! Но он, извините, полный идиот. Я ему сказал, что в Бога не верю, я атеист. А он написал: Журбин, мол, не верит, что Бог может причинить человеку зло. Где имение и где вода? Так вы свое представление обо мне по этому дурацкому интервью…

Ну что вы… Интервью я вообще не читала, что я, Олега не знаю? Я видела оригинал записи…

Тогда другое дело. На чем мы… Да, три типа темного поля, три связующих цепи…

Все это пришло в голову вам в тот вечер, когда Зоя вместо того, чтобы пойти к вам, ушла сначала домой, а потом замуж?

…А потом замуж… Хорошо сказали. Ей было достаточно синицы в руке, а я пытался разглядеть… хотя бы разглядеть, не поймать даже… своего журавля в небе.

Тину… Вы все равно о ней думали? Даже когда не нашли и даже когда поняли, что это была склейка с иной реальностью?

Я понимаю, что вы хотите сказать. Зачем забивать себе голову тем, что недостижимо в принципе?

Вы действительно больше не ходили в тот дом на Пестеля?

Не торопите… Давайте я пока закончу с темным полем. Хотя это связано, конечно… Да, так в тот вечер, когда Зоя сообщила, что выходит замуж, я попытался написать уравнения… ну, расщепить поле на три составляющие… но тогда у меня не получилось, потому что… это понятно… я не знал даже граничных условий. Совершенно, казалось бы, разнородные события – единичные точки в эксперименте, бытовые склейки, явления инсайта нужно сравнить с поведением темного поля в межгалактических масштабах, найти объединяющие закономерности, иначе просто не имело смысла заниматься проблемой. Назавтра на работе я собирал в сети информацию, пытался отсеять лишнее, там ведь наблюдательная селекция… То есть, то, что называют наблюдательной селекцией в астрофизике… На бытовом языке – просто шарлатанство. Я, наверно, выглядел безумным со стороны. С утра до вечера пялил глаза в компьютер, пытаясь понять, как лучше провести классификацию, как лучше соединить эти разнородные явления – теперь уже не друг с другом, а с тремя типами темного поля. Во вторник был поставлен мой доклад на семинаре, тема была та, которой я занимался официально, пришли… ну, все, кто обычно… А я уже не мог говорить ни о чем другом, кроме… И начал рассказывать о типах темного поля, трех типах склеек, трех типах связи между ветвями многомирия… Математика была самой элементарной, буквально на пальцах. Не знаю, почему я… Понимал же, что от моей аргументации камня на камне не оставят! Зачем-то мне, значит, это было тогда нужно. Знаете, как на меня набросились? И не потому, кстати, что я слишком вольно интерпретировал… До этого просто не добрались. Нет, меня побили за то, что я опорочил науку, пытаясь связать друг с другом естественные природные процессы и религиозные догматы. Тогда еще свеж был в памяти судебный процесс… его назвали обезьяньим. Питерская школьница подала в суд на министерство просвещения за то, что детей заставляют учить дарвиновскую теорию эволюции, в то время как на самом деле человека создал Господь…

Помню. То есть, помню-то плохо, конечно… Но читала.

В общем, мне и это припомнили. Ко мне многие подходили и серьезно интересовались: действительно ли я ударился в теологию? Я собирался написать статью… и писал, собственно. И каждый вечер… да, приходил на Пестеля, в переулок, к тому дому… Понимал, конечно, что вероятность вызвать нужную мне склейку так низка, что и расчету не поддается… Но приходил я на самом деле вовсе не потому… То есть, я себе объяснял, что хожу с научной целью: присутствие наблюдателя – это ведь азы наблюдательной эвереттики – провоцирует склейки, увеличивает их вероятность. Надеялся… я воображал, что она появится опять… я буду идти по улице и увижу впереди ее фигурку, и побегу, и перегоню ее, и посмотрю ей в глаза… и скажу… Тут мое воображение давало сбой, потому что я совсем не представлял, что надо будет сказать… Иногда входил в парадное и поднимался к двери у шкафа… Я уже знал, кто живет в доме, у кого какая квартира… всех жильцов узнавал издали. На первом этаже жили пенсионеры Горбылевы, муж и жена, старики, дети давно разъехались, дочь в Штатах, сын с семьей на Дальнем Востоке… Как-то я даже зашел к ним – расспросить о Тине, может, они ее тоже когда-то видели… Нет. Они такой не знали. Однажды я столкнулся на лестнице с женщиной из квартиры на втором этаже, слева от лифта, номер три. Она там жила с мужем и пятилетней дочкой. Муж – начальник местного значения, а она сидела дома с ребенком и, кажется, сильно этим тяготилась… Очень подозрительная женщина. Она меня приняла за… Нет, не за грабителя. Решила, что я наводчик какой-нибудь или просто жулик. Стала спрашивать, что мне здесь надо… Понятно, о Тине и она не имела ни малейшего представления. «Нет тут такой девушки, – сказала она твердо, – никогда не было, и нечего вам тут в парадном околачиваться, придумайте что-нибудь другое». Взяла меня за локоть и вывела на улицу. Потом я всегда тщательно оглядывался, входя, – вдруг она мне опять попадется… точно в милицию сдаст. А напротив нее на втором этаже жили… Но зачем я рассказываю? О жильцах того дома я могу говорить много, но к делу это совершенно никакого…

Говорите. Я вас не перебивала, верно?

Нет. Я просто увлекся. Короче: никаких следов. Я убедился в том, что уже знал: войдя в парадное в нашем мире, Тина оказалась в своей квартире в другой ветви… Значит, когда-то… может, давно… произошло событие, во время которого и случилась развилка: может, кому-то предложили ордер, а он отказался – в нашей ветви, а в другой согласился… Это можно было, в принципе, выяснить: поднять, например, какие-то архивы, узнать, кому и когда предлагались в этом доме квартиры, кто отказался, где сейчас живут те, кто не захотел…

И вы это сделали?

Нет. У меня и времени на это не было.

Вы просто боялись.

Что?

Боялись, что найдете в Питере Тину, она и в нашем мире существует, это ясно? Боялись, что найдете, и это будет совсем не та девушка.

Не та?

Похожая на вашу, как сестра-близнец. Внешне. Но вы же не за внешностью шли тогда? Не за прической или походкой, да? Вы пошли, потому что вас позвала… позвало… что-то внутри… какая-то нить протянулась между вами и нею, верно? Скажите честно, вы хорошо запомнили, как она выглядела? Цвет волос? Прическа? Одежда? Какие на ней были туфли? А? Какие? Какой фасон?

Н-не… не знаю. Туфли… Совершенно не представляю. Не могу даже сказать, на высоких каблуках или низких.

Вот видите. Вы не за девушкой пошли, а за собственной второй сутью…

С вами тоже такое происходило?

Какая разница? Может быть… Ну нашли бы в Питере другую Тину, то есть, девушку с другим именем, и даже внешность ее оказалась бы другой, хотя это была бы та же самая девушка… но вам бы она показалась не той… потому что вы-то видели ее суть, когда шли за ней, а не курточку, волосы или туфельки… Да? Вы этого боялись – что, найдя, не узнаете… Помните, в «Короле-олене» есть песенка, такие слова: «во мне самой, во мне самой узнаешь ли меня»?

Да… Пугачева поет. Мне нравится молодая Пугачева, времен еще до Паулса, там такие хорошие песни. А вам?

Кто тут кому интервью дает? Нет, мне не нравится Пугачева – ни молодая, ни старая… Значит, Тину вы не нашли. И что? Я имею в виду: написали статью – мол, эксперимент оказался неудачным, но отрицательный результат – тоже результат?

Это ирония? Вы же понимаете, что история этих поисков никак не повлияла ни на тексты статей, ни на публикацию… ни на что.

Ни на что?

Что происходит у научного работника внутри, к содержанию его работ отношения не имеет. Откуда мы знаем, что творилось в душах тех, кто делал атомную бомбу? Получилось то, что получилось, и не могло получиться иначе.

Ну да, наука объективна. Не вы ли сами говорили только что о роли наблюдателя? Если ваше сознание… ну, или подсознание, интуиция… если вы сами выбираете, на какой ветви многомирия окажетесь в следующую секунду, то ведь именно ваше настроение, ваши эти самые, как вы сказали, внутренние переживания, определяют, окажетесь вы там, где вашу статью обсудили и разругали, или там, где ее приняли на ура. Да?

В принципе, конечно. Просто… Если уж мы серьезно обсуждаем эту тему… Тут ведь разные вероятности. Вероятность того, что доклад мой разругают, была очень высока. Оставалась, конечно, малая возможность того, что кто-то скажет «очень интересно и правильно» и тем самым задаст тон обсуждению, и все пойдет иначе. Да, была такая вероятность. Небольшая. Так что и та ветвь, на которой все пошло иначе, тоже существует, несомненно. Точнее, не одна такая ветвь, а некоторое их количество, определяющееся другими связанными с этим выбором частностями. Все эти ветви друг от друга чем-то отличаются, но одинаковы в главном – там мою статью приняли на «ура». Но ветвей таких намного меньше, чем ветвей, где случилось то, что случилось… То есть, то, что случилось здесь, у нас, на той ветви, где я оказался, я, тот, что перед вами. Это все вопрос вероятности, знаете ли. А мне всегда не везло в лотерею.

Значит, выбор на самом деле – вопрос случая? Ну, где вы окажетесь. Получается, что не сознание выбирает, а случай?

Нет, конечно, при чем здесь случай? Послушайте, возникают абсолютно все ветви, какие могут возникнуть, реализуются на самом деле абсолютно все возможности выбора, их миллионы, этих возможностей, может – миллиарды… Но шансы разные. Ведь если вы любите по утрам есть яичницу с беконом…

Терпеть не могу!

А что вы любите?

По утрам? Бутерброд с голландским сыром. Настоящим, с большими такими дырками. И крепкий кофе.

Замечательно. Но ведь есть вероятность, что вы забудете купить сыр, а бекон и яйца лежат в холодильнике, и вы просто вынуждены сделать себе яичницу с беконом, потому что… ну, не пить же пустой кофе. Но вы это не любите, да. И вероятность, что такая ветвь возникнет, невелика. Получается, что на миллиард ветвей, где вы съели бутерброд с сыром, приходится сто… или тысяча… или всего десять ветвей, где вы съели ненавистную вам яичницу. Это понятно?

Да… В принципе.

Вот. Значит, на миллиард миров, в которых мой доклад освистали, приходится десять или сто, где идея троичности темного поля была сразу воспринята, понята и…

И где вас сразу после доклада представили на Нобелевку.

Это вообще такая малая вероятность… пренебрежимо.

А вы никогда не выигрывали в лотерею. Но все равно получается, что выбор происходит случайно, и в чем тогда роль наблюдателя?

Вы еще не поняли? Наблюдатель создает вероятности и, конечно, выбирает для себя одну из них. Один из миров. И оказывается на той ветви, какую сам и выбрал. Но ведь и наблюдатель – не какая-то чурка! Это – личность со множеством нюансов характера, пристрастиями, желаниями, которые ежесекундно меняются! В принципе, наблюдатель способен сделать любой выбор! Конечно, вы выбираете себе ветвь, но многочисленные ваши внутренние «я», ваши многочисленные внутренние голоса подсказывают вам разные варианты, и вы с той или иной вероятностью оказываетесь на одной или на другой ветви.

Но почему я непременно окажусь на той ветви, которая самая вероятная?

Почему непременно? Непременно – это с вероятностью, равной единице. А она не… Но скорее всего вы окажетесь на той ветви, вероятность которой больше.

То есть, все-таки случайность…

Пусть будет случайность, как хотите.

Что значит – как хотите? Это объективно или нет?

Объективно. Но объективность эту вы выбираете сами.

Господи, как все запутано.

Что тут запутанного? Эта часть очень проста. Теория выбора сейчас уже очень хорошо развита математически…

Благодаря вашим исследованиям.

Не надо мне приписывать все, что сделано в прикладной эвереттической эрратологии! Математическая теория выбора – это заслуга принстонской школы: Мак-Лафли, Ребиндер, Коули… Великолепные работы, а Марта Коули точно заслуживает Нобелевки. И получит, помяните мое слово.

Хорошо. Помяну при случае. Но мы что-то совсем уж далеко отошли от темы.

Ни на йоту не отступили!

Да? Вы рассказывали о своем докладе. А потом свернули сначала на Тину, которую вы не нашли, потом на вероятности, из-за которых мы сейчас здесь, а не в другом измерении.

При чем здесь другие измерения? При чем здесь вообще какие-то измерения? Это самая грубая ошибка, какую обычно делают все ваши коллеги, но вы-то…

Это просто к слову. Конечно, речь не о каких-то измерениях в нашем мире, а о других ветвях многомирия. Видите, я все понимаю. Так мы вернемся к докладу и к тому, что произошло потом?

Конечно. Общее мнение было таким: любопытно, но фантастично. С математикой все в порядке, а физика никуда не годится. В том виде, как я все это написал, статью в печать посылать нельзя. Публикация в престижном бумажном журнале – это, конечно, важно. Это если не признание, то путь… А Интернет – свалка. В сети можно опубликовать что угодно, и если это заметят двадцать человек, которым ты конкретно пошлешь ссылку на сайт, то считай, что тебе повезло. Проще было разослать статью по электронной почте всем, кого эта тема интересует – а я ведь знал всех наперечет, – и дожидаться реакции.

Вы так и поступили.

Я так и поступил. Об этом столько уже писали… Зачем вы спрашиваете?

А зачем вы рассказываете? Я не задавала вопрос. Вы сами…

М-м… Верно. Я сделал себе сайт и поместил туда статью. Разослал ссылки всем, кому счел нужным, и для гарантии послал файл по электронной почте. А потом…

Стали ждать реакции.

Нет. Мне было плевать на реакцию. Ждать – потеря времени. Я стал думать о том, какой можно провести эксперимент, чтобы проверить расчеты… Что вы сказали?

Ничего… Вы уже так привыкли к тому, что я вас перебиваю, что вам кажется…

Простите. Вы будете смеяться, но идея такого эксперимента пришла мне в голову, когда я сидел на Зоиной свадьбе.

Она вас пригласила…

Пригласила, да. Зоя всегда казалась мне немного слишком навязчивой, если вы понимаете, что я хочу сказать. И я надеялся… что она теперь исчезнет, у нее есть на кого направлять свои силы, о ком заботиться… А она… Стала звонить мне каждый вечер и рассказывать, что они с Олегом… Его Олегом звали, ее будущего мужа… Что они делали, где она с ним была, как идет подготовка к свадьбе. Был второй час ночи, у меня в уравнении решения расходились, хоть тресни, а тут Зоя… Я сказал: «Зачем ты мне это рассказываешь?» А она: «Ты хотел спросить: почему тебе?» «Да». «А кому мне рассказывать? Мы с тобой сто лет знакомы. Больше чем с любой моей подругой. И ты меня знаешь больше, чем кто-то другой. Но если я тебе мешаю…» «Нет», – сказал я. Я всегда так говорил, это уже стало своеобразным ритуалом – с детства еще. И слушал дальше. И мне показалось вполне естественным, что она меня пригласила на свадьбу – я и так знал, где это будет, когда, кого еще позвали… Они сняли кафе, меня посадили рядом с Петром Анатолиевичем, Зоиным отцом, и он сначала рассказывал мне о том, какой хороший парень Олег, но делал это так скучно, что даже мне стало ясно: он этого Олега терпеть не может. И все там было такое… В общем, отключился я от всего, и сидел и думал, и придумал именно тогда, как поставить контрольный опыт. Просто пришла в голову мысль… ниоткуда. Сейчас я понимаю, что это произошло не случайно.

Склейка?

Естественно. Нормальная реакция организма на ситуацию, которая на самом деле к нашей ветви реальности отношения иметь не может.

Единичное событие? Свадьба?

Почему нет? Это следствие выбора. Достаточно маловероятного, как я сейчас понимаю. Гораздо более вероятным был иной выбор.

Разве?

Разве нет? Хорошо, не буду спорить. Как бы то ни было, даже тогда мне казалось, что свадьба эта – как гвоздь в стуле. Как красный карлик в рассеянном звездном скоплении, где должны быть только голубые гиганты. Как след тау-мезона в камере, где этой частицы быть не должно… И мысли приходили соответствующие.

Хорошо, хоть это вы понимали.

Что?

Про гвоздь в стуле.

Нет, не понимал. Это сейчас… Тогда у меня просто было ощущение, что все вокруг какое-то… Я подумал, что должна существовать обратная связь. Если один из типов темного поля вызывает ментальные склейки, соединяя ветви на уровне подсознания наблюдателя, то и подсознание наблюдателя может (должно!), в свою очередь, изменять напряженность темного поля – иначе как, собственно, передается взаимодействие? Темное поле – всех трех видов – обволакивает нашу реальность. Будто клейкий раствор, соединяющий две ветки дерева, растущие независимо, но из одного ствола. Темное поле только в нашем описании разделяется на три части. На самом деле – единая суть. Как волна-частица. Электрон ведь один, он проявляет себя по-разному в разных условиях, но суть его едина. Понимаете? Так и с темным полем. Есть три независимых системы уравнений, описывающих каждое свой вид темного поля. Но на самом деле… Я вас не запутал?

Запутали. Неважно. Вы хотите сказать, что если изменяется ментальное темное поле, то и другие два вида меняются тоже?

Совершенно верно! Вы умница!

Я же сказала, что читала вашу нобелевскую речь и кое-что в ней все-таки поняла.

Да… В общем, получается так: сознание или подсознание – неважно – взаимодействует с другим сознанием на соседней ветви многомирия через ментальное темное поле, так? Вот я рисую, видите… Эти стрелки. Взаимодействие передается через темное поле. Следовательно, напряженность поля меняется. Слабо или сильно – зависит от интенсивности взаимного влияния сознаний. Скажем, если вы догадываетесь, как лучше вбить гвоздь в стену – это очень слабая волна ментального темного поля, просто рябь… А если вам приходит в голову идея постоянства скорости света… или периодическая система элементов… это очень сильное возмущение. А темное поле едино… ну, как… вот, нашел сравнение: как электромагнитное поле, это ведь мы для удобства описаний разделяем его на электрическую и магнитную составляющие, вводим два независимых вектора, а на самом деле…

Вы думаете сравнение с электромагнитным полем будет нашим читателям понятно?

Вам виднее. Хорошо. Я просто хочу сказать: если в ментальном темном поле происходит возмущение… какое-то изменение… то это неизбежно вызывает возмущение в других типах темного поля, о которых я вам говорил. Будто волны расходятся по воде… Собственно, это волны и есть: процесс имеет волновую природу, и эта волна возмущения, вызванная вашим сознанием – или подсознанием, неважно, – расходится по всему полю, ослабевая, естественно, но не как квадрат расстояния в нашем обычном пространстве, а как квадрат расстояния в фазовом пространстве Гоффрейна…

Где, простите?

Это вы меня простите, я все время забываю…

Да поняла я! Когда вам в голову приходит неизвестно откуда гениальная идея, то одновременно у кого-то в эксперименте отлетает от линии какая-то точка, а галактики начинают разбегаться чуть быстрее… или медленнее… как-то так, да?

Совершенно верно! Конечно, можете себе представить, как мало изменилась скорость расширения Вселенной от того, что в голову Эйнштейна пришла идея о постоянстве скорости света. Пренебрежимо малая величина, но… Это как релятивистский эффект. Для Солнца он пренебрежимо мал, но это не значит, что его нет вовсе, и в определенных экспериментах его необходимо учитывать. И учитывают – например, при расчетах орбит парусных спутников.

Я могу силой мысли заставить галактики разбегаться быстрее?

Получается, что так. Но я говорил об обратной связи. В уравнения не входит переменная времени, и, следовательно, это, вообще говоря, не процесс, а состояние. Иными словами: если вы можете изменять состояние Вселенной, то и Вселенная влияет на ваше состояние. Где-то взорвалась сверхновая, изменилась напряженность темного поля – того, что наблюдают астрофизики, – и из-за этого пошли волны по темному физическому полю и полю ментальному… и вы это ощутили, произошли склейки, которые в ином состоянии произойти не могли бы.

Принцип Маха?

Мах?

Все влияет на все, и все зависит от всего.

Не совсем… От принципа Маха в свое время отказались, потому что он требовал дальнодействия, а это невозможно из-за ограниченности скорости света. А когда речь о темном поле, то скорость света ни при чем, это же не локальное четырехмерие, как в теории относительности, темное поле связывает ветви многомирия, и взаимодействие передается без применения понятий «здесь» и «сейчас».

Послушайте… Я сейчас подумала… Если это темное поле… ну, оно пронизывает все, и все со всем связано… Значит, астрология получает научное обоснование? Получается, что действительно Юпитер на нас каким-то образом влияет? Через темное поле, да?

Нет! Это вы на астрологических сайтах вычитали? Только не говорите, что прямо сейчас об этом подумали. Наверняка вы этот вопрос приготовили заранее и ждали момента, чтобы его задать.

Собственно, что в этом такого? Читала, да. Об этом эффекте любой астролог сейчас прежде всего рассказывает… И в этом есть смысл? Многие верят…

Многие и раньше верили. Тому, кто верит, доказательства не нужны. Никакого отношения принцип эвереттического дальнодействия к астрологии и прочим оккультным так называемым наукам не имеет.

Но ведь…

Вы задали вопрос, можно я отвечу? Скажите… Нет, если я дам вам слово, вы скажете такое… Послушайте. Вот вы сделали свой выбор. Любой. Как, скажем, сейчас: потрогали кольцо на пальце, о чем-то в этот момент подумали…

Я машинально…

Неважно. Что-то возникло в вашем подсознании, произошел выбор: потрогать кольцо или нет… Вы выбрали, и возникли две ветви многомирия: в одной из них вы кольцо потрогали, в другой – нет. Ваше сознание выбрало ту ветвь, где вы тронули кольцо, и мы сейчас говорим об этом. Но ваше же сознание с определенной степенью вероятности выбрало иную ветвь, где вы до кольца не дотрагивались, я вашего движения не увидел, и, следовательно, там наш разговор идет уже совсем не так, как здесь и сейчас. Согласны?

Конечно.

Ну вот. И в той вселенной, и в нашей есть, кроме нас с вами, другие люди, планета Земля, Солнце, Альфа Центавра, наша и все другие галактики и, понятно, все виды темной энергии, связавшей эти две возникшие ветви и позволяющие им существовать в равновесии. Да? И обе эти ветви возникли мгновенно, как только вы приняли решение. Даже не две ветви возникли, кстати, а некоторое количество – сто? миллион? – относительное их число и определяется вероятностью вашего выбора. Ну и скажите мне: как это могло произойти в физическом мире? Мгновенно? Миллиарды галактик и миллиарды парсек?

Но ведь выбор происходит в нашем сознании…

Конечно. Мы выбираем для себя ветвь мироздания. Значит ли это, что обе или сколько их там ветвей мгновенно возникают из ничего?

Н-нет… Как же из ничего?

Понимаете? Это проблема, с которой прикладная эвереттика столкнулась еще лет двадцать назад. Решение было, конечно, предложено – эти системы, все эти ветви, все без исключения, существуют… существовали… изначально. Вы слышали такую фамилию – Барбур?

Кажется… известный астролог… в Англии, кажется? Он предсказал в прошлом году, что Россия исчезнет, как независимое государство.

Господи, конечно, нет! То есть, конечно, Барбур не астролог. Фамилия астролога – Бергер. И мне любопытно: когда он предсказывал России такое… он что, сам в это верил? России за последние лет тридцать столько раз все это предсказывали… Штатам, кстати, тоже… Ладно, мы не о том опять говорим.

Почему не о том? Об астрологии. Вы хотели…

К астрологии мы еще вернемся. Давайте пока о Барбуре. Это физик и философ. Он сказал, что при правильной эвереттической интерпретации квантовой физики понятие времени теряет смысл. Время существует только в нашем сознании, которое пока не развилось настолько, чтобы уметь без него обходиться. На самом деле в Многомирии времени нет. Все варианты существуют. Барбур сравнил мироздание с разрезанной на кадры кинопленкой. Весь фильм, название которому «Многомирие», разрезан на кадры, а кадры рассыпаны. И вы, принимая то или иное решение, на самом деле выбираете, в каком из кадров окажетесь. Ваше сознание, пользуясь принципом причинности – в его классической или эвереттовской интерпретации, – выбирает себе кадр. Один за другим. Так в вашем сознание и возникает время. Ощущение времени, понимаете? На самом деле каждый кадр этого рассыпанного фильма – отдельная вселенная, самостоятельная ветвь мироздания. И потому вовсе не нужно никакого времени, чтобы в новой вашей реальности возникли галактики, квазары и полевые мыши. Приняв решение, ваше сознание просто переходит на ту ветвь, где все это уже есть, но где вы не потрогали своего кольца. Кстати, красивое. Муж подарил?

Кто здесь кому задает вопросы?

Мы же не в уголовном розыске, вы не следователь, а я не подозреваемый. Впрочем, если не хотите, не отвечайте.

Я не замужем. И, кажется, это вы уже знаете.

Да, верно. Забыл. Послушайте, Ира, извините, но я почему-то проголодался. Если не возражаете, давайте пройдем на кухню, я попробую сделать омлет, мы будем говорить… Вам сколько яиц?

Я не буду. Терпеть не могу яичницу. Мой бывший муж… он жутко боялся повышенного холестерина… такой был бзик… и меня приучил, что яйца – это…

Желтая смерть, конечно. Значит, вы были замужем, развелись, но кольцо все еще носите?

Послушайте, Игорь, какое это имеет… Да, развелась, но это гораздо более сложная история, и я не собираюсь…

Так я все равно сейчас буду делать бутерброды, раз вас приучили не любить омлет, и серьезного разговора не получится, давайте пока поговорим о…

Это как раз слишком серьезный разговор в отличие от кадриков… как его… Барбера?

Барбура. Пожалуйста, Ира, не стройте из себя незнайку, я уже убедился – вы хорошо подготовились к интервью, на лету схватываете объяснения, даже астрологов с эвереттикой связали. И хотите меня убедить, что никогда не слышали о Барбуре? Вы просто хотите меня завести. Как, кстати, Барбура зовут?

Джон. Родился в 1964 году. Выпускник Кембриджа.

О! Давайте не будем играть в поддавки, хорошо?

Хорошо. Только я не хочу с сыром. Можно с помидором и огурцом?

Свежим или соленым?

Свежим. Вон тот, он так аппетитно выглядывает…

Пожалуйста. Ешьте и молчите. А я продолжу о Барбуре и астрологии.

Вы можете есть и рассказывать?

Почему нет? В институте мы так и делаем. Чтобы времени не тратить.

Некоторые мужчины выглядят… не очень… когда едят.

Да? Хорошо, тогда помолчим.

Нет, лучше… Некоторые мужчины выглядят совсем… когда едят молча.

На вас не угодишь, Ира. Так о чем мы? Да, об эвереттическом дальнодействии. О том, что вовсе не нужно никакого времени, чтобы возникла новая ветвь. Вы просто выбираете ее сознательно или подсознательно. Астрологи за много веков распознали кое-какие внешние связи… Ничего не поняли по сути и потому обставили все это множеством выдуманных идей, которые назвали оккультными… Всегда так: когда человек чего-то на самом деле не знает, он это якобы знание попросту выдумывает, и оно достаточно часто получается непротиворечивым… до определенной степени, конечно… и выглядит привлекательным… тем более, что в некоторых случаях астрологам удается точно предсказать события… То есть, по сути, сделать выбор, подсознательный чаще всего. И оказаться на ветви, где предсказанное событие действительно произошло. С большей частотой, понятно, они оказываются на другой ветви, где предсказанное не случилось, но это их, как я понимаю, не смущает.

Слишком сложно.

Что?

Слишком сложно для наших читателей. Если я так начну описывать их любимую астрологию… Лучше не надо. И вообще: почему вы все время меня путаете?

Я – вас? В мыслях не имел!

Путаете, конечно. Скажите, зачем вы мне об астрологии, Барбуре, эвереттическом дальнодействии? Я обо всем этом читала. Почему вы уходите от главного?

Ухожу?

Убегаете. Ускользаете. Как угорь. Я спросила: о Зое, о Тине, о том, как эти женщины связаны в вашем сознании. О том, почему случилось Десятое августа, а вы все время сворачиваете…

Вы не правы, Ира. То есть, правы, конечно… но…

Послушайте… Да или нет?

Ну хорошо. Вам нужна однозначность? Я вам скажу. На самом деле все, о чем вы хотите меня спросить, произошло не десятого августа позапрошлого года, а гораздо раньше. Развилка. Момент принятия решения. Час Икс. Называйте как хотите.

Когда же это произошло, по-вашему, на самом деле?

Я написал статью. О том, как темное поле проявляет себя в конкретных одиночных явлениях. В некотором смысле это было приложение квантовой эвереттической эрратологии. Систематизация ошибочных измерений – фактов, наблюдений, озарений, чего угодно, признанных неправильными, ошибочными… И попытка, конечно, связать такую систему с общими уравнениями темного поля. В той статье я лишь расписал матрицы и привязал к решениям уже существовавших уравнений космологии. Это была почти чистая математика, физики минимум… Я и сейчас не понимаю, почему именно эта статья вызвала в Интернете такой критический обвал. В первый же день я получил восемь разгромных отзывов. От коллег, которых я уважал. Я и сейчас их уважаю, хотя это уже, конечно, не те… На второй день отрицательных отзывов оказалось полтора десятка и ни одного положительного. На третий еще больше. В какой-то момент я просто перестал это читать, потому что понял… Как мне казалось, понял причину. Почему все так… И знаете что я сделал?

Откуда мне знать? Подождите о том, что сделали. Что за причина? Вы поняли… что?

Я скажу, что сделал, и вы поймете. Я позвонил всем, кто написал мне отзыв. Тридцать два человека. Двадцать мужчин и двенадцать женщин. Двадцать восемь математиков, один астрофизик, два космолога и одна дама – специалист по квантовым компьютерам. Я звонил и спрашивал: вам действительно не понравилась именно эта статья? У вас нет на самом деле ни одного замечания, которое стоило бы обсуждать. Одни эмоции. В чем дело? Вы не любите меня лично? С мужчинами я говорил резко, с женщинами мягче, конечно… Но все отвечали одинаково, и после пятого звонка я понял, что других ответов не получу.

Никто из них не понимал, что это на них нашло…

Никто, да. Все говорили: а черт его знает. Прочитал, мол, статью, вроде нормальная статья, и вдруг нахлынула такая злость… кто говорил о злости… кто о неожиданной депрессии, кто о приступе зависти… да, был один такой… И никто не сказал: ну как же, господин Журбин, ваша статья плохая по таким-то и таким-то причинам… Когда я в тридцать второй раз закончил разговор, тогда-то и понял… то есть, понял раньше, а тогда – окончательно для себя решил… Это те самые единичные случаи, отклонения, о которых и шла речь в статье. Без причины. И значит, без последствий. Ошибка мироздания. Выплеск темного поля. Но! Такое происходит с каждым и каждый день, но в рамках случайного распределения, верно? Квантовые флуктуации темного поля не могут идти косяком, как рыба на нерест. Пакет одиночных событий такого масштаба – это уже система, да? Такой пакет, такой всплеск можно считать одиночным событием более высокого уровня. Это означало… То есть, могло означать, что я своей статьей… именно этой, а не прежними… вызвал в темном поле флуктуацию. Во-первых, это означало, что выводы мои правильны. Во-вторых… Об этом я тогда раздумывал целый день, хорошо, что не нужно было идти на работу, в институте прорвало отопление, приехали ремонтники… Случившееся означало, что я могу влиять… Да, самым элементарным образом влиять своими решениями на напряженность темного поля – положительная обратная связь, понимаете? Когда ничтожное, по сути, воздействие… что такое моя статья по сравнению с разбеганием галактик… ничтожное воздействие, нарастая постепенно, по мере того, как система, все три типа темного поля, отзывается и воздействует на вас… все это нарастает, и уже от вас ничего не зависит, и мир меняется – в том числе и потому, что вы мечетесь от ветви к ветви, всякий раз порождая новые склейки… Вот. Если вам нужен для статьи час Икс, то он именно тогда и был, а не десятого августа. Я сидел и думал. Выбор был прост. Я мог или снять статью из сети, или оставить. Я не знал, какие возникнут следствия и в том, и в другом случае. И мне было все равно, как решить. Для меня статья уже существовала. Чтобы работать дальше, мне не обязательно было выставлять ее на всеобщее обозрение. С другой стороны, публикация дает возможность не только критики, но и продолжения. И следовательно, это тоже полезно… В общем, сколько аргументов за, столько же и против. И я понимал: от моего решения зависит… То есть, давайте без высокопарных слов… О судьбе Многомирия, как вы понимаете, я вовсе не думал, это потом всякие блондинки во всяких глянцевых журналах…

По-вашему…

Да! Конечно! Судьба Вселенной! Послушайте, Ира, на самом деле мы каждую минуту каждым своим поступком, в том числе и таким, о котором только думаем, но не совершаем, меняем судьбу Вселенной. Именно в этом суть. И мы не думаем, что… Простите, я завелся. Короче. В тот момент я понимал только, что именно сейчас мое решение, каким бы оно ни было, способно перевести мое сознание, мое «я» на интереснейшую ветвь, потому что возник пакет одиночных событий – первый признак уже начавшейся серии склеек. Я сидел и думал: оставить статью в сети или нет. Я вам говорю: мне было все равно. И я…

Вы бросили жребий.

Послушайте! Откуда…

Ну, Игорь… Хорошо, считайте, что я ведьма. Или ясновидящая. Или телепатка.

Чепуха. Вы ни то, ни другое, ни третье.

А кто же?

Я вам скажу… потом. За ужином. По крайней мере, вы не ведьма…

Это почему?

Ведьма – одиночное явление, склейка с ветвью, где иные законы физики…

Ну и что? Почему я не могу?..

Не знаю… Я бы не хотел, чтобы вы были ведьмой. Такой ответ вас устроит?

Может быть…

Значит, вы просто угадали, как я поступил.

Нет, конечно. Логическое рассуждение. Что самое естественное для человека, когда ему все равно? Бросить жребий. Не обязательно кость. Или спичку вытащить. Или карту. Можно в уме…

В уме, да. Конечно, я не бросал кости. И карт у меня отродясь не было, да если бы и были… Я посмотрел в окно и подумал: если первой через садик пройдет женщина, я статью в сети оставлю, а если мужчина – нет. Вероятности одинаковые, верно?

Не знаю. Это зависит от времени суток, погоды, дня недели, от того, кого в вашем доме больше – мужчин или женщин…

Да, конечно. Было утро, люди шли на работу, ясный день, середина недели, а в доме у нас женщин и мужчин примерно одинаковое число, это я случайно выяснил на избирательном участке… студентом еще был… выбирали районное начальство, тогда еще выбирали, я пришел, когда произошла какая-то заминка, было полчаса времени, и я по привычке стал считать… там висели списки… Короче…

Кто же прошел первым… или первой?

Вот видите – сейчас никто и не помнит, осталась та моя статья в сети или нет. Никому не интересно. В решении нобелевского комитета об этом ни слова. А ведь все случилось именно тогда! Первой прошла женщина. Знаете – кто?

Зоя? Она так и жила в соседнем подъезде… то есть, выйдя замуж, не переехала?

Нет, не переехала. И мне понятен ход ваших мыслей. Но первой прошла не Зоя. Тина.

Тина? Погодите… Вы хотите сказать…

В первый момент подумал, что обознался. Другая девушка. С такой же прической. В такой же курточке. С такими же прямыми бровями. С такой же… Я говорил вам, что совершенно не запомнил, как она выглядит… Да. И могу повторить. Но в тот момент, когда я увидел Тину идущей по двору – она проходила мимо цветника, того самого, – я точно мог описать самую мелкую черточку ее лица, самую махонькую деталь одежды, так что мне не нужно было долго сравнивать, она была она, я перестал сомневаться через секунду.

Что вы сделали? Побежали за ней? Открыли окно и позвали? Вы ее нашли, в конце-то концов?

Что я сделал… Ничего. Ничего! Я стоял и смотрел и пытался понять, почему именно в тот момент, когда я собирался сделать выбор… совершенно случайный… вроде как бросить монетку… почему именно сейчас появилась она, чтобы поставить меня перед совершенно иным выбором? И что я должен был ответить на совершенно другой вопрос?

