Режин Дефорж

Черное танго

Моим детям Франку, Камилле и Леа посвящается

Доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

(Откровение Иоанна Богослова)

1

В первую минуту Леа не поверила своим глазам и замерла на дорожке. Навстречу ей шли двое — высокий красивый мужчина и маленький мальчик. Франсуа?! Шарль?! Да это были они — здесь, в Монтийяке, в том самом Монтийяке, который она считала полностью разрушенным, и где теперь раздавался звон плотницких пил, стук молотков и песня рабочих:

Каменщик песню пел

На крыше, там, где сидел…

Ее дом восстанавливался…

У нее радостно защемило сердце от мысли, что именно Франсуа Тавернье позаботился о восстановлении дома. Не в силах сдвинуться с места, она смотрела на своего вновь обретенного возлюбленного. Он жив, жив и жадно глядит на нее, ошарашенный, потрясенный… Франсуа шагнул было ей навстречу, но Шарль опередил его. В волнении Леа крепко обняла ребенка, бормоча что-то ласковое и бессвязное. Потом, слегка отстранившись, опустилась на колени, чтобы лучше его рассмотреть. Как же он вырос! И как похож на свою мать! При воспоминании о Камилле у нее вырвался стон.

— Тебе плохо? — с тревогой спросил осиротевший мальчик.

— Нет, мой милый, я так рада снова увидеть тебя…

— Тогда почему же ты плачешь?

Как объяснить пятилетнему ребенку, что плакать можно не только от горя, но и от радости?!

Еще один белокурый малыш цеплялся за ее юбку, а рядом с ним стояла молодая женщина в платье в цветочек. Оно напомнило Леа платье, которое носила ее мать в предвоенное лето.

— Франсуаза?..

Сестра бросилась к Леа на шею, осыпая ее поцелуями. Потом Леа по очереди расцеловалась с модницей Лаурой, с тетушками Лизой и Альбертиной, чьи лица так и светились от счастья, и наконец, с Руфью, милой Руфью, неизменным воспоминанием детства, теперь постаревшей, сгорбленной, с трясущимися руками… Леа переходила от одной женщины к другой, почти не осознавая себя, как будто и поцелуи, и объятия, и ласковые слова предназначались не ей. После того, что она увидела в разрушенном Берлине, в поверженной Германии, ей казалось невероятным, что можно вновь очутиться на этой земле, в этом имении, куда она еще недавно и не надеялась когда-либо вернуться.

Но постепенно и счастье возвращения, и радость, охватившую ее при виде Франсуа и Шарля, как бы заволокло туманом в ее сознании. Все это — иллюзия, шутка или маскарад, а люди — всего лишь призраки… Почему эта бритая, размахивающая руками женщина надела платье ее матери? А что тут делает эта размалеванная девица, весьма схожая с проститутками высокого полета, посещавшими немецких офицеров в барах Бордо?.. Зачем привели этих крикливых, перепачканных ежевичным соком детей?.. А что надо этим старым, одетым в черное женщинам, похожим на богомолок из Сен-Макера?.. И этому человеку с грубыми чертами лица и с ироничной улыбкой на губах? Почему он вообще улыбается? Что он здесь находит забавного? И почему он ее так разглядывает?! В ней постепенно поднималась волна крайнего раздражения, от которого путались мысли. Ну, конечно же, никогда, никогда ей не следовало ступать на эту землю, где все разрушено, замарано, умерщвлено!.. Она ждала, что из грабовой аллеи с минуты на минуту покажется Морис Фьо со своими молодчиками. В ушах Леа звучали крики и стоны, а доносившийся до нее стук плотницких молотков она принимала за удары ружейных прикладов, которыми вышибали двери ее дома… У террасы стелился дым от сожженной травы, но для нее это был дым от тела тети Бернадетты, сожженной огнеметом…

Леа с силой оттолкнула от себя кольцо женщин и детей. Нет, им не удастся ее провести, она не позволит себя обмануть…

Леа бросилась бежать. Ее тетки и сестры в изумлении смотрели ей вслед. Один лишь Франсуа Тавернье понял, что испытывала девушка.

Леа летела через виноградники, как обезумевшее животное, спотыкаясь на неровной почве, падая, поднимаясь и снова падая… Их разделяло всего несколько шагов, когда она, наконец, заметила его, но не узнала. Одна мысль билась в ее помутившемся сознании: «Им не удастся меня провести, не удастся!..» Ужас и ненависть удесятеряли ее силы. Она понеслась еще быстрее. Когда она пробегала мимо дома Сидони, ей послышался голос Матиаса… Она помчалась дальше по дороге, ведущей к часовне на вершине холма Верделе, — тайному приюту, где она изливала свои детские жалобы, терзалась грустными отроческими сомнениями, поверяла, будучи уже взрослой девушкой, свои страхи перед лицом войны и смерти. Она ободрала руки, продираясь через колючий кустарник, и на четвереньках принялась карабкаться на вершину холма. Тут ее настиг Франсуа, и между ними в полном молчании завязалась борьба. Тавернье пришлось применить всю свою силу, чтобы не дать Леа расцарапать ему лицо. И только почувствовав, что она, наконец слабеет, он, желая ее успокоить, пробормотал:

— Тише, тише, малышка, не бойся… Со всем этим покончено, успокойся… Любовь моя, никто больше не причинит тебе зла, обещаю.

Постепенно Леа стала приходить в себя. Она закрыла глаза и представила себе, что ей всего восемь лет и что ее убаюкивает и утешает отец после того, как она, упав, больно ушиблась… Она прижимается к его груди, ее рыдания затихают, боль успокаивается. Отец берет ее на руки и несет в кровать.

Франсуа уложил Леа на траву в тени дуба. Совсем как ребенок, она тотчас же уснула, не выпуская его руку. Это напомнило ему их редкие проведенные вдвоем ночи, когда после близости она вдруг засыпала, не договорив начатую фразу. Такое внезапное погружение в сон позволяло ей быстро восстанавливать силы.

Он осторожно вытер носовым платком ее мокрое от слез лицо. Глядя на Леа, Франсуа в который раз был поражен удивительным сочетанием бьющей через край энергии и незащищенности, читавшимися в ее лице. Как и прежде, эти противоречивые свойства ее натуры взволновали и тронули его. По дрожанию ее век он понял, насколько сильны были ее переживания. И он поклялся сделать все, чтобы она забыла тяжелое прошлое, начала новую, спокойную и счастливую жизнь. Он засыплет ее подарками и украшениями, повезет в иные страны, к иным берегам, туда, где не только не орудовал, но даже и не появлялся человек… Он снова испытает сладостные муки от ее кокетства, снова услышит ее смех, закружит ее в неистовом вальсе, увидит, как она пьет шампанское. Да, надо употребить все средства, чтобы навсегда стереть из памяти любимой все ужасные воспоминания…

— Франсуа!

— Я с тобой, моя девочка.

— Франсуа, если бы ты знал!..

— Знаю, дорогая, знаю. Но теперь надо постараться все забыть…

При этих словах он почувствовал, что тело Леа напряглось, и она готова вырваться из его объятий.

— Это нелегко сделать, но без этого нельзя. Тебе предстоит вновь отстроить дом, растить ребенка, создать семью…

— Замолчи! Замолчи!

Она принялась колотить его в грудь кулаками.

Разозленная его смехом, Леа попыталась царапаться и драться. Он подмял ее под себя и стиснул за головой ее вытянутые руки.

— Тебе не кажется, что мы могли бы найти занятие получше, чем ссора? — проговорил он, пытаясь дотянуться до ее губ.

Но она начала отбиваться и укусила его так больно, что ему пришлось отступить. Леа поднялась с земли, волосы у нее растрепались, лицо подурнело от гнева. В течение нескольких долгих минут они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Понемногу Леа успокоилась, и ожесточение сменилось глубокой печалью. Слезы покатились по ее щекам. Подле этого пришло, наконец, успокоение. Когда Франсуа протянул ей носовой платок, она едва заметно улыбнулась в знак благодарности.

— Извини, я смешно выгляжу.

— Ты выглядишь как угодно, но только не смешно. Иди ко мне.

Она прижалась к нему, чувствуя, как желание вытесняет из души тревогу. Расстегнув рубашку Франсуа, она провела ладонью по его груди и вновь ощутила знакомую мягкость кожи и присущий ему запах. Как же ей не хватало его все эти долгие месяцы! Настолько не хватало, что она чуть было не уступила ухаживаниям молодого и красивого английского офицера! Франсуа расстегнул ее строгую блузку и опустил бретельки комбинации… При виде ее обнаженной пышной груди он мысленно послал ко всем чертям и войну, и страдания, и небо, и землю, и смерть… Оставались лишь они двое, мужчина и женщина, соединившие, как на заре времен, свои тела в одно и не желавшие ничего, кроме наслаждения…

Наслаждение было сильным, но кратковременным, и оба остались неудовлетворенными.

Франсуа помог Леа подняться. Обнявшись, они вышли на дорогу, ведущую в Монтийяк. В Бельвю она присела на старую каменную скамью у дома Сидони и огляделась вокруг. Здесь ничего не изменилось, ничто не напоминало о том, что была война, что в окрестных лесах и деревнях люди жертвовали жизнью ради сохранения этих колоколен, полей и виноградников. Ничто не напоминало теперь об этом! На мгновение перед ее мысленным взором возник образ несчастной, почти догола раздетой Сидони. Закрыв глаза, она прогнала ужасное видение, так как хотела сохранить в памяти другую Сидони, добрую и трудолюбивую кухарку, часто говорившую ей:

— Малышка, а не отведаешь ли моей черносмородиновой наливки?

Приближалась осень, и в свете послеполуденного солнца любимые ею с детства места представали во всем своем великолепии.

— Посмотри, там, вдали видны Пиренеи!

Конечно же, это было не так, но Сидони очень часто говорила, будто в ясную погоду можно увидеть далекие горы…

Тряхнув головой, она поднялась со скамьи и посмотрела в глаза Франсуа. В ее взгляде он прочел: «Вот, я снова здесь, я жива и хочу прямо теперь, сию же минуту наслаждаться жизнью! Ты должен помочь мне в этом, потому что ты меня любишь. Ведь ты любишь меня, не так ли?» Она пододвинула лестницу к слуховому окну под крышей небольшого строения, где хранилось сено, и по шатким перекладинам взобралась наверх. Сколько раз она с Матиасом и другими друзьями детства пряталась там от взрослых! От недавно скошенного сена исходил упоительный аромат. Стоя в этой душистой массе, Леа поспешно сбросила с себя одежду и растянулась обнаженная, не обращая внимания на покалывание сухих травинок. Прислонившись к потолочной балке, Франсуа с нескрываемым волнением смотрел на нее. Не отрывая глаз от ее тела, он вслед за ней медленно разделся…

Поздно вечером, утомленные и счастливые, они возвратились в Монтийяк.

Никто не произнес ни слова неодобрения, когда наперекор приличиям Леа и Франсуа расположились вместе в общей спальне. Пока работы по восстановлению большого дома не были завершены, сестры де Монплейне, а также Франсуаза, Лаура, Руфь и дети ютились в помещениях, раньше предназначавшихся для сторожа винного склада и поденщиков. Нанятый Тавернье архитектор пообещал, что все будет закончено к середине октября. Однако у Альбертины и Руфи это вызывало сомнения. Лаура, со своей стороны, постоянно торопила слишком медлительных, по ее мнению, рабочих. Что же касается Франсуазы, то она не смела что-либо сказать после того, как, завидев ее, старый каменщик процедил сквозь зубы ей вслед: «Потаскуха…» Понуро опустив плечи, она ушла со стройки и больше никогда там не появлялась.

Приезд Леа воодушевил всех, и они наперебой старались сделать ей что-нибудь приятное. К своему удивлению, она обнаружила, что кабинет отца почти не пострадал, если не считать того, что книги, стены и ковры были покрыты слоем копоти. Не спрашивая мнения сестер, Леа расположилась в этой комнате. Поначалу она собиралась оставить там все так, как было, однако Франсуа убедил ее заново покрасить потолок и стены, вычистить ковры и сменить занавески. Но и он потерпел неудачу, когда дело дошло до старого дивана. Тут Леа ничего не хотела слушать. На ее памяти диван всегда был старым и обшарпанным, и она не позволит, чтобы его трогали! Франсуа пришлось покориться.

По отчетам в газетах и по радио Леа со страстной заинтересованностью следила за ходом Люнебургского процесса над палачами из лагеря Берген-Бельзен. Она прекрасно помнила начальника лагеря Йозефа Крамера, которого британской военной полиции с великим трудом удалось вырвать из рук оставшихся в живых заключенных и английских солдат. Она помнила и врача Фрица Кляйна, которого союзники сфотографировали во весь рост, как он был, в сапогах, всклокоченного, с опухшим лицом, перед горой из тысяч обнаженных трупов. Она помнила слезы в глазах британских солдат, когда они увидели живых мертвецов, протягивавших к ним настолько худые руки, что до них страшно было дотронуться из-за боязни сломать. Она помнила, в какой ужас пришли врачи после того, как обнаружили, что у трупов были удалены щеки, предплечья, ягодицы и даже печень, которые явно служили пищей обезумевшим от голода узникам.

Когда же придет конец этому кошмару?! Война окончена, и пора бы ее забыть. Но разве можно все это забыть?! Нет, нельзя, недопустимо. Эти две взаимоисключающие мысли постоянно сталкивались в голове Леа. Такое состояние было тем более мучительно, что она не позволяла себе говорить об этом вслух даже тогда, когда с криком просыпалась посреди ночи от кошмарных сновидений. Франсуа попытался было расспросить ее, но ответом были либо слезы, либо вспышки гнева. Напрасно он втолковывал ей, что она смогла бы лучше все понять и привести свои мысли в порядок, высказав все, что ее мучит. Леа неизменно отвергала его разумные советы, и, в конце концов, ему пришлось отказаться от подобных попыток. Он рассказал Альбертине де Монплейне о состоянии Леа, о ее страхах и тревоге, и та посоветовала ему набраться терпения. По ее мнению, боль Леа была еще слишком остра, и требовалось много времени для того, чтобы к ней пришло если не забвение, то, по крайней мере, успокоение.

Но как добиться этого? Воспоминания о пережитых счастливых минутах быстро стирались, уступая место ужасным картинам. В числе последних было и воспоминание о гибели Рауля Лефевра, которого она с братом Рауля Жаном и доктором Жувенелем похоронила позади винного склада за зарослями бирючины и сирени. С тех пор его останки там и покоились. Однажды, когда она украшала похищенными из жардиньерки анютиными глазками могилу своего друга детства, ее застал за этим занятием Франсуа. Он знал, при каких обстоятельствах погиб Рауль, но Леа никогда не говорила ему о том, где похоронен ее друг. Франсуа удалось убедить ее сообщить обо всем в жандармерию. Это стало для нее новым испытанием, и единственное, что могло как-то смягчить ее боль, это возможность встречи на печальной церемонии перезахоронения с оставшимся в живых Жаном Лефевром.

Рано утром прибыли жандармы; приехали мэры Верделе, Сен-Макера и Сен-Мексана, а также товарищи покойного, бойцы Сопротивления. В присутствии мадам Лефевр, которую поддерживал Жан, была проведена эксгумация. Время и природа сделали свое дело, но мать подтвердила, что узнает своего сына в извлеченном из земли скелете с клочьями полуистлевшей одежды. Ни воплей, ни стонов — только давящая тишина, нарушаемая скрежетом лопат и глухим стуком комьев выбрасываемой из могилы мягкой земли. Прибывший вместе с Жаном Лефевром священник прочел молитву, и останки погибшего были уложены в гроб.