Может, я чего-то не поняла, но разве у вас в тот момент был выбор? То есть, понятно, что был – бежать или не бежать. Но по сути… Вы говорили о вероятностях. Когда один вариант выбора в тысячу раз вероятнее другого, и возникают тысяча ветвей с одним выбором и всего одна – с другим. И гораздо больше шансов…

Да! Вы правы. Тысячу раз правы. Именно так все и обстояло. Я должен был побежать за ней. Я хотел так сделать. Мне даже показалось, что я уже бегу, и я очень удивился, что все еще стою у окна, прилипнув лбом к стеклу, и смотрю, как Тина проходит мимо жухлых кустов и направляется к троллейбусной остановке. Конечно, у меня практически не было выбора, и я видел, я действительно совершенно четко это себе представлял: сбегаю, не дожидаясь лифта, с пятого этажа, хлопаю дверью парадного так громко, что Тина оборачивается, я вижу ее глаза – огромные, синие, – она удивленно смотрит, как я мчусь к ней поперек всего, что встречается по пути… Я это вижу так четко, что вот… описываю вам сейчас, будто произошло именно так, да так и действительно произошло в тысяче, а может, даже в миллионе ветвей многомирия. Но я… Мне никогда не везло в лотерею, Ира. Я никогда ничего не выигрывал. Когда у меня перестала кружиться голова от восторга, просто от ощущения, что я опять вижу ее, что я могу… Тины уже не было во дворе. И я ни тогда, ни сейчас не мог и не могу вспомнить (а ведь я следил за ней, не отрывая взгляда), села ли она в проходивший троллейбус, а может, свернула по улице направо или налево, или перебежала дорогу и пошла по одной из многочисленных аллей, что вели в парк, или зашла в какой-то из домов. Когда я опять начал соображать, бежать куда-то было бессмысленно. Я стоял и смотрел. В пустой двор. То есть, двор, конечно, не был пустым. Утро, ясный день, люди торопятся на работу. Мужчины и женщины. Но все равно двор был пустым. Вот… Так все и произошло.

Произошло… Что?

Не понимаете? Я сделал выбор. Потом, размышляя над всем этим, я понял, что… Этот или другой похожий по распределению вероятностей выбор должен был возникнуть в тот момент, когда я решил бросить жребий. Понимаете? Нет? Ну как же… Смотрите, Ира. Для наблюдателя, знающего о Многомирии, вероятность наблюдать склейку ветвей, возрастает, верно? То есть, возрастает вероятность наблюдения одиночного явления. Если вы проводите физический эксперимент, то непременно на графике окажется лишняя, неизвестно откуда появившаяся точка, которую никто не сможет интерпретировать. Если вы астрофизик, то в спектре какой-нибудь галактики зафиксируете линию, которой быть не может, назовете спектр испорченным и… Если это, как бы сказать, простой смертный…

Вроде меня.

Вроде вас. Да. Тогда в вашей квартире начнут исчезать знакомые предметы. Или что-то появится там, где никогда не лежало… Я о Многомирии знал. Единичные явления наблюдал много раз. Создал теорию их появления. Частоты, абсолютные величины… Я обязан был подумать о том, что когда… Та статья, о которой я говорю… Это была важная для понимания многомирия и роли темного поля статья. Я обязан был сам решить! А я положился на жребий. Так на так. Почему я в тот момент не подумал о том, что вовсе не перекладываю решение на волю случая? Решение положиться на волю случая уже было выбором! Моим. Я должен был предвидеть, что неизбежным следствием такого выбора должно было стать возникновение склейки. И ситуации, когда мне придется принять гораздо более важное решение. Положительная обратная связь. Я не подумал об этом, а просто решил: дай-ка брошу жребий…

И оказались на ветви…

И оказался на ветви, где… на ветви с малой вероятностью. На ветви, где единичные явления – самое естественное, что наблюдается в природе. Я положился на волю случая, то есть на единичное явление. Это, в свою очередь, вызвало у меня желание снять с себя ответственность за происходящее. В свою очередь, это привело к еще более маловероятной склейке, а она, в свою очередь, вызвала у меня еще большее желание только наблюдать и… Понимаете? Я это потом описал математически. Работу опубликовали в «Математикал ревю», она стала первой, за которую я и получил премию. Но это потом. А тогда… Нагнетание вероятностей, каждая из которых было лишь чуть-чуть меньше предыдущей… И в результате я просто обязан был оказаться на той ветви, где… Конечно, это могло быть и что-то другое. Скажем, самум, каких в наших краях не бывало. Или нашествие саранчи. Падение метеорита на цветочную клумбу во дворе. Что угодно. Но произошло то, что произошло.

Простите, но метеорит… чепуха это, даже мне понятно. Выбирало ваше подсознание. С какой стати оно должно было выбрать какой-то камень? Оно выбрало из всех маловероятных явлений самое для вас вероятное. Или – желательное. Лично для вас.

Вы умница, Ира. Я вам уже говорил? Да. Я это понял… потом. Когда описал математически. Самое вероятное из невероятных… Я никогда не выигрывал в лотерею. Я и тогда на самом деле не выиграл, потому что уже находился на ветви… одной среди миллиона.

Что вы сделали?

Потом? Ничего. Я стоял у окна, пока не кончился час пик, пока на детской площадке не появились малыши, пока у меня не заслезились глаза от глядения в одну точку… туда, где я в последний раз видел Тину.

В последний раз? Действительно – в последний?

Не ловите меня на слове… Потом я сел к компьютеру и стал записывать. Выбор, склейка, одиночное явление, квант темного поля, связь склеек экспериментальных с ментальными… Я думал о Тине…

За которой не пошли.

Да. Помните песню из кинофильма?.. Я его не видел, только песню слышал много раз… Такие слова: «Две вечных дороги – любовь и разлука – проходят сквозь сердце мое».

Нас венчали не в церкви.

Нас… что? Мы с вами…

Фильм так назывался. «Нас венчали не в церкви». Советский еще фильм, полвека…

Вы видели?

Конечно. Фильм довольно слабый… А песня хорошая.

И… Чем там кончается? Они…

Нет. Они так и не были счастливы.

Вот видите…

Хотите другую цитату, она больше подходит к вашему случаю? Из «Обыкновенного чуда». «Всего только раз в жизни выпадает влюбленным день, когда все им удается. И ты прозевал свое счастье. Прощай».

Почему «прощай»? Вы… ты… уходишь?

Господи… Это цитата. И «ты» – тоже. Цитата. Мы пока на «вы».

Послушай… Я уже все рассказал. Больше мне добавить нечего. И я зверски проголодался. Мы сидим тут уже пять часов.

Три с половиной. У меня диск на пять часов, он еще не полный. И ты мне не все рассказал. Мы даже до десятого августа не добрались.

Ну как же… Тогда и был на самом деле этот день Ч. Все, что происходило потом, – следствие, результат.

Погоди. Чего-то я не понимаю. Почему тогда? Ты же ничего тогда не сделал? Просто стоял и смотрел. И упустил свое счастье. Второй раз.

Почему второй? В первый раз от меня ничего не зависело. Я пошел за Тиной, я ее искал в том доме, но что я…

При чем здесь дом на Пестеля? Я вовсе не об этом. Ты что, сам до сих пор не понял? Я о Зое говорю. О твоей Зое, которая тебя любила и по твоей милости вышла замуж за… не знаю. Неужели они не развелись до сих пор?

Развелись. В прошлом году. А ты откуда знаешь?

Неужели все великие физики такие дураки?

Не все.

Надеюсь. Вы сейчас видитесь?

Кто?

Ты и Зоя.

А… зачем тебе это? Я не хочу, чтобы об этом было в твоем журнале, это совсем…

Ничего там не будет, не беспокойся. Ты можешь ответить или нет?

А о десятом августа?

Потом. Сначала – о Зое.

Иногда видимся. Она недалеко работает в одной фирме…

И что?

Здороваемся. У нее ребенок. Мальчик. Сашей зовут. Шустрый такой. Два года. Ей со мной некогда разговаривать – работа, дом, сын…

Некогда, значит?

Ну… Я же вижу.

Ты братьев Стругацких читал?

Конечно. При чем здесь Стругацкие?

Да так… Еще цитата. Кажется, из «Понедельника»… Там один персонаж говорит другому: «Шиш ты видишь». А другой удивляется: «Я вижу шиш?»

Это не из «Понедельника».

Неважно. Цитата правильная.

Я вижу шиш?

А кто?

Ты хочешь сказать…

Проехали. Ничего я не хочу сказать. Это твой выбор, верно? Ты эту ветвь выбрал, ты на ней оказался, сам решай, куда тебе теперь двигаться. За Тиной ты не пошел, Зою упустил… Не пойду я с тобой ужинать.

При чем здесь… Какое отношение ужин имеет…

Прямое. И ты это поймешь… когда-нибудь.

Послушай, Ира… Я все понимаю, неужели ты думаешь, что я такой… совсем ничего в жизни… одни числа и формулы в голове…

Я так не думаю, в том-то и беда.

Беда?

Твоя.

Послушай… Как ты считаешь: можно любить двух женщин одновременно?

Я могу ответить на вопрос: можно ли любить одновременно двух мужчин? Отвечаю: можно. Учти: это мое личное мнение. Личный опыт. К тебе и вообще к кому бы то ни было не имеет никакого отношения. Можно. Потому что любовь… Кстати, ты можешь дать определение? Ты физик, математик, нобелевский лауреат, ты все раскладываешь по полочкам. Все у тебя точно, как в аптеке. Что такое любовь?

«Любовь – это сон упоительный, свет жизни, источник живительный»… Как там дальше…

Опять цитата?

Ростан. «Принцесса Греза». Понимаешь, для меня Тина – та самая принцесса Греза.

Журавль в небе.

А Зоя…

Синица в руке.

Ну, зачем так…

Верно. Не так. Синица не в руке, а на ветке – и тебе лень протянуть руку, чтобы… Ты спросил: можно ли любить двух женщин, и я сказала «да». Потому что любовь бывает… Она разная. Одна как погружение в глубину, когда схватывает легкие и трудно дышать… Другая – как полет в стратосферу, когда дыхания не хватает, и ты хватаешь ртом воздух… Бывает третья любовь – когда сидишь рядом, держишь за руку, и все спокойно, все так мирно и уютно… И четвертая… Может, десятая даже. Все разные. И почему это не происходит одновременно… Знаешь, мне кажется, что от лености человеческой. Жизнь такая короткая. И можно… Мы просто обязаны успеть все. Ведь второго раза не будет.

Ты гедонистка? Эпикурейка?

Я женщина. На все сто.

Это у вас в журнале такие…

Оставь журнал в покое. Мы тут вдвоем.

И камера пишет.

Выключить?

Как хочешь.

Я не гедонистка и не эпикурейка. Я знаю, о чем ты спрашиваешь. Семья, дети, продолжение рода. Семья – это любовь. И если любовей может быть сразу много, то как же семья…

У мусульман…

Ты еще мормонов вспомни. Конечно. Это вопрос культуры, общественной, морали, все это явления социальные, к истинной природе человека…

Не относящиеся?

Мы будем спорить на философские темы?

Нет. Я спросил. Ты ответила. Я понял. И я тебе скажу: я люблю Тину. И Зою тоже. Я думал, что должен выбрать. И пока не выберу…

До тех пор будешь стоять у окна и смотреть вслед. Обеим. Тину ты больше не видел?

Нет. То есть… Вижу все время. Ты же понимаешь: сейчас это не проблема.

Да. Я потому и удивлялась, что ты… Вы там с ней вместе? Или там ты тоже только… Как в стихотворении Светлова: «Я мужем ей не был, я другом ей не был, я только ходил по следам…»

Не надо так. Там мы вместе, да.

А с Зоей…

Там нет Зои.

Почему же здесь ты…

Не знаю. Трушу, наверно. Что я ей скажу? А она… Как ты сказала… Из «Обыкновенного чуда». «Ты прозевал этот день»…

Ладно. Это твои проблемы. Извини, что я на тебя напала, но меня бесит, когда люди… мужчины особенно… миры вы можете себе выбирать, а женщину, любовь… Так мы поговорим сегодня о десятом августа?

Мы о нем и говорим.

Ты сказал, что день Ч был не тогда, когда это считается и признано всеми, а тогда, когда ты стоял у окна, как дурак…

Конечно. Именно тогда и произошла эта маловероятная склейка… просто… положительная обратная связь.

Расскажи, что было потом.

Зачем? Уж это всем известно.

Наших читателей интересует твое личное восприятие десятого августа и тех событий. Как будущий нобелевский лауреат воспринял то, что возникло в результате его математических и физических изысканий?

Какой слог… Может, придумаешь не такую замысловатую формулировку? Ваш читатель может и не понять…

Наш читатель не такой дурак, как тебе, может быть, кажется. Ладно, формулировку я потом подработаю. Ответить ты можешь?

Конечно. Давай я все же по порядку, ты опять перескочила через целую эпоху… Статья осталась в сети, и на следующий день Вигнер из Принстона написал заметку с решением проблемы связки – об этом тоже говорилось в моей нобелевской речи. Связка трех квантов – заметь, что сама идея существования трех видов темного поля – ментального, экспериментального и физического – ни у кого возражений не вызвала, потому что все уже были к восприятию такой идеи подготовлены – и моими статьями, и работами того же Вигнера, а еще Полански из Кракова, Зоммерфельда с сотрудниками из Сиднея… в общем, многие в этом поучаствовали, конечно. А я… Что я? У меня была апатия. Депрессия. Мне было все равно. Я уже понял, что произошло, а мир – еще нет. Я сидел дома, не ходил на работу, сказался больным, да я и был болен, все представлялось в мире ненужным, неважным, ничего не хотелось, только стоять у окна и пялиться в пространство между двумя домами… Иногда выходил из своей комнаты в мир… в сеть, то есть, а там все бурлило, мою статью обсуждали, дополняли, развивали, мой почтовый ящик был забит письмами от коллег, комментариями… я ничего не читал, просто опорожнял ящик… и опять смотрел в окно. Несколько раз видел Зою, она гуляла во дворе с мальчиком. По-моему, даже видела меня в окне… Во всяком случае, поднимала голову и смотрела… Пару раз выходил за продуктами. Потом – сам не знаю почему – сел и написал комментарий к собственной статье, дополнил предположение о трехквантовой модели расчетом переброса квантов, находящихся в активном состоянии… Сейчас это называется «Вторая задача Журбина». Вообще-то я был уверен, что эту задачу уже и без меня поставили и решили за то время, что я не следил за публикациями. Оказалось – нет. Все занимались частностями, а следующий шаг опять сделал я. Наверно, это закономерно. Я не сравниваю себя с Эйнштейном…

Другие сравнивают.

…Но он тоже сам сделал следующий шаг – от частной теории относительности к общей. Почему он? Были в то время математики получше… Пуанкаре, например. Но…

А десятое августа?

Да, мы уже подошли. Для меня тот день ничем не отличался от прочих. Честно. Я же тебе говорю: я был то ли в депрессии, то ли… По-русски это называется – запой. Когда уходишь в себя и ничего не замечаешь, кроме… Водкой я никогда не баловался… это для твоих читателей… не знаю, каким бывает настоящий запой, читал только… просыпаешься и ничего не помнишь… вот и у меня… я работал. Сделал все расчеты по второй задаче, поставил в сеть и не увидел даже, что сеть стала какой-то… Потом завалился спать и во сне познакомился с Тиной, она меня сама нашла, да, просто вошла в дверь… закрытую, конечно, и что-то такое сказала, я не запомнил, потому что, во-первых, не ожидал, а во-вторых, я не запоминаю снов… но потом все было хорошо, поверь, все было так хорошо, что утром я не хотел просыпаться, это потом я понял, что просыпаться вовсе не нужно, можно и остаться, а тогда я был совершенно уверен, что сплю, и проснулся, конечно, ты же знаешь, как это бывает… Проснулся и опять сел за расчеты, не обратив никакого внимания на то, что сижу перед экраном, опустив руки… да, честно… мне было не то чтобы все равно, как и что происходит в реальном мире… я думаю, это состояние знакомо каждому математику или физику, когда погружаешься… или писателю, когда из мыслей, из подсознания, вообще неизвестно откуда рождается текст, буковки, слова, и как они у тебя появляются на бумаге или на экране, не имеет ровно никакого значения, ты об этом не думаешь – процесс проходит мимо сознания, только что было в голове, а сейчас уже вот…

Но тебе надо было… ну, не только писать и думать…

Да. Я пару раз порывался выйти в магазин, кончились продукты, но меня всегда что-то останавливало… мысль какая-то, я бросался ее записать, то есть… записывать уже не нужно было, только сделать, чтобы компьютер запомнил… а потом появлялась идея – как пересчитать трехквантовые… Наверно, я несколько суток ничего не ел, а пил… пил что-то. Не воду из-под крана, это я помню. Может, чай. Не знаю. В общем, не умер, как видишь, ни от голода, ни от жажды.

А в это время…

Ну да. Десятое августа. В это время все и происходило в мире. Кстати… Чем был тот день для тебя? Я не просто так спрашиваю, мне это важно знать.

Проснулась вдруг… Рома стоял у двери… Я посмотрела на часы. Было семь тридцать восемь.

Часы? Почему-то почти все прежде всего обращали внимание на часы.

На нем рубашка шевелилась. Будто хотела сама расстегнуться и сползти на пол.

Ага. Эффект отталкивания. Сейчас не выпускают одежду, какая была до десятого августа.

Конечно.

Кстати, свой костюм ты у портных покупала или…

Нет. Сама.

Сейчас многие предпочитают сами.

Естественно. Кому понравится, когда в ответственный момент юбка начнет своевольничать? Ко всему прочему, это не так поймут…

Сейчас – вряд ли. А у меня самостоятельно не получается. Это тоже способность, как талант к кулинарии, я могу только кофе…

Кофе у тебя замечательный. Ты хоть знаешь, из какой ветви зерна, или…

Знать тут ничего нельзя, полагаться можно только на интуицию, она меня пока не подводила… в том, что касается кофе. Всегда из одной и той же ветви – судя по вкусу.

А ты говорил, что тебе не везет с малыми вероятностями.

Значит, вероятность большая. Для меня. Только и всего. Но ты не…

Да. На Ромке шевелилась рубашка, и мне стало страшно. Ему тоже было страшно, потому что он видел меня… ну, совсем не такой, какой привык, а такой, какой я видела себя сама, когда смотрела в зеркало…

Зеркальный эффект, да. Многих выводил из себя, хотя физически это очень простой эффект и даже предсказанный – один из немногих, кстати, предсказанных эффектов, это было в статье Бернадотта, я на нее в свое время отзыв писал в сетевом журнале.

Да, потом уже… когда все привыкли…

И что дальше?

Он чего-то совсем испугался, увидел в углу, чего я не видела… знаешь, как в «Борисе Годунове»… «что это… там, в углу… колышется, растет…»

У тебя неплохо получается. Особенно, когда стараешься басом.

Не смейся. Мне было не до смеха.

Нет, я понимаю.

Я поднялась, и кровать… ты же знаешь эти убирающиеся кровати.

У всех такие.

У меня уже сил не было бояться… В принципе, все было нормально: я встала, кровать стала тем, о чем я в тот момент подумала, а подумала я о ванне с лавандовым шампунем…

Ох… представляю.

Да, это сейчас легко… Включила телевизор, а там такое… По всем каналам репортажи – из Москвы, Питера, Киева, Самары, из других стран… кто-то даже пингвинов вдруг показал… как они летать пытались.

Извини, что спрашиваю. Если не хочешь – не отвечай. У тебя… я имею в виду…

Хочешь спросить: никто не погиб? Нет, повезло. Во-первых, у всех оказались крепкие нервы. Во-вторых, память. Как это сейчас называется?..

Эффект Бронштейна-Асадеану.

Никогда не могла запомнить.

Бронштейн преподает эвереттику в Бостоне. Асадеану – практикующий врач из Кишинева.

Это я знаю! Однажды брала у Асадеану интервью – не прямое, по менталке, но тоже неплохо получилось. Я говорю не об именах, а о самом эффекте. Что происходит с памятью – я так и не поняла.

Почему? Все просто. Десятого августа окончательно установились законы природы моей новой реальности… Память должна меняться, чтобы не впасть в противоречие с историей ветви…

Я помню, что было раньше, до десятого августа!

Конечно, помнишь. У тебя пока сохранилась остаточная память о другом твоем выборе, не осуществленном. Память о той ветви, с которой ты ушла. А не о той, где, как тебе кажется, была всегда. Это и раньше случалось со многими… именно как единичные случаи… ментальные склейки… кванты ментального темного поля. Когда делаешь что-то и не понимаешь – зачем. Вроде собиралась сделать что-то другое, да?

Это я помню… Довольно часто поступала совсем не так, как собиралась.

Женская логика? Просто женщины больше, чем мужчины, подвержены таким ментальным склейкам… чисто физический эффект, кстати, никак не связанный с пресловутой женской логикой. Значит, в твоей семье никто не погиб – ну хоть это… Ты должна была быстро адаптироваться.

Не быстрее, чем все. Но человек – такое создание…

Клише.

Что?

Я хочу сказать, что эти слова стали общим местом. Привыкаешь ко всему и всему учишься, когда приспичит.

Никто не погиб, ты говоришь… А любовь? Если погибает любовь – это как? Смерть? Иногда страшнее смерти. Думаешь – пусть бы я лучше умерла.

Его Рома звали, ты сказала?

Да. Он так и не вернулся. То есть – ко мне. Мы потом несколько раз виделись… Господи, у меня к нему все осталось, как было, я просто не… А он на меня смотрел, как на врага, – наверно, в физике вашей и для такого эффекта существует название…

Почему в физике? Скорее в психологии. Ты же психолог…

Я знаю, как это называется в психологии: посттрансфертальное состояние психики. Сродни наркотической ломке… Психологически действительно очень похоже. Переход из одного мира в другой. И какая для психики разница – воображаемым был мир, из которого ушла, или реальным? Но… Ромка видел во мне врага… Почему?

Ирочка… Ну, это тоже понятно – шок, память говорит одно, глаза видят другое… и женщина, которую он… вдруг совсем не та… сознание сразу связывает и говорит: вот кто виноват, вот из-за кого все это… Никакой новой физики, только старая психология…

Наверно. С того утра… Я тогда работала в институте. Академическом. Там начались очень интересные исследования – естественно, новый мир, новые условия, новые отношения… А я ушла. Не могла больше, понимаешь? Несколько недель бродила по улицам… училась жить… вызывала какие-то предметы, которые потом сами по себе исчезали…

Эффект сознательного наблюдения, да. Вызываешь склейку и не знаешь, что с этим делать.

Пришла в редакцию «Нашего мира», у них как раз реорганизация шла, переходили с бумажной версии на электронную, а потом на церебральную. Я говорю: хочу у вас работать.

И сразу взяли?

Нет, конечно. Предложили сделать несколько интервью. По менталке, они уже это освоили, а для большинства менталка была внове, мало кто мог структурировать свои мысли, и люди такое о себе рассказывали… мама родная… потом, конечно, научились… Когда я к тебе собиралась, то думала: лауреат, физик, мысли свои уж точно умеет концентрировать, слова лишнего не подумает, скучно, что я смогу у него узнать…

А я оказался другим.

Да. Странно…

Что странного, Ира? Мы все – другие. Издалека человек и выглядит не совсем так, как вблизи, верно?

Ну, это понятно.

Понятно? Ты хочешь сказать, что всегда это знала?

Конечно, нет. Раньше… все такое… будто помнишь сон, и сон этот становится все более призрачным, приходишь в себя, и воспоминания сна сменяются реальными воспоминаниями… На самом деле все наоборот, да? Я хотела тебя спросить об этом с самого начала, меня… наших читателей это немного пугает… но разговор пошел иначе… ты стал думать о другом…

Пугает? Почему? Это не должно пугать… Ира, ты первая говоришь о том, что смена воспоминаний может напугать… почему? Есть множество исследований – в последние два года особенно, когда наработали методику. Я не все читал, конечно, но основной вывод… Да что я тебе говорю: это же каждый день в новостях… Изменение воспоминаний, изменение истории, изменение прошлого… И все с таким увлечением занимаются… А ты говоришь: пугает.

Тебя – нет?

Нет.

Ты не боишься, что Тина исчезнет из твоей памяти, и ты не будешь понимать, любил ли ты ее или фантом, созданный собственным воображением… сном… а потом и вовсе забудешь, что она была, и как ты оказался на этой ветви, забудешь тоже… ты действительно не боишься этого?

Нет… Не знаю. То есть, конечно, со временем я наверняка забуду о том, как шел по улице Пестеля и увидел девушку… И имя Тина будет для меня ассоциироваться с кем-то… Если ты об этом спрашиваешь, то, наверно, понимаешь, что и те воспоминания, о которых я тебе рассказывал, тоже… Наверняка что-то уже ушло, что-то изменилось, что-то уже встроилось в новую реальность, что-то еще нет… Математически это можно просчитать, но связи и квантовые эффекты темного поля здесь так сложны, что при современной технике это не получится…

Все ты хочешь просчитать… Я тебе скажу: твое желание свести мир к математике, оно тоже – от страха. Ты боишься. И наши читатели боятся. Все боятся. Я тоже. Просыпаюсь утром и начинаю бояться: что было сном на самом-то деле? То, что мне только что приснилось, или то, что происходило со мной вчера вечером? Сон кажется таким реальным…

Я вообще не помню снов.

Значит, тебе проще. Многие помнят. Большинство. И многим кажется, что снится им та, старая, жизнь, которая во сне продолжается… и во сне они не могут обмениваться мыслями, вызывать предметы… я просто рассказываю тебе, что пишут в редакцию… знаешь, сколько писем мы получаем каждый день? Тысячи, и эти письма такие эмоциональные, что, когда вскрываешь менталку, сразу получаешь такой заряд… бывает, даже понимать трудно, люди же не все и даже не через одного умеют запаковывать в конверт свои мысли и вопросы, а не свои эмоции и желания. И тогда бросаешь, читать это невозможно… конечно, страх. Господи, ты же не можешь этого не знать!

Я знаю, Ира. Просто думал, что это не страх… хотя можно назвать и так. Чего бояться? Что прошлое вернется?

Нет. Что настоящее останется. Странный ты человек. То говоришь такое, чего не знает никто, а то начинаешь изрекать банальности…

Наверно, я тоже не до конца умею контролировать свои мысли.

Да. И потому ты… Оказывается, нобелевские лауреаты – такие же люди, как все. То есть, не такие, конечно, но не такие – совсем в ином смысле, чем мне казалось раньше…

По-моему, ты окончательно запуталась.

Наверно. Неважно. Но ты не ответил: не боишься забыть Тину?

Наверно… Да. Ты права. Я не хочу ее забывать. Послушай, Ира, давай не будем об этом думать. Не хочу. Пока память о Тине со мной… Не нужно бояться. Разве тебе не нравится думать с любимым человеком в унисон, когда твои мысли цепляют мысли твоего собеседника, и получается такая красивая вязь, как… у нас дома в детстве висел на стене ковер… я его еще помню, но уже не уверен, было это в той моей реальности или в этом моем сне о собственном детстве… неважно. Красивый персидский ковер, и узор на нем был таким сложным… как многие разговоры, как наш разговор сейчас, и не говори мне, что между нами произошло только то, что записал твой диктограф.

Между нами…

Ты же не боишься того, что все – сон, и на самом деле ты сейчас проснешься и окажешься в прежней реальности… такой обыкновенной… самой вероятной реальности среди всех? Ты же для себя уже давно решила, что этого произойти не может.

Да… Для себя. Но многие… Игорь, десятого августа погибло столько… А сколько до сих пор думают, что видят сон, и скоро все кончится… Ты думаешь, весь мир уже привык к новой… новому… знаешь, сколько людей живут снами, воспоминаниями…

И тем самым выбирают себе будущее. Свой вариант жизни. Это нормально.

Они боятся жить. Это нормально?

Ты обвиняешь меня?

Разве не ты создал эту ветвь?

Ира… Я тебе целую лекцию прочитал о том, как происходит взаимодействие трех типов темного поля… Я тебе рассказал о том, что невозможно создать ту или иную ветвь, я тебе… Ты же умница! Ты понимаешь, что все ветви существуют независимо от нашего желания, мир объективен, он есть, и каждый кадр нашей жизни – в любой реальности, на любой ветви! – уже существует в этой бесконечной вязи, на этом бесконечном ковре, я ничего не мог создать, и об этом несколько раз говорил в нобелевской лекции. Физики прекрасно понимают, иначе мне бы не присудили премию, сочли бы… не знаю… многие действительно погибли в тот день… многие не выдержали… но… не я это создал! Я только…

Ты только возбудил последовательность одиночных явлений, ты только придумал эвереттическую эрратологию, ты только занимался наукой, ты всего лишь пошел за одной девушкой и не смог ее найти, ты всего лишь отказался от другой и не сумел ее сохранить… такая малость… и изменился мир.

В который раз спрашиваю: тебе плохо в этом мире? В том, прежнем, тебе было бы лучше?

Может быть, в том, прежнем, мы не расстались бы с Ромой.

Ты очень об этом жалеешь?.. Мне показалось…

Не жалею. Наоборот. Но я уже не помню… Может, мы были бы счастливы. Там.

Нет.

Откуда ты можешь знать?

Ты права. Не знаю. Послушай… Ты действительно обвиняешь меня в том, что…

Нет. Но многие обвиняют. Многие хотели бы остаться в своих снах-воспоминаниях.

Прошлое всегда выглядит лучше, даже если это прошлое – мир, в котором люди ползали, а не летали…

Ходили.

Извини, Ира, но большинство ползало. Теперь они, как ты говоришь, боятся думать, потому что не умеют… да, просто не научились еще думать сами, а приходится… Неужели ты хотела бы вернуться в реальность, о которой постепенно забываешь, как о сне? В кадр бесконечного фильма, который все еще существует и будет существовать всегда? Только потому, что там Рома… которого ты уже не любишь?

Почему ты кричишь? Не люблю. Успокойся… И не во мне дело. Пора заканчивать, на диске еще минуты две… Последний вопрос. Наши читатели интересуются: действительно ли десятого августа галактики сошли со своих мест, черные дыры начали распадаться… ну, что-то такое…

Я думал, ты спросишь меня об этом раньше.

Знаю, что ты думал. Отвечай, пожалуйста, коротко, на диске почти нет места.

Успокой своих читателей. Впрочем, я и об этом говорил в нобелевской лекции, но кто ж ее слушал… не твои читатели, естественно. Галактики не сошли с мест, и черные дыры остались такими же, есть законы сохранения… Но объясни своим читателям…

Сам объясни.

Хорошо. Законы сохранения действуют в каждой конкретной вселенной, если она изолирована от прочих, понимаешь? А когда происходит склейка, то сохраняется общая реальность – реальность склеенных ветвей Многомирия. Это главная теорема эвереттической эрратологии.

Первая задача Журбина.

Именно. Теперь смотри. В ветви, где я пошел за Тиной в дом на улице Пестеля, галактики разбегались, Вселенная расширялась, и после Большого взрыва прошло тринадцать миллиардов лет. А в ветви, где… здесь, у нас… галактики сближаются, и время мы сейчас отсчитываем не после Большого взрыва, а до. До новой сингулярности. До Большого схлопывания.

Тринадцать миллиардов лет…

Те же самые, да. Ну и какая, по большому счету, для твоих читателей разница?

Никакой. Ты прав. Совсем никакой. Что нам Гекуба, что мы Гекубе…

Я проголодался. Пойдем поужинаем. Выключай камеру, материала для интервью у тебя, по-моему, вполне достаточно.

Куда ты хочешь, чтобы мы…

Честно? Никуда. Давай посидим здесь, просто посидим, помолчим, наконец…

Ты можешь молчать? Не думать? Ни о чем?

Не пробовал. Давай?

Не знаю. Хорошо, попробуй… Только прошу тебя…

Что?

Я знаю, что ты хочешь сказать… О чем хочешь молчать… О чем будешь не думать.

Да? Странно, но и я знаю, о чем ты будешь не думать…

Не можешь ты этого знать! Погоди, я же главное забыла тебя спросить: о чем думала королева Кристина, когда ты стоял с ней рядом? Наших читателей, особенно читательниц, это очень…

Конец записи

Ольга Бэйс

Записки психоаналитика

Часть первая

Ночь, холодная и ясная. За спиной лес, и его далекий темный силуэт нагоняет мистический страх. Над головой небо, прекрасное, усыпанное звездами, но застывшее и далекое. Слева в слабом свете ночных светил угадывается шатер, охраняемый несколькими воинами, которые в этих мрачных декорациях кажутся особенно огромными и страшными.

Справа буквально в двадцати метрах от нее жарко пылает костер. Вокруг его живого огня сидят такие же рабы, как и она. Но ей страшно даже приблизиться к ним, она для них не просто чужая. Эти люди видят, а вернее чувствуют, в ней непонятное, а потому опасное, существо.

Люди сидят на земле, скрестив ноги. У каждого есть маленькая, вылепленная из глины, фигурка божества, которое их охраняет и которое всегда можно о чем-нибудь попросить. Они кладут этот глиняный образок перед собой и шепчут свои странные, похожие на погребальные причитания, молитвы.

Ей одиноко, страшно и холодно. Она жгуче завидует людям у костра. Особенно тому, что у них есть небесный покровитель.

Ее взгляд поднимается к небу и выхватывает на его черном бархате яркую звезду. И вдруг звезда становится еще ярче. От этого мерцающего в далеком холодном пространстве огонька прямо к ней тянется, сначала почти прозрачный и невесомый, луч серебристого света. Но, приближаясь, он словно набирает силу. Повинуясь какому-то неведомому чувству безграничного доверия, она протягивает руки навстречу этому свету. Все ее существо наполняется радостью и покоем. Ноги отрываются от земли, и вот уже она смотрит откуда-то сверху на слабый огонек костра, к которому еще недавно были устремлены все ее помыслы.

Марина медленно и с трудом вернулась к действительности, она открыла глаза, все еще находясь под впечатлением от только что пережитого. Ощущение было настолько реальным, что не сразу появилось желание что-либо исследовать и объяснять. Кроме того, все, что она только что испытала, оказалось для нее абсолютной неожиданностью.

Закончив запись, доктор Гриффс вывел девушку из состояния релаксации и молча наблюдал за ее реакцией. Он видел, что пациентка находится в состоянии, очень близком к потрясению, но с этим ему уже приходилось сталкиваться.

Однако проблема была в другом. Такой сценарий регрессии ему встретился впервые. В его кабинете были собраны записи очень многих сеансов с разными людьми. Они могли поразить воображение даже самого гениального писателя фантаста. Но то, что он записал только что, отличалось от всего. Объяснить сюжет, извлеченный из подсознательного этой пациентки, было невозможно с уже отработанных позиций. Здесь присутствовал символизм в чистом виде. Кроме того, регрессия абсолютно не соответствовала психологическому типу девушки, сидящей напротив него в кресле…

– Мне придется задать вам еще несколько вопросов. Если они покажутся неуместными, не торопитесь и не делайте поспешных выводов, постарайтесь все же ответить, договорились?

– Не волнуйтесь, доктор, мне абсолютно нечего скрывать.

– Что ж, приходится заметить, что я завидую вам, – усмехнулся доктор, – у вас много друзей?

У Гриффса не было никакого определенного плана, он, можно сказать, брел в полутьме, руководствуясь исключительно своей интуицией.

– Все зависит от того, что вы называете словом друг, – не задумавшись даже на мгновение, стала отвечать девушка, – есть, по меньшей мере, два десятка человек, с которыми, при случае, я с удовольствием общаюсь, но друзей? Боюсь, что вопрос кажется мне не таким уж простым.

– Думаю, я получил ответ. Насколько ваши обязанности на работе связаны с необходимостью ладить с людьми?

Странно, но именно этот, вполне невинный вопрос вызвал у Марины очередной приступ неприятной и необъяснимой тревоги. Она хотела уже ответить, но произошло то, чего не ожидал никто…

По телу девушки прошла дрожь, в ушах зашумело и засвистело.

Ей на какое-то мгновение показалось, что ее буквально облепила почти осязаемая мгла.

* * *

Она стояла на вершине какого-то старого каменного строения, похожего на остатки разрушенной крепостной стены. Ее ноги были изрезаны и разбиты острыми камнями, но она уже не чувствовала боли, как не чувствовала и холода, хотя дул пронизывающий ледяной ветер, а ее инстинктивно дрожащее тело едва прикрывали жалкие лохмотья. Вокруг не было ни души. Она не знала, куда ей идти дальше, да и силы почти оставили ее. Она получила свою свободу, но что с ней делать?.. В этом пустом мире…

* * *

Доктор Гриффс, оторвав свой взгляд от только что погасшего монитора анализатора психической деятельности (АПД), склонился над пациенткой, которая все еще не пришла в себя. Лицо Марины слегка побледнело, дыхание, еще минуту назад учащенное, сейчас было ровным и тихим. Казалось, она просто уснула. Секунда, другая – глаза девушки открылись. Несколько мгновений ее взгляд был таким, словно она не понимала, где находится и что, собственно, происходит. Затем она посмотрела на доктора и неожиданно улыбнулась.

– Слава Богу! Это было что-то вроде ночного кошмара, пожалуй, у меня не хватит слов, чтобы описать чувства, которые я только что испытала.

– В этом нет никакой необходимости, благодаря этому прибору, – доктор повернулся в сторону АПД. – Все, что вы сейчас пережили, записано, и мы с вами можем к этому вернуться в качестве зрителей и исследователей, но, думаю, не стоит это делать сейчас.

– Вы правы, – поспешила согласиться Марина. Она невольно вздрогнула, прежде чем окончательно взять себя в руки.

Доктор Гриффс понимал, что столкнулся с загадкой, решение которой ему не найти вот так сразу, с одного сеанса, но захочет ли девушка прийти к нему еще раз?

Именно потому, что он не был в этом уверен, он не хотел отпускать ее далеко от себя. Планы на ближайший вечер позволили ему принять неожиданное решение.

– Вы любите современную музыку? – Гриффс сделал паузу и уточнил: – Рок-музыку?

– Вряд ли я буду оригинальной, если скажу, что люблю просто хорошую музыку, но это абсолютная правда. Я с удовольствием слушаю все, что написано в любом жанре, если это мне нравится.

– Вы слышали когда-нибудь о группе «Болид»?

– Возможно, какие-то смутные воспоминания, связанные с этим названием, у меня возникают, но никаких музыкальных ассоциаций…

– Я примерно так и думал и, тем не менее, предлагаю вам сегодня вечером послушать этих ребят. Не скрою, что этот концерт связан с одним любопытным случаем из моей практики. Ну, как?

– Вы меня заинтриговали, не вижу причин отказываться от вашего предложения, но пообещайте рассказать мне эту историю.

– Обещаю.

* * *

Ничего особенного от этого концерта Марина не ждала. Она почему-то считала, что лучшее в музыке уже создано, что время гениальных композиторов прошло. Но посещение концертного зала, да еще в обществе человека, который был ей так интересен, вносило приятное разнообразие в спокойное течение ее жизни.

Рок-группа «Болид» не слишком известна, но у нее все же есть своя аудитория и свои почитатели. Во всяком случае, зрительный зал музыкального театра был заполнен полностью.

В первом отделении прозвучало несколько довольно приятных композиций. Кроме того, была исполнена красивая мелодичная песня на стихи известного поэта. Концерт оставлял хорошее впечатление, но сенсаций не обещал.

Когда началось второе отделение, к микрофону вдруг подошел соло-гитарист группы:

– Музыку, которую вы услышите сейчас, мы хотели бы подарить человеку, находящемуся в этом зале. Доктор Гриффс, эта мелодия посвящена вам!

Марина посмотрела на сидящего рядом с ней человека с нескрываемым любопытством, и почему-то в этот момент она испытала совершенно необъяснимую, и уж точно незаслуженную ею, гордость.

Тем временем в зале погас свет. Все словно исчезли: и зрители, и музыканты. Внезапно появились и беспорядочно заскользили по темному залу голубоватые световые блики.

Этот бесхитростный эффект заставил сидящих в зрительном зале людей замереть в ожидании чуда.

И ожидание не было обмануто. В напряженную тишину внезапно умолкнувшего зала стали вплетаться звуки прекрасной мелодии. Сначала очень тихие, они не только захватывали внимание слушателей, но и открывали, казалось, души людей, заставляя их хотя бы в эти мгновения уходить от суеты жизненных обстоятельств и повседневной скуки в мир, которому невозможно было даже придумать название.

Музыку так трудно описать словами, но можно попытаться передать те чувства, которые она вызывает. Если бы попросили это сделать Марину, она сравнила бы то, что с ней происходило с ощущением, которое можно испытать, если после длительного перехода через знойную пустыню вдруг оказаться под ласковыми потоками чистой и прохладной воды.

Когда последняя нота погасла в наступившей тишине, в зале началось все то, что обычно происходит в таких ситуациях…

Но Марина продолжала сидеть неподвижно, не принимая никакого участия в восторженных действиях остальной публики.

Доктор Гриффс удивленно наблюдал за девушкой. Он понимал ее реакцию, но не ожидал, что именно она отреагирует таким образом.

– Я не спрашиваю, понравилось ли вам. Но мне очень хотелось бы знать, что сейчас происходит в вашей душе? – почти прошептал доктор, но был услышан.

– Боюсь, это загадка и для меня, – тоже шепотом ответила Марина. – Одно я знаю точно, если вы сегодня же не расскажите мне об этом гитаристе, мне не сомкнуть глаз этой ночью.

– Я думал, что вы устали. Но если ваша любознательность сильнее всех прочих переживаний, предлагаю вернуться в мой кабинет. Там я расскажу вам эту историю, а точнее, даже покажу.

Чтобы добраться от музыкального театра до дома, где располагался кабинет Гриффса, им понадобилось минут пятнадцать. По дороге оба молчали. Каждый думал о своем. Доктор думал об этой странной девушке, которая с каждой минутой становилась для него все более загадочной. Она вела себя абсолютно естественно. И казалась искренней. Но чего-то Гриффс все же не понимал в ней и, самое главное, очень хотел понять.

Марина осознавала, что поступает сейчас, мягко говоря, нестандартно. Что следовало бы поблагодарить этого милого человека за прекрасно проведенное время, вежливо попрощаться и отправиться домой. Но она знала, что поступит по-другому.

* * *

В комнате было тепло, но не жарко. Неяркий свет создавал своеобразный уют. Пахло свежесваренным кофе, и почему-то казалось, что время в этом пространстве не подчиняется законам, господствующим за его пределами.

Пока Гриффс возился с бисквитами, распечатывая коробку, Марина разглядывала его кабинет. Одна из стен этой комнаты представляла собой стеллаж, заполненный дисками в разноцветных футлярах. Было всего три цвета: желтый, фиолетовый и красный. В углу напротив большого зашторенного окна стоял прибор, внешне похожий на обыкновенный компьютер, от которого его отличало только наличие тонкого обруча из какого-то странного мягкого материала. Этот обруч доктор закреплял на лбу пациента, когда вел свой необычный прием. В кабинете не было письменного стола. Между двумя удобными большими креслами, в одном из которых сейчас сидела девушка, стоял журнальный столик. На полу лежал мягкий ковер, серебристо-лиловый цвет которого мог бы показаться необычным в каком-нибудь другом месте. Почти такого же цвета были шторы, закрывавшие окно, и дверь. Стены, то ли окрашенные, то ли покрытые обоями, казались серебристыми.

Поставив свое незатейливое угощение на столик, Гриффс сел в свободное кресло и приступил к рассказу.

МАЛЕНЬКАЯ СИМФОНИЯ

Рассказ доктора Гриффса

Помочь Эдди Гремму меня попросил мой бывший однокурсник, а теперь коллега Эдвард Модди. Среди его пациентов в основном творческий народ: художники, поэты, музыканты. Это, можно сказать, специализация доктора. Эдвард – прекрасный врач, у него обширная практика и репутация серьезного профессионала. Но этот случай показался ему достаточно странным, чтобы обратиться ко мне.

Гремм пришел к психоаналитику со стандартной жалобой. Назовем это творческим тупиком. Хотя бы раз в жизни каждый музыкант попадал в ситуацию, когда-то, что он делает, начинает сильно отличаться, от того, что рождается в его творческом воображении. Но нужно заметить, что он-то считает свое состояние уникальным, поэтому долго мучается в одиночку, прежде чем обратиться к специалисту психологу.

Когда Эдди оказался в кабинете врача, у него уже были все признаки глубокой депрессии. Он очень похудел, так как почти не мог есть, его мучила бессонница. На головную боль он уже перестал обращать внимание. В общем, чтобы провести обычный для этой ситуации курс лечения, нужно было сначала вывести пациента из невротического состояния. Доктор принял достаточно мудрое решение: переключить внимание молодого человека с активного творческого процесса на пассивное восприятие.

Проще говоря, он предложил своему пациенту, посетить городскую фонотеку, и насладиться простым прослушиванием классической музыки, причем выбрать для этого произведения европейских композиторов, где-то так века восемнадцатого, подальше от современной рок-музыки.

Эдди выполнил рекомендации врача и отправился в зал классики центральной фонотеки.

Там ему предложили несколько дисков. Среди всего прочего оказалась и «Маленькая симфония» Кориотти.

В фонотеке было всего лишь одно произведение этого автора. Эдди заинтересовался и попросил, чтобы ему дали краткую биографическую справку. Через три минуты им была получена весьма любопытная информация.

Жаки Кориотти жил в конце восемнадцатого века. Он торговал музыкальными инструментами и нотами. Музыкантом он был весьма посредственным. За всю свою жизнь он написал одно единственное произведение «Маленькую симфонию» для клавесина, но это позволило ему оставить свое имя в истории мировой культуры, так как эта музыка была гениальна.

Эдди очень хотелось, прежде всего, прослушать так заинтересовавший его диск. Но он поступил иначе, начав с хорошо знакомых мелодий. Музыка из далекого восемнадцатого века действительно помогла ему успокоиться и как бы посмотреть на свою жизнь и на все, что его так мучило последнее время, другим взглядом, словно со стороны, или из другого времени. «Маленькую симфонию» Кориотти он слушал последней, когда ему уже казалось, что теперь он в состоянии сам разобраться со своими проблемами.

С первых тактов музыка захватила его. Казалось, она заставляла его не только слушать, ощущать, чувствовать, но и вызывала в душе какие-то смутные воспоминания. В какой-то момент к нему пришла уверенность, что эта прекрасная мелодия рассказывает историю его жизни, его страданий. Это было совершенно немыслимо, но он узнавал каждый звук «Маленькой симфонии», и почему-то это причиняло ему боль.

Когда Эдди Гремм появился в моем кабинете, он выглядел совершенно измученным. После того, как он рассказал мне всю эту предысторию, мы приступили к сеансу регрессии.

Гриффс встал и подошел к стеллажам с дисками.

– На этих дисках записаны результаты почти всех сеансов, которые я проводил после изобретения АПД. В красных футлярах находятся диски, запрещенные к показу, по тем или иным причинам. В фиолетовых – диски, которые еще в работе. А вот в желтых – это уже, можно сказать, архив. Они разрешены к просмотру. Среди них есть и диск с записью регрессии Гремма. Хотите посмотреть?

Вопрос явно был лишним.

* * *

Улица, очевидно, принадлежавшая далекому прошлому, терялась среди нагромождения каменных строений, ничего не ведавших об архитектуре. Район нельзя было назвать богатым, но это были и не трущобы. Судя по всему, здесь селились ремесленники, аптекари, горожане со средним достатком. Дом торговца музыкальными инструментами выделялся из прочих и своими размерами, и внешней ухоженностью. Это был двухэтажный особняк, весь первый этаж которого занимал магазин.

Здесь можно было купить разные по качеству и по цене струнные инструменты, барабаны и бубны. В углу у занавешенного тяжелыми бархатными шторами окна стоял клавесин. У инструмента расположился, по-видимому, потенциальный покупатель. Он беспорядочно нажимал на клавиши. Звуки, извлеченные этими неумелыми прикосновениями, отнюдь не радовали слух. На пороге магазина появилась странная фигура. Молодой человек переживал не лучшие времена в своей жизни. Одежда его давно износилась, хотя когда-то, возможно, была неплохого качества. Лицо можно было бы назвать красивым, если бы не следы сильного истощения. Юноша был очень бледен. Взгляд лихорадочно блестевших глаз устремлен в сторону все еще стонущего клавесина.

Откуда-то из внутренних помещений появился хозяин магазина. Его внимание привлек не покупатель, бессовестно истязавший дорогой инструмент, а тот, кто, не отрываясь, следил за беспорядочным движением клавишей.

– Ты музыкант? Умеешь играть на клавесине? Чего ты хочешь?

– Все, чего я хочу сейчас – это в последний раз поиграть на этом инструменте, потом можно и умереть. У меня был и дом, и свой клавесин, хотя, глядя на меня, верно, в это трудно поверить. Моя мать тяжело болела, я так хотел ее спасти. Все, что у меня было, я продал, чтобы купить у лекаря эликсир жизни, но…

– Она умерла?

– Да. – молодой человек коротко вздохнул и с надеждой посмотрел на торговца.

– Что ж, сыграй, если ты и вправду этого так хочешь, а если у тебя неплохо получится, возможно, я предложу тебе кое-какую работу. Я хорошо плачу тем, кто для меня хорошо работает, а в твоем кармане давно не водились монеты, или я не прав?

Но юноша, казалось, уже не слышал его последних слов. Он с какой-то немыслимой тоской и страстью смотрел на клавиши, которых, наконец, могли коснуться его пальцы.

Несколько первых аккордов, словно приласкали инструмент. А затем… Мелодия, наполнившая собой все окружающее пространство, захватила в волнующий плен всех, кто не был лишен слуха. Она была так прекрасна, что казалось, будто она рождается сама по себе, без участия музыканта, чьи умелые пальцы всего лишь извлекают из клавесина необходимые звуки.

Когда музыкант перестал играть, не просто наступила тишина, появилось ощущение какой-то дисгармонии. Словно без этой волшебной музыки мир осиротел.

– Что это ты играл? Кто научил тебя этой мелодии?

– Эту маленькую симфонию я сочинил сам. Кажется, она неплохо получилась. – Впервые за все время юноша улыбнулся.

– Я хотел предложить тебе работу. Но теперь хочу предложить кое-что повыгоднее. Я подарю тебе этот клавесин и дам тебе денег. Много денег. Ты сможешь купить новую одежду и даже построить дом. За все это я попрошу только одно.

– Что же у меня есть такое, что стоит всего этого богатства?

– Я хочу купить твою музыку. Я хочу, чтобы она называлась: «Маленькая симфония» Кориотти.

* * *

Экран погас, но Марина словно зачарованная продолжала смотреть на монитор.

На несколько минут через это волшебное окошко они попали в другой мир, в другое время, они столкнулись с жизнью, о которой практически ничего не знали. Они увидели людей, которые, быть может, жили в этом другом мире и, понятно, не могли даже предположить, что их поступки могут как-то влиять на нашу жизнь, создавать в ней проблемы или помогать от каких-то проблем избавляться. Наконец девушка смогла заговорить:

– Кто же был этот музыкант? Стал ли он знаменитым? Возможно, мы знаем его музыку?

– Нет, нам не удалось отыскать его след в истории. Проанализировав эту регрессию, мы пришли к выводу, что, заключив договор с Кориотти, молодой человек в последствии пожалел об этом. Вместо того, чтобы использовать талант, данный ему свыше и, безусловно, оставшийся с ним, для создания новых прекрасных творений, он потратил свою жизнь на бесполезные тяжбы. Ему не удалось вернуть то, что он продал Кориотти, так как тот честно выполнил все условия их договора.

– Это был Эдди Гремм?

– Не знаю. Никто не может этого знать точно. Но эта история помогла Гремму избавиться от его депрессии и написать ту чудесную музыку, которую мы слушали этим вечером.

Часть вторая

Обычно Марина приходила в кабинет за полчаса до прихода доктора. Но сегодня она здесь оказалась не первой: и Эмиль Гриффс необычно рано начал свой прием, и в кресле пациента уже сидел посетитель. Чувствовалось, что разговор продолжался, как минимум, несколько минут.

– Поймите, молодой человек, я – врач, а не волшебник, то, о чем вы меня просите, слишком смахивает на фантастику. Все зависит от очень многих факторов. Нет никакой гарантии, что получится, – взволнованно говорил Гриффс.

– Да я все понимаю, но я ведь и не прошу, чтобы вы совершили чудо, существует же хоть какой-то самый маленький шанс, что все может получиться? – в голосе молодого человека зазвучали мольба.

– Но очень маленький шанс. Скорее даже не шанс, а весьма зыбкая надежда, – по тону этого ответа чувствовалось, что доктор готов был уступить.

– Вот и хорошо. Давайте попробуем! А не получится, так я хоть буду знать, что сделал все возможное.

– Хорошо, – наконец, произнес Гриффс, и тут он заметил Марину, – да, знакомьтесь, это мой ассистент. Я бы хотел, чтобы вы и ей рассказали свою странную историю, иногда ей удается подтолкнуть меня к правильному решению проблемы самым неожиданным образом.

Пока доктор готовил свой аппарат для записи, молодой человек стал рассказывать Марине о своей проблеме.

– Меня зовут Марк Баер, я недавно окончил университет, впрочем, это не важно. Понимаете, я влюбился. Элен – необыкновенная девушка. Нет, правда! Она красива, умна, я никогда не думал, что встречу такую, вы извините, я не имел в виду… вы тоже… но Элен – само совершенство! – Он говорил так восторженно, что Марина с трудом сохраняла серьезное выражение лица.

– Я вам верю, но ведь проблема не в этом? – мягко остановила она восторги пациента.

А Баер решительно перешел к сути:

– Проблема заключается в том, что она не хочет выходить за меня замуж.

– Она не любит вас? – высказала предположение Марина.

– В том-то и дело, что любит! Но она вбила себе в голову, что если я на ней женюсь, то со мной случится беда, у них в семье, видите ли, какое-то проклятие. Все женщины вдовеют в первом браке, причем, в первый год супружества!

– Что, есть какая-то легенда, письменное свидетельство?

– Да нет ничего, возможно, это просто цепь совпадений!

– Но первые мужья женщин в этой семье все-таки умирали?

– Да, такое случалось. Но если и было когда-то какое-то проклятие, его ведь можно снять!

– Право, не знаю, это уже какая-то мистика.

– Молодой человек нам предлагает занятный эксперимент, – вмешался в разговор Гриффс, – он хочет попробовать попасть в прошлое, но не свое, а своей невесты.

– А почему бы ей самой не провести этот сеанс регрессии?

– Он готов и ее вовлечь в это, но почему-то хочет начать с себя.

– А знаете, доктор, – вдруг воскликнула Марина, – может, он и прав? Он ведь не боится этого проклятия и верит, что от него можно избавиться.

– Что ж, если вы так считаете, – окончательно сдался доктор Гриффс. – Приступим.

ПОТЕРЯННОЕ ПРОКЛЯТЬЕ

Он был в седле так долго, что, казалось, потерял счет времени. Но бесконечная каменистая дорога все же привела его к желанной цели. Вот он, замок, здесь живет прекраснейшая из женщин!

Замок стоял на самом краю невысокой, но достаточно крутой горной вершины. Казалось, он был ее естественным продолжением. Туман раннего утра придавал строению какой-то призрачный вид. Невольно думалось, что когда рассеется туман, вместе с ним исчезнет и замок.

Отец Элайны выглядел совсем стариком. Его мутные злые глаза неприветливо смотрели на нежданного гостя.

– Так ты приехал сватать мою дочь? – сразу спросил он.

– Да, мой господин. Я привез тебе дары от моего отца и благословение от моей матери. Твоя дочь будет счастлива в моем доме, – с поклоном ответил юноша.

– Учтивые речи… – старик засмеялся, – она, быть может, действительно будет довольна. Но возьмешь ли ты ее, когда узнаешь то, что я обязан тебе поведать?

– Я готов выслушать тебя.

– Ну, так слушай! Девчонка действительно хороша! Кто бы мог подумать, что у такой змеи может родиться ангел. Мать крошки Элайны была исчадием ада. Ее отец потерял всякую надежду сбыть с рук эту ведьму. Пора невесты для нее уже минула, когда умерла моя первая жена, так и не оставив мне наследника. Год был неурожайным, несколько разрушительных набегов совершили на мои деревни неугомонные соседи. Моя казна нуждалась в серьезной поддержке. Женитьба на перезрелой девственнице с дурным характером не пугала меня, если за это я получал земли и золото. Да и девка она была здоровая, а мне нужен был сын!

– И она пошла за вас?

– А кто ее спрашивал? Ох, как люто она меня ненавидела! – Старик засмеялся. – Но…Да что говорить… Тяжелые были у нее роды. Два дня ее крики не давали мне покоя. Поверишь, кровь застывала в жилах, когда она начинала выть. Но все когда-нибудь кончается. Жена родила мне дочь, впрочем, это было ее последнее дело на нашей грешной земле. Через несколько часов после того, как мы услышали первый крик Элайны, душа ее матери отправилась в небытие, где ждал несчастную суд более справедливый, чем наш, прости и упокой ее Господь. Но черная душа не боится Бога! Перед своей кончиной эта ведьма прокляла собственную дочь! Она предрекла девчонке вечное вдовство, сказав, что не дано жить тому, кто станет ее мужем! Ну вот, я тебе все и открыл, моя совесть чиста перед тобой. Я не буду в обиде, если ты сегодня же покинешь наш дом…

– Почему? – пылко воскликнул юный рыцарь, – Я не верю в силу проклятья. Бессмысленная и бессильная злоба не может победить мою любовь. Назначь свадьбу, мой господин!

– Что ж, это слова, достойные мужчины! – Старик засмеялся, и лицо его словно помолодело. – Эй! Позовите мою дочь!

* * *

Он держал свою крошку на руках, и его сердце переполняла нежность. Сегодня Элайна, его несравненная Элайна подарила ему дочь! Этому вместе с ним радовались и два его сына, два старших брата появившейся на счастье маленькой принцессы.

Они с удивлением смотрели на своего большого и сильного отца, в глазах которого блестели слезы…

* * *

Доктор Гриффс снял с Марка Баера контактный обруч АПД. Молодой человек открыл глаза. Казалось, он не совсем еще понимал, где находится и что происходит.

– Послушайте, доктор, как мне все это рассказать?

– Вы сможете это даже показать своей невесте, я сделаю для вас копию.

К разговору о проклятье Марина вернулась только после того, как насыщенный событиями прием психоаналитика доктора Гриффса подошел к концу.

– Неужели все это было на самом деле? Вы думаете, что проклятия не существуют?

– Почему же, существуют! – убежденно заявил Гриффс, особенно для тех, кто в них верит, а более всего, для тех, кто их боится.

Часть третья

Прием уже закончился. Доктор занимался архивными записями, а Марина готовила материалы для статьи, которую доктор Гриффс должен был написать по заказу журнала «Психологические исследования».

– Чем вы заняты сегодня вечером? – в голосе Гриффса чувствовалось некоторое напряжение, его мысли зацепились за что-то очень важное…

– Никаких особых планов… А что? Есть предложения?

– Я сегодня должен быть в клинике Крофта. Вы знаете, что это такое?

– Совсем немного, вокруг этой клиники сплошные легенды. Там занимаются людьми, потерявшими память. Так?

– Да, только не всеми. Если человек стал жертвой амнезии в результате травмы, тяжелого заболевания или стресса, это еще не повод обращаться в клинику Крофта. Но если человек физически абсолютно здоров…

– А разве так бывает?

– К сожалению, эти случаи за последнее время участились, а уж эпизод, в связи с которым пригласили меня, и вовсе не поддается никакому объяснению с точки зрения здравого смысла.

– А что случилось?

– Хотите пойти со мной?

– Спрашиваете! Только расскажите мне, что же такое произошло.

– Нового пациента клиники я неплохо знаю. Это писатель Гресс, вы наверняка читали хотя бы один из его романов?

– Кое-что действительно читала, он довольно популярный автор, а что с ним случилось?

– Его пригласили на частную вечеринку в дом еще одной знаменитости Эллы Кастель…

– Она ведь недавно снялась в фильме по его роману?

– Да, конечно. Так вот. Там было не слишком много народу, точнее двенадцать человек, включая хозяйку. Особого угощения предусмотрено не было: напитки, фрукты, десерт. В тот момент, когда все произошло, Терри спокойно беседовал с режиссером Кроуном. Внезапно он замолчал, глаза его закатились, и он рухнул на пол. Помощь врача подоспела в считанные минуты, но Гресс почти сразу пришел в себя, во всяком случае, так показалось сначала. Он встал, привел в порядок свою одежду. Огляделся, но когда он заговорил, стало понятно, что ему понадобится помощь…

– Что же он сказал?

– В том-то и дело, что этого никто не может знать, он заговорил на языке, которого не знают даже приглашенные к нему специалисты по редким и забытым наречиям. Нет такого языка на нашей планете… Может, он и существовал когда-то, но точно этого никто не может утверждать.

– Вы возьмете с собой АПД?

– Вообще-то, меня пригласили туда в основном потому, что мы с Терри много лет дружим. Врачи клиники хотят окружить его знакомыми лицами…

– А что, это помогает?

– Как правило, нет. Думаю, они столкнулись со случаем, совершенно не разрешимым при помощи уже отработанных методик. Ведь во всех предыдущих ситуациях люди, по крайней мере, не забывали свой язык, с ними можно было свободно общаться.

– Так вы не будете там работать? – вопрос Марины невольно прозвучал с изрядной долей разочарования.

– А вот это мы посмотрим!

* * *

Марина впервые видела Терри Гресса, если не считать фотографий, которые иногда появлялись в газетах. На вид ему было лет тридцать пять, смуглый, с большими выразительными глазами, он был больше похож на актера или художника, если следовать сложившимся стереотипам.

Гресс пишет удивительные по своей внутренней силе романы. Его произведения так насыщены глубокой философией и так увлекают калейдоскопом чувств, страстей и сложных сюжетных переплетений, что никто не может оставаться равнодушным, читая его книги.

Став пациентом клиники Крофта, писатель смотрел на окруживших его людей спокойно, чувствовалось, что он понимал: ему хотят помочь. Он уже знал, что его речь недоступна пониманию, и не пытался что-либо объяснить на словах.

Профессор Крофт, увидев среди людей, собравшихся в кабинете, Эмиля Гриффса, сразу подошел к нему.

– Здравствуйте, друг мой. Я хочу вам кое-что рассказать. Когда я решил попробовать поработать с Терри у себя в кабинете, то столкнулся с одной особенностью его поведения, я думаю, нам стоило бы попробовать провести его через ваш АПД…

– О какой особенности вы говорите?

– Видите ли, у меня в кабинете стоит компьютер, как только Гресс увидел его, он оживился. Но, подойдя ближе, явно был чем-то озадачен… Создавалось впечатление, что… Понимаете, он словно чего-то не обнаружил у внешне ему хорошо знакомого предмета.

– Вы уверены, что правильно все поняли?

– Не знаю. Вы ведь взяли с собой свой замечательный аппарат?

– Он в машине.

– Я думаю, у нас есть кабинет, который подойдет для вашего исследования, вы разрешите мне присутствовать?

– Разумеется, профессор, но вы ведь понимаете?..

– Нет, нет… Только я.

– Да, простите, я забыл представить вам свою ассистентку. Это Марина, она помогает мне при проведении сеансов.

– Очень приятно, – он повернулся в сторону девушки и продолжил, – у вас интересная работа, но просто не представляю, как вашим пациентам удается расслабиться в присутствии такой красавицы.

– Спасибо, – смущенно прошептала Марина, и доктор Гриффс с удивлением заметил, что щеки ее порозовели.

Когда Крофт жестом предложил Терри отправиться с доктором Гриффсом, тот только улыбнулся и кивнул в знак согласия. Этот жест, похоже, не был им забыт.

Кабинет был маленький и очень уютный. Однако здесь было все необходимое для подключения АПД. Пациента посадили в большое удобное кресло, на голове закрепили контактный обруч, приглушили освещение, и внимание всех присутствующих обратилось к экрану.

ПОМОЩЬ ИЗ ГЛУБИНЫ ВРЕМЕН

Более странную картину, чем та, что появилась на экране, трудно было себе вообразить. Они увидели черное пространство, наполненное звездами, которые составляли совершенно незнакомые созвездия. Где-то в самом центре этой величественной картины вдруг начал пульсировать крохотный серебристый огонек…

Яркость этой далекой звезды все увеличивалась. В какой-то момент на фоне сияния далекого светила появился темный шар, его контур выдвинулся на первый план, и вскоре все увидели очертания планеты. Хотя среди присутствующих не было астрофизиков, никто не сомневался в том, что они видят именно планету.

Возможно, кто-то рассчитывал увидеть в чужом мире зеленых человечков на трех ногах, дышащих хлором и общающихся при помощи ультразвуков. Что ж, тогда он был разочарован.

Этот мир был очень похож на то, что иногда можно увидеть в фантастических фильмах о будущем нашей планеты. Большие здания странной, но тем не менее вполне гармоничной формы. Между ними и вокруг них кольца и радиусы дорог. Все выглядело так безупречно, как может быть действительно только в кино. И все же никто из наблюдавших за тем, что было на экране, не сомневался в абсолютной реальности этого мира. Вдруг на экране появилось лицо человека. Он чем-то смутно напоминал Терри Гресса, только был, пожалуй, постарше. Несколько секунд незнакомец просто смотрел, а затем он сделал вполне понятный для всех жест рукой, словно приглашая следовать за ним. На экране появилась движущаяся лестница, затем коридор и, наконец, небольшая комната. На стене висел монитор, который тут же засветился ровным матовым светом. Человек подошел к монитору и открыл небольшую панель справа от него. Затем несколькими уверенными движениями пробежался пальцами по этому устройству…

* * *

Картины далекого мира сменились хорошо знакомыми пейзажами. Уж в них-то точно не было ничего загадочного. Вот город, по улицам которого они еще совсем недавно спешили в клинику. Вот большой жилой дом, окно какой-то квартиры на одном из верхних этажей. На подоконник карабкается малыш. В руках у него что-то из легкого белого материала… Все вдруг отчетливо понимают, что собирается сделать этот юный исследователь и замирают, не зная, как остановить этот опасный эксперимент… В наступившей тишине раздается крик Терри. Малыш вздрагивает и исчезает внутри помещения.

– Нужно послать кого-нибудь в эту квартиру, – первой отреагировала на странную ситуацию Марина, – я знаю этот дом.

– Да, – неожиданно поддержал ее Крофт, – хотя, право же, странно!

– Что вы имеете в виду? – не понял Гриффс, поскольку в этот момент задумался и не слышал прозвучавшего в его присутствии диалога.

– Что это было? Существует ли этот мальчик? Кто пытался сообщить эту информацию? Как ему это удалось? Какое отношение ко всему этому имеет Терри Гресс? – Тем не менее, продолжал недоумевать доктор Крофт.

А пока профессор задавал все эти вопросы, писатель пришел в себя и, наконец, заговорил на понятном для всех присутствующих языке.

– Эмиль? Что-то я совсем не помню, как сюда попал, не просветишь ли меня?

– Рад буду помочь тебе, – отозвался Гриффс, – но думаю, через несколько минут все встанет на свои места.

* * *

Марина заговорила об удивительных событиях этого вечера только в машине.

– Доктор Крофт выяснил, что этот малыш действительно живет в доме, который мы видели в регрессии. С ним, слава Богу, все в полном порядке.

– Да, к счастью, все обошлось, – ответил Гриффс.

– Но почему? – Взволновано спросила девушка, – нет, это замечательно, что с ним все хорошо, но в мире столько детей, ежеминутно подвергается опасности! Невозможно спасти каждого! К сожалению! Как, кто и почему решил спасти именно этого ребенка?

– Я понимаю ваше недоумение. Возможно, причину случившегося мы поймем тогда, когда малыш станет взрослым. Быть может, от судьбы этого ребенка зависит судьба нашей цивилизации? Звучит фантастично, но все, что мы наблюдали сегодня, находится на самой на грани реального. Кстати, нам предстоит еще поработать в клинике Крофта. Вы ведь не против?

Часть четвертая

Последние несколько месяцев доктор Гриффс работал в клинике Крофта. В своем кабинете он сократил прием до минимума, оставив только те случаи, которые нельзя было передать коллегам. Здесь, в этой знаменитой больнице, он начал свою деятельность с довольно странного случая, который в результате, как оказалось, не имел прямого отношения к тому, чем тут занимались.

Люди, проходившие лечение в связи с полной или частичной потерей памяти, попадали к доктору Крофту только в том случае, когда не было известно, по какой причине и при каких обстоятельствах пациент вдруг утратил информацию о своем прошлом. Были отработаны методики, которые иногда полностью восстанавливали нормальное времяощущение человека, а если это не удавалось, то, по крайней мере, пациенту помогали адаптироваться и жить в новых для него условиях. Но были иногда случаи, которые не вписывались в упомянутые методики, именно в этих случаях в клинике и надеялись на помощь известного психоаналитика и его АПД.

– Марина, – Гриффс замер, словно его вдруг посетила какая-то неожиданная мысль, затем он продолжил, – у меня к вам просьба, подготовить к исследованию одну пациентку…

– Конечно, но ведь в этом и состоят мои обязанности…

– Да, но тут особый случай. Похоже, эта девушка смертельно боится мужчин. При этом, судя по всему, еще вчера она была вполне современной, неплохо образованной и в меру раскованной особой.

– Что же с ней произошло?

– Она недавно закончила академию художеств, говорят, не лишена таланта, участвовала в ежегодном конкурсе молодых художников и один раз стала обладательницей гран-при, в выставочном зале академии есть несколько ее работ. Кстати, именно в этом зале все и началось. Собственно, это не один зал, там есть несколько галерей и еще каминная комната…

– Да, я знаю, очень занятное место, там словно попадаешь в другой мир, или, по крайней мере, в другое время.

– Так вот, над камином висит картина Рамбье «Зеркало». Вы ее помните?

– Разумеется. Там изображена девушка, которая перед большим овальным зеркалом расплетает свою косу. Так?

– Расплетает или заплетает – это вопрос спорный, но я сейчас о другом. Камиллу, так зовут нашу пациентку, попросили сделать копию этой картины, обычный заказ, все студенты академии время от времени подрабатывают, делая копии известных полотен. Камилла почти закончила работу, но выставочный зал закрывался и служащий, который, кстати, прекрасно знал девушку, пришел, чтобы напомнить ей о времени. Он открыл дверь и увидел, что Камилла лежит на полу перед почти законченной своей работой. Ему показалось, что она не дышит, но когда прибыл врач, выяснилось, что это просто глубокий обморок. В больнице ее быстро привели в сознание, но, как выяснилось, не совсем. Она отказывается говорить, складывается впечатление, что наша речь ей попросту непонятна, особенно беспокойно девушка ведет себя в присутствии мужчин, в ее глазах появляется страх. Она совсем не реагирует на свое имя и боится вполне безобидных вещей. Но и это еще не все! Понимаете, здесь с ней стала работать доктор Сильвия Кранц. Она привела Камиллу в свой кабинет. Дело в том, что у Сильвии (она все же женщина) на стене висит зеркало, обыкновенное в стилизованной под серебряную ковку пластиковой раме. Когда наша юная пациентка увидела это зеркало, она устремилась к нему и стала вести себя более чем странно. Она сидит и смотрит в него, не на свое отражение, а именно в него, словно ждет чего-то. Если кто-либо пытается подойти к ней, она начинает дрожать всем телом, и мы опасаемся, что и без того далекое от идеала, ее состояние может ухудшиться.

– Да, но как же мы сможем…

– АПД уже установили в кабинете доктора Кранц, попробуйте надеть на Камиллу контактный обруч. Это нужно сделать осторожно, ее пугают незнакомые предметы, а этот… Ну, вы меня понимаете.

* * *

Несколько мгновений Марина рассматривала новую пациентку доктора Гриффса. Очень симпатичная миниатюрная девушка. Смуглая, с вьющимися темными кудрями, она сидела, обратив лицо к зеркалу. Ее большие черные глаза напряженно вглядывались в то, что там, за стеклом, было доступно только ее пристальному взору. Обе девушки видели друг друга, видели там, в зазеркальном пространстве.

Марина встала за спиной Камиллы и улыбнулась ее отражению. Затем она одела себе на голову контактный обруч АПД и повертела головой, словно примеряла украшение. После этого, сняв с себя обруч, она жестом предложила то же сделать Камилле. Несколько секунд прошли в напряженном ожидании… Но вот лицо девушки осветила улыбка, и она ободряюще кивнула Марине, позволив закрепить непонятное устройство на своей голове так, как это было нужно, чтобы начать сеанс регрессии. Через несколько секунд Камилла закрыла глаза, тело ее расслабилось, голова откинулась на спинку большого удобного кресла, в которое ее удалось переместить. Вошел доктор Гриффс и включил монитор.