Жан и Леа обнялись и залились слезами. Мать Рауля, бормоча слова благодарности, прижала к груди подругу детства своих сыновей, и Леа разрыдалась еще пуще.

После побега из Монтийяка Жану Лефевру, несмотря на ранение, удалось добраться до Пайяка в районе Медока, где скрывались уцелевшие бойцы из партизанского «отряда Гран-Пьера. Вылечившись на ферме близ Леспарра, он присоединился к группе Шарли и вместе с семьюдесятью макизарами участвовал 23 июля в штурме порохового склада Сент-Элен, в ходе которого были убиты десятки немцев, а также двадцать семь его товарищей — партизан. Раненный во второй раз, он был взят в плен и вместе с семью другими макизарами отправлен в форт «А» близ Бордо. После побоев и пыток 9 августа его погрузили в поезд, который вез в Германию французских и иностранных заключенных, схваченных в основном в районе Тулузы и переправленных 2 июля из городских тюрем в синагогу и в форт «А». Скученные по семьдесят человек в вагоне, задыхающиеся от нестерпимой жары, вынужденные в драке добывать себе глоток воды или кусок хлеба, люди часто впадали в отчаяние либо сходили с ума. Уцелев после пулеметных обстрелов авиации союзников, эшелон миновал Тулузу, Каркассон, Монпелье, Ним, долину Роны и 27 августа прибыл в Дахау.

Жан выжил, но можно представить себе, в каком он был состоянии, если в пути умерли восемнадцать его спутников. При каждой остановке немцы, открыв двери вагона, выбрасывали трупы на железнодорожную насыпь. По прибытии на маленький вокзал Дахау шесть разлагающихся и невыносимо смердящих трупов было выкинуто прямо на платформу. Во время этого нескончаемого переезда Жана лечил и поддерживал молодой монах Мишель Дальфан, кюре одного из партизанских отрядов департамента Коррез, которого все называли отец Анри. У него самого был сильнейший жар, но он помогал умирающим, утешал и ободрял всех. Заключенные удивлялись, как такой хрупкий на вид человек, к тому же больной, выдерживал все это. Он продержался до 29 апреля 1945 года, когда концлагерь был освобожден американцами. В тот день отец Анри слег, будучи больше не в силах бороться с сыпняком, который свирепствовал в лагере. В лагерной санчасти, куда его перевели, и где его соборовал священник-поляк, он с блаженной улыбкой на устах приготовился к встрече с Богом. Однако его час тогда еще не пробил, и слабому организму все же удалось справиться с болезнью.

После карантина, наложенного освободителями, отец Анри вместе с Жаном был отправлен обратно во Францию. Сильно ослабевшие, они провели два месяца в одном из домов отдыха Савойи, после чего вернулись, наконец, к своим. За время отдыха молодые люди подружились. Поскольку состояние здоровья не позволяло отцу Анри вести суровую жизнь монаха-капуцина, церковные власти дали ему разрешение покинуть монастырь и занять место помощника кюре в церкви Сен-Мишель в Бордо. Сразу же по приезде на место он позвонил своему новому другу, которому буквально накануне удалось разыскать близких. А когда он впервые приехал в Вердере, явились жандармы и объявили мадам Лефевр, что на следующий день состоится эксгумация тела ее сына Рауля. Тогда Жан сообщил матери и другу об обстоятельствах гибели брата.

Несмотря на то, что страшные сновидения приходили почти каждую ночь и отнимали все силы, Леа старалась с наступлением утра гнать от себя ужасные картины, оживавшие в сознании во время сна. Присутствие Франсуа, его нежность, его ласки, часы, отданные любви, мало-помалу подготовили поворот в ее сознании. Она, конечно же, не могла и никогда не смогла бы все забыть, но жажда жизни постепенно брала верх над всем остальным.

Двухнедельный отпуск, предоставленный мадам де Пейеримоф, подходил к концу. Леа должна была возвратиться в штаб-квартиру Красного Креста в Париже. Поспевал виноград, и сестры Леа заключили договор с соседним землевладельцем, чтобы обеспечить первый после освобождения сбор винограда. Благодаря денежной помощи Франсуа Тавернье было нанято около тридцати сборщиков, в основном пленных немцев. С болью в сердце Леа покидала все, что успела вновь полюбить после разлуки. Две недели, проведенные в Монтийяке, вселили в нее веру в возможность все начать сначала.

День, когда Леа в сопровождении Франсуа должна была уезжать в Париж, был таким солнечным и теплым, а ее спутник — таким веселым и беззаботным, что, казалось, они вдвоем уезжали в отпуск.

По приезде Леа тотчас же явилась в штаб-квартиру Красного Креста, чтобы предстать перед мадам де Пейеримоф. К своей большой радости, она встретила там недавно приехавших из Берлина Клер Мориак и Жанину Ивуа. Девушки бросились обнимать друг друга и так громко и весело смеялись, что заставили мадам де Пейеримоф выйти из кабинета.

— Что здесь происходит? Успокойтесь, пожалуйста! Что подумают наши американские подруги о своих французских коллегах?

— Не журите их, дорогая! Смех в их возрасте — это абсолютно нормально, — произнесла с сильным американским акцентом высокая и красивая женщина, появившаяся в дверях кабинета.

— Лорин, позвольте представить вам троих из моих девушек. Они выглядят взбалмошными, но на самом деле — это первоклассные сотрудницы, сочетающие в себе мужество с милосердием и способностью хорошо трудиться. Как говорится, в голове ветер, а в груди золотое сердце. Они любят хорошо выглядеть, но стойко переносят и холод, и грязь; любят вкусно поесть, но всегда поделятся с другими своим скудным пайком. Все трое приехали из Германии и должны снова отправиться туда. Дорогие мои, познакомьтесь! Это — Лорин Кеннеди.

— Они говорят по-немецки? — спросила американка.

— Леа Дельмас, кажется, говорит. У вас ведь была кормилица или гувернантка, которая обучила вас немецкому языку? — обратилась мадам де Пейеримоф к Леа.

— Не совсем так. Она рассказывала нам сказки, пела песенки и читала стихи по-немецки, но из этого еще не следует, что она обучила нас языку. Она эльзаска и…

— И что? Можно быть эльзасцем и одновременно добрым французом. И притом говорить на своем родном языке.

— Разумеется, если этот родной язык — немецкий, — сухо проговорила Леа.

Ее жесткий тон покоробил мадам де Пейеримоф. Она была удивлена, но ничего не сказала, а только строго посмотрела на Леа.

— Так вы говорите по-немецки? Да или нет?

— Говорю, но плохо, зато довольно хорошо понимаю.

— В таком случае, с разрешения мадам де Пейеримоф, — сказала Лорин Кеннеди, — вы поедете со мной в Нюрнберг.

— В Нюрнберг?

— Да. Именно там будет вестись процесс над военными преступниками.

2

Для Сары кошмар все еще продолжался.

Ей казалось нереальным и то, что Леа обнаружила ее среди трупов в Берген-Бельзене, и то, что она «бежала» из лагеря, и то, что теперь находилась в военном госпитале в предместье Лондона. Каждую ночь ее одолевали кошмары. Ей снился солдатский бордель, где, несмотря на следы от ожогов, оставленные сигаретами Мазуи, она пользовалась большим спросом среди офицеров СС. Напрасно ее истерзанное тело отказывалось вступать с ними в контакт. Когда из-за этого половые сношения с ней затруднялись, они смазывали себе члены каким-нибудь жиром. Заливаясь гнусным смехом, они говорили, что лучшим из всех был жир, вытопленный из евреев. Когда она в первый раз поняла, о чем шла речь, то тут же потеряла сознание. Ее привели в чувство, окатив ледяной водой. С тех пор всякий раз, когда смазанный всевозможными снадобьями мужской член погружался в ее тело, она произносила про себя имена всех своих погибших друзей; и раз уж ей не хватало мужества покончить с собой, чтобы никогда больше не оказываться в постыдных объятиях этих скотов, она клялась жить только ради того, чтобы отомстить за тех, кто погиб. Но пришел день, когда она перестала нравиться клиентам, и ее отправили на дорожные работы. В лагере Равенсбрюк, куда поместили Сару, ей пришлось терпеть насмешки помеченных зеленым треугольником уголовниц, которые завидовали ее все еще соблазнительным в сравнении с их худобой формам.

— А что, концы у бошей сладенькие?

— Ты, видно, не умела сосать их члены, и поэтому тебя отправили к нам!

— А ты все еще красотка! Это, наверное, от того, что трахалась с бошами!

В приступе ярости от стыда и гнева Сара набросилась сразу на двоих. Ей нетрудно было справиться с ними — они были так худы, что кости проступали не только сквозь кожу, но и сквозь полосатую одежду узниц. В тот же миг она оказалась в кольце изрыгающих проклятия женщин, и только вмешательство капо[1] и охраны с собаками спасло ее от расправы. Обе женщины лежали в грязи без признаков жизни. Охранники приказали шестерым заключенным отнести трупы в крематорий. Сару, с виду спокойную, без малейшего сопротивления с ее стороны отвели в медсанчасть, где молоденькая и прелестная заключенная оказала ей первую помощь и уложила на раскладушку с жесткими от грязи и сукровицы простынями. Сара заснула.

Проснувшись, она увидела у изголовья крупную женщину в военной форме с довольно красивым, несмотря на грубые черты, лицом.

— Я — доктор Шеффер, ассистентка доктора Оберхейзер, врача вашего вонючего лагеря. В вашей карточке записано, что вы — гражданка Германии еврейского происхождения. Значит, вы лишняя в этой стране, не так ли? Евреи — отбросы человечества и, следовательно, должны быть уничтожены. Прекрасно это понимая, наш фюрер решил очистить мир от этих недочеловеков, вернее, полуобезьян. Но поскольку, несмотря ни на что, вы — гражданка Германии, я буду лечить вас, чтобы вы были в форме перед отправкой в газовую камеру.

— В газовую камеру? — пробормотала, поднимаясь с раскладушки, Сара.

— Да. Это эффективное средство для уничтожения сотен и сотен паразитов. Ха-ха-ха! Видели бы вы, как они там, в клетках, извиваются, дерутся, убивают друг друга… Ха-ха-ха! Ну, прямо как вши… Чтобы избавиться от жидовской заразы, нет ничего лучше, чем сильная струя газа под давлением…

Сара схватила ее за горло и с удесятеренной от ненависти силой принялась душить. На крик молоденькой заключенной сбежались капо. Понадобились усилия, по меньшей мере, троих из них, чтобы оттащить Сару от докторши. На шее у Шеффер виднелась красная полоса, вдоль которой кое-где проступали капельки крови. Кашляя и отплевываясь, она пыталась отдышаться. Сара лежала в углу без сознания с рассеченными губами и бровью.

Отдышавшись, докторша принялась пинать ногами неподвижное тело Сары. Она наверняка убила бы ее, если бы одна из капо не проговорила, наконец:

— Оставьте, доктор, она может пригодиться вам для опытов.

Тогда и началось для Сары постепенное сползание в бездну ужаса.

Она провалялась двое суток на соломенном тюфяке в медсанчасти без медицинской помощи и без пищи, получая только несколько глотков гнилой воды от молодой заключенной — польки с ампутированной ногой. На третий день утром с нее сорвали остатки разодранной одежды и, несмотря на то, что она была в сильном жару, поволокли в некое подобие загона, где сгрудились около сотни обнаженных и наголо обритых женщин, возраст которых невозможно было определить. Большинство из них были по сути дела скелетами без рук либо без ног; у кого на плечах, у кого на животе, у кого на груди или бедрах виднелись открытые гнойные и иногда кишащие червями раны. Покрытые коркой засохшей крови, грязи и экскрементов, они лежали либо сидели скрючившись, на сырой земле среди нечистот, гнилой соломы и грязных лохмотьев. Сару скинули в яму, откуда с криками боли и гнева ее стали выталкивать лежавшие под нею женщины. В жару она воспринимала происходящее как нечто нереальное. «Я вижу страшный сон, — думалось ей, — надо поскорее проснуться».

Она «проснулась» только на следующий день от ощущения удушья. Вокруг было темно. Где она? Кто загнал ее сюда? Высвободив с большим трудом руку, она попыталась сориентироваться на ощупь. Под ладонью она ощутила что-то холодное и мягкое, потом что-то твердое и холодное, потом опять мягкое, твердое, снова мягкое, холодное, мягкое… Со стоном Сара выбралась, наконец, из груды тел, под которыми лежала. Все искалеченные женщины из загона, абсолютно все, были мертвы. Сквозь грязь виднелись синие, позеленевшие, серые или желтые трупы. На их лицах застыла гримаса боли, из открытых ртов вытекала густая пена, руки и ноги были скрючены, туловища согнуты неведомой мукой в дугу. Они умерли! Но как, почему и когда? И зачем здесь она, судя по всему, единственная из всех оставшаяся в живых? Совершенно голая, она кружила в надежде выбраться отсюда, наступая то на чью-то голову, то на живот, то на плечо, увязая в зловонной коричневой жиже, спотыкаясь, падая, вставая и снова падая… Потом был смех, хлопанье в ладоши, веселые звуки губной гармошки и внезапно острый запах бензина… О, эти сны!.. Ей показалось, что она проснулась, однако сон продолжался. Скорее всего, голод навевает такие страшные видения… Подумав так, она остановилась — разве можно убежать от снов?! — и, стоя с опущенными руками и закрытыми глазами, стала ждать пробуждения.

Внезапно нахлынувшее тепло заставило ее открыть глаза. Она увидела синие языки пламени, со смачным потрескиванием лизавшие трупы. Исходивший от костра запах напомнил ей сказочный ужин, данный однажды королем Марокко в честь ее отца после одного из его концертов: десятки бараньих туш жарились над раскаленными углями, мерцавшими в ночной темноте. Рот Сары наполнился слюной. И в тот же миг жгучее чувство стыда вывело ее из оцепенения. Мысленно она поклялась мстить и за обильную слюну во рту, и за то, что на какую-то долю секунды эти тела показались ей съедобными, и за стыд, который почувствовала, ухватившись за приклад ружья, со смехом протянутого ей эсэсовцем, и за выворачивающий нутро страх. Мстить за все до тех пор, пока не придет забвение и не сотрет из памяти эти картины и это постыдное неутоленное чувство голода!

По приказу одной из капо четверо заключенных подняли Сару за руки и за ноги и отнесли в относительно чистый барак, где за красной занавеской стояло четыре или пять коек. В дальнем углу находилась наполненная водой ванна, куда женщины без особой осторожности бросили свою ношу. Сара взвизгнула — вода была ледяная. Она попыталась подняться, но одна из заключенных сказала ей по-французски:

— Лежи спокойно. Нам приказано тебя вымыть. Чем скорее мы покончим с мытьем, тем лучше для тебя…

— Меня вымыть?

— Да, чтобы ты понравилась Большой Берте.

— Кто такая Большая Берта?

— Лагерный врач. Это не настоящее ее имя, а прозвище, которое мы ей дали. Она любит женщин. Если женщина ей понравится, она приказывает прежде всего ее вымыть, а уж потом…

— Замолчи! — строго прервала ее другая заключенная, по всей видимости, очень красивая в прошлом.