ВЕДЬМА

На экране появилась каминная комната выставочного комплекса художественной академии. Камилла стояла у полотна и, напевая какой-то простенький мотивчик, уверенно и легко что-то подправляла на уже практически готовой картине. Что-то ее не совсем устраивало, и она пристально вглядывалась в то, что уже было на холсте. Похоже, ее не удовлетворило изображение зеркала. Кстати, кто видел оригинал, знает, что эта часть картины не слишком удалась и самому Рамбье. Но мастеров не судят по прошествии времени. Еще несколько попыток исправить этот изъян, казалось, ни к чему не привели. Но что это? Из картины вдруг вырвался самый настоящий огонь, через несколько мгновений он охватил все, что до этого было на мониторе, экран тут же погас.

Сначала даже показалось, что с АПД что-то не так, но потом доктор и его ассистентка хоть и с трудом, но разглядели жуткую картину, которую извлек из тайников подсознательного пациентки их аппарат.

Это помещение, которое нельзя было бы назвать иначе, чем подземелье или темница, ясно было, что это была тюрьма. И здесь вряд ли что-нибудь ведали о международном соглашении по поводу содержания лиц, лишенных свободы по решению суда.

Когда глаза немного привыкли к серо-коричневой цветовой гамме этого изображения, стали различаться детали: сырые, покрытые плесенью стены, по которым в некоторых местах стекали капли влаги, каменные плиты пола. И вдруг! На полу лежала женщина, худое, словно вытянутое тело которой прикрывали лохмотья, оставшиеся, видимо, от ее одежды. Она лежала на голых каменных плитах на спине. Волосы ее, длинные и темные, едва можно было разглядеть и отделить от причудливых теней, которые мелькали время от времени вокруг нее. Доктор Гриффс и Марина с ужасом поняли, что это были крысы. Казалось, что женщина мертва, но внезапно с экрана донесся ее стон, тихий и безнадежный, стон человека, который так давно уже страдает от боли, что почти привык к ней.

С тяжелым скрежетом открылась дверь и внутрь страшного помещения вошли двое. Они были одеты в бесформенные балахоны грязно-коричневого цвета с капюшонами, скрывавшими почти полностью их лица. Один из них подошел к узнице и ткнул ее ногой в бок. Женщина вскрикнула, коротко, по-птичьи.

– Жива, – удовлетворенно сказал один из вошедших.

– Ничего, ей недолго осталось, – заметил второй.

– Только ведьма и способна выдержать…

– Да она, поди, и не чувствует ничего, а стонет так, от злобы.

– Хватит болтать, бери ее, а то помрет, тяжелее будет.

На площади все уже было готово. Вокруг помоста толпился народ. Кому-то хотелось посмотреть на ведьму, кто-то ждал привычного зрелища. Но были в толпе и люди, на лицах которых застыли страх и отчаянье. Их было совсем немного, но глаза женщины, которая ожидала своей участи там, над толпой, находили безошибочно именно эти лица.

Жуткий ритуал шел своим чередом. Приговор, молитва, факел…

Сознание оставило ее еще до того, как запылал костер, отбирающий ее жизнь, но и избавляющий от страданий. Словно в сказочном видении она увидела, как рядом с ней появилось что-то блестящее, словно начищенное до блеска серебряное блюдо. В центре этого блюда появилось лицо незнакомки, необычное, но такое живое и доброе…

Камилла очнулась и посмотрела на сидящую рядом с ней Марину. И это уже был взгляд уставшего, не совсем проснувшегося, но вполне разумного человека.

* * *

Когда Гриффс и его помощница пили кофе в их временном кабинете в клинике Крофта, доктор вдруг сказал:

– Может, и прав был старина Рамбье, когда не захотел совершенствовать свое полотно. Сюжет от этого не пострадал, а с зеркалами не стоит обращаться неосторожно, говорят, он занимался алхимией и еще какой-то чертовщиной.

Часть пятая

Это был очень необычный случай даже для клиники Крофта.

Пациентку привез муж, известный писатель Джим Эрман. В кабинет врача вошла очень красивая женщина. Красота Евы Эрман была яркой, но это не главное, если говорить о впечатлении, которое обрушивалось на вас при встрече с ней. Конечно, и огромные янтарные глаза с длинными густыми ресницами, и каскад иссиня-черных волос, оттенявших совершенный овал лица, – все, что могло нарисовать воображение…

Но это не казалось важным. В ней было что-то такое, что было значительней ее привлекательности и женственности. Достаточно было заглянуть в эти глаза, чтобы в душе поднялся такой вулкан эмоций, который мог, кого угодно заставить забыть обо всем. Даже Герхард Крофт не сразу смог начать свой обычный профессиональный диалог с пациенткой. Но врач в нем все же одержал победу.

– Проходите, садитесь, – обратился он к женщине, показывая на большое удобное кресло и занимая другое такое же рядом.

Ева послушно села, взгляд ее стал более живым, исчезло впечатление отрешенности, она улыбнулась.

– Я не очень понимаю, зачем Джим меня привез сюда, но здесь уютно, а вы совсем не похожи на врача. Я себя прекрасно чувствую, мой муж вас совершенно зря побеспокоил. Он мне не верит, потому что думает, что все знает. Распространенное заблуждение, боюсь, что и вы мне не поверите, но разве это повод принимать таблетки?

– Я вовсе не предлагаю вам принимать таблетки, – улыбнулся доктор Крофт, – да и всезнающим себя не числю, каждый день новые проблемы ставят меня в тупик, вот и ваш случай тоже. Считайте меня просто очень любопытным человеком.

– Прекрасно, тогда скажите мне, вы в реинкарнацию верите? – В голосе госпожи Эрман почувствовалось напряжение.

– Я не знаю об этом почти ничего, поэтому мне сложно относиться к явлению, о котором вы говорите, с доверием или недоверием. Я не могу доказать ни себе, ни вам, что реинкарнация действительно имеет место, но так же не могу доказать и обратное.

– Что ж, мне понятна ваша точка зрения, она вполне разумна. – Ева задумалась, затем продолжила. – Я тоже так считала еще совсем недавно.

– А сейчас?

– Не думаю, что вы совсем ничего не знаете, ведь я здесь не случайно оказалась?

– Конечно, но я выслушал вашего мужа, как я понимаю, ваша версия несколько другая?

– Безусловно.

– Я вас слушаю.

– Что ж, ничем не рискую, поскольку уже нахожусь в психиатрической больнице, – усмехнулась Ева.

– Это, скорее, научно-исследовательский центр, чем больница, – поправил ее доктор Крофт.

– Рада это слышать. В рассказе моего мужа, тем не менее, наверняка многое правда, повторять это вряд ли стоит, было бы разумно, если бы вы рассказали мне хотя бы вкратце, как вы себе представляете мою ситуацию.

– Хорошо, – Крофт понял хитрость Евы, но возражать не стал, – я знаю, что совсем недавно вы получили небольшое наследство от своей дальней родственницы. Что, когда вы осматривали ее старый дом, то нашли небольшой сундучок с очень старыми украшениями. Там был и браслет, предположительно из меди. Когда вы надели его на руку, вы потеряли сознание, ваш муж решил, что это из-за духоты, и вынес вас в сад, но и там вы долго не приходили в себя. Он вынужден был вызвать неотложную помощь, однако, как только он снял с вашей руки это старое украшение, вы пришли в себя. С тех пор, как только вы надеваете браслет, то сразу впадаете в забытье. И, как ваш муж считает, слишком увлеклись этой игрушкой, он считает, что ваши рассказы – это очень яркие сновидения, но не может понять, почему вы впадаете в столь неестественное состояние именно при таком странном стечении обстоятельств. Он надевал браслет на свою руку и, с вашего согласия, давал его другу, физику, на проверку в лабораторию, но это ничего не прояснило. Выяснилось, что этот предмет сделан очень давно. В сплав, из которого он отлит, входит большое количество меди и немного серебра, для установления точного состава нужны другие исследования, но это не так уж важно. Радиоактивных примесей, или еще каких-нибудь опасных элементов не обнаружили. Вот, пожалуй, и все.

– Да, все выглядит именно так, если смотреть с позиции Джима, – Ева говорила задумчиво, в ней не чувствовалось ни малейшего напряжения, как и никаких признаков игры. Она была абсолютно спокойна и естественна.

– Вы позволите мне исследовать этот феномен? Мне важно понять – заметил доктор Крофт.

– Чтобы понять то, что я безуспешно пыталась объяснить своему мужу, мало меня выслушать, нужно это видеть, а лучше чувствовать, но разве это возможно?

– Я думаю, что нам может помочь доктор Гриффс, он сейчас работает в нашей клинике. Надеюсь, вы не против?

– Конечно, нет. Я слышала о нем, стать объектом его исследования? Это очень интересно.

– Рад, что вы к этому так отнеслись. Вы хотите пока поехать домой? Или останетесь у нас? Я должен предупредить Гриффса и выяснить, когда он сможет провести сеанс с вами.

– Пожалуй, я останусь.

– У меня к вам еще одна просьба, не надевайте ваш браслет до…

– Я понимаю, хорошо.

* * *

Гриффс работал без своей ассистентки. У Марины была сильная простуда, она уже два дня оставалась дома, полоскала горло и глотала таблетки. Это было впервые за все время, что они работали вместе. Доктор Гриффс даже не подозревал, что присутствие девушки так много для него значит. Он просто не мог работать. Его мысли стали совершенно неуправляемыми, они наталкивали его на воспоминания. Он вдруг вспомнил, как Марина впервые вошла в его кабинет, каким скепсисом дышало каждое ее слово, и каким любопытством светился взгляд. Какой она была симпатичной, милой, забавной…

Господи! Да, почему была?! Она всего лишь слегка приболела! Гриффс схватился за телефон.

– Марина?

– Да, – голос в трубке был хриплым, но таким родным…

– Как вы себя чувствуете?

– Ужасно…

– Что, так плохо? – заволновался Гриффс.

– Ужасно скучаю, – в сиплом голосе девушки угадывалась улыбка.

– Я тоже, выздоравливайте быстрей.

– Стараюсь.

Он положил трубку и увидел входившего в его кабинет доктора Крофта.

– Я к вам по делу, Эмиль, не помешал?

– Нет, конечно, нет!

– Вы знаете писателя Джима Эрмана?

– Не лично.

– Он к нам привез сегодня свою жену, странная история, случай не совсем наш, но мне стало интересно в этом разобраться, я хотел бы, чтобы вы нам помогли.

– С удовольствием, но хотелось бы узнать подробности.

– Разумеется. Госпожа Эрман, похоже, не считает, что это… Впрочем, будет лучше, если я вам все расскажу без своих комментариев.

ВОЛШЕБНЫЙ БРАСЛЕТ

Эвелин прислушалась, нет, это ей просто показалось. Никаких звуков: ни в доме, ни за окном. Отец не вернулся. Стало так страшно. Все из-за болтливости старой Берты. Нужно же такое выдумать! Мой господин великий маг! Теперь воины святой инквизиции выясняют, какой такой магией занимается господин Каген-Дорф. А чего можно ждать от этих невежественных разбойников, творящих зло от имени Бога? Неужели… Нельзя допускать такие мысли. Отец умен, он может и должен победить. Девушка встала и зажгла свечу. Уснуть все равно не получится, а в темноте и мысли приходят темные, страшные. Она всего один раз видела этот жуткий «святой костер». Но забыть его она не сможет никогда. Отец привел ее тогда на площадь для того, чтобы научить молчанию, чтобы показать ей, какую цену она может заплатить за неразумное слово. Но беда пришла не с той стороны. Ах, Берта-Берта! У старой нянюшки стали невыносимо болеть суставы, отец сделал ей мазь и велел надевать на руки волшебные браслеты, как он их назвал, но он объяснил Эвелин, что это всего лишь сплав меди с серебром, который усиливает действие мази и снимает боль. Но как это растолковать старушке?

Девушка так вслушивалась в тишину за стенами своей спальни, что у нее от напряжения разболелась голова. Как медленно течет время. Ей почему-то казалось, что утром все устроится, отец вернется, и они будут спокойно жить как раньше.

В этом городе они поселились несколько лет назад. Их пригласил герцог, который узнал о лекарском мастерстве Иоганна Каген-Дорфа от барона Штайнера.

Барон страдал от невыносимых болей в коленях, которые особенно донимали его зимой. Он почти превратился в инвалида и проводил большую часть зимнего времени в кресле у большого камина. Господин Каген-Дорф приехал в его замок по просьбе старого лекаря, лечившего уже второе поколение Штайнеров. Новый лекарь приготовил для барона микстуру и мазь. Через неделю боль стала уходить.

На новом месте все складывалось превосходно. Если бы не тоска по рано ушедшей в небытие жене, Иоганн мог бы назвать себя баловнем судьбы. Герцог был очень щедр, пациенты передавали из уст в уста легенды об искусности лекаря. Теперь у Каген-Дорфа был замок, много денег и самое главное – были прекрасные библиотека и лаборатория, и он мог изо дня в день совершенствовать свое мастерство и получать все новые знания, вникая в тайны мира, так мудро устроенного создателем. Рядом с ним была его дочь, умная и послушная девочка, которая была и его ученицей, и его другом и помощницей.

И вот пришла беда. Вечером в их замок вломился целый отряд воинственных монахов. Они заявили, что отведут лекаря на герцогский суд.

– Верный человек сообщил, что Каген-Дорф занимается колдовством и знается с темной силой, – сказал один из монахов. – Пусть твою судьбу решит его светлость.

* * *

Герцог симпатизировал им, но Эвелин знала, как здесь сильна папская инквизиция. Поэтому в душе ее сейчас царил страх.

Все же сон сморил девушку. Она заснула, сидя в кресле. Ей снились диковинные сны: люди в странных одеждах, город, в котором замки теснились прижатые друг к другу вдоль широких и чистых улиц. По улицам непонятно как двигались странные повозки на пузатых колесах без лошадей. Замки были богатыми с большим количеством сверкающего стекла, но совершенно беззащитными…

Разбудил ее шум от топота ног и нестройного хора голосов, доносившихся из той части замка, где находился кабинет отца. Кое-как приведя себя в достаточно приемлемый для встречи с чужими людьми вид, Эвелин почти бегом направилась туда.

* * *

Дверь в лабораторию была приоткрыта. Вскоре можно было не только слышать голоса, но и понимать смысл сказанного.

– Так говоришь, ты не колдун, а лекарь и алхимик, – Эвелин узнала голос герцога. – Твое лекарское искусство мне известно, оно достойно всяких похвал. Если ты докажешь, что ты – алхимик, в моих глазах ты будешь оправдан. Ты говоришь, что назвал браслет волшебным, потому, что знаешь, как сделать его золотым, что тебе открылся философский камень?

– Да, ваша светлость, – прозвучал ответ отца, немало удививший Эвелин, которая прекрасно знала, что в своей лаборатории он занимается исследованиями, помогающими ему находить новые лекарства, а не превращать неблагородные металлы в золото.

– Ты готов это доказать? – с изрядной долей недоверия и ехидства спросил кто-то из монахов противным скрипучим фальцетом.

– Для этого мы и пришли сюда.

Эвелин осталась в коридоре, но встала так, чтобы видеть то, что происходило в лаборатории. Отец взял браслет и показал его сначала герцогу, а затем одному из монахов, тот сразу испугано перекрестился.

– Ты не слишком веришь в силу Господа нашего, если опасаешься колдовства перед святым распятием, – серьезно проговорил Каген-Дорф, наливая в фарфоровую чашку какую-то остро пахнущую маслянистую жидкость.

– И то правда, – поддержал его герцог.

Лицо монаха стало бледным, он испугался и явно не знал, как защитить себя от неожиданно выдвинутого обвинения. Но внимание всех уже переключилось на браслет, который был погружен в жидкость. Девушке не было видно, что с ним произошло, но зато она могла наблюдать за лицом старого герцога, на котором быстро сменились удивление, восторг и чувство явного облегчения. Кто же хочет остаться без умелого лекаря, даже во имя попадания в Царство Божье. Наступила тишина, не нарушая которой, монахи один за другим направились к двери. Вскоре все они покинули замок. Никто, похоже, даже не заметил стоящую рядом с дверью лаборатории девушку. Но ее заметил герцог, и лицо его осветила улыбка.

– А малютка выросла и очень похорошела, – воскликнул он, обернувшись в сторону хозяина замка. Ты получишь баронский титул, а она должна быть представлена при дворе не позднее Святого Дня. Не хочу больше рисковать.

Герцог был неглупым человеком и тоже кое-что понимал в алхимических изысканиях. Но это Эвелин поняла только тогда, когда отец ей разъяснил, как ему удалось провести святую инквизицию.

Медный браслет с примесью серебра, погруженный в сложную смесь, состоящую из кислоты, полученной из зеленых яблок, пепла и вещества с резким и неприятным запахом, которое отцу удалось получить из останков умерших крыс, потерял свой темный налет и внешне был неотличимо похож на золотой. Понятно, что соприкоснувшись с воздухом, медь снова потемнеет, но никто больше не рискнет проверять лекаря, боясь обвинения в слабости собственной веры, ибо свидетелями чуда стали представители святой инквизиции, а само чудо было совершено под распятием и в присутствии его светлости, представляющего власть Господа на земле.

* * *

Когда экран АПД погас, Гриффс посмотрел на пациентку и улыбнулся.

– Этот браслет не волшебный. Волшебно ваше удивительное воображение, которое и позволяет вам совершать эти путешествия во времени, в миры, которые, возможно, были, а, возможно, существуют и сейчас. Доказывает ли это реальность реинкарнаций – не знаю, не думаю. Но какая разница? Напишите о своих путешествиях и приключениях роман, или несколько романов. Думаю, что у вас это получится, а использовать ли для этого старый браслет, решайте сами. Думаю, что вы можете обойтись и без него. Вы ведь все помните.

Из клиники Крофта доктор Гриффс сразу поехал навестить свою ассистентку, ему не терпелось показать ей последнюю регрессию. Он привык обсуждать с Мариной наиболее интересные случаи своей, да теперь уже и ее практики. Он вдруг понял, что не уверен в своих выводах, ему нужно было увидеть одобрение в глазах Марины. Как психолог он прекрасно понимал что это значит, но как просто человек не торопился это признать. Всему свое время…

Леонид Шифман

Гипотеза Тегмарка

Муж моей сестры – физик-теоретик. Разговаривать с Джо бесполезно. Ты ему про бейсбол, а он в ответ что-нибудь о непредсказуемости траектории полета мяча и об эффекте наблюдателя. Его послушать, так результат любого матча – дело случая, к тому же сильно искаженное сотнями тысяч наблюдателей! Но то, что он выдал в ту субботу…

В тот день мы с Джуди по семейной традиции обедали у мамы. За кофе я рассказал о нашем соседе, недавно покорившем Эверест. Я ожидал, что Джо начнет разглагольствовать о влиянии разряженного воздуха на умственные способности человека или о какой-нибудь подобной нудятине, но у него возникла совсем другая ассоциация.

– Ты слышал что-нибудь о теории Эверетта?

– Я знаю лишь двух физиков: Альберта Эйнштейна и Джо Голдсмита.

– Сейчас познакомишься и с Эвереттом.

Джо, постепенно увлекшись, рассказал об американском физике, который, если я правильно понял, доказал, что кроме нашей вселенной существуют миллиарды других. Более того, их число все время растет. Стоит нам сделать какой-нибудь выбор, «быть или не быть», например, как хоп, и из одной вселенной получилось две, в одной мы живем, а вторая сама по себе, хотя мы присутствуем и там. А потом они множатся снова, просто как кролики на ферме Лоуренсов. Такие дела… Я хлопал глазами.

– Вижу, ты не очень въезжаешь. Попробую объяснить тебе на примере. Я знаю, как ты любишь свою тещу. Уверен, что ты много раз хотел ее убить.

Прежде, чем согласиться с Джо, я убедился, что Джуди полностью поглощена рецептом селедочного салата, которым сегодня нас потчевала моя мама.

– Наверняка, ты представлял, как душишь ее подушкой.

– Тебе нравится мучить меня?

– Ладно. Так вот, существуют миллиарды вселенных, где твоей тещи уже нет в живых. Не сомневаюсь, что в большинстве из них ты приложил к этому руку…

Я представил одну из таких вселенных, и улыбка растянула мой рот до ушей. Для физика-теоретика не составило труда разгадать ход моих мыслей.

– Но, должен тебя огорчить, согласно теории Эверетта попасть в эти вселенные нам не дано. Они существуют независимо от нашей вселенной и оказывают лишь минимальное влияние на нее благодаря интерференции, – кажется, он употребил именно это незнакомое мне слово.

Я продолжал улыбаться, хотя радоваться было уже нечему. Миллиарды вселенных пропадают зря!

– Мечтать не вредно! – попробовал успокоить меня Джо. – Впрочем, маленький шанс у тебя есть: существует гипотеза американского физика Тегмарка о том, что смерти нет. То, что мы называем смертью, есть лишь переход в другую вселенную, где мы еще существуем. Но, говорят, он пописывает фантастику.

Этот способ оказаться в вожделенной вселенной мне не пришелся по вкусу. Я хотел еще что-то спросить у Джо, но тут моя сестра тоном, не терпящим пререканий, заявила, что им пора домой. Джо сейчас же забыл о моем существовании. Мы с Джуди засобирались сразу вслед за ними.

В доме было тихо. Теща уже отправилась спать, а сын еще не вернулся с дискотеки. Я сразу лег в постель, а Джуди, несмотря на поздний час, решила позвонить своей подруге. Без этого она не может заснуть.

В ожидании жены я вспоминал наш разговор с Джо и теорию этого Эверетта. Миллиарды миров, где мне не приходится подвергаться бесконечным нравоучениям, ловить на себе косые взгляды и выслушивать по нескольку раз тещины воспоминания о давно минувших временах! Кроме того, никто многозначительно не рассказывает мне, как миссис Лоуренс повезло с мужем.

Бесполезность такого количества миров просто выводила из себя. Голова пошла кругом… Это противоречило всему моему жизненному опыту. Если что-нибудь существует, значит это можно использовать. Даже пианино я приспособил для… Мой блуждающий взгляд остановился на сиротливо дожидающейся хозяйку подушке Джуди.

– Эврика! – завопил я и тут же зажал рот рукой – ведь теща могла проснуться.

Теория слепа и будет посрамлена! Все гениальное – просто! Теория может не допускать все, что ей угодно, но… ее запросто можно опровергнуть на практике. Я вскочил, вышел в гостиную, прихватив с собой подушку жены. Джуди диктовала подруге рецепт селедочного салата и не обратила на меня ни малейшего внимания. Я осторожно поднялся по лестнице, стараясь не скрипеть на рассохшихся деревянных ступеньках.

Теща боялась темноты и оставляла торшер включенным на ночь. Она лежала на спине, такая вся из себя благообразная, в ночном чепчике, и сладко похрюкивала во сне. Я аккуратно положил подушку на ее картофельный нос и плотно прижал. С полминуты она пыталась отодрать ее руками, но потом смирилась. Я оказался в другой вселенной.

Спустившись вниз, я сказал Джуди, что мне срочно нужен телефон. Она поймала мой дикий взгляд и положила трубку.

– Я убил твою мать, – немногословно сообщил я.

Джуди с воплями бросилась на второй этаж. Я вызвал полицию.

Все мои попытки объяснить следователю теорию Эверетта успеха не имели. Он внимательно слушал меня, ни разу не перебил. Но как только я умолкал, он задавал мне один и тот же вопрос: зачем я убил тещу? Жаль, что мы живем не в Мексике, там каждый полицейский обязан прочитать не менее одной книги в месяц. Иначе зарплату не получит.

Через месяц начался суд. Я чистосердечно рассказал все, что знал о теории Эверетта. Присяжные ничего не поняли, но судья похоже проникся. Но тут все испортил мой адвокат. Он заявил, что настаивает, чтобы меня направили на психиатрическую экспертизу. Судья было согласился, но я заявил, что отказываюсь от услуг адвоката и буду защищать себя сам. Судья удивился, но не возражал. Я попросил вызвать Джо Голдсмита в качестве свидетеля защиты.

На следующем заседании появился Джо, одетый в шикарный костюм и при галстуке. Последний раз галстук на нем я видел в день его венчания. Он явно собирался воспользоваться случаем для популяризации идей Эверетта. Но присяжные, я внимательно следил за их физиономиями, так ничего и не поняли. Они лишь немного оживились, услышав о гипотезе Тегмарка, но их любопытство быстро иссякло. Зато судья выказал большой интерес, задавал вопросы.

Джо с удовольствием объяснил, что существуют миллиарды вселенных, где моя теща продолжает жить, хотя и не отрицал, что существуют и миллиарды вселенных, где я ее задушил. Причем, одна из них нам хорошо известна. Но все это существовало и до моего «мерзкого поступка». По сути дела я ничего не изменил. Мир остался почти тем же. По его словам, я всего лишь провел неудачный эксперимент в попытке опровергнуть один из выводов теории. Но мне это не удалось: вместо перехода в другую вселенную, я изменил нашу. Но, учитывая, что число вселенных бесконечно, этот факт не имеет никакого значения, поэтому с точки зрения теоретической физики я никаких законов не нарушал. Оратор из Джо хоть куда, меня, по крайней мере, его речь убедила. Я понял, что в худшем случае мне грозит лишь условный срок. Но как я ошибался…

После того, как жюри огласило вердикт, разумеется, «виновен», судья попросил у Джо список рекомендуемой литературы и пообещал на следующем заседании объявить приговор.

Я сохранял полную уверенность, что судья примет точку зрения Джо и, если очень повезет, освободит меня прямо в зале суда. Но… Судья закончил чтение приговора словами «электрический стул»!

– Но… как же так? – оправившись от шока, прокричал я. – А как же теория Эверетта?

– Я принял ее во внимание. Более того, вынесенный мною приговор полностью основывается на ней, – судья поискал глазами сидящего в зале Джо, как бы прося его поддержки. – Ведь существуют миллиарды вселенных, в которых я вынес оправдательный приговор. Просто мы сейчас находимся в мире, где я приговорил вас к высшей мере наказания. Конечно, я мог бы ограничиться двадцатью или даже пятнадцатью годами, но вам бы пришлось провести все это время в застенке! Согласно гипотезе Тегмарка, смерти нет. И я полагаю, что он прав. Вы присядете на минутку на электрический стул и тут же окажетесь в одном из миров, где вы не совершили никакого преступления или я вынес вам оправдательный приговор!

– Но это же всего лишь гипотеза! – взмолился я, но судья уже покидал зал…

Александр Бэйс

Идеальный беспорядок

Думаю, никто не станет спорить, что человеческая жизнь – это сплошной кошмар. Ведь нет ничего ужасней, чем ожидание неизвестно чего. А именно в этом состоянии и протекает жизнь среднестатистического большинства.

В свете вышеизложенной мысли совершенно естественно, что я, как рядовой налогоплательщик, не являюсь исключением. Как и все остальные я простаивал, просиживал и пролеживал в этой странной жизненной очереди в ожидании своего пусть даже самого маленького, но такого желанного и загадочного «чего-то». Кстати. Меня зовут Алекс. Хотя кому это интересно.

* * *

Какое яркое, светлое, солнечное утро! Всегда бы так просыпаться. На какое-то мгновение мое полуспящее сознание озарило ощущение беспричинного счастья. Я повернулся на другой бок и неожиданно (даже для себя) выдал:

– У тебя красивые глаза.

– Спасибо, – прошуршал тихий ответ, и тут же красивые глазки увеличились вдвое. Девушка подскочила как ошпаренная, я сделал то же самое. – Вы кто?

– А ты? То есть вы…

– Что вы здесь делаете?

– Просыпаюсь… проснулся уже.

– В моей постели?! Как ты здесь оказался? Убирайтесь, или я сейчас полицию вызову!

– Что вы говорите… Твоя постель? В моей квартире? Объясни мне, что ТЫ здесь делаешь? Может, это я должен вызывать полицию?

– Что?! Это моя квартира! Я здесь живу! И…

– Ну да. И каждый год вы с подругами ходите в баню. Где-то я это уже слышал… А какой это этаж? – Девушка на мгновение замерла. Видимо, где-то внутри зародилось сомнение, но тут же умерло.

– Вчера был двадцатый.

– А сегодня?

– Тридцать восьмой или первый… Точно не помню. Отвернись…

– Зачем?

– Мне надо одеться и сварить кофе…

– Такой секретный рецепт?

– Быстро!

Мне ничего не оставалось, кроме как молча отвернуться и протянуть руку за своим халатом (интересно, если я не дома, то, что он здесь делает?).

– Три ложки кофе и одна сахара! – крикнул я скрывшейся за дверью налетчице и сразу последовал за ней. Мало ли что она там задумала.

Незнакомка стояла посреди кухни, хлопая округленными глазками.

– Миленько… – выдавил я, оглядевшись. – Ты уже все ко мне перевезла, дорогая?

– Что здесь происходит?

Этот вопрос был явно не по адресу. Я точно так же не понимал, что происходит и почему почти все предметы на кухне продублированы. Среди моих друзей, конечно, есть шутники, но такая шутка достойна книги рекордов. Тут только на то, чтобы разделить все, не один день уйдет.

– И часто ты так делаешь?

– Как?

– Вламываешься в чужой дом и устраиваешь… такое! Ты считаешь, что это смешно?

– Что? Что ты о себе мнишь? Я до сегодняшнего утра тебя в глаза не видел!

– В глаза значит?.. Подлый грабитель! Насильник!

– Что? А ну вернись! Если ты заметила, все твои вещи на месте! Куда пошла?

– Проверить свои вещи!

А это оказалось совсем непросто. В спальне раздвижной шкаф был набит ее и моими вещами до предела. Казалось, достаточно одного тонкого капронового чулочка, чтобы этот дутыш лопнул. На полках моя фарфоровая коллекция была наполнена, как снаружи, так и внутри, всевозможными маленькими игрушками, стеклянными и цветными. А на моем (или нашем) постельном белье моя любимая шотландская клетка была усыпана бело-голубыми цветочками.

– Ну, это уже слишком! Ты что сделала? Рукодельница-авангардистка!

– Ничего я не делала! Как бы я смогла?

– Откуда я знаю?

– А это тоже я сделала? – она ткнула пальцем в странного вида телевизор.

– Что это?

– Не знаю.

– Что за фирма такая SHARPONY?

Все это было более чем удивительно. Не было ни следов клея, ни царапин. Гарантийные пломбы были на месте. Более того, их было в два раза больше.

– Ничего не понимаю. – Я стоял, как вкопанный, и смотрел на это чудо.

– Хватит здесь торчать! Пойдем в гостиную.

– Да, дорогая. Уже иду.

В гостиной тоже было на что посмотреть. Особенно порадовали аквариумы. Девушка, как и я, была любительницей поглазеть на рыбок, но маленьких рыбок и в маленьком аквариуме. А он оказался проглочен моим большим. Вокруг кружили мои вечно голодные «золотые пираньи», и только отмороженным сомикам, как всегда все было по барабану.

В общем, выяснилось, что такая картина вырисовывалась везде. Во всех комнатах, включая ванную и туалет. Почти все вещи в доме дублировались, включая документы о праве на собственность. Только по одним владельцем значился я, а по другим Сандра. Так мы, кстати, заодно и познакомились.

После двух-трех кругов по квартире в глазах стало рябить и двоиться. В конце концов, подустав от этой беготни, мы присели отдышаться перед тем местом, где у меня висел календарь с Синди Кроуфорд, а у нее со смешной обезьянкой. Представляете, что нам пришлось наблюдать.

– Ладно. Раз уж мы оба понятия не имеем, что происходит… – начал было я.

– Я точно не понимаю, насчет тебя не знаю.

– Хорошо. Допустим, что мы оба не знаем, что происходит. Нужно же как-то разбираться…

– С чего начнем?

– Ну… – бодро начал я, но в этот момент наглый дверной звонок разорвался истошным звуком, который в инструкции по эксплуатации значился как трель.

– Я открою. – Мне пришлось быстро переключиться и направиться к двери.

– Не трогай мою дверь! Ты здесь не хозяин.

Мы оба рванули вперед и почти одновременно припали к глазкам. На лестничной площадке, нервно поигрывая дубинками, стояли два полисмена. Одетые в синюю форму и изрядно искаженные дверной оптикой, оба они были похожи на хорошо вооруженные баклажаны.

– Так ты не шутила насчет полиции? Давай, открывай!

– Твоя дверь, ты и открывай.

– Значит, дверь моя?

– Будем считать это жестом примирения.

– Спасибо, конечно, но, как истинный джентльмен, я обязан уступить дверь даме. Квартира все-таки твоя.

– Это с твоими-то шмотками?

Мы могли бы еще долго так спорить, но в дверь застучали нетерпеливые баклажанные дубинки вперемешку с настойчивыми требованиями открыть дверь, причем совершенно баклажанным тоном.

– Вы тут живете? – спросил один из «синеньких», когда мы все-таки открыли.

– Нет, мы просто забежали вам дверь открыть, – не удержался я.

– Мы к вам по поводу потопа, – попытался исправиться второй.

– Всемирного? Это не к нам. Это этажом выше.

– Нет, вы не поняли…

– А мы думали, нам показалось.

– Мы к вам по поводу всемирного, то есть обычного потопа у ваших соседей снизу.

– А мы можем чем-то помочь? Я даже не знаю, есть ли у меня ведро. Раньше его не было.

– Ваше ведро вряд ли чем-то поможет, но вы не могли бы проверить, все ли краны у вас закрыты и не течет ли где труба? Мы с вашими соседями были бы очень признательны. – А полисмены бывают не такими уж и тупыми. – Да, кстати, а зачем вам два глазка?

Нам пришлось совершить еще одну увлекательную прогулку по нашему «калейдоскопу» теперь уже в поисках какой-либо протечки. К счастью, мы ничего не нашли. Полисмены извинились, раскланялись и пошли ломать соседние двери, а мы с облегчением вздохнули.

– Может, все-таки сваришь кофе?

– Пойдем.

Я не знаю, что послужило причиной произошедшего. Мое прошлогоднее желание под елкой? Опыты какого-нибудь института пространства и времени? Или сам Господь решил вмешаться, видя, как я каждое утро издеваюсь над кофеваркой? В любом случае это был необыкновенный подарок свыше. А может… все это просто сон?

Я смотрел на Сандру и думал: «Как же мне не хочется просыпаться».

* * *

Какое яркое, светлое, солнечное утро. Вдруг мое полупроснувшееся сознание озарило ощущение невероятного счастья. Я повернулся на другой бок…

– У тебя ужасно красивые глаза.

– Я знаю, – прошуршал тихий ответ. – Кофе?

Юрий Кемист

Новые горизонты

Глава I

Встреча

Я иногда люблю сойти на минуту

в сферу этой необыкновенно уединенной жизни,

где ни одно желание не перелетает за частокол,

окружающий небольшой дворик, за плетень сада,

наполненного яблонями и сливами, за деревенские избы,

его окружающие, пошатнувшиеся на сторону,

осененные вербами, бузиною и грушами.

Н.В. Гоголь

Воздух был полон жужжанием пчел, птицы звонко пели и пеньем своим оглашали густые заросли жасмина. Его цветы, с крупными белыми лепестками, удивительно гармонировали со стволами двух больших берез, редких в этих краях деревьев, между которыми и стоял (точнее, был врыт в землю) большой квадратный стол и четыре скамьи. Место для стола было выбрано на редкость удачно – он стоял на склоне оврага, и одна скамья была достаточно низкой, чтобы на ней было удобно сидеть даже лилипутам, а другая, напротив, вполне подошла бы для запасных баскетбольной команды. Обычный же человек мог с удобством устроиться на любой из двух скамей, перпендикулярных к лилипутской и баскетбольной.

Катя сидела на одной из них, обратившись лицом к селению и наблюдала, как стайка маленьких, не больше шершня, воробышков, деловито сновала между веток с крупными цветами, а на мелких, высоко, почти по-комариному, жужжали пчелки. Большие воробьи дрались на крыше с мелкими воронами из-за прошлогодней падалицы.

В ярком свете летнего солнца с высоты открывался чудный вид, вполне совпадавший с рассказом Доркона, когда он приглашал Катю «украсить его юбилей»: зверь в горах, хлеба на полях, лоза на холмах, стада на лугах, и море, на берег набегая, плескалось на мягком песке.

От дороги на Мантамадос, по которой сама Катя проехала только час тому назад, к вилле приближалась группа молодых людей, также, вероятно, приглашенных Дорконом на свой день рожденья. В зарослях жасмина хрустнули ветки, и Катя, рассеянно глянув в ту сторону, увидела, что среди прочей живности, копошащейся в кустах, присутствует и лохматая морда собаки, которая явно с «дальним прицелом» обустраивала себе лежку. «Милый песик», – подумала Катя и снова посмотрела на дорогу.

В приближающейся группе Катя сразу обратила внимание на статную спортивную фигуру молодого человека с красивыми вьющимися волосами и упругой походкой. У калитки приехавших встречал хозяин дома, Доркон – начальник департамента образования митиленского муниципалитета, сокурсник Кати по Московскому Педагогическому Университету, «педагожке», как звали его между собой выпускники.

Доркон и сам был еще очень молод, но разница в пять лет и занимаемая им здесь, в Греции, должность делали его в глазах Кати «старшим товарищем, неглупым и чутким».

Доркон с приехавшими поднялись по выложенной плоскими камнями тропинке к столу, за которым сидела Катя, и он представил ее своим новым гостям:

– Екатерина Маслова, но лучше – Катя, наша гостья из России. В рамках программы обмена специалистами преподает биологию баранам и лентяям из второй митиленской мужской гимназии и украшает сегодня наше собрание. Ее чудное имя всегда вызывает у меня ассоциации с чем-то белым, пушистым и прекрасным, как лепестки жасмина, но, к сожалению, эта пушистость холодна, как снега где-нибудь в родной для Кати России. И, к сожалению, как и настоящие снега, Катюшина пушистость от моего тепла обретает текучесть и журчащим ручейком скрывается в тумане невнятных обещаний, который скоро вновь собирается в колючую пушистость…

Катя сразу подтвердила эту характеристику, сказав:

– Право, Доркон, вы своей горячностью рискуете рассеять даже этот туман! И учтите, если бы мои «бараны» узнали, что вы назвали их еще и «оболтусами» (а именно так, как вы помните, по-русски звучит слово «лентяй» применительно к нерадивым ученикам), вряд ли они упустили бы случай нашкодить вашей красавице «хонде», когда вы в очередной раз приедете для методических консультаций в нашу гимназию…

Слово «оболтус» слишком явно отдает долгом Харону. И у русского поэта Мережковского об этом сказано так: «Обол – Харону: сразу дань плачу врагам моим…»

То ли тень Харона, то ли упоминание о методических консультациях, то ли Катино напоминание русского слова «оболтус» смутили Доркона, но он, явно стараясь уйти от этой темы, предложил перед обедом сходить искупаться. Гости согласились, справедливо полагая, что хозяину виднее, как спланировать праздник.

Но Катя отказалась, сославшись на то, что она хотела бы подробнее осмотреть заросли жасмина и березы – такое сочетание растительности она встречает в этой местности впервые и ей, как биологу, хотелось бы рассмотреть этот симбиоз поподробнее. (Разумеется, это было отговоркой – просто она забыла дома купальник.)

Охранять Катю (говорили, что где-то неподалеку волчица кормила волчат – так мало ли что!) остался один из приехавших гостей, тот самый красавец, которого Катя отметила у калитки – Мотя, как он сам представился. Доркон уточнил: «Мордехай Вануну – тоже участник программы обмена стажерами из Израиля. У нас он – учитель физики в гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов. И учитель столь искусный и деликатный, что девочки, будто стадо козочек, слушаются каждого его слова».

Услышав это, Катя почему-то смутилась, но быстро взяла себя в руки и сказала, что терпеть не может физику. Мотя тоже смутился и спросил: «А что вы любите?» Катя, как и подобает в таких случаях, ответила: «Ну, хорошую музыку и классическую литературу».

Доркон принес из дома стереосистему и стопку CD. «Здесь и музыка, и аудиокниги. Не скучайте без нас», – сказал он и вместе с гостями отправился к морю.

Когда захлопнулась калитка, Катя склонилась к ветвям жасмина, как будто рассматривая желтые бусинки на концах тычинок самого крупного цветка, а на самом деле просто не зная, что и о чем следовало говорить этому красавцу с черными вьющимися кудрями, который знал физику и за которым каждый день бегала стайка молоденьких козочек-сирот.

Томилась ее душа, взоры рассеянно скользили по глянцевитым лепесткам…

Мотя перебрал принесенные Дорконом диски и спросил:

– Вы что предпочтете – «Орфея и Эвридику» или «Дафниса и Хлою»?

Катя поняла, что это – его маленький экзамен и, не отрывая глаз от цветка, сказала:

– Музыку Глюка я очень люблю, но Равель кажется мне более подходящим… сейчас.

Мотя явно остался доволен Катиным ответом, но не мог отказать себе в удовольствии продемонстрировать девушке свое знание музыки:

– А почему вы решили, что я имел в виду Равеля? Недавно для российского, кстати, фильма «Дафнис и Хлоя» Шандор Калош написал диптих для терменвокса и лютни.

Катя смутилась – ни этого режиссера, ни фильма она не знала. Но вышла из затруднения, сказав:

– Понимаю – вы, как физик, конечно, предпочли бы терменвокс. Ведь его изобрел физик!

Теперь смутился Мотя – он как-то не задумывался о том, кто изобрел терменвокс. А Катя, увидев это смущение, добавила:

– Как вы, конечно, помните, это сделал в 1918 году Лев Термен… Он его даже Ленину демонстрировал!

Мотя, обрадованный тем, что эта девушка интересуется историей физики, изобразил, тем не менее, горесть и воскликнул:

– Увы, милая Катя! Ни музыки к фильму, ни диска с балетом Равеля нет, а есть только аудиокнига, да еще на вашем родном русском языке! Текст читает Михаил Козаков. Я был однажды на его выступлении, когда он жил у нас в Израиле. А вы должны его помнить – он играл Педро Зуриту в фильме «Человек-амфибия». Вы видели этот фильм?

Катя тоже светилась радостью – все-таки она выдержала экзамен у этого красавца и такого умного физика!

– Конечно, видела! И очень люблю его… А вот о таком диске я ничего не слышала… Наверно, Доркон раздобыл его специально для меня. Он, Доркон, вообще-то очень славный, и подарки дарит всегда неожиданные и желанные. Недавно он подарил нашей гимназии птенцов горных птиц на радость мне и «оболтусам»… Вот только не понимаю я, что за всем этим стоит, чего он от меня хочет?..

Мотя слушал это с непонятным ему самому раздражением против Доркона. Но разбираться в своих чувствах не стал, а положил диск на квадратную панель вводного устройства, и нажал кнопку.

– Слушайте, Катя! А я попробую уловить музыку текста и по выражению вашего лица понять, что именно в каждый данный момент происходит с Дафнисом и Хлоей. Я использую метод Гамлета, когда он в театре следил за лицом короля.

И, немного рисуясь, добавил:

– Я вообще-то люблю английский язык времен Шекспира, а вот с музыкой русского пока не знаком.

Так Моте удалось, совершенно не смущая простодушия Кати, получить возможность неотрывно смотреть ей в лицо и наслаждаться пластикой ее губ, щек, бровей, видеть блеск ее глаз и по искренней мимике ощущать движения ее души.

Если бы Мотя знал русский язык, он бы понял, что Козаков начал не с текста Лонга, а предпослал ему введение, где привел примеры влияния великого романа на современную литературу. И, в частности, вспомнил стихотворение Дмитрия Кедрина «Цветок»:

Я рожден для того, чтобы старый поэт

Обо мне говорил золотыми стихами,

Чтобы Дафнис и Хлоя в четырнадцать лет

Надо мною впервые смешали дыханье…

Зато Катя, впервые услышавшая это стихотворение известного поэта, с удивлением отметила про себя, что именно в этот момент с куста жасмина прямо на морду лежавшего под ним пса упал самый крупный из цветков, тот самый, желтые бусинки на концах тычинок которого она рассматривала в первые мгновения своего разговора с Мотей…

Но ничего этого Мотя, конечно, не знал. Он просто слушал и смотрел на Катю.

И показалось ему, что незнакомая речь и вправду звучит как музыка, мелодии которой сплетаются из звуков, каждый из которых не имел никакого смысла, но их последовательность образовывала какой-то завораживающий код, проявлявший в душе ответные звуки неведомых струн и все это действо – чтение Козакова, реакция на него Кати, восприятие им, Мотей, этой реакции – создавали здесь и сейчас какую-то особую зону отражений в неких духовных зеркалах, в которой само время перестало течь унылой струей Стикса, а вдруг взбурлило пафосской пеной, да так и застыло в искрящихся переплетениях пленок мириадов пузырей и пузырьков…

Но вдруг один из этих пузырьков… Нет, не лопнул, а наоборот – невероятно раздулся, поглотив все остальные! Длилось это один миг, после чего река Харона снова заструила свой поток, солнце вернулось на небо, зашелестели в вышине березы, тень от крупного воробья лучом черного прожектора растворила на мгновение в своей черноте и плеер, и стопку дисков, и тревожно, по-комариному запищали мелкие пчелы на цветах…

Неожиданно из кустов жасмина послышались странные звуки – то ли детский плач, то ли старушечьи причитания, то ли звериный вой!

Мотя напрягся, вспомнив о волчице, но Катя, которая, как оказалось, вовсе не ощутила ничего необычного, улыбнулась и, в свою очередь устраивая Моте экзамен, спросила на староанглийском:

– Ну, ты понял, что сейчас происходит в мире Дафниса и Хлои? Нет? А он – понял!

И Катя указала Моте на то место, где под кустами, у основания ствола березы, лежал пес – не большой, но и не крохотный, явный местный «дворянин» с большой примесью терьера в своем генофонде. Большие его уши наполовину встали, черная пуговка носа нервно подрагивала, а влажные выразительные глаза смотрели с надеждой и нежностью на Катю.

Мотя от неожиданности того, что Катя перешла на английский язык елизаветинских времен и сказала ему «ты», смутился и заговорил не с Катей, а с псом:

– Ты кто, пес?

Пес посмотрел на Мотю и опустил глаза. За него ответила Катя. Она отнесла смущение Моти к тому, что он не понял ее шутки, а потому говорила уже на современном английском:

– Он тут давно лежит, Еще когда вы только шли по дороге, я его приметила. А как он слушает замечательно! Уши поднял, нос навострил и буквально ни звука не пропускает – я же вижу! И знаешь, на каких словах он вдруг заволновался?

– Конечно, нет! – ответил Мотя. – Откуда же мне знать?

– Так вот, слушай! – торжествующе произнесла Катя. – Он не мог стерпеть унижения Дафниса, когда его упрекнули в бедности – «беден настолько, что пса не прокормит». И, насколько я смогла понять, – фантазировала Катя, – он хотел сказать обидчику, что если хозяин попадает в беду, верный пес прокормит и себя, и хозяина. И, мол, в этом случае пусть обидчик знает – верный пес хорошего хозяина в беде не оставит, даже если придется расстаться со своим добрым именем честной собаки и использовать для этого кладовые и курятник обидчика, не пожелавшего добровольно помочь хозяину…

Мотя покосился на пса с уважением, но, разумеется, это было выражением уважения не к благородному возмущению пса (в которое Мотя, естественно, не верил), а к чувствительной и благородной душе Кати.

Но и псу он был благодарен безмерно – из-за такой собачьей реакции на музыку текста Катя перешла с ним на «ты». Это означало, что и непонятная музыка русской речи и собачья реакция на нее явились причиной стремительного их с Катей сближения. И от этого Моте стало даже тревожно. Он хорошо знал физику и прекрасно понимал – если скорость сближения изначально далеких тел слишком велика, они, сблизившись на мгновение, могут навсегда разойтись… Если хочешь длительного общения, сближаться нужно очень осторожно!

Вот почему он заставил себя отвести взгляд от Катиных глаз и, они дослушали окончание книги молча, оба ловя взгляды друг друга через их отражения в глазах собаки. А в этих глазах отражалось что-то такое, за чем и Мотя, и Катя следили неотрывно до той самой минуты, когда из колонок раздались заключительные слова о том, что это «были всего только шутки пастушьи».

Что имелось в виду под этим ни Мотя, не знавший русского языка, ни Катя, которая была заворожена игрой неведомых и невыразимых страстей в собачьих глазах, сказать бы не смогли.

А бездомный пес, через которого под эту завораживающую, как болеро Равеля, музыку слов шло взаимодействие двух созданных друг для друга сознаний, еще не подозревавших о космических последствиях начавшегося между ними сближения, так же молча переживал происходящие с ним метаморфозы…

Глава II

Преображение

…страсти, желания и неспокойные порождения

злого духа, возмущающие мир,

вовсе не существуют и ты их видел

только в блестящем, сверкающем сновидении.

Н.В. Гоголь

Пес обустраивал себе лежку под березой, в кустах жасмина, повинуясь смутному, но вполне прагматичному чувству – тут будет что погрызть! Он жил в селении очень давно и прекрасно знал, что если у кого-то на участке появлялись гости, то можно ждать и установки мангала, и шипения жира, капающего с прогибающихся от обилия нанизанных на них кусков мяса шампуров, и шумного застолья. А сидевшая напротив него на скамейке девушка, судя по тому как она осматривала кусты жасмина, березы и весь пейзаж от горных вершин до бархатистой плоскости моря, явно относилась именно к гостям, этой столь важной для него категории людей! Ведь в ходе застолья, после того как бывало выпито несколько чаш красной, с резким запахом жидкости, и съедено по паре шампуров жареного мяса, гости начинали посматривать по сторонам и, заметив его лохматую голову, норовили погладить ее и почесать за ухом, после чего обязательно давали кусок чуть остывшего, уже с пленочкой жира, но невероятно вкусного мяса. Да и сочных, хрустящих бараньих костей бывало столько, что все нычки заполнялись порой на месяц вперед.

Конечно, обилие пиршества и, соответственно, степень заполнения песьих нычек, зависели от количества гостей, и одна – даже столь красивая! – девушка не могла подвигнуть хозяина к тому, чтобы освежевать целого барана. Но, судя по тому что сам он не был рядом со своей очаровательной гостьей, а сидел на крыльце дома и, время от времени поглядывая на дорогу, явно еще кого-то ждал, гости еще будут, и лежку нужно обустраивать поудобнее – до начала пиршества может пройти не один час, а, оставив место даже на пять минут, рискуешь найти его занятым кем-то из таких же «вольных псов», кто не пожелает делить с тобой милости хозяина и гостей. И что тогда делать? Придется смириться с неудачей и пойти к соседу, который гостей не ждет, и довольствоваться парой обглоданных куриных костей. Ведь отвоевывать свое право в такой ситуации просто глупо – прогонят и тебя и твоего конкурента.

От осознания такой перспективы пес на мгновение потерял над собой контроль, и от неловкого движения хрустнула ветка. Девушка, услышав звук, обернулась в его сторону. Наступил критический момент – если она сейчас испугается и закричит, то прибежит хозяин земли и, конечно, прогонит. Если же он понравится девушке, то приобретет важного союзника и в борьбе с возможными конкурентами, и с самим собой – зная, что она помнит о нем, будет гораздо легче дожидаться первого куска. И появляется надежда, что он будет из ее рук!

Девушка рассеянно улыбнулась и повернула голову в сторону дороги. Пес, конечно, перевел дух – главная опасность миновала, его не прогнали. Но, вместе с тем, и тень обиды заползла в душу – его заметили, но не оценили!

Теперь тем более нужно было устраиваться поудобнее и тихонько ждать. Вспомнит ли она мелькнувшую перед ней песью морду или занятая разговорами и, слушая неизбежные комплименты в свой адрес – ее-то красоту заметят сразу, в этом пес не сомневался! – она забудет о его существовании и кто-то другой первым заметит его и протянет руку, чтобы почесать за ухом и дать кусок жареного мяса?

Псу почему-то очень захотелось, чтобы эта рука все-таки была ее рукой, чтобы именно она пригладила его косматые брови, и чтобы ее взгляд проник через его глаза в ту глубину, которую он в себе ощущал, но которую никак не мог выразить…

Снизу, от калитки, поднялась группа приехавших гостей во главе с хозяином виллы – его пес знал хорошо. Он был неплохим человеком, в местном сообществе бездомных собак он считался даже филантропом, после того как однажды привез целый ящик с отборными сырами почти первой свежести и выбросил его в кусты у дороги. То-то попировали тогда знатно!

Гости подошли к столу и, как и предвидел пес, начали ухаживать за девушкой. Особенно усердствовал хозяин виллы, но что-то у него не сложилось, что-то она ему сказала такое, от чего он смутился и со всеми гостями ушел, оставив девушке только одного – кудрявого черноволосого незнакомца, тихого и застенчивого, который что-то сделал с какой-то коробкой на столе, и оттуда полилась странная, завораживающая музыка слов…

Девушка села на скамью и слушала, изредка поглядывая в его сторону. Юноша сел напротив, спиной к его лежке, и внимательно следил за выражением лица девушки.

Мелодия льющейся речи сначала была окрашена только тембром сильного и красивого, изысканно-шершавого голоса. Но постепенно пес начал ощущать какие-то перемены в себе, звуки перестали течь единым потоком, он стал различать отдельные слова, слова сливались во фразы и фразы эти приобрели смысл, вызывая в сознании сначала смутные, но потом все более четкие образы.

Когда голос изрек: «Была там рядом чаща лесная…», пес увидел внутренним взором какое-то переплетение стволов и ветвей в глухом углу оврага, а потом и настоящую лесную чащобу среднерусского леса.

Услышав: «свежий луг простирался, и на нем, влагою питаясь, густая, нежная трава росла», пес в своем сознании обнаружил картину того разнотравья, которое покрывало обширное пространство меду ближним лесом и дальней дорогой, по которой в селение приезжали машины.

А когда в воздухе затихли вибрации фразы «Оба эти ребенка выросли быстро, и красотой заблистали они…», пес осознал, что никаких других картин в его голове нет, а только та, что прямо перед ним: нежная и задумчивая девушка, смотрящая на него с ласковым любопытством, и стройный мускулистый юноша, внимательно и трепетно всматривающийся своими большими, широко раскрытыми глазами, в лицо девушки…

Пес не испугался происходящих в нем перемен. И даже не удивился им. Он всегда ощущал в себе что-то невыразимо присутствующее во всех впечатлениях от внешнего мира. Невозможность осознать смысл этого невыразимого порой тяготила его, но чаще всего он даже не отдавал себе отчета в его присутствии, как в обыденной суете не отдаешь себе отчета в том, что у тебя есть сердце, что по земле ты ходишь на четырех лапах, а тело покрыто густой шерстью.

Сначала он просто почувствовал какое-то облегчение, как будто с души сняли привычно лежащий на ней от рождения камень. Но, освободившись от него, пес вдруг ощутил какой-то пьянящий порыв, переходящий в щенячий восторг! Он осознал свое духовное единство и с этой девушкой, и со всеми людьми, которые, конечно, и всегда были его братьями, но только раньше он этого не осознавал!

И, конечно, прежде всего, он был благодарен именно ей за тот взгляд, который, вместе с музыкой речи, и подарил ему эту новую глубину мира. Естественно, пес решил, и тут же поклялся себе в этом, что теперь не оставит ее одну никогда.

… Когда вернулся хозяин виллы с гостями и действительно был поставлен мангал, и шампуры гнулись от нанизанных на них кусков мяса, и лилась в чаши пахучая красная жидкость, первым погладил пса Доркон. Конечно, полученный после этого кусок баранины пес проглотил, но не доставил он ему удовольствия.

И не стал пес ныкать хрустящие кости, потому что вечером ушел из поселка вслед за гостями, среди которых была и та, служить которой до последнего дыхания он поклялся себе в зарослях жасмина под двумя березами.

Откуда он знал, куда нужно идти и где искать свою собачью мечту? Он не задумывался над этим – его вело чуткое сердце.

Дорога оказалась длинной. Она проходила через большое село Мантамадос, где собаки местных пастухов гнали его прочь, опасаясь, что он утащит ягненка, по пескам Астропотамоса и Ксампелии, где около одной таверны над ним сжалилась добрая крестьянка и дала полную миску рыбьих потрохов, огибала Термы, куда он все-таки завернул в надежде найти что-нибудь съестное и где смог отдохнуть, искупавшись в теплой воде целебного источника и, наконец, ввела его в Митилены через развалины античного театра.

В городе сначала было очень трудно – там был помечен каждый угол, каждое дерево, местные псы, объединенные в стаи, не желали терпеть пришельца. Сколько раз, видя оскаленную морду хозяина удобной лежки где-нибудь за гаражами или в подвале каких-то развалин, пес думал: «Ну, вот и все, клятву свою я выполнил – служил ей до конца своих дней…» Но ему везло – он всегда выходил победителем и, хотя тело покрывалось шрамами, только крепче стоял на земле.

И, наконец, добился своего – отвоевал щель между заборами парковки и гимназической баскетбольной площадки. И теперь каждый день видел ее – она спешила в гимназию к первому уроку, и он провожал ее взглядом до входной двери. Близко подходить было нельзя: за гимназический забор не пускали не только бродячих собак, но даже и людей, если они не были родителями учеников или приглашенными по какому-то поводу лицами.

Вечером, когда она выходила из гимназических ворот, он сопровождал ее до пансиона, где она жила. И эти пять минут прогулки по еще людной улице были и его добровольной службой, и наградой за нее одновременно. Он и охранял Катю, и любовался ею, ее упругой походкой и гордой посадкой головы. Единственное, чего он не позволял себе, – это встретиться с ней взглядом. Такое случалось, но очень редко, и он всегда испытывал почти тот же щенячий восторг, как и при своем преображении в жасминовых кустах.

Скоро, однако, жизнь его снова изменилась. Настало лето, занятия в гимназии прекратились, и Катя перестала по утрам посещать своих «оболтусов». Но, к великой радости пса, она никуда не уехала, а осталась здесь же, устроившись экскурсоводом в местную туристическую компанию.

И теперь пес, которого перестали беспокоить шумливые гимназисты, долго спал по утрам, а днем бегал в порт встречать паромы, приходившие из Пирея, Салоник, Лемноса, Самоса и привозившие в город туристов, среди которых встречались и русские группы. Их-то он и ждал с нетерпением! Ведь к ним всегда приходил кто-то из экскурсоводов (и чаще всего именно Катя) и начиналось духовное пиршество!

Он видел Катю, слышал музыку русского языка, узнавал новости и расширял свой словарный запас. Ведь теперь ему стало доступно знание не только полученное из собственного жизненного опыта, но и услышанное от людей. И жажда этого знания оказалась и сладостной и томящей.

Скоро в порту к нему привыкли. Катя теперь считала его своим другом и, ожидая окончания швартовки очередного парома, дружески трепала его за уши и угощала специально для него принесенным кусочком сыра.

Из-за своей необыкновенной привязанности к туристам он стал даже одной из достопримечательностей острова. (Это, между прочим, полностью решило его проблемы с пропитанием. Теперь он всегда был сыт, а в нычках лежали не сухие кости, а специально изготовленные питательные концентраты в форме костей, которыми его награждали туристы.)

Еще в порту отправления экскурсоводы (как правило, российские студенты, подрабатывающие летом в туристических фирмах), интриговали свои группы тем, что на Лесбосе паром обязательно придет встречать замечательный серый терьер, который понимает по-русски и будет сопровождать группу по всему маршруту. И если у кого-то возникнут вопросы, требующие однозначного ответа, то можно не отвлекать экскурсовода, а спросить у Камо (так интерпретировались те звуки, которые он, вместо лая или урчания, использовал как свою визитную карточку).

Разумеется, труд Камо должен быть оплачен отдельно, для чего у экскурсовода были подготовлены специальные собачьи деликатесы, продававшиеся туристам тут же на пароме с хорошей для экскурсоводов выгодой.

Камо, утверждали экскурсоводы, знал о Лесбосе и его истории все, включая высоты местных гор и даты смены правящих режимов и династий. К огромному удивлению туристов это оказывалось чистой правдой. На любой правильно сформулированный вопрос Камо либо кивал, либо отрицательно мотал головой.

Сам Камо, однако, больше любил не отвечать на вопросы экскурсантов, а слушать толковых экскурсоводов или туристов, среди который встречались люди разные – от «почти малиновых пиджаков» с их вечным: «Во, бля, дают!», до филологических гурманов, обсуждавших между собой тонкости сюжета романа Стратиса Миривилиса «Учительница с золотыми глазами». Но и они бывали поражены тем, что Камо знал не только то, что на доме писателя в Сикамии установлена мемориальная доска, но даже то, как она сориентирована по сторонам горизонта!

Разумеется, Камо брали и на автобусные экскурсии. Особенно любил он ездить с Катей, но она ездила редко, поскольку водила группы в основном по музеям и улицам Митилен. Как бы то ни было, но вскоре он знал остров как самого себя – «от кончика носа до последней шерстинки хвоста».

Однажды в составе очередной экскурсионной группы оказался известный московский астроном Сурдин. Ехали в «дальнюю поездку» – к окаменевшему лесу и Сигри.

Где-то через полчаса после отъезда «почти малиновые пиджаки» со своими спутницами, накануне допоздна засидевшиеся в каком-то портовом ресторанчике, начали «клевать носом» и экскурсовод, московский парнишка, и сам вчера проведший веселую ночь, воспользовавшись этим, прекратил свое бесконечное «Посмотрите направо… Посмотрите налево…» и сел отдохнуть на свой откидной стульчик рядом с передней дверью.

И тут Камо, лежавший в проходе, услышал разговор Сурдина со своим соседом – стремным дедком с бородой «а ля Лев Толстой». Разговор шел о таинственных связях древнегреческой мифологии и литературы с реалиями современной астрономии.

Сурдин рассказывал дедку об открытиях в последние годы новых объектов «в царстве Плутона», на внешней границе солнечной системы. И то, что услышал Камо о самом Плутоне и его спутнике Хароне настолько поразило его, что он, при всей своей благодарности к экскурсоводу, взявшему его в эту поездку, готов был покусать его за то, что он оборвал Сурдина на самом интересном месте! И чем прервал? Совершенно неуместным сейчас предложением «посмотреть налево, чтобы увидеть перекресток и дорогу, ведущую к Агиасосу и Полихнитосу».

Последнее, о чем услышал Камо, прежде чем Сурдин с дедком последовали этому дурацкому совету и перешли к обсуждению возможной этимологии названия «Полихнитос», было то что, оказывается, система Плутона находится в недавно открытом новом поясе астероидов – поясе Койпера. «Там множество еще не открытых загадочных тел, – говорил Сурдин, – они как-то взаимодействуют между собой, что-то меняется в их отношениях… И как в этом случае понимать литературно-мифологические связи – пес его знает! Но, мне кажется…» – и тут его прервал экскурсовод.

Если бы только Камо мог предположить, как окажется связанной его собственная судьба с этой астрономической тайной, он точно съел бы, не поперхнувшись, микрофон у этого экскурсовода, кемарившего рядом с водителем…

Глава III

Мотины штудии

– Бог знает, что вы говорите! Я и слушать вас не хочу!

Грех это говорить, и бог наказывает за такие речи.

Н.В. Гоголь

Прошло уже несколько дней с того памятного Моте праздника на вилле Доркона, а он все не мог успокоиться и войти в нормальный рабочий ритм.

И хотя его «козочки» все так же скакали вокруг него, все так же ветры будто на флейте играли, ветвями сосен шелестя, Мотя стал сумрачным: часто вздрагивал и старался сдержать быстрые удары сердца.

Конечно, он понимал причину своей печали – Катя. Она была в Митиленах, а он – здесь, в Моливосе. И само название приюта – «Дом учительницы с золотыми глазами» – каждый раз, когда он видел его на табличке перед входной дверью, вызывало в его памяти и золотистый отблеск сикамийского солнца в Катиных глазах, и ее струящиеся золотые волосы.

Чтобы отвлечься от грусти, стал он каждый вечер подниматься на холм, усталостью тела пытаясь погасить тлевший в душе огонь. Но, достигнув вершины, он поднимался на стену старинного замка, и, отвернувшись от моря, смотрел на южные горы, за которыми в золоте заката скрывались и Сикамия, где он встретил Катю, и Митилены, где она сейчас жила, ничего не зная о Мотиных страданиях.

Однажды, стоя у обреза стены, он даже был готов шагнуть в бездну. Но удержала его та, которой лукавая молва приписала прыжок с Левкадской скалы от безответной любви – великая Сапфо. Мотя вспомнил ее самый знаменитый афоризм: «Если бы смерть была благом – боги не были бы бессмертны».

Между тем кончился учебный год, и у Моти появилось гораздо больше свободного времени. Моте теперь не нужно было готовиться к урокам, поскольку вместо них он просто ходил с девочками купаться или водил в короткие походы в Петру или на горные лужайки.

И он нашел новое «лекарство», которое, как он надеялся, окончательно вылечит его. От чего? Он и сам не знал: «О, болезнь небывалая, имени даже ее я не умею назвать!»

Мордехай погрузился в ученые штудии. Он обновил свои знания в ядерной физике и квантовой механике и понял, что имеет пробел в понимании теории вероятностей. Лечебный эффект этих штудий оказался поразительным – скоро образ Кати перестал вгонять его в тоску, а возникал только тогда, когда сам Мотя радовался очередному своему успеху. И тогда он сосредоточился на этом разделе математики – здесь он нашел много поводов порадоваться и благодарно вспомнить ту, которая невольно стала причиной этих радостей.

Что же особенно привлекло Мотю?

Еще со времен Паскаля и Ферма в математике, физике и философии не утихают споры о том, что же такое вероятность. Кардинально – это некоторое глубинное свойство мира или мера нашего незнания о нем?

Именно так и стоял вопрос вначале – четкая дилемма. Если вероятность – проявление чего-то глубинного «в природе вещей», то наше познание (точнее те причинно-следственные одежки, в которые мы стараемся одеть все известные нам факты) «дошло до края» – нет у нас одежек для этих глубинных структур природы вещей. А если дело только в нашей «необразованности», то это не страшно – подучимся!

Первые же исследования показали, что в нашем мире все оказалось сложнее. Карты, кости и монеты – те предметы, с которых, собственно и начиналась теория вероятностей, вели себя нормально – при честной игре падали случайным образом и обеспечивали доход везунчикам и хозяевам казино и лотерей. Такое их поведение и научно зафиксировано – «нормальное распределение случайной величины». Открыл его великий Гаусс.

А вот все, что было связано с жизнью – распределение особей по размеру, весу, времени жизни и многое другое, «специфически жизненное» (например, индекс интеллекта у человека), имело распределение, графически напоминавшее не «холм Гаусса», а, скорее, гряду из трех холмов, центральный из которых чаще всего был и самым высоким. Этот закон открыл Грегор Мендель в своих знаменитых опытах с горохом. Оказалось, что есть размеры горошин чуть меньшие и чуть большие среднего, которые наблюдаются чаще, чем это предсказывала формула Гаусса.

Там, где появляется память, случайность меняет свой характер и, если и не исчезает совсем (центральный холм распределения Менделя, как правило, самый высокий!), то все-таки в значительной степени подчиняется влиянию как Прошлого, так и Будущего. Именно так интерпретировала левый и правый холмы распределения Менделя квантовая механика.

Очень важным мировоззренческим результатом теории вероятностей стало и прояснение роли Сознания в творении той реальности, которая раньше считалась «объективной».

Действительно, хорошо известен один термодинамический парадокс. Если посадить волосатую обезьяну за клавиатуру компьютера, то она, беспорядочно нажимая клавиши, может случайно написать и сожженные главы «Мертвых душ», и сценарий очередной серии «Санта-Барбары», и даже секретный меморандум ЦРУ по вопросу «О создании в Израиле водородной бомбы», который получит Президент США через пятнадцать лет после завершения обезьяной своей работы.

Разумеется, и без всяких расчетов ясно, что вероятность любого из этих событий в эксперименте с обезьяной очень мала. Но тем и сильна математика, что она, давая точные цифры, выявляет порой и их неожиданный смысл.

В данном случае оказывается, что все три вероятности чрезвычайно малы. Настолько, что даже если все известное вещество во Вселенной превратить в обезьян и клавиатуры, то и в этом случае, нажимая на клавиши с частотой смены положения пальцев музыканта, исполняющего «Каприз» Паганини, эти «работники» не выполнят работы за все время, прошедшее от момента Большого Взрыва до наших дней.

Но мы ведь уверены, что полный текст «Мертвых душ» был, уверены мы и в том, что какой-то секретный доклад ЦРУ через пятнадцать лет будет написан! Никто ведь и не требует, чтобы обезьяны написали текст доклада именно на тему израильской бомбы – пусть будет «О положении с демократией в России», или «О людоедстве в Центральной Европе» – любая тема будет зачтена! А уж что касается сценария «Санты-Барбары», то он просто есть и написан супругами Добсонами с десятком «помощников» вовсе не гоголевского масштаба литературного дарования!

Парадокс, суть которого заключается в осуществимости термодинамически невозможных событий, разрешается тем, что в реальности присутствует Сознание – оно и творит «естественно-невозможное».

Говоря современным физическим языком, Сознание «ветвит» реальность, после каждого своего решения попадая в новую «ветвь мироздания» (в учебниках пишут «в новый альтерверс универса»), где это решение оказывается «правильным». Это Мотя знал из уже усвоенного им курса квантовой механики, где имя автора этого открытия – русского физика Менского – было особо почитаемо после имени Хью Эверетта, отца-основателя самой сегодня популярной ее версии – эвереттики.

И еще одно следствие разрешения этого парадокса. Если мы живем в мире, где по телевизору идет «Санта Барбара», термодинамически невозможная в «чисто объективной реальности без присутствия сознания», то нельзя отказать в существовании и другому миру. Тому, в котором определенная последовательность акустических вибраций оказывается «резонансным кодом», инициирующим скрытую структуру некоего Сознания, в результате чего комар, например, начинает плясать Камаринскую под запись ее исполнения Шаляпиным, а Каштанка бросает цирковую карьеру и становится добропорядочной буржуазкой! То есть «объективно реальны» все миры, которые не противоречат действующим в них законам природы.

Другое дело, как конкретное сознание может попасть в разные событийные миры. Здесь квантовая физика скромно склоняет голову перед квантовой историей, которая для Моти, чей склад ума был далек от «гуманитарной парадигмы», оставалась наукой загадочной и непонятной.

Единственное, что он вынес еще из гимназического курса квантовой истории, было правило «фрактального подобия». Его вводили, трактуя крылатое латинское выражение multum in parvo (многое в малом) и известное стихотворение В.Блейка:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Для освежения своих знаний Мотя, конечно же, полез в Интернет и обнаружил там множество материалов, в том числе и доселе ему неизвестную статью Штаппенбека. В ней, в частности, говорилось: «Научная аналогия этому – голографическая модель, в соответствии с которой каждый мельчайший сектор содержит информацию целого. А на вопрос, как взаимодействуют друг с другом различные масштабы, в законе резонанса найдется очень много ответов». Мотя решил, что в данном случае закон резонанса связан с волновым аспектом мультиверса.

Центральной проблемой современной физики является проблема осмысления информационной первоосновы всего сущего. И правило фрактального подобия было «первым приближением», основой построения будущей строгой теории Единства сущностей.

Само же это правило «выросло» из идей Паули и Юнга, выдвинувших в середине XX века понятие синхронистичности – не причинного подобия различных структур.

Как понял это правило Мотя, все структуры в каждой ветви мультиверса являются реализацией некоего единственного для этой ветви «генетического кода». И всякое событие в ней является реализацией этого кода на том уроне реальности, к которому оно относится, и даже бытовые зигзаги частной жизни структурно повторяют катаклизмы исторических эпох.

Поэтому если мы имеем дело с каким-то геном этого кода, определяющим, скажем, семейные отношения в каком-то роде, то эту же информационную структуру можно обнаружить и в общественных отношениях тех социальных групп, к которым принадлежат члены этого рода, и в течении физических процессов окружающего мира – от «непредсказуемых капризов» погоды до «хода странного светил».

Это, кстати, является «историко-физическим» обоснованием для зарождавшейся эвереттической астрологии. Название этой новой дисциплины было связано с «классической астрологией» тем, что в обоих случаях предметом ее интереса была связь явлений астрономических и гуманитарно-исторических. Но по сути их интересовали разные вещи – «классическая астрология» искала причинные влияния первых на вторые, а эвереттическая астрология – проявления изоморфизма.