— У нас говорят: за ученого двух неученых дают, вот я и учу…

Переговариваясь таким образом, они мыли ей тело и голову отвратительно пахнущим розовым мылом. Хотя вода была холодной, Сара получила удовольствие от мытья.

— Ты, должно быть, очень ей понравилась, раз уж она приказала вымыть тебя туалетным мылом. Малышке югославке на прошлой неделе повезло куда меньше — ее мыли простым мылом из жира, вытопленного из евреев.

— Замолчи, это не доказано!..

— Какие еще тебе нужны доказательства? Нет на свете ничего, даже самого чудовищного, на что они не были бы способны! Разве ты не видишь каждый день, что они вытворяют? Да и ты сама, хоть и изображаешь из себя проповедницу моральных устоев, тем не менее, не брезгуешь выполнять определенные поручения за дополнительную миску похлебки да за кусок сосиски от случая к случаю!

— Знаю, знаю! Замолчи, прошу тебя!

По лицу несчастной женщины, ополаскивавшей волосы Сары, текли слезы.

— У тебя красивые волосы. Как могло случиться, что они не обрили тебя наголо, как всех остальных?

— Не знаю.

— Не спрашивай. Она была в борделе, а ты прекрасно знаешь, что там не любят лысых девок.

Проглотив миску густой и горячей похлебки и лежа на койке под белой простыней с забинтованными ранами, в чистой сорочке из грубой ткани, Сара попыталась собраться с мыслями. Откуда такая внезапная перемена? Сначала ее избивают, не оказывают никакой помощи, убивают сотню женщин вокруг нее, но ее оставляют в живых, потом моют, лечат, кормят, укладывают в теплую и удобную постель. Почему? Впрочем, лучше бы было никогда и не узнать.

Доктор. Шеффер приказала позаботиться о Саре не потому, что хотела сделать ее своей любовницей, а для того, чтобы Сара смогла осмыслить во всей полноте то, что ей предстояло пережить.

Будучи еще молодым врачом, Роза Шеффер перед войной блестяще сдала экзамены по гинекологии и начала работать ассистенткой у знаменитого гинеколога профессора Карла Клауберга, получившего мировую известность благодаря исследованиям действия прогестерона и считавшегося непререкаемым авторитетом после опубликования статей о гормональном лечении. Пройдя медицинскую практику в одной из больниц Кёнигсхютта, она стала помогать профессору в его опытах по стерилизации женщин, так называемых низших рас, в концлагере Освенцим. Среди ее коллег там были фельдшер Бюннинг и химик Гебель, представлявший лаборатории Шеринг-Кальбаум. Начисто лишенная чувства сострадания, она ассистировала и участвовала в стерилизации десятков еврейских женщин из Франции, Голландии, Бельгии, Греции, Польши, России… Карл Клауберг и Роза Шеффер были чудовищной, хотя и комической, парочкой: он ростом метр пятьдесят сантиметров и она, вымахавшая до метра семидесяти пяти!.. Направленная руководить родильным отделением в Равенсбрюке, Шеффер сблизилась там с доктором Гердой Оберхейзер, ассистенткой профессора Карла Гебхарда, который, будучи другом и лечащим врачом Гиммлера, испытывал на заключенных эффективность сульфаниламидов. Некоторые из тех, на ком он экспериментировал (он нежно называл их всех «мои крольчата»), умерли, а те, кто выжил, остались инвалидами на всю жизнь.

В Равенсбрюке доктор Шеффер особо отличала самых гнусных и самых подлых среди персонала, а также среди уголовниц и проституток. Горе было тем девушкам и молодым женщинам, которых она приглашала на свои вечеринки для избранных. После этого они чаще всего либо попадали в газовые камеры, либо умирали от «сердечного приступа» вследствие сделанного им вливания смертельной дозы какого-нибудь препарата. Быть выбранной Большой Бертой означало быть приговоренной к скорой смерти. Некоторые заключенные, еще сохранившие остатки былой красоты, мазали себе лица сажей или землей, чтобы не быть замеченными воинственной амазонкой, которая больше всего на свете любила забавы с молодыми и унижение тех, кого себе подчиняла. За долгие годы она привыкла к тому, что ее сотрудники, а потом и заключенные лагеря дрожали перед ней. Вот почему протест Сары вызвал в ней неописуемое изумление и ярость.

3

Четыре года немецкой оккупации, поборы, последовавшие за освобождением Франции, атмосфера ненависти и подозрительности, захлестнувшая страну, наконец, нищета до основания разрушили простые, обывательские представления Альбертины и Лизы де Монплейне. Война закончилась, но прежний порядок жизни не восстанавливался. Сестры превратились в старушек, постоянно дрожащих перед неведомым будущим. Раньше они думали, что с окончанием сражений придет конец и лишениям. Но с течением времени для них становилось все более очевидным, что никогда уже не вернется спокойная довоенная жизнь. Трудности повседневного существования были такими же, как и в самые тяжелые годы: ограничения в потреблении продуктов, тканей, угля, продовольственные карточки, нескончаемые очереди у дверей пустых лавок. Хорошо еще, что подторговывала Лаура. Без этого они не смогли бы вообще прожить, тем более что деньги у них были на исходе.

Но еще хуже было моральное состояние сестер. Позор Франсуазы пал и на их головы. Друзья посещали их все реже и реже. Лиза была неутешна от того, что растеряла партнеров по бриджу. Альбертина внешне проявляла большую стойкость, но внутренне страдала еще сильнее. Она упрекала себя в том, что не сумела уберечь дочерей своей племянницы Изабеллы и не смогла противостоять действиям Леа и сомнительным торговым операциям Лауры. Бедняжка не находила утешения даже в молитве, ибо потеряла веру. В этом была ее глубокая личная драма. Она часто думала об отце Адриане, и только боязнь причинить боль дочерям своей дорогой Изабеллы и особенно сестре Лизе, которую она не переставала считать ребенком, не позволила ей лишить себя жизни по примеру доминиканца.

Потеря состояния стала наконец очевидной для сестер де Монплейне. За ними сохранились только квартира на Университетской улице да маленький домик в Лангоне, который они когда-то купили по совету Пьера Дельмаса, чтобы с приближением старости находиться поближе к милой Изабелле. Их старый нотариус заявил без обиняков: им остается продать квартиру и поселиться в Лангоне. Но в таком случае, что будет с Франсуазой и ее мальчиком, с Лаурой и с Леа, на которой лежала ответственность за Шарля? На этот вопрос они получили ответ от Франсуа Тавернье, который навестил их, будучи проездом в Париже.

— Вы приняли правильное решение — покинуть столицу, — сказал он.

— Но где будут жить девочки?

Они могут поселиться в Монтийяке.

— В Монтийяке?! Но, говорят, там теперь одни развалины…

— На месте развалин можно построить новый дом. Посмотрите вокруг! Везде идет восстановление.

— Однако у бедных девочек нет денег, а мы, увы!..

Альбертина украдкой смахнула невольно навернувшиеся слезы. Но Франсуа успел их заметить, хотя и не подал виду.

— Есть ли у вас вести от Леа? — спросил он. — Мы расстались с ней месяц назад в Берлине, и с тех пор я ничего о ней не знаю.

— Она не из тех, кто любит писать. Ее последнее письмо шло к нам две недели. Мы получили его примерно неделю назад. Она пишет о вашем отъезде из Берлина. Хотите прочесть?

Альбертина вынула из кармана письмо, написанное на голубой бумаге. Франсуа пришел в волнение, увидев знакомый небрежный почерк.

«Милые тетушки, дорогие Лаура,

Франсуаза и Руфь!

Мне придется ограничиться всего несколькими строчками, так как хочу отправить это письмо с девушкой, которая с минуты на минуту вылетает самолетом. Я получила ваше письмо и фотографии, за что огромное спасибо. Шарль — прелесть и так похож на свою мать! Мне очень понравилась шляпка Лауры; когда вернусь, обязательно попрошу дать мне ее поносить. Новая прическа Франсуазе очень к лицу. А малыш Пьер получился нечетко. Он, верно, шевельнулся, когда снимали, поэтому трудно разобрать, какое у него лицо. Говорят, жизнь в Париже по-прежнему трудная, снабжение, похоже, не улучшается. Словом, та же картина, что и здесь, где мы питаемся только американскими консервами. Что касается меня лично, то все идет хорошо, несмотря на тяжелые условия работы. Вчера вернулась из трехдневной командировки в Швейн на берегу Балтики. Погода была отличная. Мне подсадили одного пленного француза и двух бельгийцев. Все другие машины были переполнены. Пришлось провести за рулем ночью четыре часа подряд. К тому же у меня были неисправные фары, а когда пошел дождь, оказалось, что и дворники бездействуют. Я ехала в полной темноте и ничего не видела перед собой. Была уверена, что в целости и сохранности не доеду, а под конец из-за чрезмерного нервного напряжения почти желала на что-нибудь наехать, чтобы поскорее кончился этот кошмар. Однако небеса благосклонны к женщинам за рулем, и я добралась благополучно, хотя и в прескверном настроении. У нас сложились прекрасные отношения с советскими союзниками. В своем секторе они во всем идут нам навстречу, не то, что американцы, с которыми одни только хлопоты. Мне пришлось проделать путь в сто пятьдесят километров в обществе одного русского, который всю дорогу без устали набрасывая мне на плечи пальто всякий раз, когда оно спадало. В командировках с русскими мы едим то же, что и они. Вот обычное меню: суп на завтрак, картофельное пюре и тертая редька на обед, суп на ужин. На следующий день то же самое. Как вы понимаете, это не очень вдохновляет такую чревоугодницу, как я. К счастью, есть еще водка. Только не волнуйтесь, я ею не злоупотребляю. Зато наши друзья способны поглощать ее в невероятном количестве. Не представляю, каким образом они ее достают. Ведь снабжение спиртными напитками строго регламентировано.

Не могли бы вы прислать мне денег? Мои все кончились. Я все верну, так как мне причитается крупная сумма в отделении французского Красного Креста. Я купила потрясающий фотоаппарат. Клер Мориак меня сфотографировала возле санитарной машины. Посылаю вам карточки с той же оказией, что и письмо. Я купила также тридцать пять пачек сигарет и осталась без гроша.

Франсуа Тавернье неделю назад уехал из Берлина. Мне очень его недостает.

Я нахожу нелепой мысль продать квартиру на Университетской улице и обосноваться в Лангоне. Для меня не может быть и речи о возвращении в те места. С ними связаны слишком страшные воспоминания. Когда вернусь во Францию, мы все вместе найдем разумное решение. Я устроюсь на работу. А пока придется перебиваться с помощью Лауры. Кстати, Лаура, дорогая, не могла бы ты достать приличную обувь? У меня осталась всего одна пара, которой надолго не хватит. Заранее благодарю тебя, сестренка, и рассчитываю на твою помощь.

Позаботьтесь о Шарле, передайте ему, что я его целую и часто о нем думаю.

Должна на этом заканчивать письмо, так как мне делают знаки, что самолет ждать не будет. Берегите себя,

крепко вас целую.

Ваша Леа».

Франсуа сложил письмо.

— Бедная девочка! Как ей удается водить такую тяжелую машину?.. — проговорила Лиза, протягивая ему фотографии, присланные Леа.

Какая же она была грустная и хорошенькая! Она сидела, свесив ноги, на подножке санитарной машины в окружении троих улыбающихся девушек. На другой фотографии она была снята во весь рост, подтянутая, в серо-голубой форменной одежде Красного Креста, в аккуратно сидящем головном уборе, в перчатках и с безукоризненно завязанным галстуком, на фоне выстроившихся для осмотра санитарных машин.

Возвращая фотографии, Франсуа Тавернье отметил про себя, что у него не было ни одного снимка Леа.

— Как она выглядела в последний раз, когда вы ее видели? — спросила Альбертина.

— Восхитительно! — ответил он с улыбкой.

— То есть?

— Извините, я хотел сказать, очень хорошо выглядела, очень-очень хорошо.

— Работа не слишком ее изматывает?

— Она устает, конечно, но ведь она очень сильная и мужественная. Начальство ее хвалит. Что же касается рядовых сотрудниц, то, хотя она и самая красивая из всех, они ее просто обожают.

— Мы очень рады это слышать. Я лично сильно о ней беспокоюсь. Она чуткая в мать и упрямая в отца. В ней смешались гордость и упрямство. Она сильная, как вы заметили, но одновременно и хрупкая…

— Знаю, и это делает ее особенно привлекательной.

— Боюсь, ей будет трудно включиться в нормальную жизнь, выйти замуж, иметь детей. Вам так не кажется, месье Тавернье?

До чего же милы были эти наивные и бесхитростные старушки, особенно Лиза с ее седыми кудряшками, которым парикмахер придал чересчур яркий розовый оттенок!

Франсуа уклонился от ответа.

— Вернемся к вашим планам. Сможете ли вы прожить на деньги, вырученные от продажи квартиры? Извините, это может показаться нескромным с моей стороны…

— Ах, что вы, месье, мы ведь друзья… К тому же мы теперь в таком затруднении… Наш нотариус говорит, что сможем прожить, если, конечно, не будем делать безумных трат. Однако это не решит проблем наших племянниц.

— Я могу помочь вам решить эти проблемы.

— Каким образом?

— Ссудив деньги на восстановление Монтийяка…

— Но, месье…

— Позвольте мне договорить. Ваши племянницы вернут мне эту ссуду после того, как получат возмещение за причиненные войной убытки…

— Но этих денег не хватит…

— Не забывайте о доходах от виноградников. Вино из Монтийяка высоко ценится.

— Но теперь некому заниматься имением.

— Не беспокойтесь, такие люди найдутся. Главное — это чтобы Франсуаза, Лаура и Леа приняли мое предложение. Как вы думаете, отвечает оно их желаниям?

— Что касается Франсуазы, то ей, по-моему, все равно. Здесь ли, в другом ли месте — для нее все едино. Она очень несчастна, а мы не находим способа хоть как-то облегчить ее душевное состояние. Лаура же — несовершеннолетняя, и нам, возможно, удастся уговорить ее присоединиться к нам. Таким образом, мы отдалим ее от людей, с которыми она теперь водит дружбу. А вот Леа… Вы же прочли в письме, что для нее не может быть и речи о возвращении в Монтийяк.

— Это не окончательное решение. Она — дитя этой земли и очень к ней привязана. Ее пугают руины родного дома. Когда же дом будет восстановлен, она снова полюбит его.

— Вы думаете?

— Да, я думаю, она сочтет своим долгом привести в порядок усадьбу в память об отце и матери. К тому же, есть ли вообще у нее выбор?.. Вы должны принять мое предложение.

Лиза глубоко вздохнула, Альбертина опустила голову. Все трое молчали.

— Могу я, в свою очередь, задать вам нескромный вопрос? — произнесла, наконец, Альбертина.

— Разумеется, прошу вас.

— Я хотела спросить… Это трудно выговорить, извините… Однако прежде чем принять ваше великодушное предложение, я все-таки должна задать вам один вопрос… Каковы ваши чувства по отношению к Леа, каковы ваши намерения?

— Вы, видимо, хотите спросить: намереваетесь ли вы, месье Тавернье, жениться на Леа? — произнес он с несколько большей, чем рассчитывал, долей иронии в голосе.

— Именно так.

— Скажу вам откровенно: это следует хорошенько обдумать.

— То есть как? — в один голос воскликнули сестры.

— Я хочу сказать, что абсолютно не уверен, сможет ли Леа стать хорошей женой, а еще большие сомнения у меня в том, что она захочет иметь такого мужа, как я.