До сих пор она была далека от круга Мотиных интересов, да и сама, как наука, находилась пока в стадии «утробного развития», не сказав еще даже первого внятного своего «Агу!..». (Что-то совсем зачаточное было у Юнга, но физика в те времена высокомерно не обратила на это внимания.)

Но так получилось, что однажды, из-за начавшего моросить дождика, Мотя отменил намеченную прогулку с девочками к роднику и целый вечер писал статью, в которой предлагал рассмотреть структуру греческой мифологии с точки зрения эвереттической астрологии и попытаться найти конкретные «коды-гены» на примере какого-то определенного мифологического сюжета. Статью он разместил в Интернете и, честно говоря, быстро забыл об этой своей идее.

Все его мысли снова вернулись к Кате. Он почувствовал, что теперь должен принять важное решение.

И вот именно тогда, когда Мотя, наконец, обрел новый душевный строй, в котором Катя стала устойчивым символом и наградой за успехи в его постижении себя и мира, и когда он был готов продолжить столь рискованно-стремительно начавшееся между ними сближение в надежде достичь гармонии не только духовной, но и телесной, судьба поставила его перед новым выбором.

Мотя получил предложение из американского Юго-Западного исследовательского института (SwRI, г. Боулдер, Колорадо) от доктора Алана Стерна приехать к нему и поработать «над заявленной мистером Мордехаем Вануну проблемой эвереттической астрологии».

Доктора Стерна она очень заинтересовала в связи с его собственными исследовательскими проектами, которые финансировались НАСА.

Размышляя над этим совершенно неожиданным предложением, Мотя и представить себе не мог, насколько важным является его выбор – согласиться или отклонить предложение Стерна – и для его собственной судьбы, и для судьбы эвереттической астрологии, которой он случайно посвятил один дождливый вечер, написав и разместив в Сети ту небольшую статью…

Глава IV

Признание

Если бы я был живописец и хотел изобразить

на полотне Филимона и Бавкиду,

я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме них.

Н.В. Гоголь

Размышляя о полученном предложении, Мотя сначала хотел решительно отказаться. Поблагодарить, конечно, это для него большая честь, но ни юридически, ни по сути претендовать на работу в НАСА Мотя не мог. Юридически, потому что в моливосском приюте он отработал только половину срока – один из двух семестров стажировки. А по сути – какой из него исследователь в области эвереттической астрологии, когда он даже квантовую историю толком никогда не изучал!

Да и как он посмотрел бы в глаза Доркону, который был столь приветлив с ним, и как он мог оставить «своих козочек», уже привыкших к ежедневным встречам с ним и ждущих от него новых рассказов и новых походов! И, самое главное, как он оставил бы Катю, возвращение к общению с которой стало теперь целью его жизни?

Однако отказаться решительно он не смог – понимал, что такие предложения тоже бывают совсем не часто. Он вообще впервые оказался замеченным с высоты такого научного Олимпа, как НАСА!

И снова тоска одолела его. Не знал он, на что решиться, что делать? Глядя вокруг, он думал: «Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим!»

Между тем лето уже клонилось к осени, и скоро никакого выбора у Моти не будет – в первый понедельник третьей недели сентября начнется новый учебный год, и всякие планы о перемене места нужно будет оставить…

И тут случай снова вмешался в его судьбу. Выйдя однажды из дверей приюта вместе с группой своих воспитанниц, чтобы отправиться на песчаный пляж Эфталу, Мотя увидел туристический автобус, который привез туристов из Митилен. Вообще-то, это не было большой редкостью – «Дом учительницы с золотыми глазами» значился во всех туристических справочниках, и любопытные взгляды туристов были привычны его обитателям. Но на этот раз Мотя почувствовал, что сердце выскочить хочет и тает душа – у автобуса стояла Катя!

Оказалось, что заболел гид, который обычно возил эту экскурсию, и Катя согласилась его заменить. Конечно, она помнила, что именно в этом приюте работал Мотя, но думала, что он на каникулы уехал домой, и совершенно не надеялась его встретить.

Память о той сикамийской встрече на вилле Доркона жила в Катиной душе как в оранжерее – в тепле и покое, но обращалась к ней Катя нечасто. Образ черноволосого красавца, с которым вдвоем они преобразили Камо, стал для нее чем-то абстрактным. Также, как абстрактными были уже и хранившиеся в той же оранжерее образы теплых рук Деда Мороза, подарившего когда-то ей куклу, улыбки детдомовской мамы, целовавшей ее перед сном, и беззащитных, но бездонной глубины, глаз старого музыканта, которому она принесла розу на концерте в Консерватории.

Но все эти абстракции относились для Кати к таким ценностям, потеря которых делала ее существование духовно нищенским и совершенно никчемным.

И вот вдруг образ из душевной оранжереи воплотился в живого человека, живо объяснявшего что-то бойкой девчушке, вышедшей вместе с ним и подружками из двери приюта, а сейчас застывшего как соляной столб и смотрящего на нее волшебным взглядом, будто исходящим с фаюмского портрета.

Очнувшись от поразившего их столбняка, Катя и Мотя быстро побороли свое смущение и уже через четверть часа вместе с туристами и Мотиными воспитанницами оказались в порту. Туристы, естественно, тут же разбрелись по сувенирным магазинчикам. А девочки заняли несколько стоящих у самой воды столиков чудесного кафе «Осьминог» и, наслаждаясь мороженым с печеньем и чаем, принялись обсуждать приплывавшие и уходившие в море лодки и катера, с лукавым любопытством поглядывая на своего воспитателя, о чем-то явно важном беседующего с приехавшей на автобусе красавицей из Митилен.

Рядом с ними лежала собака – очень милый «дворовый терьер» с большими лохматыми ушами, вывалившимся из-за жары длинным красным языком и очень внимательным взглядом. Иногда казалось, что собака принимает участие в разговоре – красавица что-то говорила ей на русском языке и пес или утвердительно кивал, или отрицательно мотал головой, а однажды и вовсе поразил девочек тем, что по просьбе хозяйки сходил к автобусу и принес ей в зубах ее блокнот и авторучку!

А разговор за столиком и вправду был очень важным для обоих – Катя и Мотя поняли это сразу. Как сразу поняли они и то, что каждый из них сам уже пережил раньше, а теперь они осознали это и вместе, как только встретились глазами – их судьбы являлись скованными звеньями одной цепи.

Они не произнесли ни слова об этом, потому что слова нужны там, где чувство зыбко и сомневается в себе, где нет уверенности, что тебя понимают, а их глаза за одно мгновение удостоверили друг друга и в силе чувства и в прочности звена, соединившего их судьбы.

А слова им, конечно, потребовались. Ибо слова – это ярлычки, иконки, которые мы вешаем на свои мысли и чувства, чтобы проявить их во внешнем мире, при общении друг с другом там, где речь идет об опыте нашего индивидуального переживания. Общее слов не требует – и взаимная любовь, и взаимная ненависть понятны и ясны без слов. Но не «все вокруг колхозное», есть много и такого, что только «мое». Внутри себя мы пользуемся образами и у каждого они свои, а вот, прицепив на них бирки-слова, мы «выходим в люди» со своим товаром…

Катя рассказала о том, что произошло с Камо после того, как он стал понимать русский язык. Сам Камо кивками головы подтвердил все то, о чем рассказала Катя – и о процессе инициации на вилле Доркона, и о своих мытарствах в Митиленах и о том, что теперь, живя у Кати, он совершенно доволен своим положением.

Рассказала и о том, что работа ей нравится, но уже и утомляет, что деньги, которые она заработает летом, будут нужны ей, когда она вернется в Россию, а она уже очень соскучилась по Москве и мечтает увидеть ее в зимнем наряде к Новому году.

Мотя рассказал о предложении Стерна из НАСА и своих сомнениях в возможности его принятия. Но Катя сразу поняла, насколько это предложение было важно для дальнейшей научной карьеры Моти, она почувствовала такую гордость за него, за то, что его физика оказалась столь высокой пробы, что даже рассердилась – как можно терять такой шанс?

– Но моя работа… – протянул Мотя.

– Израиль будет только рад прислать тебе замену! Разве можно сравнивать место стажера в греческом приюте для сирот и научного сотрудника НАСА?! – тут же парировала Катя.

– Но лишние хлопоты для Доркона, столь доброго ко мне… – продолжал Мотя.

– И Доркон будет только рад, если ты уедешь, и я уже начала догадываться почему, – опровергла и этот довод Катя.

Мотя сначала не понял, что имеет в виду Катя, но быстро прочел в ее глазах то, что она понимала под своей догадкой. Кровь ударила ему в голову.

– И ты… – начал он, но Катя его решительно прервала:

– И я уверяю тебя, что никаких шансов у него нет, и что я дождусь тебя или здесь, или в России, или на Марсе – где бы ни уготовила мне ожидание судьба, и сколько бы ни длилось это испытание, потому что…

Она замолчала и снова посмотрела на него тем взглядом, с которого началась их сегодняшняя встреча.

Мотя, внутренне торжествуя, взял себя в руки, успокоился и сказал:

– Есть в Израиле такой городок – Димона. Я работал там одно время на текстильной фабрике. А в городке есть памятник – хвост разбившегося в этих краях военного вертолета. Так вот, я сейчас подумал, что наша первая встреча была подобна его взлету – преодолению тяжести обыденности и парению над «прозой жизни». А мысль о Дорконе сбросила меня с небес на землю. Но когда упал вертолет, он разбился, оставив людям память о своем парении этим странным мемориалом. А я остался жив, потому что одним своим взглядом ты остановила мое падение в черную бездну ревности и злобы!

…Когда Мотя приехал в Митилены, он нашел Катю, которая только что закончила экскурсию по Византийскому музею, и они вместе пошли к Доркону для оформления Мотиных выездных документов. Разумеется, их сопровождал и Камо, но он не вошел в помещение, а остался на улице – улегся в тени и слушал очередной диск энциклопедии Кирилла и Мефодия (Катя купила ему плеер с наушниками и он занялся самообразованием).

Доркон встретил Катю и Мотю с радушной улыбкой, но в его глазах под рыжими бровями «играли бесенята», так что чуткая Катя внутренне напряглась.

– Поздравляю, Мордехай, работа в НАСА – это большая удача, – сказал Доркон, – но учтите, что, выбрав дорогу в царство Афродиты Урании, вы закрываете себе путь во владения Афродиты Пандемос. Нельзя молиться сразу двум богиням! Особенно этим… Платоническое и телесное, как и гений и злодейство, вещи несовместные! И, лукаво взглянув на Катю, решительно продолжил:

– А вот мы спросим ту, которая это наверняка чувствует лучше нас!.. Скажите, Катя, кого бы вы поцеловали, если бы златовласый Амур и темнокудрый Нарцисс попросили вашей руки?

Мотя, на сей раз прекрасно понявший хитрое коварство Доркона, тоже обратился к Кате:

– Только учтите, что златовласый Амур в момент поцелуя может обратиться в рыжего фавна и, как я однажды услышал в нашем приюте от одной юной девочки-Юлички:

В лесу дремучем и коварном,

Где с нечестью не разойтись,

Приятно ль прыгать с рыжим фавном

через скакалочку на бис?

А Нарцисс, помнится, предупреждал нимфу, что прежде, чем решится поцеловать, смотрела бы зорче, не лукавый ли фавн смущает ее неопытность, ибо если уж придется целовать, у меня поцелуешь ты губы, у него же щетину!

Катя засмеялась и, торжествующе посмотрев на Доркона, одарила Мотю своим поцелуем – бесхитростным, безыскусным, но таким, что смог всю душу его воспламенить.

Доркон только кисло ухмыльнулся и пробормотал:

– Не так важно, кто и как начал, гораздо важнее, кто и как кончит!..

И не знал он при этом, что сказал сейчас то, что содержит больше смысла, чем вся их с Мотей словесная дуэль…

Глава V

Американская катастрофа

Но по странному устройству вещей,

всегда ничтожные причины родили

великие следствия, и наоборот –

великие предприятия оканчивались

ничтожными следствиями.

Н.В. Гоголь

В первый же день своего пребывания в Юго-Западном исследовательском институте Мотя попал на церемонию вручения свидетельства о присвоении имени руководителя лаборатории Алана Стерна недавно открытому астероиду. На небе теперь появилась новая планета – Стерн.

И вот тут, среди друзей и единомышленников, но все-таки на официальной церемонии, Алан впервые публично объявил о том, что друзья и единомышленники знали уже давно – он мечтает попасть в царство Плутона при жизни, как уже попал при жизни на небо.

Торжество, по американскому обыкновению, быстро перешло в дружескую пирушку, и кто-то из присутствующих спросил, а зачем все это нужно, и что мы будем иметь в результате «с этого гуся». Стерн ответил, что «изучение Плутона и пояса Койпера – это что-то вроде археологических раскопок, где мы можем почерпнуть информацию о формировании планет». И добавил:

– А в астрономической археологии лавры Шлимана пока никто не примерял. И мне подумалось – если не я, то кто же?

И группа начала работать над проектом миссии к Плутону «Новые горизонты», а Мотя – изучать особенности греческой мифологии, связанные с Плутоном и его окружением.

И, конечно, русский язык и русская поэзия – теперь он не мог без них. Конечно, Пушкин, Лермонтов, Некрасов. Но и «серебряный век», и современная поэзия! А вот это стихотворение Н.Гумилева Мотя просто считал фрактальным геном своего нынешнего состояния:

Я закрыл Илиаду и сел у окна,

На губах трепетало последнее слово,

Что-то ярко светило – фонарь иль луна,

И медлительно двигалась тень часового.

Я так часто бросал испытующий взор

И так много встречал отвечающих взоров,

Одиссеев во мгле пароходных контор,

Агамемнонов между трактирных маркеров.

Так в далекой Сибири, где плачет пурга,

Застывают в серебряных льдах мастодонты,

Их глухая тоска там колышет снега,

Красной кровью – ведь их – зажжены горизонты.

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя,

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

Так прошло три месяца. Компьютер, библиотека, встречи со Стерном, изучение русского языка, Катины письма по Интернету и, изредка, ее телефонные звонки – вот и все, что составляло жизнь Моти.

Да еще музыка. Он слушал записи классики, интуитивно выбирая то, что помогало ему преодолеть комплекс «одиночества на чужбине». Мотя и не знал, что, оказывается, американский ученый, создатель музыкальной фармакологии Роберт Шофлер, предписывал с лечебной целью слушать все симфонии Чайковского и увертюры Моцарта, а по мнению французских ученых прослушивание «Дафниса и Хлои» Равеля может быть прописано лицам, страдающим алкоголизмом. Нет, алкоголизмом Мотя не страдал, но слушал Равеля с удовольствием. Может быть, для профилактики?..

Казалось, что так все и будет продолжаться еще год, после чего нужно будет решать, что делать дальше.

Однако судьба распорядилась иначе…

Это был, в общем-то, просто очередной рабочий семинар, на котором обсуждались вопросы энергоснабжения станции. Правда, на нем присутствовал корреспондент Ассошиэйтед Пресс, который отслеживал этот проект, но ничего сенсационного от этого обсуждения Мотя не ждал.

В целом было ясно, что энергетической основой всего проекта мог быть только изотопный термоэлектрический генератор на плутонии. В далеких от Солнца областях никакие фотоэлементы разумных размеров не обеспечили бы космический аппарат энергией, а энергоисточники на других радиоактивных изотопах своим гамма-излучением могли испортить аппаратуру. И только у плутония-238 все было «в порядке» – 10–12 килограммов его диоксида могли дать почти 200 ватт, потребных для всех приборов в течение 20 лет работы станции.

Гамма-излучение было при этом столь слабым, что избежать опасности оказалось просто – решили вынести контейнер с плутонием на штанге в 2–3 метра длиной. Это обеспечивало вполне приемлемую надежность.

Но когда перешли от высоких технологий к грубой «прозе жизни», выяснилось, что стоимость энергетического плутония-238, если его изготовлять в Америке, наверняка «съест» финансирование разработки и изготовления нескольких важных научных приборов. И тут участники семинара начали искать выход, позволяющий и «науку не ущемлять», и решить «энергетическую проблему».

Мотя, который оказался здесь, в общем-то, случайно – в тот день у них с доктором Стерном было запланировано обсуждение структуры цикла мифов о Хароне – слушал, тем не менее, обсуждение внимательно. И когда возник вопрос о стоимости энергетической установки, он вспомнил, что впервые услышал о плутониевом источнике энергии еще студентом, когда проходил практику в Димоне.

В Димону он попал по недоразумению – когда факультетская секретарша заполняла документы, необходимые для получения допуска в Димону, в приемную вошел декан и стал торопить ее – документы нужны были срочно. Как частенько бывает в спешке, она перепутала строчки в специальном бланке – вместо никому не известного Мотиного места рождения, секретарша указала Димону, где на самом деле прошло его детство в семье, взявшей на воспитание подкидыша. И эта ошибка позволила Моте получить допуск на тогда еще «текстильную фабрику».

Именно там Мотя и услышал «краем уха» обсуждение того, куда девать «ненужный» для военных плутоний-238, бывший одним из побочных продуктов получения оружейного плутония-239. Вопрос этот уже долго и безуспешно обсуждался на «текстильной фабрике» везде, даже в слесарной курилке, где и уловило его ухо Моти…

И Мотя знал, что, как всегда, если не находится убедительного единственного варианта решения, вопрос «замораживают». Так случилось и с плутонием. «Лишний» энергетический плутоний-238 решили «пока» просто хранить. Это, конечно, потребовало дополнительных расходов – специальный склад, охрана, контроль – но то, что тайное владение атомным оружием дело недешевое, в Израиле не было ни секретом, ни неожиданностью…

Вспомнив обо всем этом, Мотя, увлеченный общей энергией «мозгового штурма», неожиданно для самого себя предложил купить нужное количество плутония в Израиле.

Идея имела полный успех – все понимали, что если в Израиле действительно есть нужное количество плутония, то уж с ним-то Госдеп сумеет договориться!

Корреспондент Ассошиэйтед Пресс спросил:

– А вы уверены, что в Израиле есть десять килограммов плутония?

Мотя понял, что, вероятно, «сболтнул лишнего», но отступать было уже некуда, и он ответил:

– Я, разумеется, не знаю, сколько килограммов плутония выработал наш гражданский реактор в Димоне (он голосом выделил это определение – гражданский), но это ведь можно быстро выяснить по дипломатическим каналам…

На следующий день ленты мировых информационных агентств были полны сообщениями о том, что «израильский ученый-атомщик Мордехай Вануну предложил НАСА купить в Израиле плутоний для обеспечения миссии к Плутону». В комментарии к этому сообщению говорилось также, что «…однако до настоящего момента правительство этой страны не сделало однозначного заявления о наличии или отсутствии ядерного оружия в своем распоряжении. Израиль отказывается присоединиться к Соглашению о нераспространении ядерного оружия и не допускает присутствия международной инспекции на АЭС в Димоне, сообщает Ассошиэйтед Пресс».

А еще через два дня Мотю пригласили в израильское консульство и довольно сухо сказали, что его стажировка в Юго-Западном исследовательском институте досрочно закончена и попросили вернуться в Израиль в течение трех дней…

Выйдя из консульства, Мотя похлопал себя по бокам, но ни раны, ни крови на себе не нашел. По крайней мере, пока… Мотя ясно осознавал, чем обернется для него столь стремительное возвращение. Язык мой – враг мой! И, разумеется, он не поспешил в кассу аэропорта…

Он сразу позвонил Кате и рассказал, что произошло. Катя мгновенно поняла, какая угроза нависла над Мотей. Она решила, что дело настолько серьезно, что Моте следует обратиться в российское консульство и попросить визу в Россию, рассказав о случившемся и объяснив, что он обручен с российской девушкой и собирается на ней жениться. А пока поселиться в какой-нибудь тихой гостинице и не ходить больше в израильское консульство.

Сама она уже через месяц заканчивала стажировку и должна была вернуться в Москву, где они поженятся и уж тогда никакие Гоги-Магоги их не разлучат!

В российском консульстве к его рассказу сначала отнеслись с подозрением. И даже попросили «не устраивать политических провокаций».

И в этот момент консульские датчики внутренней прослушки записали: «Значит, суждено мне будет восемнадцать лет в тюрьме “Шикма” сидеть на маце и воде…» Сказав такие слова, Мотя заплакал и разжалобил всех россиян.

Тогда попросили его зайти через три дня. Сначала Мотя просто просидел, закрывшись в номере кампуса, где он остался жить и после «окончания» его стажировки, не отрывая глаз от телевизора и слушая все новостные программы – не объявлен ли он в международный розыск?

Спасло Мотю от умопомешательства в эти дни то, что он решил перевести на английский маленькую поэму русского поэта Кирилла Кожурина «Дафнис и Хлоя». Текст был сложным для перевода, автор декорировал его оборотами XVIII века, что придавало произведению особый аромат, но и очень затрудняло работу переводчика.

Но именно это было сейчас и нужно Моте – загрузить свой мозг интенсивной работой, чтобы не дать ему истощить себя бесплодными гаданиями о возможных действиях против него «Моссада».

И Моте удалось это. К вечеру третьего дня он закончил перевод и, сраженный усталостью, заснул. А уж во сне он наслаждался текстом в подлиннике так, как будто русский язык был ему родным.

Дафнис и Хлоя

Дафнис:

С зелеными очами Хлоя!

Когда тебя я вдруг узрел,

Совсем лишился я покоя.

Ах, сделать разве мог бы что я

Эрота против острых стрел,

С зелеными очами Хлоя?

Над гладкою рекою стоя,

Весь век бы на тебя смотрел…

Совсем лишился я покоя!

И так смотря, узнал давно я,

Чье тело всех белее тел,

С зелеными очами Хлоя,

И губы чьи нежней левкоя,

А голос слаще филомел…

Совсем лишился я покоя!

Какого б выпить мне настоя,

Чтоб взор мой был, как прежде, смел,

С зелеными очами Хлоя?

Свирель на грустный лад настроя,

Я будто песнь души пропел.

Совсем лишился я покоя…

Над мною сжалься, дева, коя

Виной тому, что я сгорел,

С зелеными очами Хлоя!

Совсем лишился я покоя!

Хлоя:

О, юноша лавророжденный,

Жемчужина Герейских гор!

Возможно ли не быть влюбленной

В твой лик, еще не опушенный,

В застенчивый, в твой синий взор,

О, юноша лавророжденный?!

Мотив услышав изощренный,

Из звуков сотканный узор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А стан твой полуобнаженный

Меня тревожит с давних пор,

О, юноша лавророжденный!

Взирая с грустью затаенной

И затаив немой укор,

Возможно ли не быть влюбленной?

Но ты проходишь, удаленный,

И шаг – увы! – твой слишком скор,

О, юноша лавророжденный!

Ах, бедной деве исступленной,

В тебе встречающей отпор,

Возможно ли не быть влюбленной?!

Тобой навек завороженной,

Той, в чьей душе горит костер,

О, юноша лавророжденный,

Возможно ли не быть влюбленной?!

А вот когда он снова пришел в российское консульство, атмосфера общения оказалась столь теплой и семейной, что его даже угостили чашечкой кофе!

И какой-то очень обаятельный чиновник сообщил ему, что российский консул в Марокко лично посетил его двоюродного дядю в Маракеше! И передал не только приветы от страдающего под гнетом тель-авивских ястребов племянника, но и буханку московского хлеба с баночкой красной икры.

– Какому маракешскому дяде? – искренно удивился Мотя.

– А такому! – ответил обаятельный чиновник и рассказал, что дело Моти рассмотрено весьма внимательно и, естественно, его генеалогия была проверена до седьмого колена, прежде чем было принято решение дать ему визу в Россию.

– Но я не знаю ни про какого дядю в Марокко! – повторил Мотя.

– Это неважно, – улыбнулся обаятельный чиновник. – Главное, что мы о нем знаем… Наши люди его разыскали, нашли с ним общий язык («не арабский», – улыбнулся чиновник), и теперь мы готовы будем принять его с хлебом и солью, если он захочет навестить вас в вашей новой московской квартире.

– Где?! – не сдержал удивления Мотя.

– А на Осеннем бульваре, – спокойно сообщил чиновник. – Именно там Моссовет выделил жилье будущим молодоженам.

И добавил в заключение, уже вставая, и показывая этим, что прием окончен:

– Ключи от квартиры, где, как говорят у нас в России, в буфете на тарелочке с голубой каемочкой лежат деньги на первое время, вы получите в ЗАГСе в момент регистрации брака с Екатериной Масловой. Билет на самолет до Москвы – завтра, здесь. Зайдите часика в два, сразу после обеда…

У себя в номере Мотя, словно щенок, спущенный с поводка, прыгал, играл на какой-то свистульке и распевал песни.

Вдруг в дверь постучали. Когда Мотя ее открыл, на пороге стояла скромно, но очень изящно одетая китаянка. Потупив глаза, она молчала. «Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда», – почему-то мелькнуло в голове у Моти.

При виде столь совершенного образца покорности и смирения, Мотя подумал, что, вероятно, своим шумом он помешал этой фее преуспеть в усвоении какой-нибудь копенгагенской трактовки квантовой механики, и она пришла просить его вести себя тише.

Раскаиваясь в собственной распущенности, Мотя, тем не менее, спросил, как зовут мисс и не откажется ли она поужинать вместе с ним?

Мисс Ли Кэни, как оказалось, вовсе не была в претензии к Моте за его шумливость, а поужинать не отказалась, поскольку действительно забыла о еде при подготовке вопросов к завтрашнему зачету по теории вероятностей. Мотя воодушевился, сказав, что в этих вопросах он знает толк и сейчас же поможет ей!

Ужин заказали прямо в номер, и тут же присели на краешек кровати, чтобы рассмотреть распределение Стьюдента в контексте вероятностной гипотезы Менделя…

И как-то так получилось, что Мотя ее поцеловал и лег с нею рядом. А она, увидав, что он в силе к делу уже приступить, и весь полон желанья, приподнявши его, – ведь он лежал на боку, – ловко легла под него и навела его на ту дорогу, которую он до сих пор отыскивал…

Но тут зазвонил телефон! Мотя взял аппарат и на дисплее увидел – это звонок от Кати!

– Да, Катя!

– С тобой все в порядке?

– Конечно! А ты?

– Я в порядке, но очень боюсь за тебя!

– Не стоит, родная…

– Смотри! Консула слушай и дверь на запоре держи!

– Доркону привет!

– И тебе от него! И до встречи…

– До встречи, родная…

Мотя смутился, положил телефон и хотел было взяться за тетрадь, но мисс Ли Кэни, его удержавши, сказала: «Вот что еще нужно тебе, Мотя, узнать. Я ведь женщина с опытом, а Катя девица. Давай я тебя научу…»

Но Мотя только руками взмахнул и подальше отсел. И Ли Кэни грустно вздохнула, оправила юбку и ушла…

Если бы Мотя знал, от какой опасности его спас Катин звонок, он бы, наверно, совершил хадж в городок Баддек на острове Кейп Бретон у побережья Канады, где похоронен изобретатель телефона Александр Грехэм Белл!..

Глава VI Катины страсти

Что же сильнее над нами: страсть или привычка?

Или все сильные порывы, весь вихорь наших желаний

и кипящих страстей – есть только следствие

нашего яркого возраста и только по тому одному кажутся глубоки и сокрушительны?

Н.В. Гоголь

После отъезда Моти в Америку Катя продолжала и «пасти своих барашков» в гимназии, загружая в их головы непонятную латынь – «морулы, бластулы, гастулы» и водить туристические группы, рассказывая любопытствующим об образцах окаменевшего леса в Этнографическом музее. Насыщенный трудовой день приносил усталость, но это ей сейчас и было нужно – оставшись без Моти, она не знала, чем заполнить время ожидания, когда ее не поглощала работа. Всех мужчин избегала она – и среди окружающих людей, и среди музейных богов, любя свою девичью жизнь.

А по вечерам она занималась с Камо. Он уже освоил классический курс гимназии по литературе и бился с собой за то, чтобы освоить и физику. Она давалась ему труднее, да и Катя немногим могла помочь – она сама знала физику плохо. Но Камо нашел выход – он садился рядом с Катей у монитора и Катя искала разные образовательные сайты в Интернете или ставила какой-нибудь диск с анимационными обучающими программами.

И только ночью, лежа с открытыми глазами, вспоминала она даже не самого Мотю, а тот поцелуй, который она ему подарила у Доркона. Сладко тогда становилось душе, и хотелось мгновение это продлить, а тут дрема туманила разум и кто-то другой, не Мотя уже, властно ее обнимал, иные уже приносили подарки, иные ж много богатых даров обещали…

И еще грезились ей какие-то городские картины – солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем…

И саму себя она видела – в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой. Что было дальше – она не помнила, ибо сон, когда он овладевал ею, бывал глубоким и долгим, и вырывал ее из сладкого забытья только пронзительный, как свист бормашины, писк будильника, или ощущение настойчивой ласки теплого и шершавого языка Камо, лизавшего ее руку, случайно свесившуюся с края кровати.

Так начинался ее очередной день, и так продолжалось вот уже много недель. Только иногда, по воскресеньям, если собиралась достаточная по численности группа желающих, Катя уезжала с ними в экскурсию на западное побережье, в Сигри, через старинный монастырь в Лимоносе и горную пустыню с «окаменевшим лесом».

Очень любил такие поездки Камо, который своим возбужденным повизгиванием всегда поддерживал предложение слегка отклониться от маршрута и заехать на пляжи в Эресе. Хотя купаться, вслед за Камо, уже рисковали немногие, все-таки осень даже на Лесбосе – осень, но довольны в результате оказывались все – и те, кто смывал с себя дорожную пыль в мелких и все еще теплых лагунах, и те, кто так и не решившись войти в зеркальную лазурную гладь залива, с удовольствием рассматривал развалины раннехристианских базилик V века.

Несколько докучали Кате настойчивые ухаживания Доркона, который не упускал случая заехать в гимназию для очередных «методических консультаций» и регулярно приглашал Катю «поужинать» вместе с ним – то под предлогом какого-то местного праздника, то проявляя удивительную осведомленность о государственных праздниках России, а то и «просто так», связывая свое желание с тем, что «сегодня совершенно чудесная погода».

Катя почти всегда отказывалась, ссылаясь на усталость или необходимость подготовки к урокам. О своих занятиях с Камо она не рассказывала никому. И вообще, Камо считался обыкновенным домашним псом, который вытащил свой «счастливый собачий билет», обретя такую хозяйку, как Катя.

До конца стажировки уже оставалось совсем немного, Доркон все более грустнел, а Катя – томилась ожиданием отъезда. И вдруг однажды вечером, когда она, в преддверии скорого расставания, не смогла отказать Доркону и все-таки приняла его приглашение, раздался звонок от Моти, и Катя узнала о случившейся с ним беде.

В это время они с Дорконом сидели в уютном ресторанчике в небольшой рощице, или, точнее, засаженном деревьями самом большом митиленском сквере, расположенном недалеко от порта. Посадки были хорошо продуманы. Создатели рощи использовали все три естественные разновидности деревьев – огромные, средние и маленькие. Посаженные одновременно лет тридцать тому назад, они образовали удивительный ансамбль.

Огромные стволы, словно колонны, поддерживающие купол небес, окружали широкие стеклянные окна ресторанных залов, совсем не заслоняя вида. Потом взор проникал сквозь поясок из сосен средних размеров, а замыкал перспективу живой частокол совсем низкорослых деревьев с пышными кронами, а все место вокруг него заросло диким акантом, шиповником, можжевельником, чертополохом и низкою ежевикою.

Получалась очень контрастная перспектива, создававшая впечатление большой рощи, подобной той, что раскинулась у подножья старинной византийской крепости на холме, который хорошо был виден напротив, через портовый залив.

Доркон, делавший в это время заказ, слышал разговор Кати с Мотей и, естественно, спросил, что случилось? Катя не умела лукавить и тут же рассказала обо всем Доркону.

Доркон понял, что это сообщение вырвало Катю из тех сетей, которые он сегодня расставил, чтобы покорить ее сердце – теперь мысли о Моте не отпустят Катю весь вечер. Конечно, он, как мог, стал утешать Катю, но утешения эти результата не дали, поскольку были не искренними.

И, понимая, что и сегодня он опять не добьется цели, Доркон налег на вино так, что туман окутал его ум, а язык стал сам дозволять себе речи. И речами этими он так испугал Катю, что предстал ей, будто перерядившись, насколько возможно, в дикого зверя. И скоро Катя сказала, что очень устала и хочет домой.

Сильно огорчился Доркон, но перечить не стал и пошел ее провожать. Катя позвонила домой и вызвала Камо – что б он ее встретил. Конечно, прямо говорить с Камо Катя не могла, но у них уж давно сговорено было, как вызывать друг друга – дважды по семь безответных телефонных гудков.

Катя с Дорконом вышли из зала, прошли между колонных стволов, по аллее, усыпанной желтой хвоей, миновали осеннюю рощу и подошли к густым зарослям низкорослых сосен…

И тут Доркон словно обезумел – он схватил Катю за руки и потащил ее в заросли чертополоха. Катя испуганно упиралась, но Доркон, бормоча что-то о скорой разлуке и своей страсти, умолял: «Обо мне вспомяни…» И, не отпуская Катиных рук, требовал, чтобы она поцеловала его «прощальным поцелуем».

Катя отталкивала руки Доркона, кричала, забыв, где она находится, по-русски: «Помогите!..», но уже чувствовала, что силы ее оставляют, и из глубины подсознания, помимо ее воли, возникает сладкая тяга к поцелуям… Та тяга, которой она однажды в реальности уступила с Мотей и которой постоянно уступала в ночных грезах с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами…

– А-а-а-и!.. – вдруг резко, со всхлипом, даже не вскрикнул, а взвизгнул Доркон и отпустил Катины руки…

И в то же мгновение Катя увидела, что на правом предплечье Доркона, вцепившись в него мертвой хваткой, висит Камо. Катя отскочила в сторону и приказала: «Камо, ко мне!»

Камо разжал пасть, шлепнулся на землю и подбежал к Кате. Он часто и тяжело дышал, длинный язык вываливался из пасти, а бешеный белый огонь, который выплескивали его глаза, казалось, мог расплавить и кирпич.

Доркон мгновенно протрезвел от боли и, боясь позора, молча бросился бежать, прижимая левой рукой правую…

На следующий день Доркон приехал в гимназию и просил у Кати прощения. Но Катя и сама чувствовала себя виноватой – видела же, что уже в ресторане он потерял над собой контроль, нужно было просто вызвать такси и отправить его домой. А она этого не сделала и теперь догадывалась почему.

Те видения, которые всплыли в ее сознании из ночных грез в момент нападения Доркона, явно пришли из других ветвей альтерверса, о котором ей говорил Мотя. И в этих ветвях, как теперь стало ей ясно, она вовсе не была такой целомудренной и стыдливой, как в этой своей жизни. А потому винить в произошедшем только Доркона было бы просто несправедливо – она сама провоцировала его и хотела, пусть и неясно, «не нарочно», и этой грубости, и этой ласки.

Но ничего этого она не открыла Доркону, а только поцеловала его в щеку, погладила по правой руке и сказала, что это и прощальный и прощенный ее поцелуй.

Пораженный Доркон посмотрел на нее с восхищенной тоской и вдруг сказал:

– Я знаю, что теперь мы разойдемся «как в море корабли». И потому я хочу, чтобы ты была счастлива и у вас с Мотей все было хорошо. И не просто хочу, но знаю, что для этого нужно сделать. Чтобы Моте в вашем консульстве в Америке действительно помогли, ты должна рассказать все о себе и о нем одному человеку, который здесь и сейчас представляет ту силу, которая у вас является властью. А уж сколь велика эта сила, я узнал еще на втором курсе нашей родной «педагожки»… Вот номер телефона, по которому ты должна ему позвонить. Но только не говори, что узнала о нем от меня.

Катя хотела еще раз поцеловать Доркона, но он отстранился, встал и ушел, сказав на прощанье:

– Ты уже поцеловала меня, и этого довольно. А умру – слезу пролей…

Катя тут же позвонила и встретилась… с коммерческим директором того турагентства, в котором она подрабатывала! Вот уж воистину, «когда на клетке слона ты видишь надпись “буйвол” – не верь глазам своим»…

Сначала он слушал ее рассеянно и несколько раз пытался узнать, кто дал ей этот его телефон, но, услышав, что Мотя когда-то работал в Димоне на текстильной фабрике, он дослушал Катю внимательно и твердо сказал: «Все теперь у вас будет хорошо!»

…А много позже, уже в Москве, Катя узнала, что Доркон вскоре после ее отъезда был уволен из департамента образования митиленского муниципалитета и погиб от рук каких-то пьяных хулиганов при «не вполне ясных обстоятельствах».

Конечно, она рассказала Моте о том, что умер Доркон; только, застыдясь, о своем поцелуе ничего не сказала; и решили они почтить своего благодетеля – назвать в его честь своего первенца, когда придет тому время.

И вспомнила Катя последние слова Доркона, и поняла, что знал он уже тогда, чем обернется для него самого спасение их с Мотей счастья, и заплакала горько…

Глава VII

Обустройство в России и сотрудничество со Стерном

Это все выдумки. Так вот вдруг придет в голову,

и начнет рассказывать… Я и знаю, что он шутит,

а все-таки неприятно слушать.

Вот эдакое он всегда говорит, иной раз слушаешь,

слушаешь, да и страшно станет.

Н.В. Гоголь

На регистрации в аэропорту Сан-Антонио, из которого Мотя вылетал в Нью-Йорк, чтобы пересесть на рейсовый самолет «Аэрофлота» до Москвы, он неожиданно для себя встретился с мисс Ли Кэни, которая, как оказалось, случайно летела тем же рейсом. У нее в Нью-Йорке жила мать, и она ехала к ней на день рождения.

В самолете мисс Ли рассказала Моте историю своей жизни – как ее родители бежали из Китая, их родного города Кай-фын-фу, того самого, где сохранились древние рукописи с отрывками о приходе Христа, которые были вырезаны из Торы, распространенной в Европе раввинами талмудической эры. В XIX веке эти Свитки Закона и другие еврейские манускрипты были проданы протестантским миссионерам.

Родители спасались от ужасов «культурной революции» Мао Цзедуна, а она родилась уже здесь, в Америке. Вспоминала она, как было трудно, как вначале не хватало денег на учебу, и она даже хотела бросить ее.

Но однажды она услышала, что «Американские университеты – это то место, где российские евреи преподают математику китайцам». И она твердо решила стать математиком, чтобы преподавать теорию вероятностей тем, кто еще не понял, что в нашем невероятном мире все возможно…

В аэропорту Нью-Йорка они расстались, хотя мисс Ли и предлагала Моте задержаться на денек, чтобы с ее помощью осмотреть перед отъездом этот мировой город. Мотя чуть было не поддался этому соблазну, но вовремя вспомнил Катин звонок в университетский кампус…

В Москве Мотю встретили. Стоял декабрьский мороз и дубленка с норковой шапкой, которые ему надели прямо у трапа самолета, оказались совсем не лишними. До тех пор Мотя не знал холодов ниже минус десяти. А тут было под тридцать!

Но кто и почему прислал за ним машину, куда она отвезла Мотю, где он исчез и чем был занят почти месяц, прежде, чем им с Катей сыграли марш Мендельсона во Дворце Бракосочетаний подмосковного города Дзержинский, Мотя впоследствии никогда не вспоминал и никому не рассказывал.

А вот о свадьбе в роскошном Дворце, который гостеприимно раскрыл перед ними свои двери на Томилинской улице в доме 14/А, что в центре треугольника, образованного улицами Лесной, Лермонтовской и Дзержинского, говорил много и охотно. И вспоминал при этом, как один из женихов, дожидавшихся своей очереди поставить штамп в паспорте, читал своей невесте стихи Татьяны Киркоян:

И дорогой любви мы с тобою вдвоем

Не идем, а парим над землею,

Вместе мы до конца эту песню споем,

Как не спели бы Дафнис и Хлоя.

«Не хватало только детского хора из гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов», – непременно добавлял он, вспоминая эту сцену…

Только однажды, много лет спустя, кое-что об этом самом холодном декабре в своей жизни, он рассказал Камо. А случилось это вот при каких обстоятельствах.

Чудесным майским вечером Мотя и Катя с Камо гуляли недалеко от своего дома. Была пора соловьиного пения, известная тем, что в это время даже пень «березкой снова стать мечтает». Над лесом звучал весенний хор, в котором, согласно закону Менделя, сливались воедино все соловьиные голоса – от дисканта до сопрано. Мотя не был пнем, и, когда они свернули с улицы налево, на лесную тропинку, он нежно обнял Катю.

Увидев это, один из охранников, «сберегавших покой» жителей элитного поселка «Сосновка», сказал своему напарнику:

– Глянь, Вован, как этот жидяра нашу девку оприходовал!

Вован повернул голову и лениво спросил:

– Где?

– Да вон, у кусточков! – сказал охранник и протянул руку в нужном направлении.

На его несчастье это услышал чуть отставший от Моти и Кати Камо.

Прыжок, щелчок челюстей, хруст костей прокушенной ладони, истошный вопль охранника и яростный крик Моти:

– Камо, ко мне!

Слушался Камо беспрекословно, и это спасло его – охрана не решилась стрелять в направлении убегающего Камо, поскольку на линии огня были люди – Мотя и Катя.

Разумеется, с помощью изрядного количества зеленых бумажек, обладающих, как известно, универсальным терапевтическим действием, возникший было конфликт был улажен.

А когда дома Камо, виновато виляя хвостом, объяснил-таки Моте причину своей агрессивности (это потребовало довольно длинной беседы, в ходе которой Мотя задавал вопросы, на которые Камо отвечал «Да!» или «Нет!» соответствующими кивками своей ушастой головы), Мотя, отправив Катю спать и оставшись с Камо «с глазу на глаз», сказал:

– Ты сегодня чуть не совершил две большие ошибки!

Во-первых, совершенно не следовало обращать внимания на слова этого чурбана. Он не хотел нас обидеть, и, может быть, вовсе даже не злой, а просто глупый. А ты, напав на него, мог раскрыть важную тайну – свое понимание языка!

А во-вторых, если уж случился такой «прокол» и ты из благородных побуждений случайно раскрылся, то нужно было идти до конца и, пусть даже виляя хвостом, «выжимать» из ошибки все – извлечь для себя пользу по полной программе! Я через это прошел, и, честно скажу – ни о чем не жалею. Лучше быть здоровым и богатым в Москве, чем бедным и больным в Шикме…

Да за знание языка тебе «в охране» цены бы не было – сидел бы сейчас не здесь, а в Ясенево имел бы этаж!..

Но первой твоей ошибки никто не заметил – не оказалось в сторожке охраны корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», а вторую ты еще можешь совершить.

Он тяжело вздохнул, и добавил:

– Когда разлюбишь меня и Катю…

…После свадьбы молодожены действительно поселились на Осенней улице в Крылатском (это по Рублевке и, не доезжая километра полтора до кольцевой, – направо), в новой квартире. Вот как описывала ее Катя, приглашая в гости свою «маму» – директора детдома из деревни Шаблово, что под Кологривом.

«Дорогая мамочка! Приезжай в гости! У нас с мужем – новая квартира общей площадью 116 метров на 4 этаже 5-этажного кирпичного дома с современным импортным лифтом. Есть место в подземном паркинге. Дом расположен в лесопарковой благоустроенной зоне. Кухня 15 метров! Теплая лоджия! Комнаты: 33 плюс 25 плюс 22 метра и все изолированные. Стеклопакеты, кондиционеры, подогрев полов. На полу паркет и плитка. Встроенная кухня. Посудомойка. Импортная стиральная машина-автомат. Столовая группа. Новая итальянская импортная гарнитурная мебель. Встроенные шкафы-купе. Два полных санузла – ванна плюс душевая кабина плюс биде плюс мойдодыр. Новая качественная импортная сантехника. У нас ты отдохнешь от забот о дровах и протопки бани…»

Как и обещал Моте «вежливый чиновник» в Америке, в одном из встроенных шкафов на полке они с Катей обнаружили тарелочку с голубой каемочкой. А на ней лежали банковская упаковка стодолларовых купюр и две сберкнижки – на его и Катино имя – с единственной строчкой записи в графе «Приход», где цифры составляли число с пятью нулями…

Эти деньги оказались очень кстати. Впрочем, денег «некстати» не бывает в природе… Но эти оказались именно очень кстати. Вскоре после того, как Катя и Мотя обустроились в Москве, пришло известие о гибели Доркона. И, посовещавшись, Катя и Мотя решили выкупить у Митиленского муниципалитета виллу Доркона в Сикамии. Оба были настолько очарованы этим местом своей первой встречи, местом преображения Камо, что совещания их были недолги.

Хлопотать взялся, естественно, Мотя. Для оформления документов нужно было ехать в Грецию, но тут выяснилось, что Мотя – «невыездной». Это сильно огорчило Мотю, но «в конторе» его успокоили – срок ограничения выдачи ему загранпаспорта составлял пять лет, из которых один год уже прошел, а против приобретения виллы «в органах» не возражали. И все хлопоты «контора» брала на себя – Мотя только подписал ворох каких-то бумаг, и через месяц они с Катей получили документы, согласно которым стали владельцами и виллы, и земельного участка. Правда, при этом количество нулей на их счетах стремительно убавилось, но они были рады, что через четыре года смогут снова увидеть и те скамейки, и те жасминовые кусты…

А Камо так и вовсе завел себе «дембельский календарь»! В большую коробку Катя положила 1461 конфетку, маленькие жасминовые леденцы, и каждый вечер, возвращаясь с прогулки, Камо шел к своему «календарю» и съедал одну сладкую жасминовую облатку.

Катя устроилась работать в престижном лицее. Хорошие преподаватели биологии с заграничной стажировкой даже в этом элитном районе «на дороге не валяются»!

Камо тоже «официально» служил. Разумеется, прежде всего, как и предполагал Мотя, его попробовали «пристроить к делу» в Ясенево. Но Камо, в ходе «собеседования» с тамошними специалистами-кинологами, очень ловко «прикинулся валенком» – он не скрывал, конечно, своего понимания русского языка, но по уровню интеллекта представился пятилетним ребенком – вертлявым, любопытным, непослушным и туповатым. От него с сожалением отстали, дав рекомендацию использовать его как объект исследования в академических учреждениях.

И он числился «объектом исследования» сразу в двух институтах – в питерском Институте мозга человека Российской академии наук (хотя и не был человеком…) и в московском Институте русского языка им. В. В. Виноградова Российской академии наук (хотя и не говорил по-русски…).

Не будучи «субъектом», он, естественно, и зарплаты никакой не получал, а навешивать на себя какие-то датчики или «за просто так» отвечать на «дурацкие вопросы» экспериментаторов он не любил. Бывал он в обоих институтах (особенно в питерском) не часто, только когда Катя считала какой-то из предложенных экспериментов действительно важным. Тогда она вызывала такси (Камо терпеть не мог намордника, а без него в метро не пускали) и они ехали или на Волхонку, или на вокзал. В последнем случае в дорожную сумку обязательно клали из коробки число конфет, равное предполагаемому сроку поездки. В Питер ездили только в СВ и, признаться, Камо это нравилось…

А вот Мотя работать не стал. Всякое проявление чьей бы то ни было власти, давление чужой воли, необходимость подчиняться какому-то жесткому распорядку дня, вызывали у него идиосинкразию – его просто мутило, когда он представлял себе, что должен обязательно присутствовать где-то с 10 до 17 часов и бегать в кабинет по вызову шефа. Катя прочла в энциклопедии, что идиосинкразия «часто возникает после первого контакта с раздражителем». Она, конечно, сразу поняла, что это было связано с таинственным декабрьским исчезновением Моти, и никогда не поднимала тему его «трудоустройства».

Очень доволен был тем, что Мотя, как правило, целыми днями оставался дома, Камо. Он лежал в комнате Моти, слушал очередной диск с какой-нибудь аудиокнигой, и ждал того момента, когда Мотя обратится к нему со словами:

– Ну, песий морд, подь сюда, ответь мне, псина, чем скалярное поле отличается от электромагнитного?

И после этого начиналась их странная беседа – говорил только Мотя, а Камо или радостно кивал, облизывая длинным языком собственный нос, или, разбрасывая по сторонам свои огромные волосатые уши, отрицательно мотал головой. И чем дальше, тем реже эти уши работали в «вентиляторном режиме» – Камо все глубже понимал современную физику.

А Мотя погрузился в мир мифологии и эвереттики. Его все больше привлекала так нелепо прервавшаяся работа у Стерна. Разумеется, он поддерживал связь с ним по e-mail и был в курсе новостей миссии «Новые Горизонты».

И когда на лентах информационных агентств появилось сообщение об отмене проекта, Мотя сильно расстроился. В сообщении говорилось:

«Национальное агентство по аэронавтике США (NASA) отложило программу запуска автоматического аппарата к Плутону. Такое решение принято по финансовым соображениям. Когда в 1996 году были приняты два проекта запуска исследовательских аппаратов к Плутону и спутнику Юпитера Европе, суммарная стоимость этих проектов оценивалась в 800 млн. долл. Однако в процессе работы величина затрат выросла до 1,3 млрд. долл.

Поэтому NASA решило сосредоточиться на исследовании Европы. Предполагается, что аппарат к спутнику Юпитера стартует в январе 2006 года. Что касается исследования Плутона, то NASA ставит перед собой задачу разработать более дешевый проект, который позволит достичь планеты к 2020 году. Первоначально предполагалось, что аппарат будет запущен в 2004 году и достигнет планеты в 2012-м».

Однако Стерн сообщил Моте, что «еще не вечер», что битва за бюджет продолжается, и что если удастся все-таки раздобыть где-то дешевый плутоний (а пути к этому в последнее время наметились) и мощный ракетный двигатель, то деньги будут. В любом случае его, Стерна, группа продолжает работу и он ждет новостей и от Моти – что там видно в системе Плутона с точки зрения эвереттической астрологии?

Получив это письмо, Мотя сам написал «в контору». Вскоре ему позвонили. Вечером, когда Катя вернулась с работы, Мотя сказал, что завтра с утра за ним придет машина, и он уедет на недельку «в командировку». Куда и зачем – они с Катей не обсуждали. Не обсуждала этого Катя и с Камо, когда они остались одни. И только изредка, встретившись понимающими взглядами, они поспешно отводили глаза, и Катя молча начинала чесать Камо за ухом. Но прошла неделя, и Мотя вернулся живым и невредимым, причем был он весел и даже сказал, что в такие командировки он готов ездить и чаще…

А некоторое время спустя выяснилось, что американцы закупают 11 килограммов диоксида изотопа плутония-238 в России для изготовления источника энергии космического зонда к Плутону. Показав это сообщение на экране монитора Камо, Мотя довольно ухмыльнулся и сказал:

– Вспомни, псина, что я однажды говорил тебе – я ни о чем не жалею! И сегодня повторяю это еще раз!

А вечером Камо услышал, как Мотя говорил Кате:

– Стерн просил дешевый плутоний – пожалуйста! Всего по миллиону долларов за килограмм – почти даром. Если бы его делали в Штатах, он стоил бы почти в сто раз дороже! А в Челябинске-40, на «Маяке», и миллиону рады… Там, конечно, по сравнению с серно-вонючим Кыштымом, до которого всего несколько километров, почти Париж, но на весь этот «Париж» только два театра – драматический и кукольный, в котором у тамошнего Петрушки на штанах заплатки ставить некуда…

Тут он оборвал себя, поняв, что опять, вероятно, сказал лишнее.

И потому, как будто в чем-то оправдываясь, стал рассказывать, что в Интернете он нашел не только описание Озерска (бывшего Челябинска-40), но и других деталей миссии к Плутону.

Так, говорил Мотя, оказалось, что на ракету-носитель «Атлас-V» будут установлены российские двигатели РД-180, которые соберут на НПО «Энергомаш» в Химках, буквально «в двух шагах» от их дома в Крылатском всего за 16 месяцев. И стоить каждый двигатель будет лишь 10 миллионов долларов, что эти двигатели разгонят станцию до 16 километров в секунду, и потому аппарат до Луны долетит всего за 9 часов, а до Юпитера – за 13 месяцев, что Юпитер ускорит его до 21 километра в секунду.

Катя прервала его и, улыбнувшись, сказала:

– А о том, что в Кыштыме воняет сернистым газом, а у тамошней куклы Петрушки рваные штаны, тебе, конечно, рассказывали еще в младшей группе Димонского детсада. Ладно, Штирлиц, мы с Камо внимаем каждому твоему слову и верим, что в успехе проекта Стерна будет и твоя лепта.

И, поскольку это было сказано искренне, Катина вера ее не обманула…

Глава VIII

Тайны Лонга

Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось

слышать голос, называющий вас по имени…

Признаюсь, мне всегда был страшен этот

таинственный зов… День обыкновенно в это время

был ясный и солнечный…но, признаюсь,

если бы ночь самая бешеная и бурная,

со всем адом стихий, настигла

меня одного среди непроходимого леса,

я бы не так испугался ее,

как этой ужасной тишины среди безоблачного дня…

Н.В. Гоголь

Когда Катя предрекала, что Мотя внесет свою лепту в осуществление проекта Стерна, она не знала, что как раз лепту он уже внес. А, точнее, целых пять лепт, что в 2,5 раза больше библейского вдовьего дара!

Дело в том, что перед отъездом из Греции Мотя зашел в нумизматический магазин и купил подарок для Стерна – маленькую монету в пять лепт 1912 года с дыркой посередине и изображением совы. А сова, как известно, олицетворяет мудрость, и чеканилась на греческих монетах еще с античного периода.

Монета была выбрана не случайно. Рассматривая витрину, Мотя вспомнил, как Катя рассказывала ему о том, что в 1912 году русский режиссер Владислав Старевич на студии Ханжонкова снял документальный фильм (покадровая съемка!) о развитии головастика. И в голове у Моти, когда он увидел сову и цифры года и вспомнил Катин рассказ, возникла цепочка образов, в которых развитие технического прогресса обогащает мудрость познания окружающего мира…

Когда на одном из первых обсуждений проекта была утверждена схема полета с пролетной траекторией мимо Плутона и безвозвратным уходом зонда в межзвездное пространство, Мотя сказал Стерну, что по греческому обычаю всякий, покидающий этот мир безвозвратно, должен иметь при себе мелкую монету, чтобы заплатить Харону за помощь в пересечении границы вечности. И подарил пять лепт.

Было решено, что эта монета будет размещена на зонде. Стерн сказал, что как всякий законопослушный американец он ответственно относится ко всем своим финансовым обязательствам, даже если это обязательства перед мифологическими персонажами. Зонд – его детище, и он должен проводить его в дальний путь как положено. И добавил, что надеется – в данном случае это поможет получше рассмотреть лицо Харона, когда зонд приблизится к нему, и Харон обратится за своей законной платой.

Но монета – это вклад «материальный». А Катя, конечно, имела в виду творческие результаты. Мотя работал над поставленной задачей основательно и в первую очередь попытался рассмотреть ономастический изоморфизм. То есть, он хотел понять, как соответствуют друг другу имена, наименования и описания мест в греческой мифологии и названия объектов системы Плутона.

Он уже прочел массу статей и книг по истории и культуре Древней Греции. Но корпус источников по этой теме столь обширен, что неудивительно – он еще многого не знал.

Но одно он знал точно – главным объектом его исследования будет «Дафнис и Хлоя» Лонга. То, что его встреча с Катей и фантастическая трансформация Камо не были «случайно» связаны с этим текстом, не вызывало у него и тени сомнения. Да и спасительная для его психики работа над переводом в американском кампусе лишний раз подтверждала таинственность определяющей роли «Дафниса и Хлои» в его судьбе.

А «формально» Мотя объяснял свой выбор тем, что это был единственный объемный и полностью сохранившийся текст античного буколического романа. Время его создания – II в. н. э. – соответствовало завершению формирования корпуса древнегреческих мифов и, следовательно, обеспечивало полноту фольклорных источников – песен пастухов. А характерное для буколического романа «отвлеченное действие на фоне абстрактного пейзажа», ярче всего проявляло именно структурные формы отображаемого мира, что и требовалось для изоморфических сопоставлений с реальностью.

Прежде всего следовало произвести отождествление «географических объектов» и героев романа с мифическими персонажами и реальными астрономическими объектами.

Так он отождествил остров Лесбос с мифологической ойкуменой и реальной Солнечной системой. И уже в первых строках романа проявился главный объект исследований миссии Стерна. Это была «роща, нимфам посвященная». Роща находилась на границе Лесбоса и бескрайнего моря, состояла из множества отдельных деревьев разного размера и, в то же время, была целостным образованием. И Мотя в физической реальности сопоставил ей пояс Койпера – недавно открытый пояс астероидов за орбитой Нептуна на границе Солнечной системы.

И в соответствии с такой трактовкой он скоро нашел и упоминание о зонде Стерна – станции «Новые Горизонты». В романе говорилось о том, что «множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда», т. е. в рощу (или в пояс Койпера, в понимании Моти). Эти «приходящие люди», конечно же, были те новые объекты, которые регулярно открывали в поясе Койпера астрономы, а станция «Новые Горизонты» сегодня овеществляла собой образ приходящего издалека «чужестранца».

Конечно, всякое отождествление имеет свои границы – и временные, и сущностные. Разные объекты могут быть очень схожими «здесь и сейчас» в одном и совершенно различными «там и тогда» – в другом. Так, заяц, спасаясь от собаки, может проявлять чудеса лисьей хитрости, но не имеет с ней ничего общего, наслаждаясь капустным листом.

И, зная об этом, Мотя ничуть не удивился, когда в образе старика Филета разглядел Солнце. «Одной только песней своею управлял я стадом большим быков», – говорит Филет, и Мотя понимает, что речь здесь идет об управлении движением огромного «стада» объектов Солнечной системы. Но этот образ богаче, чем кажется на первый взгляд. Управление Филетом-Солнцем осуществляется не «силой», а именно песней, которая, как лейтмотив, содержит в себе и гравитационную силу, но не только ее!

В этой песне есть и магнитные, и световые и даже акустические мелодические фразы. И в последнее время акустика планет и звезд стала все больше привлекать внимание астрономов. От холодного, ровного, водопадного шума в атмосфере Титана до симфонии тибетских мотивов и фантазий «а-ля Имма Сумак» венгерского астронома Золтана Колача, познакомившего нас с акустикой переменных звезд.

И Филет демонстрирует эти мелодии музыки сфер: «И казалось, будто слышишь разом поющих несколько флейт: так звучно играла свирель. Понемногу силу снижая, он перешел к напевам понежнее. С великим искусством он показал, как следует стадо пасти под разный напев…»

Обо всем этом он писал Стерну и обсуждал с ним стратегию дальнейшего анализа романа.

Но было в его работе и то, о чем он не говорил никому. Он был потрясен тем, что текст «Дафниса и Хлои» однозначно подтверждал правило фрактального подобия квантовой истории по отношению к ним с Катей.

Первый раз он подумал об этом, когда встретил в тексте имя Доркона. Решив проверить, насколько часто встречается это имя, он нашел только, что Доркон был отцом некоей Бострихи, подозреваемой в краже денег в IV веке до н. э., Дорконом звали убитую в бою в 617 году лошадь персидского царя Хозроя, тогда же, в первой половине VII века, это имя встречается в книгах уроженца Египта Феофилакта Симокатта и, наконец, Дорконом называется современная российская фирма, производящая профессиональные системы орошения.

И вот имя, возникающее в истории с периодом в 1–2 тысячи лет, оказалось принадлежащим человеку, столь сильно повлиявшему на их судьбу! И описание поступков Доркона у Лонга поразительно напоминало то, свидетелем чего был сам Мотя в жизни…

Это значит, что Мотя нашел тот ген «универсумного генетического кода», который оказался общим для ветви мультиверса «Дафниса и Хлои» и сегодняшней реальности Кати и Моти!

И Мотя, конечно же, быстро определил, кто из персонажей романа соответствует Плутону и Харону. Его анализ показал, что оба определяются вполне однозначно.

Плутон в тексте представлен Дионисофаном, владельцем той «рощи», которая, как уже понял Мотя, являлась отражением пояса Койпера. И было сказано о нем: «Был он богат, как немногие, и благороден душой, как никто». Что касается богатств, то это очевидно – пояс Койпера содержит их во множестве и во всех смыслах – и материальные, в виде вещества многочисленных своих объектов, и интеллектуальные – загадки происхождения, структуры и взаимодействий этих тел.

А вот благородство его души Мотя обнаружил в том, как Дионисофан-Плутон приобрел главного своего спутника – Харона. Согласно тексту, Дионисофан собрал на пир всех самых богатых своих сограждан (наиболее массивные объекты пояса Койпера, говоря современным астрономическим языком) и по тому, кто согласился считать своими «браслеты чистого золота» выбрал себе спутника. «Никто не признал их, только Мегакл, возлежавший на верхнем конце стола, – ибо был он стар…»

Браслеты из чистого золота – это метафора тесной связи. А расстояние между Плутоном и Хароном – всего 20 тысяч километров – значение уникально малое для планет и их спутников в Солнечной системе.

И очень важным является указание на «старость» Мегакла-Харона. Оно подтвердилось, когда было установлено, что Плутон и Харон имеют совершенно различный химический состав и не могут представлять собой результат распада когда-то единого небесного тела. Харон, прежде чем стать спутником Плутона, прожил свою, долгую и своеобразную жизнь…

После этого Моте стало ясно, что обнаруженный им изоморфизм требует, чтобы у Плутона и Харона были и еще спутники. По меньшей мере, два – Дафнис и Хлоя, их дети. И он сообщил об этом Стерну.

Стерн отнесся к этому предсказанию очень серьезно и сумел убедить руководство НАСА провести специальный поиск новых спутников Плутона с помощью орбитального телескопа имени Хаббла.

И каково же было Мотино торжество, когда на лентах информационных агентств появилось сообщение пресс-службы НАСА: «В ходе наблюдений за девятой планетой Солнечной системы Плутоном с помощью космического телескопа Хаббл, исследователи получили информацию, что Плутон может иметь не один, а три спутника».

Так сбылось предсказание Кати о Мотиной «лепте» в проекте Стерна…

Но эта лепта оказалась последней – больше Мотя на связь со Стерном не выходил. Это не было следствием его «творческого кризиса».

Конечно, иногда, в неизбежные у всякого моменты тягостных сомнений, Мотя думал о том, что он слишком оптимистично подходил к возможности найти еще что-то новое в уже почти выученном наизусть тексте.

Раз в сто лет, говорят, расцветает столетник-алоэ,

Мы, скорее всего, никогда не увидим цветы.

И блуждают в ночи одинокие Дафнис и Хлоя,

И вовеки не вырваться им из слепой темноты.

Эти строчки Люче вспоминались ему в такие минуты. Но, памятуя о том, что уныние – это смертный грех, Мотя преодолевал себя и снова брался за работу.

А прервал он контакт после того, как побывал по приглашению в той «конторе», которая когда-то так вовремя «подала ему руку помощи» и… подвесила его судьбу на ниточку, которую могла обрезать в любой момент.

Когда Мотя приехал по вызову, ему разъяснили, что его, Мотино, участие в проекте Стерна теперь «не соответствует изменившимся приоритетам» и что поэтому «есть мнение» – общение со Стерном целесообразно прекратить. Это общение, конечно, не преступление, просто сегодня оно «несвоевременно». Разумеется, решать должен был сам Мотя, «у нас демократическая страна», но… «Да, кстати, – улыбнулся Моте вежливый собеседник, – из достоверных источников стало известно, что сумма на вашем счете в Сбербанке сократилась в десять раз. Вероятно, операционистка нажала не ту клавишу. Это, конечно, техническая ошибка, но исправить ее трудно…»

Мотя согласился с тем, что время теперь другое и он немедленно учтет «имеющееся мнение». А ошибку в Сбербанке, конечно же, исправят – Мотя был уверен, что там работают профессионалы, чувствующие пульс времени и знакомые с «самыми последними мнениями» на этот счет…

Все это было высказано (и выслушано!) весьма «корректно» и с приличествующим ситуации постным выражением лиц собеседников.

А в голове у Моти пульсировали строчки недавно открытого им для себя поэта Владимира Строчкова:

Скажем, Дафнис и Хлоя, как дафнии в хлорке,

какой пятилетку —

и пяти минут не протянут на здешнем скотском дворе.

Но, разумеется, эта яркая и злая экспрессия надежно изолировалась от визави маской простоватого, но понятливого конформиста, которую натянул на себя Мотя…

Маска оказалась очень неприятной. Но выглядела вполне естественно. Мотя после этой «беседы» еще не раз мысленно возвращался к анализу своего поведения, и уж самому-то себе солгать не мог – эта позорная маска потому была принята в «конторе» за его истинное лицо, что ее характер соответствовал чему-то у него внутри. Чему-то такому, что было противно его разуму, но реально жило в подсознании. И это означало, что в том, найденном им в «Дафнисе и Хлое», гене «универсумного генетического кода», должно было быть заложено это «противное разуму» нечто.

И он нашел его! Помог ему в этом классик – Фридрих Энгельс. В работе, которую в России знал всякий интеллигент в возрасте старше Христа (она просто входила в обязательный курс марксистско-ленинской философии), но которую Мотя прочитал лишь в ходе своих исследований – «Происхождение семьи, частной собственности и государства» – Мотя нашел объяснение своего морального изъяна.

«Любовные отношения в современном смысле имеют место в древности лишь вне официального общества Пастухи, любовные радости и страдания которых нам воспевают Феокрит и Мосх, Дафнис и Хлоя Лонга, – это исключительно рабы, не принимающие участия в делах государства, в жизненной сфере свободного гражданина».

Так вот в чем дело! Были, оказывается, в подсознании Моти «латентные гены» рабской психологии. И иногда они «играли». Осознав это, Мотя уже вполне целенаправленно «выдавливал из себя» эти капли рабства. И, в первую очередь, делал это в своей работе.

Вынужденно прекратив общение со Стерном, Мотя, разумеется, не прекратил ее. Он надеялся, что его предсказание двух новых спутников Плутона – не последнее открытие эвереттического изоморфизма в тексте великого романа.

В процессе исследования Мотя, к своему удовольствию, убедился в том, что его предположение о фрактальном характере структуры этого текста отнюдь не было оригинальным! Вот что он обнаружил в книге Иоганна Петера Эккермана, литературного секретаря великого Гете.

В записи от 9 марта 1831 года Эккерман приводит такое высказывание великого поэта: «Вы, наверно, знаете: Курье нашел во Флорентийской библиотеке рукопись с одним из центральных мест “Дафниса и Хлои”, отсутствовавшим в прежних изданиях. Должен признаться, что я всегда читал это произведение в неполном виде и восторгался им, не чувствуя и не замечая, что подлинная его вершина отсутствует. Но это тем более свидетельствует о его совершенстве: наличествующее настолько удовлетворяет нас, что о недостающем и не догадываешься».

То, что Гете так тонко почувствовал и определил фрактальность – «наличествующее настолько удовлетворяет нас, что о недостающем и не догадываешься» – совершенно не удивило Мотю. Такой знаток и ценитель готики, как Гете, не мог ее не почувствовать. Ведь готика пронизана фрактальностью. Заинтриговало Мотю то, какой же эпизод отсутствовал в тексте до находки Курье во Флорентийской библиотеке?

И он с особым вниманием перебирал их один за другим. И обратил внимание на подмеченную Гете «многоцентровость» текста. Гете ведь отнюдь не случайно сказал, что Курье обнаружил один из центральных эпизодов. И Мотя находил все новые и новые «центры», имеющие отношение к его главному интересу.

Так, он был уверен, что не является случайным и рассказ Филета-Солнца о своей юношеской любви – «И сам я был молод и любил Амариллис». Амариллис была холодна к Филету и, как он говорил, «Я свирели свои разбивал за то, что коров моих они чаруют, а Амариллис ко мне не влекут». Мотя считал, что эти образы вскрывают наличие на периферии Солнечной системы холодной звезды, «бурого карлика», которая столь далека от Солнца, что «почти не слышит» его «призывной свирели». Но не надеялся, что зонд Стерна сможет ее обнаружить. В поясе Койпера не могло быть столь массивных объектов – их давно обнаружили бы или непосредственно, или по их влиянию на другие тела, а когда зонд достигнет облака Оорта, он будет уже вряд ли работоспособен, даже несмотря на российский плутоний. Так что как открыть Амариллис, Мотя не знал.

Однажды Мотя нашел стихотворение Андрея Ходановича, которое тут же прочел Камо:

Париж. Версаль. Холодный мрамор статуй.

Извечный праздник Дафнисов и Хлой.

Насмешливый коварный соглядатай

с погибельной безжалостной стрелой.

Мотя сказал шутя, что автор несколько поверхностно представляет себе нравы Версаля тех времен, когда там устанавливались античные статуи. Там, скорее, творился другой праздник – «Сатиры и нимфы». И, как сказано о них в энциклопедии, «хитрые, задиристые и похотливые, сатиры резвились в лесах, гонялись за нимфами и менадами, устраивали злые каверзы людям». И как раз Эроса «с погибельной безжалостной стрелой» там можно было встретить крайне редко: похоть и любовь вещи разные.

Но Камо неожиданно серьезно отреагировал на слова Моти, и у них завязался долгий разговор. Как всегда, когда Камо хотел сообщить что-то необычное, это требовало большого внимания со стороны собеседника. Но этот разговор, как потом не раз вспоминал Мотя, стоил затраченных усилий и времени.

Именно тогда и были «высказаны» важные соображения Камо, который активно помогал Моте в его работе. Так, оказалось, что Камо считал: за «обязанностями» Эроса возбуждать чувственность скрывается функция творения первосущности, материи, а ее бог-творец Эрос – это и есть то самое скалярное поле, которое, по теории Линде, породило огромное древо «наших» ветвей мультиверса. Не зря Эрос говорит у Лонга: «И я вовсе не мальчик, и если я мальчиком с виду кажусь, то на самом деле я Кроноса старше и всех его веков».

Стихотворение Ходановича Мотя нашел, осуществляя поиски «генетического материала», попавшего из романа Лонга в творческие продукты других авторов. Так, очень любопытными оказались и перевод В.Я. Брюсова, и вариант оригинальной комедии «Дафнис и Хлоя» артиллерийского офицера времен Первой мировой войны Павла Муратова, и роман Ю. Нагибина «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя». Все это еще и еще раз подтверждало Моте справедливость его оценки фрактального потенциала текста и обогащало понимание первоисточника новыми красками.

Мотя пока не рассматривал явно болезненно-порнографических реплик романа Лонга. Но не потому, что не видел научной ценности такого рассмотрения. Просто эта работа была лично ему неприятна, и он откладывал ее «на потом», благо и без этого материалов хватало.

Вот, например, оказалось, что православная церковь, несколько стыдливо дистанцируясь от демонстрации своего интереса к этому языческому первоисточнику, тем не менее, не открещивалась от него. И Мотя нашел такое тому подтверждение: «Ректор Саранского православного духовного училища протоиерей Александр Пелин выступил одним из соучредителей художественного проекта “Саранск – Санкт-Петербург. Традиции русского авангарда в творческой группе “Кочевье””… В рамках мероприятия состоялась презентация художественного альбома “Дафнис и Хлоя”, куда вошла буколическая поэзия саранского протоиерея Виктора Зимина. По словам о. Виктора, цикл лапидарных стихов на темы романа античного автора Лонга был создан в студенческие годы более 20 лет назад, еще до принятия им священного сана».

Вспоминая время от времени свое последнее посещение «конторы», Мотя, конечно, огорчался невозможностью после этого творческого общения со Стерном, ему явно не хватало понимающего собеседника, хотя утешал он себя тем, что благополучный финал истории о Дафнисе и Хлое гарантирует благополучие их с Катей любви. Ведь Дафнис и Хлоя в книге Лонга – это Мотя и Катя «здесь и сейчас».

Но, вполне точно определившись «в личном плане», ни Мотя, ни Камо, так и не решили «загадку Курье» – как оказалось, они не нашли в тексте эпизода, самого важного для понимания космических последствий их собственных судеб.

Может быть, и по причине своей изоляции от научного сообщества – оно уже начинало приобретать черты мультисоциума, и две отдельные клетки не могли полноценно функционировать вне организма…

Глава IX

Старт в бессмертие

– Как можно такою позднею порою

отправляться в такую дальнюю дорогу!

Н.В. Гоголь

Несколько лет ничего внешне приметного не происходило с Катей и Мотей. Как и было им обещано, через четыре года Моте выдали заграничный паспорт, и они с Катей и Камо раз в год на месяц ездили в Грецию, на Лесбос. И Катя, и Мотя очень любили эти поездки.