— В таком случае, месье… — начала, вставая, Альбертина.

— Не сердитесь, мадемуазель, я не хотел вас оскорбить. Я хотел только сказать, что это зависит не от меня, а от Леа. Проще говоря, я, со своей стороны, охотно женился бы на вашей племяннице.

Вздох облегчения вырвался одновременно у каждой из сестер.

— Ну и напугали же вы меня! — проговорила сдавленным голосом Лиза, обмахиваясь носовым платком.

Альбертина промолчала, но улыбнулась.

— Если позволите, я переговорю с вашим нотариусом. Назовите мне его фамилию.

— Его зовут мэтр Луазо. Он живет на бульваре Курсель.

— Очень хорошо. Я зайду к нему на этой неделе.

Франсуа Тавернье повидался с нотариусом и высказал готовность купить квартиру по весьма выгодной для старушек цене, но при условии, что имя и фамилия покупателя не будут разглашаться вплоть до нового распоряжения. В сопровождении Франсуазы он съездил в Монтийяк, чтобы ознакомиться с состоянием, в котором находилось имение. Ущерб, нанесенный дому, оказался меньше предполагаемого. Надо было полностью заменить кровлю и часть перекрытий. В остальном после расчистки следовало покрасить или оклеить комнаты и подкупить кое-что из мебели.

Франсуаза была не в силах сдержать волнение при виде мест, где прошло ее детство.

— Не думала, что наш любимый дом так сильно пострадал, — сказала она. — Но вы правы, только здесь мы должны жить. Для себя я приняла, решение — мы с сыном перебираемся в Монтийяк. Здесь я смогу забыть прошлое и посвятить себя воспитанию ребенка. Надеюсь, мне удастся уговорить Лауру и Леа присоединиться к нам.

— Вы поступаете благоразумно. Надеюсь, что ваши сестры окажутся столь же благоразумны, как и вы.

— Мне трудно что-либо сказать о Леа. Думаю, вы один можете ее убедить. С Лаурой будет еще труднее. Она втянулась в легкую, свободную парижскую жизнь. Не представляю, сможет ли она вернуться к скучноватому существованию в провинции.

— Я разделяю ваши опасения. Но согласитесь ли вы оставить ее одну в Париже? Она ведь очень молода.

— В любом случае она поступит по-своему. Кажется, она намеревалась переехать с Университетской улицы в однокомнатную квартирку на улице Грегуар-де-Тур. Я хорошо ее знаю. Если она решит жить в Париже, ничто не заставит ее изменить свое решение. Упрямства у нее больше, чем у Леа.

Посоветовавшись с Франсуазой, Тавернье поручил выполнение всех работ одному архитектору из Бордо, который пообещал в кратчайшие сроки представить сметы.

Благодаря заботам хозяина соседнего имения Тестара виноградник не сильно пострадал. Этот славный человек порекомендовал даже одного из своих родственников в качестве управляющего усадьбой Монтийяк. Речь шла об Алене Лебрене, который, будучи взят в плен, четыре года проработал в одном из виноградарских хозяйств на берегу Рейна и в отсутствие хозяина и его сыновей, сражавшихся на фронте, сотворил там буквально чудо. Это так подействовало на его хозяйку, что в конце войны, не получая никаких известий от мужа и сыновей, она предложила ему жениться на одной из своих дочерей. Но Ален вежливо отклонил предложение и после того, как был собран урожай, начал собираться домой.

— Ален — добросовестный работник, — говорил месье Тестар, — он относится к земле с любовью и уважением и уехал из Германии только после окончания уборки урожая. Дельмасам не найти лучшего управляющего, я за него ручаюсь. Я написал ему об этой вакансии и попросил сообщить свои планы на будущее. Он ответил, что согласен работать в Монтийяке, если хозяйки усадьбы сочтут, что он им подходит.

— Я его помню, — сказала Франсуаза. — Он мой сверстник. У него нет ни семьи, ни состояния. Его вырастил дядя, бондарь из Сен-Макера. Это был молчаливый и работящий юноша. Если он с тех пор не изменился, то это как раз то, что нам нужно в Монтийяке.

Франсуаза написала ему и назначила встречу.

В течение двух последующих месяцев дела продвигались очень быстро, и в начале лета сестры де Монплейне с Франсуазой, ее сыном и маленьким Шарлем выехали из Парижа. Лаура дала согласие провести в Монтийяке летний отпуск, но наотрез отказалась переехать туда на совсем, заявив, что если опекунши силой заставят ее остаться, то она все равно сбежит оттуда. Отчаявшись сломить ее сопротивление, тетки, в конце концов, разрешили ей снять однокомнатную квартиру на улице Грегуар-де-Тур. В знак признательности Лаура пообещала продолжить учебу и помочь привести в порядок Монтийяк.

Как было условлено с Франсуа Тавернье, Леа ничего не сообщили об изменениях, происшедших в жизни семьи.

— Пусть это будет для нее сюрпризом, — сказал Тавернье.

Первые недели после переезда прошли под знаком всеобщего воодушевления и беспорядка. Домик в Лангоне был слишком мал для размещения всех приехавших. Поэтому устроились, как могли в Монтийяке. Погода стояла прекрасная; жизнь, словно в цыганском таборе забавляла и старых и малых, и работа у всех спорилась.

Франсуаза и Лаура были несказанно рады вновь повидаться со старой няней Руфью. Как же она изменилась! В их памяти она оставалась женщиной, полной сил, а приехав в Монтийяк, они увидели старуху с трясущимися от пережитых страданий руками. Ее присутствие всех согревало и свидетельствовало о том, что жизнь продолжается, что детство не ушло безвозвратно, поскольку рядом была та, которая знала замечательные сказки и нежные колыбельные песни… Теперь, как и прежде, она рассказывала о волках и феях, людоедах и спящих красавицах двум маленьким мальчикам, которые, не сговариваясь, называли ее «бабушка Рут».

4

Сару Мюльштейн после ее освобождения из лагеря и двух месяцев лечения в госпитале приютила семья полковника Джорджа Мак-Клинтока, жившая в обширном поместье на севере Шотландии. Окруженная заботой и всеобщей любовью, молодая женщина на удивление врачей поправлялась очень быстро. Один из них, видимо, самый дальновидный, опасался за ее психическое состояние. Она упрямо отказывалась говорить о пережитом в Германии, из чего окружающие заключали, что она хочет забыть прошлое. Была, однако, одна деталь, опровергавшая такой вывод: как только у нее начали отрастать волосы и появились силы, она тотчас же снова обрила себе голову. На расспросы окружающих она ответила с горькой иронией, что, по ее мнению, ей это идет. Леди Мэри, мать Джорджа Мак-Клинтока, выписала из Лондона великолепный парик. Сара сухо поблагодарила ее и заявила, что никогда не сможет его носить, поскольку он напоминал ей кипы волос заключенных, которые потом упаковывали в тюки и отправляли на переработку. Это был один из редких случаев за все время ее пребывания у Мак-Клинтоков, когда она заговорила о концлагере. Ее реакция неприятно поразила членов семьи Мак-Клинтока, но они отнеслись к этому с пониманием.

В начале осени она объявила им о намерении вернуться в Германию и попытаться разузнать о судьбе сестры отца, двоюродных сестер, семьи мужа, а также о своей собственности в этой стране.

Джордж попытался отговорить ее от поездки в Германию.

— Но у меня были родственники в Берлине и Мюнхене, — отвечала она, — и я хочу знать, остался ли кто-нибудь из них в живых. К тому же скоро должны начаться процессы над нацистскими преступниками. Я не хочу их пропустить. Я готова давать показания.

— От Берлина остались одни развалины. Думаю, что та же картина и в Мюнхене, и во всех других больших городах Германии.

— Знаю, но, тем не менее, хочу туда отправиться. Вы ведь, кажется, должны ехать в Нюрнберг? Не могли бы вы захватить меня с собой?

— Но вы еще не готовы к такой поездке.

— Ошибаетесь. Но если не хотите взять меня с собой, то я поеду одна.

Мак-Клинтоку пришлось уступить, и он занялся подготовкой необходимых документов.

Он проводил Сару до Мюнхена, а сам отправился дальше, в Нюрнберг. В бывшей столице Баварии Сара к своей великой радости отыскала двоюродного брата, Самюэля Зедермана. До войны он был адвокатом и чудом избежал рук полиции в тот день, когда арестовали всю его семью: родителей, деда с бабкой, брата и сестер. Все они были отправлены в Маутхаузен.

После этого Самюэль прожил безвылазно два года в подвале на попечении своей немецкой подруги. Она кормила его и прятала так, что об этом не узнал никто из соседей по дому. Когда бомбардировки участились, они стали проводить вместе все ночи напролет в подвале. Там у них родилась девочка, но вскоре умерла. В полном отчаянии они похоронили ее в дальнем углу подземелья.

Однажды вечером подруга Самюэля не вернулась. Он провел в напрасном ожидании несколько дней и наконец, обезумев от тревоги и голода, решился выйти наружу. Знакомые места были неузнаваемы. Вокруг лежали одни развалины, среди которых бродили какие-то серые тени, что-то искавшие под обломками. Ему пришлось долго идти, прежде чем он наткнулся на почти не тронутое бомбами здание, одиноко возвышавшееся посреди руин. На первом этаже находилось кафе, в окна которого вместо стекол были вставлены куски картона. Внутри единственная лампа, то ли масляная, то ли керосиновая, тускло освещала помещение, где те же серые тени, что и снаружи, сидели на скамьях, держа в руках разнокалиберные миски и плошки, от которых поднимался пар. Люди потеснились, чтобы он мог сесть, и какая-то худая и бледная девушка, не задавая никаких вопросов, поставила перед ним миску с выщербленными краями, наполненную дымящейся жидкостью. Он с благодарностью схватил ее обеими руками. Жидкость имела неопределенный вкус, но зато была горячей. У Самюэля вдруг закружилась голова, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, в помещении никого не было, а с улицы доносился вой сирен. Почти сразу же послышались первые разрывы бомб. Пол заходил ходуном, в шкафу на полках звякали стаканы, но их звон перекрывался грохотом взрывов, на голову ему сыпалась с потолка штукатурка. Надо было бежать отсюда, но перед уходом он решил поискать что-нибудь съестное. Самюэль зашел за стойку и стал шарить в шкафах. В глубине одного из них ему посчастливилось обнаружить пачку печенья и три банки сгущенного молока. Перочинным ножом он открыл одну из них и с наслаждением стал пить сладкую жидкость. Но вскоре усилием воли он заставил себя остановиться и спрятал недопитую банку в вещевой мешок, в который еще в подвале предусмотрительно сложил кое-какое белье, серебряный кубок, жемчужное ожерелье матери и фотографию, на которой он был снят вместе с погибшей подругой.

Едва он переступил порог кафе, как в здание угодила бомба. Взрывной волной его отшвырнуло в сторону и слегка оглушило. Но он остался невредим и смог подняться на ноги. Вытянув вперед руки и натыкаясь на обломки, Самюэль побрел прочь от горящего дома. Облако пыли начало постепенно рассеиваться, и из него, словно призраки из тьмы, стали проступать силуэты, отдаленно напоминавшие людей. Ни крика, ни плача, ни стона… Медленно двигаясь, они сгрудились, наконец, в немногочисленную толпу, которая не спеша и бесшумно стала удаляться. Самюэль присоединился к ним. Это были в основном женщины, возраст которых невозможно было определить из-за покрывавшей их пыли, а также сгорбленные старики и дети. Они брели в полном молчании без всякой цели, куда глаза глядят.

Сколько длились его блуждания по разоренной Германии, сколько раз ему приходилось укрываться от бомбежек, спасаться от банд грабителей и дезертиров? Самюэль никогда бы не смог ответить на эти вопросы. Он помнил только, что однажды проснулся на обочине какого-то шоссе и увидел, как высокий чернокожий американский солдат, приподняв его голову, пытается влить ему в рот воды.

Когда Сара отыскала его, молодой и когда-то блестящий адвокат работал переводчиком у французских и американских военных и одновременно не переставал наводить справки о судьбе членов своей семьи. Он сумел убедить командование французских войск округа в необходимости обзавестись еще и женщиной-переводчиком, в частности для работы с детьми. Однажды они с Сарой сопровождали эшелон международного Красного Креста, перевозивший репатриируемых сирот под наблюдением немецких врача и медсестры. При выходе из поезда каждый ребенок получал стакан горячего молока и плитку шоколада. Несчастные изможденные дети с опаской смотрели на предлагаемую вкусную еду, но потом в мгновение ока проглатывали все до последней крошки, и взгляды их на короткое время теплели.

Самюэль обратился к одной женщине из медперсонала и спросил, кто начальник эшелона.

— Я — начальник, — ответила дородная, довольно красивая женщина.

Услышав ее голос, Сара застыла от ужаса. Ценой невероятного усилия ей удалось повернуться лицом к говорившей, но глаза застилали слезы, и она не смогла разглядеть черты лица женщины. Как бы сквозь туман она различала только голубую форму сотрудницы Красного Креста, которую носила немка… «Я, кажется, брежу, — сказала себе Сара. — Этого не может быть».

— Дети страдают анемией, но, в общем и целом они в хорошем состоянии. Не так ли, Инге?

— Да, доктор, мы сделали для них все, что было в наших силах, — отозвалась стоявшая рядом медсестра.

Еще один знакомый голос!.. Нет!.. Нет!..

Она, должно быть, вскрикнула. Самюэль поспешил к ней.

— Что с тобой? Ты неважно выглядишь. Что случилось?

Сара дрожала, задыхалась и не могла вымолвить ни слова. Ее лицо покрылось мертвенной бледностью. Самюэль похлопал ее по щекам.

— Эти помощницы из Общества Красного Креста… — выдавила она, наконец, из себя, указывая на врача и медсестру.

— Ну и что? Это компетентные медики, которым союзники поручили отыскивать беспризорных детей на территории Германии.

— Это недопустимо! Только не они!

— Что ты хочешь сказать? Я не понимаю…

Тем временем обе немки заметили потрясение женщины в полувоенной форме и в скрывавшей волосы шапочке. Ее лицо им кого-то смутно напомнило. Вдруг та из них, которую звали Инге, побледнела и, наклонившись к своей коллеге, прошептала:

— Я узнала ее, это — та, что сопротивлялась вам в Равенсбрюке.

— Говори тише, идиотка!.. Ты права!

В это время к той же платформе, но с другой стороны, подошел еще один поезд. Американские санитарки стали собирать в кучу детей подальше от края платформы. Воспользовавшись суетой, обе немки скрылись позади группы детей и побежали к выходу. Из вновь прибывшего поезда стали выходить пассажиры, и в возникшей толчее две женщины успели ускользнуть незамеченными до того, как Сара и Самюэль смогли что-либо предпринять. Им оставалось только уведомить о происшедшем американские власти.

— Вы уверены, что это действительно были Роза Шеффер, врач из концентрационного лагеря Равенсбрюк, и медсестра Ингрид Заутер? — спросил Сару принявший их майор.

— Это так же верно, как то, что я сейчас вижу вас. Как врач она несет ответственность за гибель сотен заключенных. Над десятками женщин она производила опыты, после которых они, если не умирали, то оставались калеками на всю жизнь. Я — одна из них и готова выступить в качестве свидетеля.

— Благодарю вас, мадам. Они обе значатся в наших списках лиц, подлежащих аресту. Мы предпримем все, что требуется, чтобы их найти.

— Но каким образом им удалось проникнуть в ряды сотрудников Красного Креста?

— Об этом я ничего не знаю. Могу только сказать, что нам пришлось обратиться за помощью к незанятым немецким врачам и медсестрам, поскольку наши медики сильно перегружены. Вы не первая, кто нам сообщает о нацистских врачах, воспользовавшихся создавшейся ситуацией. В стране действует разветвленная сеть, занимающаяся фабрикацией фальшивых документов и укрывательством нацистов. Существует также многоступенчатая система для обеспечения выезда за границу наиболее скомпрометировавших себя сотрудников нацистских органов. Союзникам пришлось создать специальную службу для выявления и обезвреживания этих организаций. Это нелегкая работа, если учесть поддержку, которую им оказывает не только определенная часть населения страны, но также кое-кто из-за границы. Но в данном случае схватить этих двоих не составит большого труда.

В течение двух дней после этой страшной встречи Сара находилась в крайне угнетенном состоянии, она не выходила из своей комнаты и ни с кем не хотела говорить. Понимая, какое потрясение перенесла двоюродная сестра, Самюэль Зедерман оставил ее на некоторое время в покое, но потом не выдержал:

— Ты не должна сидеть сложа руки в четырех стенах и ждать, когда их к тебе приведут. Кто тебе сказал, что их вообще найдут? Ведь таких, как они, — тысячи. Это все равно, что искать иголку в стоге сена. Мы сами должны подключиться к поискам и сами должны отомстить. Но прежде всего нам нужно выяснить, есть ли у нас хоть какой-то шанс отыскать своих близких. Многие из уцелевших узников Маутхаузена сейчас находятся в лагере для перемешенных лиц под Линцем. Вот туда-то мы и отправимся. Линц находится в трех часах езды от Мюнхена по железной дороге.

Им пришлось, однако, потратить два дня на эту поездку в переполненном вагоне поезда, который поминутно останавливался и часами не трогался с места. Приехав, наконец, в Линц и пройдя тщательную проверку документов, Сара и Самюэль буквально набросились на уличного торговца горячими напитками и сосисками. Утолив голод, они спросили у торговца, не знает ли он, где можно было бы остановиться двум приезжим. Вместо ответа торговец воздел руки к небу, но тут же тихонько шепнул, что, возможно, его сестра смогла бы их приютить за приличное вознаграждение.

Как выяснилось, приличное вознаграждение равнялось стоимости апартаментов из нескольких комнат в первоклассном парижском отеле. В комнате, которую им сдали, было две кровати, печка и умывальник за ширмой. По тем временам это был предел роскоши. Наскоро приведя себя в порядок, Самюэль и Сара направились в недавно созданный Еврейский комитет Линца. Там они обнаружили множество мужчин и женщин с худыми и бледными лицами и темными кругами под глазами, бедно и не по росту одетых, толпившихся в двух маленьких комнатках и у порога кабинета, где находились списки уцелевших узников. Выкрики и смех, проклятия, брань и объятия… Устав от этой толчеи, Сара выбралась на улицу и, прислонившись к стене дома, закурила. К ней тут же потянулись руки за сигаретами, в результате пришлось раздать всю пачку. Она была одета в габардиновое пальто элегантного покроя, шерстяную шапочку-тюрбан, туфли из натуральной кожи, а в руках держала кожаную же сумочку. Входившие в помещение внимательно разглядывали ее, особенно женщины. Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила высокого, очень худого человека, остановившегося возле нее. До ее слуха донеслось:

— Могу я чем-нибудь быть вам полезен, мадам?

Сара подняла голову. Ее поразил устремленный на нее взгляд незнакомца. Он смотрел пристально, испытующе, проникновенно, как бы стараясь что-то прочесть в ее душе. В его глазах светилась доброта, но это были печальные, невероятно печальные глаза.

— Благодарю вас, месье, думаю, ничем. Я жду двоюродного брата, он там, внутри.

— Вы ищете родственников, друзей?

— Я лично не ищу никого. Мой отец и муж убиты. Вся семья погибла, за исключением двоюродного брата Самюэля, который еще надеется отыскать близких.

— Хорошо, что надеется. Надежда помогает жить. И потом, кое-кого все же удается отыскать.

Вместо ответа Сара криво усмехнулась.

В это самое мгновение со ступенек сбежал счастливо улыбающийся Самюэль с мокрым от слез лицом, таща за собой страшно худого юношу.

«Он, должно быть, рехнулся?» — подумала Сара.

— Вот! Это — Даниэль, мой младший брат!.. Я нашел его! Бог милостив к нам, Сара, это же мой братик!..

Бог милостив к нам! Где только вычитал это блестящий адвокат-атеист? Сара чувствовала, как в ней поднимается холодное озлобление. Ее взгляд встретился со взглядом юноши, и она прочла в нем то же озлобление.

— Вот видите! Не надо отчаиваться, — произнес незнакомец.

— Да, конечно, — сухо ответила Сара.

Самюэль подошел к ним, не выпуская руки брата.

— Даниэль, ты не знаком с нашей двоюродной сестрой Сарой Мюльштейн. Обними ее.

Они обнялись под внимательным взглядом незнакомца.

— Симон, поторопись, ты нам нужен, — послышался женский голос из кабинета.

— Иду. До свидания и удачи вам!

Сара остановила его.

— Извините, не знаете ли вы, кто руководит этим комитетом?

— Я.

— Мне необходимо с вами поговорить. Это очень важно. Когда я смогла бы увидеться с вами?

— Приходите сегодня вечером, часов в восемь, ко мне домой на Ландштрассе.

— Благодарю вас. Меня зовут Сара Мюльштейн.

— А меня Симон Визенталь.

За обедом Даниэль невозмутимо, кратко, не вдаваясь в подробности, рассказал, как были арестованы он сам и его родные, как по прибытии в концлагерь дедушка и бабушка были сразу же отправлены в газовую камеру, как потом исчезли мать и сестры, которых, вероятно, отправили в Равенсбрюк, как у него на глазах умер от истощения отец.

Восемнадцатилетний юноша произносил это бесцветным голосом, без видимого волнения. С первой же минуты Сара почувствовала к нему расположение, однако молодой человек отнесся к ней скорее с недоверием, сочтя ее слишком красивой, несмотря на шрамы на щеках, и слишком элегантной. И только когда она сняла с головы тюрбан и показала вытатуированный на запястье номер, он оттаял и, бросившись к ней со слезами на глазах, прижался, как ребенок, к ее груди. С этого дня они были объединены чувством братства, сопричастности и полного взаимопонимания. В тот день он впервые плакал о себе самом.

Сара настояла на том, чтобы на беседу с Симоном Визенталем явиться одной, без провожатых.

Его квартира состояла из одной скромно обставленной комнаты с окнами, выходящими в садик. Именно из-за этого садика Визенталь и решил там поселиться.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он Сару.

— Вы можете помочь мне отомстить, — ответила она.

— Так я и думал. Я прочел в ваших глазах, что именно с этим вы ко мне обратитесь. И хотя я понимаю ваши чувства, но отнюдь их не одобряю. Лично я хочу другого. Я хочу справедливости.

— Как можете вы, испытавший, как и я, ужасы нацизма, говорить о справедливости! — воскликнула в раздражении Сара.

— Именно поэтому я и хочу справедливости. Мы должны выступить как свидетели перед всем миром. Я не верю в коллективную ответственность всего немецкого народа. Могу лично засвидетельствовать, что были в эсэсовских войсках солдаты, гуманно относившиеся к еврейским заключенным…

— Вряд ли таких солдат было много, — с нехорошей усмешкой прервала его Сара.

— Довольно и одного праведника. Вспомните Содом и Гоморру…

— Ну, хватит! Я пришла сюда не затем, чтобы выслушивать цитаты из Библии. Если Бог и существовал когда-нибудь, то в концлагерях его умертвили.

— Но ведь вы вышли оттуда живой, так же как и я. А почему? Почему нас с вами пощадили, тогда, как сотни тысяч других были убиты?.. Чем заслужили мы право на выживание? И теперь разве мы не должны сделать все, чтобы оправдать эту милость судьбы? Первое время я, так же как и вы, думал о мести. Ведь вся моя семья погибла. Мать увели на моих глазах, жена тоже наверняка погибла… «Для кого, для чего жить?» — спрашивал я себя. Чем больше проходит времени, тем длиннее становится список погибших… Жертвы нацистов исчисляются миллионами…

— Разве эти миллионы убитых не взывают к мести?

— Нет, они требуют справедливости. Они требуют суда и наказания убийц, они требуют разоблачения преступлений перед всем миром, они требуют, чтобы мы сами никогда этого не забывали и чтобы дали наказ нашим детям и детям наших детей навсегда сохранить о них память, чтобы ничего подобного не повторилось ни через двадцать, ни через сто лет…

Комната казалась слишком тесной для этого высокого худого человека, ходившего по ней из угла в угол. Выглядевший таким спокойным в начале разговора, он теперь беспрерывно жестикулировал, что выдавало сильное волнение.

— Еврей, верующий в Бога и в свой народ, не может верить в коллективную виновность всего немецкого народа. Разумеется, немцы не могли оставаться в полном неведении относительно зверств, чинимых за колючей проволокой лагерей смерти. Но страх и стыд заставляли их отводить глаза от разграбленных еврейских магазинов, от соседей-евреев, уводимых полицией, от еврейских детей, выгнанных из школ, от свастик, намалеванных на витринах еврейских лавок.

— Все, что вы говорите, показывает, что немцы обо всем знали, и в то же время вы утверждаете, будто они не несут коллективной ответственности.

— Тысячелетиями весь еврейский народ, вплоть до детей в утробах матерей, объявлялся «коллективно виновным» то в смерти Христа, то в эпидемиях средневековья, то в коммунизме, то в капитализме, то в опустошительных войнах и в кабальных мирных договорах. Все беды человечества, от чумы до атомной бомбы, происходили якобы «по вине евреев». Мы стали вечными козлами отпущения. Но мы ведь прекрасно знаем, что не несем за все это коллективной ответственности. Так как же мы можем возлагать на любой другой нарой коллективную вину за преступления, совершенные отдельными его представителями, как бы ужасны эти преступления ни были? Я молю Бога дать мне силы выполнить до конца задачу, которую я перед собой поставил, — пусть ни один преступник не чувствует себя в безопасности, пусть знает, что везде и всюду, до конца дней мы будем гнаться за ним по пятам, чтобы, в конце концов, заставить ответить перед судом за преступления, совершенные против человечества.

Визенталь в изнеможении опустился на стул. Сара чувствовала себя разбитой. Как мог этот надломленный человек говорить о справедливости?! Она не могла не восхищаться, пусть и с определенной долей сомнения, его верой в справедливость, его спокойным мужеством. Ничто из того, что ему пришлось увидеть и пережить, не смогло ни пошатнуть, ни убить его веру в человека.

В тяжелой, от испытываемого волнения, атмосфере тесной комнатки они долго молчали, погрузившись каждый в свой мысли. Сара заговорила первой:

— Я восхищаюсь вами, но не могу поступить так, как вы. Я знаю, что не смогу дальше жить, если не отомщу за зло, причиненное не только мне, но и другим. Мне известно, что у вас остались копии списков преступников и свидетелей, переданных в Нюрнберг для подготовки процесса. Все, о чем я хочу вас просить, — это сообщить мне имена тех, кто имеет отношение к Равенсбрюку.

— Их имена известны союзническим властям. Эти люди предстанут перед судом и будут наказаны в зависимости от тяжести совершенных преступлений. Вы не первая и, уверен, не последняя из тех, кто обращается ко мне с подобной просьбой. Мы, жертвы, должны уполномочить суд отомстить за нас и обязаться уважать решение суда, каково бы оно ни было. Мы, евреи, не будем вести себя так, как нацисты, которые убивали, воображая, что имеют на это право. Если вы будете убивать их без суда, вы уподобитесь нацистам.

— Нет! Никогда этому не поверю! Никогда! Я не буду ждать, пока нацисты смешаются с массой «невиновных». Несколько дней назад я встретила двух извергов из Равенсбрюка. Они были в форме сотрудниц Красного Креста. Клянусь, что сделаю все, что в моих силах, чтобы отыскать их и убить, потому что лишь смерть может помешать таким подонкам, как они, распространять нацистскую заразу.

— На этом пути вас ждут только новые страдания.

— Пусть так. В концлагере у меня отняли душу, а у вас она сохранилась. Вот в чем разница.

Сара вышла, не попрощавшись. Оставшись один, Симон Визенталь заплакал.

5

В полном потрясении Леа вышла из душного зала заседаний Нюрнбергского Дворца правосудия. У нее не хватило сил дослушать до конца длинный перечень зверств, чинимых в концентрационных лагерях, а фильмы, снятые в Дахау и Бухенвальде, окончательно ее доконали. Во время их показа она слушала в наушниках перевод текста и не отрывала глаз от обвиняемых. В зале стояла тягостная тишина. Ухватившись обеими руками за сиденье, начальник службы радиопропаганды Ганс Фриче со страдальческим лицом наблюдал кадры, запечатлевшие зверства. Председатель Рейхсбанка Яльмар Шахт упрямо не поднимал головы, чтобы не видеть экрана. Бывший адвокат, а впоследствии генерал-губернатор Польши Ганс Франк плакал и грыз ногти, закрывая время от времени лицо руками. Рейхсканцлер Франц фон Папен держался очень прямо и неподвижно. Шеф «Гитлерюгенда» Бальдур фон Ширах, красавец с бледным и сосредоточенным лицом, смотрел на экран очень внимательно, затаив дыхание. Рудольф Гесс, зябко кутаясь в плед, взирал на происходящее безумными глазами, как бы вопрошая, где он, собственно, находится. Министр вооружения Альберт Шпеер с каждой минутой все больше и больше мрачнел. Адмирал Карл Дениц ерзал на скамье и старался не поднимать головы. Рейхсмаршал Герман Геринг, облокотившись на перила, время от времени бросал вокруг себя полные отчаяния взгляды. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп во время показа фильмов подносил ко лбу трясущиеся руки. Главный редактор газеты «Дер Штюрмер» Юлиус Штрейхер сидел неподвижно без всяких признаков волнения. Философ и отец нацистских доктрин Альфред Розенберг, грабивший произведения искусства по всей Европе, не мог сидеть спокойно на месте. Глава службы безопасности Гиммлера Эрнст Кальтербруннер, казалось, скучал. Генерал Альфред Йодль сидел прямой, как палка, являя собой более, чем когда-либо, образец прусского офицера. Фельдмаршал Вильгельм Кейтель держался не менее несгибаемо, но иногда отводил глаза от экрана. Австрийский канцлер Артур Зейсс-Инкварт с невозмутимым видом протирал очки. Глава протектората Богемии и Моравии Константин фон Нейрат почти не поднимал глаз. Министр внутренних дел Вильгельм Фрик тряс головой, как бы стараясь прогнать назойливую муху. Министр экономики Вальтер Функ рыдал. Начальник службы вербовки рабочих для принудительного труда Фриц Заукель ловил ртом воздух, словно задыхаясь, и непрестанно утирал с лица пот. Что же касается адмирала Эриха Редера, то он казался пригвожденным к месту.

Открывая 21 ноября 1945 года процесс, американский генеральный прокурор Роберт X. Джексон заявил в своей вступительной речи:

«Да не стремятся четыре великие державы-победительницы, пострадавшие в этой войне, излить месть на головы своих пленных врагов. Это будет самой крупной данью, которую сила когда-либо платила разуму».