Каждый раз, вернувшись в Москву, они вспоминали, как сразу после приезда, «едва стряхнув дорожную пыль», они шли осматривать свой «огород». И как они сидели за врытым в землю столом, тем самым, за которым их познакомил Доркон, на котором, под жасминовым кустом, был заварен чай и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, как были выложены баранки, привезенный из России свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. (Последнее – специально для Камо)… Но месяц пролетал быстро, и они снова возвращались в «болото быта».

Пушкин обозначил такое времяпрепровождение так: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу». Хотя, конечно, ни Мотя не был стариком, ни Катя, тем более, не походила на старуху, но в этой формуле поэта важны не факты, а ритм.

Мотины штудии, Катины хлопоты – все это слилось в монотонный бытовой поток, который годами нес их по руслу жизни. Конечно, всякое бывало, Мотя хорошо помнил, что и у Дафниса с Хлоей «двоякою песнью пела свирель, то войну, то мир возвещая». Но какие бы облачка ни набегали порой на их семейную жизнь, все же «они наслаждались друг другом» и были счастливы…

… В тот год случились лютые даже для России морозы, и Катя несколько дней провела дома: в московских школах уроки были отменены. Невесело ей было. Да и обстановка на работе стала тяжелая – чем-то не угодил начальству директор их лицея Бриаксис и на него нахлынули разные проверки и инспекции. Поговаривали о закрытии лицея и увольнении всех преподавателей.

Она пыталась поговорить об этом с Мотей, но он слушал ее рассеянно и будто вовсе не замечал, что творилось вокруг – дома было тепло, а Мотя был погружен в какую-то непонятную работу.

И вот однажды ей не спалось. Уже под утро, почти на рассвете, она тихонько пришла в комнату Моти. А он, как частенько бывало, еще работал. Катя молча села у него за спиной.

Мотя оторвал взгляд от монитора и посмотрел в окно. Ночное московское небо было почти ясным – редкие облака вовсе не скрывали величественности бездонной глубины, а сами казались небесными объектами, столь же далекими и вечными, как и крупные зимние звезды. Ему в лицо смотрела бородатая голова Саггитариуса, в точности соответствующая его изображению у Гевелия, а вот лук и стрела скрывались небольшим облаком.

За спиной послышался ласковый скулеж и столь же ласковая скороговорка Кати:

– Эх, ты, бяка-соб-бака!.. Песий морд усатый-бородатый!.. Да-а!.. Вот такой – бородастый и рыкастый, когда гулять хочешь, а Мотя от компьютера оторваться не может… Ой! Хватит!.. Да не лижись ты! Все лицо обслюнявил!.. Ну, все, перестань! И убери когти – халат порвешь! Хватит, я сказала… А то и вправду рассержусь!

Мотя обернулся. На кровати, свесив ноги на пол, сидела Катя, а Камо валялся на прикроватном коврике и пытался лизнуть ей пятку, одновременно раскрывая пузо, которое нужно было чесать другой ногой. Катя решительно оттолкнула льнущего к ней Камо и сказала, обращаясь к Моте:

– А ведь и вправду, подумай…

Тут она перевела взгляд на Камо и нарочито строго сказала:

– А ты не слушай, не для тебя я сейчас говорю!

И, снова обращаясь к Моте, продолжила:

– Вот живет он с нами только несколько лет, а кажется, что знала и любила его всю жизнь. А ведь как я в детстве боялась собак! Но теперь все они сливаются в одну милую, любимую и преданную морду, которая своими клыками, глазами, ушами и усами не только не страшна, но вызывает какую-то невыразимую нежность и страх… Страх от возможной потери сама не знаю чего.

Катя взглянула на Камо, и лукаво добавила:

– Но ты ведь не Лайка, а зонд Стерна – не Второй спутник, да и тебя никто не пустит в Америку. Так что и не мечтай полететь к Плутону!

Камо только вздохнул с сожалением, а Мотя посмотрел на Катю с той нежностью, которая вдруг иногда как будто беспричинно захлестывала его и которую нельзя было выразить словами – они мгновенно обесцвечивали чувство… Он дождался, пока эмоции успокоились, и сказал, нарочито медленно и чуть равнодушно:

– Я вот тут нашел на одном сайте историю… Это в дневнике Живого Журнала – очень личное, но почему-то выставлено на всеобщее обозрение. И, мне думается, происходит от того же фрактального гена, что и наш с тобой. Вот послушай.

Мотя надел очки и начал читать с экрана: «Это только кажется, что ты есть тот, кто в детстве боялся собак и мечтал о возможности в любой момент залезть в банку с вареньем… Тот мальчишка, который впервые поцеловал тебя в полутемном подъезде, и та девчонка, которая ждала этого поцелуя несколько лет, остались там и тогда, где и когда батон стоил 13 копеек, в соседнем подъезде жила злющая овчарка, в стране не было секса, а партия учила, что газы при нагревании расширяются… Здесь и сейчас мы оба совершенно другие, и абсолютно непонятно, почему вообще существует это понятие “мы”… Давно развеялись по миру все атомы тех губ, которые тогда подарили “нам” это незабываемое ощущение первой близости, давно варенье стоит на полке в кладовой годами, ожидая, что кто-нибудь польстится на его чудесный вкус, а “мы” все так же смотрим друг другу в глаза и понимаем – хотя мир вокруг совсем не тот, в который мы вошли, и “пустота” пришедшего в него сознания поглотила массу информации, называемой “жизненным опытом”, но осталась она все той же пустотой, и все так же взгляд в глаза мгновенно говорит нам друг о друге больше, чем любые “дозволенные речи”… Так кто же “мы” и что “вокруг”?..»

Мотя замолчал и посмотрел на Катю.

Катя выслушала этот монолог в задумчивой рассеянности – она знала, что Мотя иногда склонен к красивым, но непонятным высказываниям. Она даже гордилась тем, что подобные монологи были обращены именно к ней (многие ли женщины слышали такое не с телеэкрана и динамиков аудиокниг, а от своих мужей?), но давно к этому привыкла и не пыталась понять Мотины слова логически. Катя воспринимала их как музыку, улавливая эмоциональную мелодию столь же легко, как легко угадывала смысл музыки Вивальди или Свиридова.

Поскольку Катя молчала, Мотя снова обратился к экрану и через минуту сказал:

– А вот и для тебя, Камо, подарок! Только вряд ли ты его скоро получишь; нет у тебя в ветеринарном паспорте украинской визы, а без нее тебя в Киев не впустят!

Камо с недоумением посмотрел на Мотю – что это за причуды?

Но Мотя прочитал: «Национальный банк Украины… вводит в обращение с 4 января 2006 года памятную монету “Год Собаки” номиналом 5 гривен, посвященную году Собаки, одного из животных восточного календаря, который основан на 12-летнем цикле Юпитера». И монетка-то не простая! Вот, смотри: «Монета изготовлена из серебра 925 пробы, ее масса – 15,55 грамма, диаметр – 33,0 миллиметра, тираж – 12 тысяч штук».

Мотя посмотрел на Камо оценивающе, прочитал: «На реверсе монеты изображена собака в окружении стилизованного растительного орнамента» и провозгласил:

– Ну, прямо вылитый твой портрет на вилле Доркона!

Катя улыбнулась и почесала Камо за ухом:

– А что, Камо, и вправду – не сбегать ли тебе в Киев да не притащить ли оттуда килограмма полтора этой «мелочи»? Глядишь, и обеспечишь нам с Мотей спокойную старость… Только я тебя не пущу – не верю я в украинскую халяву. Также как и в русскую, и в еврейскую, и в американскую… За одну такую монетку сдерут там с тебя три шкуры, а мне что останется? Что я тогда чесать и гладить вот так буду?..

Камо с удовольствием подставлял бока под ласковые Катины руки.

Но Катя, потрепав его по голове, сказала:

– Хватит, хватит, ненасытный пес… Все, иди спать…

Камо, немного еще поелозив на спине, понял, что чесание и игра и вправду закончились, тихонько прошел в свой угол и лег на подстилку, положив на подушку голову и подсунув под нее передние лапы, повторив позу «младенца в утробе».

И Катя встала, потянулась, и сказала, отвечая Моте на его монолог:

– Ну, это все-таки философия, а в реальной жизни гораздо важнее понимать не то, «что есть мы и что есть мир», а что и как нужно сделать сегодня, чтобы завтра этот мир не подсунул нам болезненное одиночество в нищей старости, когда ждешь только одного… В «серебряном веке» русской поэзии жила такая поэтесса, Черубина де Габриак. Она это чувствовала тонко:

Он подошел к постели

И улыбнулся: «Ну, что ж,

У нас зацвели асфодели,

А ты все еще здесь живешь?

Когда ж соберешься в гости

Надолго к нам?..»

И флейту свою из кости

К моим приложил губам.

Губы мои побледнели

С этого самого дня.

Только бы там асфодели

Не отцвели без меня!

Она не стала объяснять что-то подробнее – видела, что Мотя «витает в облаках» и все равно не поймет ее. А потому просто добавила:

– И последнее разумное сегодняшнее мое действие будет простым и ясным – я иду спать. И ты не засиживайся: Камо утром не даст тебе поваляться в постели, а высыпаться «здесь и сейчас» у нас должны все – иначе кто завтра с энтузиазмом сходит в магазин за картошкой и вымоет после обеда посуду?..

Конечно, последний вопрос был сугубо риторическим, поскольку никакого энтузиазма проявлять было вовсе не нужно – мешок с картошкой стоял в лоджии, а нажать кнопку посудомоечной машины Моте не составляло труда даже тогда, когда он, увлеченный очередной своей работой, путал банки с солью и сахарным песком, заваривая себе очередную чашку кофе.

Другое дело, что на завтра был назначен старт зонда, и нужно было быть свежим в то время, когда обычно у Моти наступал первый пик сонливости – около девяти часов вечера. Его личная кривая тяги ко сну в соответствии с распределением Менделя имела три пика – в девять вечера, в три часа ночи (абсолютный максимум) и в девять утра, когда его, как правило, начинал теребить Камо, жаждавший глотнуть свежего воздуха.

Так бывало обычно. Но, конечно, 19 января 2006 года, когда с мыса Канаверал со стартового комплекса номер 41 космического центра имени Кеннеди в 22 часа по московскому времени, после нескольких нервирующих задержек, все-таки успешно стартовал зонд «Новые Горизонты» к Плутону, Мотя не выглядел «сонной мухой».

Он следил за стартом по трансляции в Интернете. В Калифорнии было ясно и солнечно, и только небольшие облачка оживляли голубизну неба. Но это «оживление» стоило ожидавшим старта нескольких томительных минут – запуск должен был происходить при двухкилометровой прямой видимости взлетающей ракеты, так что пришлось дождаться настоящего голубого окна прямо над головой.

И когда, наконец, 60-метровая ракета «Атлас-V» при нарастающем рокоте двигателей, выбросив горизонтальные облака дыма, оторвалась от Земли, Камо восторженно взвизгнул, а Мотя и сам невольно приподнялся, как бы пытаясь ей помочь.

Разумеется, никакой помощи ей не было нужно. Она была способна доставить на орбиту 20 тонн, а зонд был в 40 раз легче. И вся ее мощь была направлена на небывалый разгон этого зонда.

И разгон начался – ракета «встала» на все удлиняющийся шлейф дыма, выбрасываемого пятью твердотопливными «бустерами», помогавшими на первых порах четырем российским РД-180. Все вместе они и построили за сто секунд работы шлейфовую колонну, пробившую облака. Потом, красиво освободившись от «сделавших свое дело» бустеров – их отход от корпуса ракеты для зрителей выглядел как фантастическая мультипликация, нарисовавшая на экране неба прощальный цветок, – ракета превратилась в яркую звезду и растворилась в голубизне калифорнийского неба…

И через три минуты ракета была на высоте 80 километров. Ее скорость равнялась уже 3 километрам в секунду! В этот момент перегрузка достигла пятикратной величины, и каждый «лишний» килограмм «съедал» мощность двигателей и замедлял рост скорости. Для облегчения конструкции в начале четвертой минуты полета был сброшен головной обтекатель, поскольку основная толща атмосферы была уже позади.

Через 4 минуты 38 секунд с облегчением выдохнули представители НПО «Энергомаш», присутствовавшие на старте – отделилась первая ступень с блестяще отработавшими российскими двигателями, которые разогнали аппарат до скорости более чем 5 километров в секунду!

Но самым эмоциональным впечатлением от старта стала для Моти вовсе не техническая грандиозность события, не завораживающая красота зрелища, а тот тон, которым его комментировали. Это был не надрывный тон спортивного комментатора с финала чемпионата мира по футболу, а просто спокойный, абсолютно будничный тон диктора, сообщающего прогноз погоды на завтра. Оказалось, что такой контраст тона и смысла и был самым изящным украшением происходящего.

О дальнейших событиях, которые, естественно, не могли быть увиденными ни телекамерами, ни, тем более, «воочию», Мотя узнал из репортажа научного обозревателя Радио «Свобода» Александра Сергеева.

«Далее в работу включилась вторая ступень – разгонный блок RL10 (“Центавр”). За 5,5 минут скорость была доведена до 8 км/с, и аппарат вышел на низкую околоземную, так называемую «парковочную», орбиту. После 20 минут ожидания на ней аппарат достиг нужной точки, и двигатели блока “Центавр” включились вновь, отработав 9,5 минут. Вслед за этим вторая ступень отделилась, и прошла команда на зажигание третьей ступени STAR 48B – пакета из 48 твердотопливных двигателей. Их работа продолжалась всего 1,5 минуты и завершилась выведением аппарата на траекторию полета к Юпитеру».

Но все это Мотя узнал потом. А в тот вечер они с Катей открыли бутылку вина, и Мотя (так и не рассказавший до сих пор Кате об открытии «гена их судьбы» в «Дафнисе и Хлое») произнес тост за успешный старт и за то, чтобы в ближайшие девять лет ничего не случилось с детищем Стерна и он достиг бы успеха. Неожиданно для Кати он закончил так:

– А нам за себя волноваться не нужно, поскольку что бы ни сделал Бриаксис, вождь метимнейский (а ныне начальник в лицее), Пан нас в обиду не даст!

Катя удивленно посмотрела на Мотю и хотела что-то спросить, но он не дал ей и слова произнести и добавил:

– Это из Лонга. А то, что Бриаксис – это второе совпадение вслед за Дорконом, я узнал только после твоего рассказа.

И, обняв Катю, шепнул, что будет любить, пока она его любит.

Никто не знает, что у них произошло дальше, разве только Юпитер, заглядывавший в окошко на рассвете с юго-восточной части горизонта из созвездия Стрельца… Или Плутон, соседствующий в это время на небе с Юпитером.

Но это вряд ли! Юпитер выходит на небосклон не для того, чтобы обращать внимание на смертных. Он предпочитает, чтобы они любовались его блеском, а Плутон в это время не по окнам смотрел, а разглядывал земного гонца – зонд Стерна, который, подобно Титиру («бросился мальчик бежать, как лань молодая») уже пересекал орбиту Луны.

Единственный, кто мог проявить внимание к Кате и Моте, был еще один сегодняшний гость Саггитариуса – Харон. Он-то как раз, восходя на небосвод вместе с Плутоном, привык разглядывать тех, кто пока еще находился в Ойкумене, на «живом» берегу Стикса, но кто, долго ли, коротко ли придется этого ждать, все равно принесет свой обол или лепту в его, Харона, бездонный сундук…

И вспомнился ему один из тех, кто совсем недавно переступил борт его лодки «в тепличном, асфоделевом раю, у Стикса, ойкумены на краю» эзотерический гений XX века, Даниил Андреев. О многом успели они побеседовать, пока неспешно греб Харон. И его стихи он вспомнил, те строки, которые как нельзя лучше соответствовали этому предрассветному мигу:

Светает… Свежеет… И рокот трамвайный

Уже долетел с голубых площадей.

Усни, – я мечтаю над нашею тайной —

Прекрасною тайной цветов и детей.

И кажется: никнет бесшумная хвоя, —

Листва ли коснулась ресниц на весу?

Быть может, блаженные Дафнис и Хлоя

Дремали вот так в первозданном лесу.

Но не стал Харон отвлекать Плутона своим наблюдением – внимание к зонду Стерна сейчас было важнее. Ведь был он не просто гонцом, но судьбоносным посланником!

Послесловие

Из материалов Научной конференции в Иерусалиме

Агела Вануну

Доклад «Исследование системы Плутона

как генетической реплики романа Лонга “Дафнис и Хлоя”».

Май 2043 года. Еврейский Университет в Иерусалиме.

Архив А. Эйнштейна.

Научная конференция по теме

«Эвереттическая астрология

как инструмент мысленного эксперимента

(к столетию письма Эйнштейна к Эверетту)».

Впечатляющие успехи, достигнутые в последние годы в изучении системы Плутона как с помощью новейших телескопических систем, так и космическими аппаратами серии «Новые Горизонты», позволили существенно продвинуться в понимании истории и эволюции Солнечной системы. Это, в свою очередь, открыло перспективы поиска новых объектов планетарного типа, в частности тех, орбиты которых лежат в плоскостях, перпендикулярных плоскости эклиптики.

Напомню вкратце историю и современное состояние вопроса. Сам Плутон был открыт К. Томбо в 1930 году. В 1978 году Дж. Кристи и Р. Харрингтон обнаружили самый большой его спутник Харон. В 2005 году А. Стерн, Г.Ф. Вивер и М.Ф. Бьюи открыли еще два спутника, теперь известные как Дафнис и Хлоя. Первоначально их назвали Никта и Гидра. Никта – богиня ночи и мать Харона, а Гидра – девятиглавое хтоническое чудовище, охраняющее вход в Аид. Эти названия появились потому, что в то время А. Стерн еще не был уверен в успехе научной работы моего отца в области эвереттической астрологии и не решился положить ее результаты в основание астрономической ономастики системы Плутона. К тому же, по непонятным для Стерна причинам, отец неожиданно прекратил общение с ним вскоре после открытия новых спутников Плутона.

Запущенный в 2006 году аппарат «Новые Горизонты-1» в 2015 году обнаружил еще 192 (!) гораздо более мелких (от 10-метровых ледяных глыб до тел диаметром 20–25 километров) спутников с весьма причудливыми характеристиками орбит. Они имеют самые различные наклонения к плоскости эклиптики, вплоть до перпендикулярных, а 37 из них даже двигаются попятно. Кроме того, с помощью разработанного американскими студентами прибора SDC, установленного на этом аппарате, было открыто два каменно-пылевых кольца вокруг центра масс Плутона и Харона, одно из которых (малое внутреннее) лежит в плоскости эклиптики, а другое (большое внешнее) почти перпендикулярно ему.

Обнаружение этого кольца позволило предположить, что и в «Большой Солнечной системе» может быть что-то подобное, а, значит, есть шанс найти в этой плоскости и крупные планетоподобные тела, которые, подобно спутникам Сатурна Прометею и Пандоре, являются «пастухами» этих колец.

Полученные результаты потребовали более детальных наблюдений и в 2018 году к Плутону были направлены два новых аппарата. Точнее, один, но состоящий из двух частей – второй аппарат был состыкован с основным и отделялся от него за неделю до начала активной работы. В это время и в перигелии-то весьма незначительная атмосфера Плутона практически полностью вымерзла. Это позволило спланировать весьма сложный и тонкий маневр очень тесного (порядка 10 километров) сближения аппарата с Плутоном и с Хароном (до 2 километров) для того, чтобы в их гравитационных полях погасить скорость и стать долговременным спутником.

На аппарате была установлена новейшая система связи, использующая оптический лазер. Впервые она была испытана еще в начале века, в 2005 году, когда оптический лазерный сигнал был получен с расстояния 24 миллиона километров. Вот что сообщалось тогда о причинах этого эксперимента. «Обычно связь с космическими аппаратами поддерживается в микроволновом диапазоне радиоволн, но их недостаток заключается в невозможности формирования достаточно узконаправленного излучения. Вследствие этого энергия радиоволн при распространении теряется, и уменьшается пропускная способность канала связи». Эксперимент прошел успешно, и после того, как была разработана система приема сверхслабого оптического сигнала с помощью гигантских пленочных зеркал на околоземных орбитах, систему стали использовать и для дальней связи в тех случаях, когда нужно было быстро принять большой объем информации.

В данном случае это было необходимо для точного измерения параметров орбит многочисленного семейства спутников Плутона, поскольку по результатам аппарата «Новые Горизонты-1», исследовавшего систему с пролетной траектории, точных данных получить не удалось, а особенности орбит спутников были чрезвычайно интересны – предварительные расчеты показали, что вся система находится в гравитационно-неустойчивом состоянии. И в данном случае оказывается важным влияние даже космологического расширения! Основной эффект влияния космологической постоянной на эволюцию орбит в первом приближении прямо зависит от величины этой постоянной. Эффект значителен для маломассивных систем на широких орбитах, а уж солнечные орбиты ничтожных по массе спутников Плутона куда как широки!

Второй аппарат являлся служебным модулем – фактически, это был очень мощный компьютер, который выполнял на месте навигационные расчеты и позволял выполнить маневры с заданной точностью. Ведь управлять с Земли на таких расстояниях (многочасовая задержка управляющего сигнала) просто невозможно.

На главном аппарате были и тормозные двигатели, мощности которых было все-таки недостаточно, чтобы погасить остаточную скорость без гравитационного маневра, хотя для ее снижения и был выбран длинный путь в семнадцать лет («Новые Горизонты-1» с помощью Юпитера добрались за девять). Медленнее лететь было просто невозможно главным образом потому, что за столь долгое время значительно снижается надежность всех систем аппарата, да и изотопный источник энергии заметно теряет в мощности.

В 2035 году «Новые Горизонты-2» с помощью «наводчика» «Камо» (его называли еще «Dog brains» – «Собачьи мозги», в честь Камо – первой разумной собаки, которая «хорошо соображала, но не умела говорить», а космический аппарат «Камо» не передавал на Землю никакой информации) блестяще справился с поставленной задачей. Он стал первым искусственным спутником Плутона-Харона и за полтора года своей работы передал совершенно уникальную информацию об орбитах всех спутников.

И вот тут и обнаружилось, что не только сама эта система уникальна, но уникальным по своему влиянию на ее эволюцию оказался первый визит в это семейство небесных тел аппарата «Новые Горизонты-1».

В результате детальных расчетов выяснилось, что в 2015 году, когда к системе приближался аппарат «Новые Горизонты-1» (массой всего 478 килограммов!), она находилась в критическом состоянии и была близка к непредсказуемому распаду и разлету всего этого семейства тел по различным направлениям.

Но это критическое состояние включает в себя и один чрезвычайно редкий вариант исхода. В этом случае происходит такая перестройка структуры, что все тела попадают в своего рода «гравитационные ловушки». Это области пространства, аналогичные точкам либрации в задаче трех тел, то есть точки, где совместное действие всех тяготеющих центров уравновешивает усилия друг друга, и тело, попавшее в такую точку, оказывается на стабильной орбите.

Возникновение таких точек возможно, если только распределение скоростей подчиняется закону Менделя. А этот закон здесь работал, поскольку каменно-пылевые кольца обладали «памятью» – их структура зависела от предшествующих влияний, т. е. от их истории.

В системе Плутона возникла уникальная возможность возникновения «эффекта костяшек домино» – все тела находились в таком положении, что при достаточно сильном толчке одного из них начиналась лавинообразная перестройка всей системы.

И такое событие произошло! Когда за пять месяцев до прибытия аппарат «Новые Горизонты-1» «проснулся» и было проведено тестовое включение бортового телескопа LORRI, он передал на Землю не черную картинку с яркой точкой-Солнцем посередине, как предполагалось по программе испытания, а удивительный пейзаж неизвестного небесного тела – ледяной глыбы около 10 метров в диаметре! Позже она была названа Антинемезидой из-за своей судьбоносной роли в судьбе системы Плутона.

Оказалось, что аппарат находится всего в нескольких десятках метров (!) от этого неизвестно откуда взявшегося космического скитальца и продолжает сближаться с ним на очень маленькой, почти «причальной», скорости.

Точные параметры сближения, которое длилось около недели, установить не удалось – аппаратура зонда не была рассчитана на измерения столь малых расстояний.

С первого взгляда ничего страшного не произошло, масса глыбы была столь мала, что и ее траектория, и траектория зонда, изменились незначительно. Но даже столь малое возмущение орбиты ледяной глыбы массой около 500 тонн на расстоянии около 150 миллионов километров от Плутона направило ее к Дафнису – одному из далеких его спутников таким образом, что сработал «эффект домино»! И пошла перестройка всех орбит системы Плутона…

Но, конечно, этот эффект в космических масштабах дает видимый результат гораздо медленнее, чем в рекламе пива, где «костяшками» являются пробки от бутылок. И только к моменту прибытия «Новых Горизонтов-2» система уже почти пришла к новой стабильной конфигурации.

Эта историческая справка была нужна мне для того, чтобы проиллюстрировать один из самых впечатляющих успехов эвереттической астрологии, который был достигнут моим отцом – Мордехаем Вануну.

Это особенно приятно сделать здесь, на конференции, посвященной столетнему юбилею события, которое в момент своего осуществления тоже казалось столь же малозначимым, как и малозначим сначала считалось изменение траектории Антинемезиды при ее встрече с «Новыми Горизонтами-1». Ведь Эйнштейн, поощряя юного Эверетта к научным изысканиям, совершенно не предполагал, к каким тектоническим подвижкам в физике и теории познания это приведет через несколько десятков лет.

Мой отец сотрудничал с Аланом Стерном при подготовке проекта «Новые Горизонты-1». Он открыл тождество фрактального информационного гена романа Лонга «Дафнис и Хлоя» и гравитационной структуры системы Плутона. Известно, что благодаря этому состоялось открытие Дафниса и Хлои в 2005 году.

Это было признано после завершения миссии «Новые Горизонты-2» в 2037 году. И сегодня исполняется пять лет с тех пор, как «большие малые спутники Плутона» – Дафнис и Хлоя – получили имена, соответствующие фрактальному информационному гену, открытому моим отцом, то есть свои настоящие имена.

Разумеется, пример с открытием двух новых спутников Плутона – только очень яркая иллюстрация явления фрактального подобия. Часто это явление, будучи вплетено в какие-то сами по себе целостные информационно-эмоциональные блоки, просто не замечается. Например, отец говорил мне, что он нашел стихотворение болгарского поэта Кирила Кадийски, которое еще вспомнят, когда на Плутоне будет создана исследовательская станция. Оно, по его мнению, является именно генетически обусловленным прозрением поэта картины будущей реальности на Плутоне:

В холодной темноте диск солнца тонет голо,

как будто бы его сковал невидимый циклоп

и кинул в воду, бац! – и солнца нет.

И где теперь найдешь такого дискобола,

который бы решился вновь его швырнуть

в бесчисленность планет.

У-у! – рыдает корабельная сирена. Ни сестры, ни брата,

ни человека здесь, ни зверя, ни цветка-листка.

И, уши заложив холодным воском мокрого заката,

прибившись к буре, стонет башня маяка.

Нет, мы, увы, не в мире Дафнисов и Хлой…

И мол шипит, не размыкая уст,

вгрызаясь в острый сумрачный прибой.

Если учесть, что «вода» на Плутоне – это смесь жидких метана, окиси углерода и азота, а существовать она может только в периоды его приближения к перигелию, да и то при особо благоприятных для этого условиях, понятно, что зримо увидеть нарисованную поэтом картину удастся весьма нескоро. Но отец верил – ее все-таки увидят и, может быть, вспомнят тогда это стихотворение…

Теперь я доложу о той части работы отца по системе Плутона, которая, по независящим от него причинам, не стала известна своевременно.

Я не хочу подробно разбирать эти причины. Да и не наступило еще время для некоторых подробностей. Напомню только собравшимся одну притчу Менахема Мендела Шнеерсона. Когда-то к марокканскому султану подвели человека, и сказали: «Ваше величество, это обычный еврей, пастух по имени Мордехай. Он говорит, что может сделать чудо». И Мордехай сотворил чудо: за пять минут заставил уйти в позорную отставку двух подлецов – визиря и имама. Так вот. Моего отца к тогдашнему российскому султану никто не приводил. Да мой отец и не рвался в герои. Он делал то, что мог – читал и думал. Даже если и не имел надежды быть услышанным. И вот один из результатов этой работы.

Заметка под названием «Третье совпадение» не была предназначена для печати и потому не является законченным научным трудом. Скорее, это некие рабочие дневниковые записи. Файл с таким названием я нашла на одном из дисков в архиве отца, и текст оглашается здесь впервые.

«А вот и третье совпадение! Вдумаемся в этот абзац: “…Здесь собиралось много зимующих птиц, – ведь пищи им зимой не хватало; много тут было черных и серых дроздов, были дикие голуби, были скворцы и разные прочие птицы, что ягоды плюща любят клевать”. Все эти перелетные птицы в физической реплике фрактального кода не что иное, как многочисленные мелкие и подвижные тела пояса Койпера, случайно собравшиеся в одном месте. Событие очень редкое, так же как редка холодная снежная зима в Греции.

И вслед за этим происходит цепь еще более редких событий, которые, как поставленные на ребро костяшки домино, от маленького толчка, цепляя друг друга, меняют всю конфигурацию системы.

Стремясь повидать Хлою, к месту сбора птиц для охоты приходит Дафнис. Охота проходит удачно (с точки зрения реплики – много мелких тел оказываются в гравитационных ловушках спутника Плутона Дафниса). Но Дафнис так и не решается приблизиться к Хлое (не “складывается” игра гравитационных потенциалов).

Но тут происходит почти чудо: “…одна из собак сторожевых, улучивши минутку, схватила мяса кусок и бросилась к двери бежать. Рассердился Дриас (это была как раз его доля); схвативши палку, он сам, словно пес, погнался за нею. И, за нею гоняясь, он у плюща оказался и видит, что Дафнис, на плечи себе добычу взвалив, подумывает, как бы поскорее исчезнуть”.

Вот это и есть ключ ко всему! Вот здесь и “зарыта собака” всей интриги. Но что соответствует этой “собаке” в действительности, какое малое тело может неожиданно оказаться в системе Плутона и произвести “эффект костяшек домино” – я не знаю и предсказать не решусь. Хотя убежден – надо бы пораньше “разбудить” “Новые Горизонты”. Не упустить бы момент… Ведь если действовать «несвоевременно», то, как мне кажется (у меня “есть такое мнение”), можно и “отстать навсегда”…

Естественно, дальше Лонг описывает удивление, объятия и приглашение зайти «обогреться». Если бы не собака – ушел бы Дафнис и вся история пошла бы по-другому. А в реплицируемой системе это должно соответствовать тому, что в момент бифуркации здесь появляется быстрое малое тело (“собака”), которое и провоцирует встречу “нагруженного дарами охоты” Дафниса и всей многочисленной семьи Хлои. Система стабилизируется и укрупняется!

И, наконец, величественный финал: “Одобрил Мегакл его [Дионисофана-Плутона] речи, послал за женой своей Родой и прижал к груди Хлою. Ночевать они остались здесь – Дафнис поклялся, что теперь уж ни с кем не отпустит он Хлою, даже с родным ее отцом”. Так выглядит в описании Лонга гравитационно-устойчивая система Плутон-Харон-Дафнис-Хлоя со всеми их гостями и домочадцами».

Мне кажется, что этот текст не требует комментариев. Кроме одного.

В разговорах со мной отец говорил, что, пожалуй, главным отличием эвереттической астрологии от классической является то, что согласно эвереттическому взгляду на мир при склейках происходит именно взаимодействие и миры влияют друг на друга, тогда как классическая астрология учитывает только влияние небесных объектов на земные, но не наоборот.

И после открытий «Новых Горизонтов-2» он как-то сказал мне, что если бы когда-то Камо, повинуясь голосу чувства, не совершил свой никем не замеченный собачий подвиг – рывок через Мантамадос, Астропотамос и Ксампелию в Митилены, не было бы и чудесного рейда Антинемезиды.

Отец вообще считал, что талант Камо-физика остался совершенно в тени его филологических способностей. Падкие до сенсаций журналисты перевели горы бумаги на описание своего умиленного восторга тем, что Камо может отличить стихи Бродского от стихов Агнии Барто, а вот на его трактовку Эроса как скалярного поля ни журналисты, ни ученые, внимания, к сожалению, не обратили.

К слову, как мне сообщили в Институте мозга, куда, скрепя сердце, мама передала все-таки мозг Камо после его кончины, нашли такие структурные особенности его строения, которые подтверждают его гениальность именно как физика.

В институте сопоставили особенности строения мозга Камо с мозгом Эйнштейна. Оказалось, что в обоих случаях наблюдаются весьма редкие аномалии. Они связаны с нижней теменной долей, отвечающей, как утверждают сотрудники университета канадской провинции Онтарио, где изучался мозг Эйнштейна, за математические вычисления и трехмерное видение. Во-первых, нижняя теменная доля оказалась значительно больше, чем у контрольной группы. Во-вторых, она не была разделена особой соединительной тканью, что позволяло нейронам, как подозревают ученые, сообщаться напрямую. Аномалия вполне могла стать причиной уникальных математических способностей.

Эта работа в ближайшее время будет опубликована и, как полагают в Институте мозга, она, вместе с работой канадских ученых, вплотную приблизит науку к формулировке морфологического эталона гениальности.

Меня здесь уже спрашивали, где похоронен Камо. Его тело погребено в Сикамии, под тем жасминовым кустом, где он «стал человеком». Рядом, в небольшой пещере, которую мать с отцом нашли еще в первые годы своих поездок на виллу, и могила отца. Эту пещеру отец сначала нашел в тексте романа, а уж когда она обнаружилась на вилле, ее, в соответствии с описанием Лонга, «украсили, картины поставили там и воздвигли алтарь в честь Эрота Пастыря». Рядом с алтарем и завещал похоронить себя отец.

Там же, на нашей вилле, вместе с моим братом, Дорконом-младшим, как мы зовем его в семье, живет и моя мать, Екатерина Маслова. Она переехала в Сикамию после смерти отца и сейчас занята тем, что разбирает его архивы. Я помогаю ей в этом.

Анализируя отцовское наследие, ясно видишь, что последние успехи физического эвереттизма, вплотную приблизившие нас к эпохе квантовых компьютеров и мгновенной сверхдальней связи, оставили в тени проблемы психологической эвереттики, проблемы существования мультивидуумов. В последнее время отец был как-то особенно этим озабочен. И, как рассказывала мне мама, говорил ей, что ему уже трудно – да и ни к чему! – тратить усилия на этот мир, который меряет свои успехи миллиардами километров, преодолеваемыми его металлическими посланцами, но который еще не готов к пониманию того, что главное – не вовне человека, а внутри него.

И, говорил он матери, он чувствует, что больше нужен там, где человечество уже близко к осознанию этого и где так важны последние усилия для рождения нового состояния – мультисоциума…

Отец умер легко – он не вернулся в этот мир из сна. В той притче раби Шнеерсона, о которой я уже говорила, Мордехай тоже исчез. «Когда его хватились, старика нигде не было. Он исчез так же внезапно, как и появился. Может, на другом краю света евреи тоже попали в беду?» Не думаю, что отец отправился помогать только евреям. Если он что-то делал, то делал для всех…

Мой отец не был героем – он не боролся за признание своих заслуг. Эверетт, кстати, тоже не сражался за них. Да и Эйнштейн отказался от славы первого президента Израиля. Но все они были учеными, поскольку принесли, каждый в своем «здесь-и-сейчас», новое Знание людям!

Делай то, что можешь. А имеющий уши да услышит…

Content

Павел Амнуэль, Ольга Бэйс, Леонид Шифман, Юрий Кемист, Александр Бэйс
О чем думала королева?

От составителя

Павел Амнуэль Многомирие в научной фантастике

Леонид Шифман Плагиатор

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Заключение

Послесловие

Павел Амнуэль О чем думала королева?

Ольга Бэйс Записки психоаналитика

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Леонид Шифман Гипотеза Тегмарка

Александр Бэйс Идеальный беспорядок

Юрий Кемист Новые горизонты

Глава I Встреча

Глава II Преображение

Глава III Мотины штудии

Глава IV Признание

Глава V Американская катастрофа

Глава VI Катины страсти

Глава VII Обустройство в России и сотрудничество со Стерном

Глава VIII Тайны Лонга

Глава IX Старт в бессмертие

Послесловие