С самого начала процесса Леа не переставала себя спрашивать, не попала ли она на сборище умалишенных или на представление бездарной бульварной пьесы с криминальным сюжетом. Все, что там развертывалось, вплоть до перечисления совершенных зверств, ей казалось одним большим балаганом, а актеры, в нем занятые, были настолько посредственны и жалки, что не верилось, как они могли справляться с ролями, отведенными им главным постановщиком по имени Адольф Гитлер. Всего двое или трое из всех оставались на высоте положения. Лучше и значительнее других выглядел один только Геринг. Чувствовалось, что ему доставляло удовольствие покрасоваться у всех на виду. Леа все время твердила себе: как такие заурядные люди чуть было не установили господство над всем миром? Проведенные тесты свидетельствовали, что умственные способности большинства подсудимых были ниже среднего уровня. Как в таком случае объяснить, почему немецкий народ в целом воспринял их идеологию? Нечто вроде подсказки она нашла во вступительной речи прокурора Джексона, который сказал в день открытия процесса: «Хотелось бы подчеркнуть также, что мы не намерены возлагать вину на весь немецкий народ. Мы знаем, что нацистская партия пришла к власти не в результате волеизъявления большинства немецких избирателей, а вследствие захвата власти с помощью губительного альянса самых остервенелых нацистских революционеров, оголтелых реакционеров и наиболее агрессивных германских милитаристов. Если бы немецкий народ по своей воле воспринял нацистскую программу, то гитлеровской партии не понадобились бы ни штурмовики вначале, ни концентрационные лагеря и гестапо позднее. Эти последние были созданы сразу же после установления нацистами контроля над германским государством. И только после того, как эти преступные нововведения показали, чего от них можно ожидать в Германии, их переняли кое-где за границей. Немецкий народ должен знать, что отныне народ Соединенных Штатов не испытывает по отношению к нему ни страха, ни ненависти, хотя нельзя не признать, что именно от немцев мы узнали, что такое ужасы современной войны».

Леа была не согласна с этим высказыванием. Она сама и многие другие вместе с ней были убеждены, что вся Германия несла ответственность за преступления, в которых теперь обвинялись перед судом только некоторые из представителей немецкого народа.

Пройдя в кафетерий Дворца правосудия, Леа решила выпить рюмку коньяка, чтобы унять негодование. «Это уже слишком, — говорила она себе, — сегодня же вечером отправлю мадам де Пейеримоф телеграмму с просьбой об отставке». В кафетерии беспрерывно звучала негромкая музыка, и даже это действовало Леа на нервы. Неужели организаторы процесса воображают, что при помощи музыки можно смягчить всех присутствующих в зале суда, переводчиков и рядовых военной полиции, умерить взрывы ненависти к главным военным преступникам при заслушивании показаний палачей и их жертв?

Многие вообще не понимали, зачем понадобился такой процесс. «Слишком много чести для подобных мерзавцев!» — говорили они. Ведь абсолютно ясно, что все они виновны. И русские, и американцы, и англичане, и французы были на этот счет одного мнения. А если так, то, какие еще нужны доказательства, чтобы повесить или расстрелять преступников?! Так думала и Леа. Процесс может только подхлестнуть ненависть побежденных. Ничто не может снять с Германии в целом ответственность за преднамеренное истребление миллионов евреев, цыган, русских, коммунистов, бойцов Сопротивления, женщин и детей, за заранее запланированный геноцид! Как можно думать, что подобные преступления могли совершаться без пособничества всего немецкого народа?!

— Один коньяк, пожалуйста! — произнес по-английски женский голос.

Рядом с Леа уселась высокая красивая брюнетка в светло-сером костюме, с шелковым платком на шее. Леа вспомнила, что видела ее в суде среди немногочисленных присутствовавших там женщин. Очень бледная, несмотря на слой пудры, она выглядела подавленной и, теребя носовой платок, в конце концов пробормотала уже по-французски:

— Какой позор! Какой позор!

Залпом выпив принесенную рюмку, она тут же бросила официанту:

— Еще один коньяк, пожалуйста!

Потом, обратившись к Леа, спросила:

— Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Извините, я не понимаю по-английски.

— Ах, так вы француженка! Для меня радость — повстречать здесь, среди этого ужаса, француженку. Вы, однако, слишком молоды, чтобы участвовать в затеянной теперь публичной демонстрации зверств. Выпейте стаканчик, вам это не повредит. Я лично ненавижу спиртное, но сегодня оно мне необходимо, чтобы держаться. Так выпьете?

— Пожалуй…

— Два коньяка! С начала войны я впервые в Европе и все время не устаю себя спрашивать, правильно ли я поступила, согласившись сюда приехать. В Аргентине ни за что не поверят тому, что я им расскажу. Ах, да! Я не представилась. Виктория Окампо из Буэнос-Айреса, представляю журнал «Сюр». Мне помогли приехать друзья из Англии. До войны я часто бывала в Европе, особенно во Франции. Франция — моя вторая родина, а французская литература стоит на первом месте в мире… Извините меня, я неисправима. О чем бы ни шла речь, я все свожу к литературе. Но возможно ли существование литературы после всего этого, после Хиросимы?

Она замолчала. Леа тоже не проронила ни слова.

Наконец после долгого молчания Виктория Окампо продолжила разговор:

— У вас не создается впечатление, что здесь разыгрывается скверный спектакль? Генерал Йодль не напоминает вам худенького комика Лоурела, который, надевая каску, говорит своему толстому партнеру Харди: «Не мешай мне, я хочу носить эту каску по-своему»? Заметили ли вы, что это чисто мужской процесс? С тех пор, как я вылетела на борту «Дакоты» из Лондона, вы — первая женщина, которую я встречаю. На первый взгляд, женщинам незачем участвовать в подобных играх… Гитлеровский заговор был подготовлен мужчинами. Среди обвиняемых нет ни одной женщины. Но следует ли из этого, что женщин не должно быть и среди судей? Поскольку приговор, который будет вынесен, отразится на судьбах всей Европы, справедливость требует ввести женщин в число присяжных заседателей. Неужели же они не заслужили такую честь во время войны?.. Еще один коньяк, пожалуйста.

Они снова помолчали. Погруженные каждая в свои мысли, женщины не заметили, как в кафетерий вошла группа французских офицеров. Один из них приблизился к их столику и обратился к Леа:

— Вы мадемуазель Дельмас, не так ли?

— Да.

— Я лейтенант Лабаррер. Я здесь нахожусь с майором Тавернье.

— Франсуа здесь? — воскликнула она так громко, что тут же смутилась.

— Да, мадемуазель, он входит во французскую делегацию.

— Где он теперь?

— Он скоро должен подойти. Сделайте нам одолжение — присоединяйтесь к нам. Подождем его вместе.

Леа повернулась к Виктории Окампо, и та жестом показала, что ей следует принять приглашение. Женщины пожали друг другу руки, и Леа со счастливой улыбкой последовала за лейтенантом, который познакомил ее со своими спутниками. Молодые люди уселись за столик, и между ними завязался разговор.

Прерывая друг друга, они говорили обо всем — о премии, присужденной Ромену Гари за книгу «Европейское воспитание»; о Гонкуровской премии, которой удостоился Жан-Луи Бори за роман «Моя деревня под немцами»; о премии Ренодо, отметившей «Хутор Теотим» Анри Боско; о последнем фильме с участием Даниэль Даррье; о сорока граммах табачных изделий в месяц, на которые теперь могли рассчитывать женщины; об убийстве какого-то парижского издателя; о возобновлении светской жизни; об открывающихся повсюду кабаре с джазом, — словом, о самых разных вещах, кроме процесса. И Леа была им за это благодарна.

— Мы приглашены сегодня вечером к нашим английским друзьям по поводу дня рождения одного из них. Было бы замечательно, если бы вы пошли вместе с нами.

Леа с радостью приняла приглашение. Со времени приезда в Нюрнберг она жила в далеко не праздничной обстановке. Каждый вечер члены делегаций союзников шли через руины к себе в гостиницу или на частную квартиру в состоянии крайней подавленности от всего услышанного за день. В городе царила атмосфера ненависти и озлобления. Улицы патрулировались американскими военными полицейскими в белых касках, которые старались держаться нейтрально, но действовали решительно и грубо, если им не повиновались.

— А вот и майор Тавернье!

Леа вскочила, как ужаленная. Повторилось уже испытанное однажды волшебство: ее захлестнула волна счастья и непреодолимого желания прижаться к его груди и ни о чем больше не думать. Широко шагая, он приближался к ней со счастливой и победоносной улыбкой на лице.

Не обращая внимания на своих вскочивших с мест товарищей, он крепко обнял и прижал к себе Леа.

— Наконец-то, красавица, ты мне попалась! Мне тебя очень недоставало. Я и не думал, что ты можешь быть так мне нужна… Дай-ка взглянуть на тебя… Даже в этой уродливой форме ты очаровательна!

Леа молчала, не желая нарушать блаженное состояние нежности, в которое погрузилась сразу же после появления Франсуа. «Не надо двигаться, пусть его тепло смешается с моим, пусть как можно дольше мы будем стоять, прижавшись друг к другу», — думала она. Он осторожно погладил рукой ее волосы, как гладят котенка или щенка. Такая ласка обезоруживала ее совершенно, и он это знал. Что же она не успела сказать ему в прошлый раз в минуту любовных откровений?.. Но тут негромкое покашливание вернуло их обоих к действительности.

— Господин майор…

— Да-да, Бернье, садитесь.

— Мы пригласили мадемуазель Дельмас в гости к англичанам.

— Прекрасно. Ты где остановилась?

— В мрачном и холодном здании, реквизированном для нужд Красного Креста. Мы там живем, как в пансионе благородных девиц. После девяти вечера нам запрещено выходить.

— Это мы уладим. Кто твой непосредственный начальник?

— Лорин Кеннеди.

— Лорин! Мы с ней давние друзья. Не знал, что она здесь. Буду рад с ней снова увидеться. Она очаровательная женщина, но с некоторыми заскоками. Ты ладишь с ней?

— Вполне. Правда, она раздражает меня постоянным восхвалением американцев. Для нее Соединенные Штаты — прямо-таки пуп земли; Европа — край дикарей, а Франция — вторая после Германии страна дегенератов. Меня это злит.

— И неудивительно! Ведь ты — шовинистка, — заявил, рассмеявшись, Тавернье.

До чего же приятно слышать человеческий смех! Леа подумала, что в Нюрнберге она еще ни разу не слышала, как кто-то смеется. Наверное, не она одна так подумала, так как окружающие смотрели на них одновременно осуждающе и удивленно.

— Похоже, наше поведение здесь не очень-то одобряют, — шепнула она ему на ухо.

— Увы! Ты права, дорогая. Порицать их за это нельзя. Однако жизнь продолжается, и нужно заново учиться жить, смеяться, веселиться и любить, — сказал он, взяв ее за руку.

Именно это и было нужно Леа — уйти подальше от мест, от которых веет смертью, укрыться под благодатными небесами среди людей, не знавших войны. Но это только мечта. Кто, в какой стране не знал войны? Никто, нигде.

Увидев Тавернье, Лорин бросилась ему навстречу с поспешностью, показавшейся Леа подозрительной. Уж не были ли они в прошлом любовниками? Но нет! Судя по тому, как они обнялись, это было скорее похоже на старую дружбу двух товарищей по колледжу или по казарме. Однако эта внезапно проснувшаяся ревность ее насторожила. Неужели она была влюблена в Франсуа сильнее, чем думала? Леа знала, что любит его, но инстинкт подсказывал ей, что ему не следует полностью доверяться, что этот человек может дать ей и самое лучшее в ее жизни, и одновременно самое худшее. Вот этого худшего она никак не желала. Поэтому и ее отношение к нему было двойственным: в какие-то моменты — полное подчинение его воле, а вслед за этим — сдержанность, почти холодность, что при каждой встрече сбивало Тавернье с толку.

Несмотря на сильное чувство, Леа, как ей казалось, не доверяла Тавернье до конца. Но на самом деле она не доверяла себе самой. Почему она никогда не могла положиться на него полностью, без всякой задней мысли? Ведь он всегда делал для нее только хорошее. Тогда откуда этот страх?

Лорин Кеннеди разрешила Леа вернуться после полуночи, но с условием, что на другой день Тавернье отобедает с ней, чтобы «поболтать о добром старом времени». Тавернье согласился и добавил, что заедет за Леа в шесть часов вечера, а до той поры она успеет, как он надеялся, принарядиться.

— Входите, входите! Добро пожаловать! — произнес по-французски голос с сильным английским акцентом.

Открывший им дверь британский офицер, увидев их, застыл в изумлении с бутылкой шампанского в руке.

— Джордж! — воскликнула Леа.

Она так обрадовалась встрече с Джорджем Мак-Клинтоком, что бросилась ему на шею и попала под струю вырвавшегося из бутылки шампанского.

— Это к счастью, к счастью! — повторяла она, громко смеясь.

С пунцовым от смущения лицом англичанин тоже смеялся, бормоча:

— Извините меня… Я так смущен и так рад… Леа… Не смею в это поверить… Не может быть… Вы? Здесь?..

— Да, это я, Джордж, позвольте вам представить майора Тавернье. Франсуа, это полковник британской армии Мак-Клинток, мой поклонник.

Мужчины, знавшие друг о друге по рассказам Леа, обменялись довольно холодным рукопожатием.

— Джордж приютил Сару. Как она теперь?

— Лучше и быть не может. По словам врачей, с ней произошло чудо. Вот уже несколько дней, как она в Германии…

— Как? — прервал его с досадой Тавернье. — И вы позволили ей уехать?

— Дорогой мой, если вы — старый друг мадам Мюльштейн, то, несомненно, знаете, что она не из тех, кто позволяет командовать собой. Она хотела вернуться в Германию, и я был не в силах помешать ей. Разве что запереть ее на замок…

— Именно это я бы и сделал на вашем месте!

— Франсуа, Джордж, прошу вас! Важно то, что Сара в добром здравии. Не портите мне вечер. Мы празднуем день рождения, мне не хочется думать ни о чем плохом, хочется веселиться, смеяться, пить вино и танцевать. Я нашла вас обоих, и на данный момент — это самое главное.

Хотя ее слова не показались достаточно убедительными ни тому, ни другому, оба они постарались не показать этого и, взяв с двух сторон под руки прекрасную даму, вошли, улыбаясь, в гостиную.

Появление Леа произвело фурор. Она была неотразима в длинном облегающем платье из красного бархата, которое перед отъездом из Франции тайком уложила в чемодан. Теперь она впервые надела его. Оставляя обнаженными спину и плечи, платье подчеркивало плавную линию бедер. При виде ее у мужчин перехватило дыхание, а женщины, которых было немного среди присутствовавших, смотрели на нее с завистью.

Она танцевала со всеми, кто ее приглашал, заражая всех своей веселостью. Ее молодость и радостный смех на несколько часов заставили гостей забыть о том, что они находятся в Нюрнберге.

Далеко за полночь Франсуа увез с вечеринки слегка захмелевшую Леа, которая порывалась танцевать до утра.

Лежавший в руинах город был мрачен и пустынен. Только Дворец правосудия и близлежащие кварталы были хорошо освещены. Тишину время от времени нарушали курсировавшие по улицам патрули военной полиции. По городу, поднимая пыль, гулял холодный ветер. Франсуа ехал медленно, стараясь не потревожить свою спутницу, чья хорошенькая головка с растрепавшимися волосами покоилась у него на плече.

— Куда ты меня везешь?

— Сегодня никуда. У меня очень строгая квартирная хозяйка. Она с самого начала предупредила: никаких женщин в доме!

— Ну, нет! Я хочу быть с тобой!

— Я тоже, но сегодня это невозможно. Завтра я найду подходящее место.

Франсуа не пугала отсрочка, она только обостряла его желание. Но для Леа это было невыносимо. Ждать, вечно ждать!

— Завтра наступит не скоро, — проворчала она, прижимаясь губами к его шее. Ее сдавленный голос заставил его забыть обо всем. Он припарковал машину у развалин какого-то здания, заглушил мотор и погасил фары. Его охватило нетерпение. Когда его руки почувствовали тепло ее кожи на бедрах чуть выше чулок, а потом влажную кожу на ничем не прикрытом лобке, он чуть не задохнулся.

— Плутовка! Ты заранее приготовилась!

Она беззвучно засмеялась, откинувшись на сиденье.

Даже если Лорин Кеннеди было известно, в котором часу ночи Леа вернулась с вечеринки, она на следующий день ни словом не обмолвилась об этом, и Франсуа мог вздохнуть с облегчением и не думать больше о возможном наказании для Леа.

Целый месяц они встречались почти ежедневно. Строгость квартирной хозяйки Франсуа исчезла без следа при виде сливочного масла, сосисок, шоколада и спиртного, приносимых ей в дар «замечательным французским майором». Улыбка не сходила с ее лица, несмотря на холодное отношение к ней Леа, которая терпеть не могла эту женщину, находя, что у нее жестокие глаза, неестественные манеры и непристойные «понимающие» улыбочки.

— Уверена, что она подслушивает под дверью, — говорила Леа.

Они подолгу гуляли по заваленным обломками улицам среди заграждений и баррикад, предъявляя на каждом перекрестке документы и стараясь не замечать враждебных взглядов жителей и попрошайничества детей в лохмотьях. В разоренном городе, где семьдесят тысяч трупов еще не были извлечены из-под руин, повсюду чувствовалась ненависть уцелевших.

Новогоднюю ночь 31 декабря 1945 года они провели вдвоем, закрывшись в комнате Франсуа, где ярко пылали дрова в печи.

Все это время Франсуа Тавернье неустанно добивался от Лорин Кеннеди содействия в возвращении Леа во Францию, для чего требовалось формальное разрешение мадам де Пейеримоф. Наконец пятого января пришел долгожданный вызов. Отъезд был назначен на десятое. Лорин предоставила протеже своего приятеля отпуск для сборов в дорогу. Пребывая в приподнятом настроении по случаю скорого отъезда из Нюрнберга, Леа не сразу заметила, что ее любовник чем-то озабочен. Оказалось, что незадолго до этого Франсуа получил от Сары Мюльштейн письмо, которое ему очень не понравилось. В туманных выражениях молодая женщина сообщала, что вступила в некую еврейскую организацию, считавшую своим долгом преследовать избежавших наказания нацистских военных преступников. «Рассчитываю на твое участие в нашем деле, — писала она. — Позвони мне, как только вернешься в Париж».

Месть сама по себе не смущала Тавернье, беспокойство у него вызывала Сара, которая, едва вырвавшись из ада, теперь устремлялась по следам укрывшихся от возмездия нацистов. Он предчувствовал, что это не только не умиротворит душу бывшей узницы концлагеря, но, напротив, вовлечет ее в новый водоворот, из которого ей не выйти без новых тяжелейших потрясений. Он примерно так и ответил ей, постаравшись подыскать наиболее убедительные доводы. Однако Сара уже окончательно примкнула к движению палестинских евреев и только в нем черпала силы для дальнейшего существования.

Франсуа помнил, что однажды, во время служебной командировки на юг Италии, ему довелось встретить там палестинских добровольцев, вступивших в британскую армию. Ему запомнилась твердая решимость, читавшаяся на их лицах. Все они вступили в армию, чтобы мстить за погибших братьев, и с нетерпением ждали дня, когда их отправят в составе оккупационных сил в Германию. Там они покажут трижды проклятому немецкому народу, на что способны сыны Израиля! Они будут убивать, насиловать, жечь, разрушать города и деревни, чтобы те, кто уцелеет, знали, что еврейский народ не забывает своих мучеников и что пробил час беспощадной мести. Во время торжественного построения палестинских полков, по случаю предстоящей на следующий день отправки в Германию под развевающимися знаменами с изображением звезды Давида были зачитаны «Заповеди еврейского солдата на земле Германии». Они гласили:

«Помни о шести миллионах замученных братьев.

Пусть будет вечной твоя ненависть к палачам твоего народа.

Помни, что ты выполняешь миссию сражающегося народа.

Помни, что боевая еврейская бригада в Германии является еврейской оккупационной силой.

Помни, что появление нашей бригады с собственной эмблемой и собственными знаменами перед лицом немецкого народа уже само по себе есть акт возмездия.

Помни, что кровная месть — это месть всей еврейской общины, и любой безответственный поступок идет вразрез с действиями нашей общины.

Веди себя как еврей, гордящийся своим народом и своим знаменем.

Не запятнай свою честь общением с фашистами и не вливайся в их ряды.

Не слушай их и не входи в их дома.

Да падет позор на врагов, на их жен и детей, на их имущество и на все, что у них есть; и да будет этот позор вечным!

Помни, что твоя миссия заключается в спасении евреев, в их переезде в Израиль, в освобождении Родины.

Твой долг — благочестие, верность и любовь к спасшимся от смерти, к избегнувшим гибели в лагерях».

Вытянувшись по стойке «смирно», солдаты слушали, едва сдерживая нетерпение. К чертям все разглагольствования! Они предстанут как ангелы смерти перед этим народом-палачом!

Однако еврейской бригаде не пришлось ступить на землю Германии. В последний момент британское командование отказалось от этого плана. Бригада была размещена в районе Тарвизио. Там некоторые из ее солдат излили месть на головы австрийских беженцев, укрывавшихся в городке, и на бывших эсэсовцев, прятавшихся в горах. Британское командование не могло с этим мириться и приказало отыскать виновных. Но их так и не нашли.

В командировке Тавернье встретился с ответственным за еврейскую бригаду офицером Исраэлем Кармиром, являвшимся одновременно одним из главных руководителей секретной палестинской организации «Хагана». Это была не первая их встреча. Они относились друг к другу с уважением и дружеским участием. Разумеется, ни тот, ни другой не распространялись о своей деятельности, но Тавернье довольно быстро догадался о причинах исчезновения в течение нескольких последующих недель высокопоставленных функционеров нацистской партии, эсэсовских офицеров и ответственных сотрудников гестапо, чьи трупы иногда обнаруживались. Он одобрял эти действия. Но вопрос с Сарой был особый. Он считал абсолютно необходимым найти способ изолировать ее от мстителей.

Долгожданный день отъезда Леа наконец наступил. Накануне Лорин Кеннеди и ее сподвижницы устроили вечер, на который были приглашены Франсуа Тавернье и Джордж Мак-Клинток. Все были очень оживлены и радовались вместе с Леа тому, что она покидает мрачный город. Они думали, хотя и не говорили об этом вслух, что такой красивой девушке, как Леа, не место в гнетущей атмосфере напряженности, царившей в Нюрнберге. Франсуа торопил ее, повторяя, что ей необходимо возвратиться в Монтийяк и заняться имением и Шарлем. Она сдержанно обещала подумать об этом.

Любовники расстались без особых переживаний, зная, что очень скоро увидятся — на следующей неделе Тавернье отзывали в Париж к генералу де Голлю.

6

По возвращении из Нюрнберга Леа ждал сюрприз: Сара назначила ей встречу в квартире на площади Вож. Не распаковав чемоданы, и даже не сняв форму Красного Креста, Леа помчалась по указанному адресу. Ей открыл дверь белокурый молодой человек с лицом, которое легко можно было принять за девичье.

— Вы Леа Дельмас? Входите, мадам Мюльштейн ждет вас.

Молодой человек провел ее в просторную гостиную с потускневшей позолотой и разнородной мебелью, прокуренную и жарко натопленную, где страстно спорили пять или шесть человек, в том числе две женщины. У одной из них — высокой, худощавой, элегантно одетой — была наголо обрита голова. Она стояла спиной к Леа, но та сразу же узнала в ней Сару Мюльштейн. Женщина обернулась, и ее холодный, жесткий взгляд поразил Леа.

— Оставьте нас одних, — обратилась Сара к собравшимся.

Все тут же молча поднялись и вышли, неприветливо взглянув на вновь прибывшую.

Оробев, Леа не сводила глаз с этой странной, когда-то веселой и беззаботной женщины, которая в свою очередь молча ее рассматривала. Радость, которую она предвкушала от встречи с Сарой, мгновенно улетучилась. Пораженная ее видом и молчанием, Леа не осознавала, что пристально, в упор смотрит на подругу и что это может ту покоробить.

— Вижу, что ты сохранила привычку разглядывать людей, как разглядывают предметы.

Леа почувствовала, что краснеет, и от этого разозлилась. Куда делось предчувствие радости от встречи с той самой Сарой, которую она вырвала из когтей Мазуи и спасла от смерти в Берген-Бельзене?! Сбитая с толку, она молча понурила голову.

— Ну ладно, не сердись! Давай же обнимемся!

Зазвучавшая в ее голосе теплая интонация вывела Леа из замешательства. С детской поспешностью она бросилась в раскрытые объятия Сары и принялась целовать ее щеки, на которых белели неглубокие шрамы. Эти отметины не только не портили холодную красоту этой женщины, но придавали ей еще большую оригинальность, которую подчеркивали также бритая голова и зеленые, казавшиеся огромными, глаза.

— Какой же ты стала красавицей! Девочка моя, ты теперь еще красивее, чем была…

Хрипловатый, надтреснутый голос Сары тронул Леа, и она с неподдельной искренностью воскликнула:

— Не я, а ты красавица, несмотря…

Тут она осеклась и снова покраснела. Сара улыбнулась.

— Нет, я не красавица. Почему ты замолчала?

— Все дело в волосах! У тебя ведь были прекрасные волосы!

— Ну и что? Кому они нужны? Разве что для переработки в ткацком производстве…

— О! Нет!

— Тебя это шокирует? Но именно так они использовали наши волосы. Тебе следует свыкнуться с лежащим на мне клеймом бесчестья. Ведь бритая голова у женщины означает бесчестье. Я думала, что ты это знаешь.

— Знаю, конечно.

— Видишь ли, я хочу, чтобы все, кто меня встречает, думали: это — шлюха.

— Замолчи!

— Да, шлюха, шлюха на потребу бошей, бритая, как продажные девки после освобождения…

— Замолчи! Зачем ты все это говоришь?

— Чтобы ты знала и никогда не забывала об этом. Там, в Германии, меня отправили в солдатский бордель, и каждый день десятки бошей приходили, чтобы надругаться над моим телом. Такую красавицу, как ты, они тоже поместили бы в бордель!.. Да что там! Это — не самое страшное, и я, может быть, могла бы им это простить. Но, кроме этого, было еще и многое, многое другое, а потому им нет, и никогда не будет прощения.

Сара отвернулась и подошла к окну. Прижавшись лицом к стеклу, она долго молчала. Леа приблизилась к ней и положила голову ей на плечо.

— Но все уже позади, ты вернулась, ты жива.

Сара вдруг резко оттолкнула ее и зло рассмеялась.

— Жива, говоришь?.. Нечего сказать, нашла подходящее слово! Как можно выговорить такую глупость!.. Жива!.. Посмотри на меня хорошенько! Я — МЕРТВАЯ!.. Я умерла навсегда! Я — труп среди трупов!.. Почему ты не прошла мимо там, в Берген-Бельзене?! Тебе следовало бы оставить меня гнить среди прочей падали!.. Мое место было там, среди моих товарищей по несчастью, умерших от голода, изнурения и пыток, которых ни ты, ни любой другой человек не может себе представить и в которые даже мы, пережившие все это, не можем поверить. С тех пор, как вернулись, мы каждый день говорим себе: «Нам это приснилось!.. То, что мы испытали, было всего лишь сном, навеянным нашими расстроенными нервами!.. Ни один человек на свете не способен сделать то, что делали они с другими людьми!..» Тем не менее, они были способны и на это, и еще на многое другое. А ты хочешь, чтобы я простила и забыла!.. Все нам твердят: «Забудьте!» Даже среди нас есть такие, кто повторяет это от страха, от извращенного чувства вины. Но я говорю: «Нельзя забывать!» Никогда нельзя забывать! Мы, уцелевшие, должны оставаться вечными свидетелями ужасов, мы обязаны отомстить за всех, кто оттуда не вышел, кого истребили с наслаждением, с доведенной до совершенства изощренностью! Пусть мы погибнем ради этого, пусть сделаемся такими же гнусными, как и они!.. В Писании сказано: «Око за око, зуб за зуб». Чтобы души убиенных покоились в мире, нам предстоит вырвать тысячи глаз и тысячи зубов!.. Ты что-то побледнела. Я напугала тебя? Очень хорошо! Теперь мы будем пугать их, преследовать их по всей земле, везде, где они появятся, даже если нам для этого понадобится целое тысячелетие! Они об этом еще не знают, но мстители поднимаются один за другим, они уже в пути, и они будут неумолимы! «Нечистая» раса истребит их всех, их и тех, что придут после них. Мы, Леа, находимся в состоянии войны, войны, которая продлится тысячу лет — до тех пор, пока грязное чудовище не будет стерто с лица земли!

Шрамы на ее щеках покраснели, лицо напряглось и стало мертвенно-бледным, на бритой голове проступили капельки пота, огромные глаза сделались неподвижными, а руки, красивые руки с длинными пальцами, судорожно сжимались, как бы стремясь задушить невидимую жертву.

С горечью в сердце Леа смотрела на подругу. Любые слова были бессильны облегчить ее муки. Она вспомнила о самоубийстве дяди Адриана и представила, что происходило в его душе при виде пыток и предательства. Каково было бы его состояние, если бы он стал свидетелем ужасов в концентрационных лагерях? Что мог бы он сказать этой обезумевшей от ненависти женщине? Слова участия застряли бы у него в горле, вместо молитв он воздел бы к небу руки и, сжав кулаки, проклял бы Бога, от которого он и без того отрекся, покончив с собой. Если этот мужественный человек, боец Сопротивления, священник потерял волю к жизни, то где было взять силы для возрождения этой молодой женщине, прошедшей все круги ада? По-видимому, Сара нашла источник такой силы в мести. Леа понимала ее, хотя и сознавала, что такой выбор таит в себе множество отрицательных сторон. На какую-то долю секунды ей показалось, что ее долг — любыми способами заставить подругу отказаться от ее страшных планов, но она тут же поняла, что не сделает этого.

— Не надо жалеть меня. Мне не нужно ни твоей, ни чьей бы то ни было жалости. Я жду от тебя другого.

— Требуй от меня все, что хочешь. Ты ведь знаешь, что для тебя я сделаю все, что в моих силах.

— Посмотрим.

Сара долго молчала, ходила взад-вперед по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы еще раз взглянуть на Леа. По ее нахмуренному лбу и сжатым губам можно было предположить, что у нее есть какая-то тайна, которую она не решается раскрыть.

— Я сейчас расскажу тебе кое-что, но поклянись, что никогда не проронишь об этом ни слова. Клянись!

— Клянусь!

— Хорошо. Теперь слушай.

Продолжая ходить из угла в угол, Сара начала свой рассказ:

— Из борделя меня отправили в концлагерь Равенсбрюк. Я была беременна, но еще не знала об этом. В лагере я имела несчастье поднять руку на местную докторшу. Меня сначала избили, а потом подлечили, чтобы я дольше смогла переносить пытки, на которые она меня обрекла в наказание за неповиновение. Когда я немного поправилась, она открыла мне, что у меня должен родиться ребенок, но что она не допустит этого и сделает мне аборт. Эта новость повергла меня в ужас, и в первый момент я скорее с облегчением выслушала ее сообщение об аборте. Это не ускользнуло от ее внимания, и она тут же изменила решение.

— Ты носишь в себе немецкое семя. Очень хочется увидеть, каков будет плод от жидовской обезьяны и представителя чистой расы. Он может стать ценным объектом для моих опытов.

К моему великому стыду я тогда умоляла ее сделать мне аборт. Но она бесстыдно разыграла возмущение и заявила:

— Как ты смеешь просить меня совершить подобное преступление! Я — врач и обязана сохранять жизнь, даже если речь идет о плоде в чреве жидовки.

Чтобы быть уверенной, что я доношу ребенка, она освободила меня от тяжелых работ и поставила на лагерную кухню. Там мне полагался более питательный рацион по сравнению с остальными заключенными. За эту привилегию меня возненавидели все содержавшиеся в моем блоке женщины, хотя иногда я тайком уносила для них продукты с кухни. Когда же стало заметно, что я жду ребенка, они еще больше ожесточились и стали осыпать меня самыми гнусными оскорблениями. Была, однако, среди них одна девушка, которая отнеслась ко мне с сочувствием. Мы подружились, и я стала изредка ее подкармливать. Это была полька по фамилии Ивеньская, прелестное, нежное и хрупкое создание. Ее родителей и младшего брата убили у нее на глазах. От потрясения у нее помутился рассудок. Она постоянно что-то напевала и чему-то улыбалась, вызывая раздражение у окружающих. По ночам она долго лежала без сна на своем тюфяке, а из широко раскрытых глаз текли, не высыхая, слезы на улыбающееся личико.

Однажды врач Герда Оберхейзер приказала привести ее в лагерную санчасть. Я попыталась помешать этому, но медсестра Эрика пинками прогнала меня. Ивеньская пошла туда с улыбкой на лице. На следующий день она вернулась, как всегда улыбающаяся, но мертвенно-бледная, с обострившимися чертами лица, с безумным блуждающим взглядом. Ее руки были судорожно сжаты на животе. Ночью у нее начался сильный жар, и она корчилась от боли с искаженным, но по-прежнему улыбающимся лицом. Страшно было смотреть на эту улыбку на обезображенном страданием лице. Ее трясло под несколькими одеялами, накинутыми на нее другими женщинами. Под тюфяком образовалась лужица крови. На кухне говорили об опытах, проводимых на заключенных в отделении доктора Оберхейзер. Там по приказанию врача Шуманна, прибывшего из Освенцима, более сотни молодых цыганок были прооперированы целой бригадой эсэсовских врачей и медсестер. Проходя мимо санчасти, заключенные слышали крики и плач. Нескольким девочкам облучили на рентгеновских установках яичники, некоторым удалили половые органы. У многих на животе оставались открытые и постоянно гноившиеся раны. Почти все вскоре умерли в страшных мучениях. Та же участь постигла и Ивеньскую. Утром я нашла ее мертвой с застывшей улыбкой на прекрасном и наконец, умиротворенном лице.

Ребенок, которого я носила, начал шевелиться. Со временем я полюбила это крохотное, копошащееся во мне существо. К концу беременности доктор Роза Шеффер госпитализировала меня в родильное отделение санчасти, где и вызвала роды…

Сара замолчала, уставившись в одну точку. Дрожащими руками она достала из кармана платья измятую пачку сигарет, вынула одну из них, закурила от протянутой Леа зажигалки и пару раз нервно затянулась. Ее руки перестали дрожать.

— Родился мальчик…

Ее плечи вдруг опустились, и она раздавила недокуренную сигарету в переполненной окурками пепельнице.

— Я назвала его Иваном… У него были светлые волосики… и вообще, это был очень красивый ребенок…

— Как такая уродина, как ты, могла произвести на свет такого красавца-арийца? — возмущалась доктор Шеффер. — Жаль, что на нем придется проверить действие новой противотифозной вакцины.

Я умоляла ее пощадить ребенка и испытать действие вакцины на мне.

— Об этом не может быть и речи. Ты предназначаешься для другого эксперимента. Если не хочешь отдать мне своего сына, то убей его.

Сара закурила новую сигарету. Шрамы на ее щеках снова покраснели, подчеркивая бледность лица.

— Всю ночь я не спала и прижимала к себе моего ребенка. Под утро, измучившись, задремала. А когда проснулась, ребенка возле меня не было. Надо мной стояла и улыбалась Роза Шеффер.

— Ну, как провела ночь? Вижу, что хорошо, раз ты уже на ногах.

— Где мой сын?

— Твой сын? Ах да, твой сын! Не волнуйся, с ним все в порядке.

— Верните его мне!

— Тебе его вернут, но с одним условием.

— С каким условием?

— Этой ночью одна цыганка родила девочку. Ребенок — урод от рождения, но, в общем, вполне здоров. Мы не можем позволить ему жить. Он должен умереть, и убьешь его ты.

— Я?!

— Да, в обмен на жизнь твоего сына.

Я не верила своим ушам: мне предлагали убить чужого ребенка, чтобы спасти от смерти своего собственного. Я расхохоталась.

— Тебе смешно? Тем лучше.

Она вышла, а я, несмотря на потрясение, продолжала хохотать, как безумная. Немного погодя вошла сестра Ингрид с плачущим новорожденным на руках. За ней шла доктор Шеффер и держала за ножки моего мальчика… Я дико закричала и бросилась к нему.

— Не двигайся, иначе я размозжу ему голову об стену.

Я замерла на месте.

— Убей девочку, и я верну тебе сына.

Сестра Ингрид протянула мне ребенка. В нем не было заметно никакого уродства. Я взяла девочку на руки, и на меня вдруг нахлынула волна нежности. Ее густые черные волосы были мягкие, как шелк. Машинально я поцеловала ее в лобик. Обе немки не сводили с меня глаз.

— Убей же ее, — произнесла почти с нежностью Роза Шеффер.

Я покачала головой и протянула ей ребенка.

— Убей, или я убью твоего сына!

Задыхаясь, Сара прижимала к груди руки. Леа, вся дрожа, очень тихо сказала:

— Хватит, не говори больше ничего. Ты только терзаешь себя.

— Ты говоришь, что я терзаю себя, но на самом-то деле ты не хочешь, чтобы терзали тебя! — взвизгнула Сара.

Подруги стояли лицом к лицу и смотрели друг другу в глаза. Сара первая отвела взгляд и продолжала:

— Доктор Шеффер по-прежнему держала моего мальчика вниз головой в вытянутой руке. Его личико налилось кровью, он задыхался.

— Убей ее!

— Не могу.

Она тем временем раскачивала ребенка, личико которого все больше и больше наливалось кровью, а крики становились все слабее. Тогда я обхватила обеими руками шею девочки и сдавила ее…

Леа с трудом сдерживала приступ тошноты.

— В этот самый момент в комнату ворвалась полураздетая окровавленная женщина. Ее громкий вопль остановил меня. Она вырвала у меня из рук ребенка, а я в ужасе уставилась на свои пальцы… Цыганка прижала к груди новорожденную и начала пятиться к двери, не сводя с нас полных ярости глаз. Но она не дошла до двери. Автоматная очередь прошила ее насквозь. Я наклонилась над тельцем девочки и подумала: «Она еще теплая…»

Потом я осторожно положила маленький трупик на грудь убитой матери. Тут меня начало неистово рвать. Роза Шеффер с искривленным в гримасе ртом не сводила с меня сверкающих от злорадства глаз. Я упала на колени и поползла к ней, протягивая руки к сыну.

— Отдайте его мне!

Она засмеялась.

— Не беспокойся, отдам.

Я задрожала от безумной радости и поднялась с колен… Она же стала вращать ребенка все быстрее и быстрее… Я закричала, попыталась схватить его, но она отпихнула меня ногой и с размаху ударила ребенка головой об стену.

Леа начала медленно сползать на пол. По подбородку Сары стекала пена, ее бритая голова была мокрой от пота, а сухие глаза смотрели в одну точку, в угол комнаты. Потом она направилась туда походкой сомнамбулы, наклонилась, как бы подбирая что-то, сложила руки крест-накрест и принялась укачивать в них невидимое дитя, тихо напевая немецкую колыбельную. Продолжая укачивать то, чего на самом деле не было, она подошла к дивану, осторожно села и с нежностью в голосе проговорила:

— Спи, мой маленький, спи. Какой же ты красивый… Ты, наверное, проголодался… Вот, возьми, солнышко мое, пососи…

Расстегнув платье, Сара вынула грудь и протянула ее несуществующему ребенку.

Леа не могла это выдержать. Она вскочила и с силой дважды ударила Сару по щекам. В полном спокойствии молодая женщина застегнула пуговицы платья и, встав с дивана, сказала:

— Спасибо.

На ее совершенно белом лице проступили красные пятна от ударов Леа.

— Извини, но я доведу свой рассказ до конца. Ты должна знать… Ты только что видела то, что я тогда сделала. Я подняла тельце сына и прижала его к груди, пытаясь согреть и накормить… Мне удалось втиснуть сосок в его еще теплый ротик…

— Замолчи, умоляю тебя, замолчи!

— Я стала напевать ему колыбельную, которую перед сном играл мне отец. Я забыла, что в комнате лежали трупы новорожденной девочки и цыганки, что там находились обе немки. Я почти не слышала, как они смеялись. Меня переполняло счастье — у меня на руках был мой ребенок! Чтобы он не озяб, я завернула его в простыню с койки. Потом босая, в одной рубашке, измазанной кровью, я вышла из санчасти… Шел снег… Мои ноги тонули в мягких белых сугробах, но я не чувствовала холода и шла, как во сне, бесконечно счастливая от того, что прижимала к груди и несла домой моего мальчика… У входа в мой блок стояло с десяток заключенных, дрожавших от холода в своих полосатых робах. Они расступились и дали мне пройти. Одна из них подвела меня к печке и усадила на табуретку. Кто-то набросил мне на плечи одеяло, кто-то натянул на ноги разноцветные шерстяные чулки. Мне подумалось, что, наверное, потребовалось немало терпения, чтобы связать их из подобранных там и сям обрывков пряжи, Полная признательности, я повторяла слова благодарности. За все время моего пребывания в лагере они не относились ко мне с таким вниманием. Мне протянули кружку с чем-то горячим, и я с наслаждением выпила ее содержимое.

— Покажи нам твоего ребенка.

Я осторожно приоткрыла простыню.

— Только не разбудите его.

Над моим сыном склонились бритые и покрытые косынками головы. Но почему они вдруг отпрянули назад, почему закричали и заголосили? Вслед за ними подошли другие, потом еще и еще. И все отходили с криками и рыданиями.

— Тсс! Не шумите, вы разбудите его…

Они разом смолкли. Только редкие всхлипы нарушали тишину барака… Я не понимала, почему они плакали вместо того, чтобы радоваться вместе со мной… Пять дней подряд эти женщины, раньше казавшиеся мне бесчувственными, эгоистичными, готовыми на все ради корки хлеба, кормили меня, умывали, гладили по голове, не говоря мне ни слова о моем безумстве. Думаю, что только благодаря их заботам я окончательно не сошла с ума и поняла, наконец, что качала на руках труп. Они помогли мне завернуть его в саван и, выстроившись в траурную процессию, под тихое пение колыбельной моего отца проводили меня с сыном на руках до крематория. Там я в последний раз поцеловала моего мальчика и положила его на груду других тел, приготовленных к сожжению.

7

— Хватит тебе пить, так ведь и заболеть недолго, — проговорила Лаура и вырвала из рук Леа только что наполненный стакан виски.

— Оставь меня!

— Два дня подряд ты не ешь и не спишь, а только беспрестанно пьешь. Что произошло у вас с Сарой? Что такое она тебе сказала, что ты вдруг ударилась в пьянство?

Леа ничего не ответила. Она лежала в одежде на кровати сестры и не могла унять дрожь во всем теле.

— Ты больна, я вызову врача.

— Врач не сможет меня вылечить, — ответила, усмехнувшись, Леа. — Дай лучше выпить.

— Не дам!

В дверь позвонили, и Лаура побежала открывать.

— А! Франк! Входи быстрее. Мне нужна твоя помощь.

— Что случилось? На тебе лица нет!

— Ничего удивительного. Я не сплю уже две ночи подряд.

— Снова влюблена?

— Не говори глупостей. У меня Леа.

— Леа? Великолепно! Значит, она вернулась из Германии? И давно?

— Два дня назад. Не успела она приехать, как одна из ее подруг, бывшая заключенная концлагеря Сара Мюльштейн… Да ты ее знаешь, я говорила тебе о ней. Так вот, эта подруга пригласила ее к себе. Леа тотчас же к ней отправилась, даже не переодевшись с дороги. А вернулась очень поздно и совершенно пьяная. Она мне все тут заблевала, а наутро снова принялась пить. Она пугает меня, говорит о каком-то мертвом ребенке, опытах, колыбельной песне… Ничего нельзя понять. А я была так рада ее возвращению!

— Ты вызывала врача?

— Она не хочет никакого врача.

— Подожди, я поговорю с ней.

Франк вошел в комнату, где царил неописуемый беспорядок и вонь. Увидев его, Леа скрючилась на разобранной постели.

— Леа, это я, Франк.

— Франк?..

— Да, приятель Лауры.

— Ах да, Франк!

Она попыталась встать, но тут же снова рухнула, ударившись при этом головой о спинку кровати. От боли она расплакалась, как ребенок.

— Я сейчас ею займусь. А ты позвони домой моему брату Жан-Клоду и скажи, чтобы он сразу же пришел и захватил с собой свой инструмент.

— Думаешь, он сможет ей помочь?

— Он же на последнем курсе медфака, — ответил Франк и потащил Леа в ванную.

Будущий врач нашел Леа сидящей в кресле в махровом халате и с мокрой головой. Франк и Лаура меняли постельное белье.

Осмотрев больную, Жан-Клод сказал Лауре:

— Пока что дайте ей кофе и таблетку аспирина. Она не просто так напилась, она пережила нервное потрясение. Я позвоню своему, профессору, он лучше меня знает, что в таких случаях надо делать.

Против всякого ожидания Лаура оказалась прекрасной сиделкой.

К вечеру пятого дня сильный организм Леа победил недуг, хотя она по-прежнему оставалась замкнутой, молчаливой и упорно отказывалась рассказать и врачу, и Лауре, что именно с ней произошло. Спустя неделю она решила повидаться с мадам де Пейеримоф и сообщила ей, что хочет уволиться из Красного Креста.

— Нам жаль с вами расставаться, — сказала ей мадам де Пейеримоф при встрече. — Ваше участие в нашей работе было исключительно полезным… Но вы неважно выглядите… Вам нездоровится?

— Нет, мадам, я просто устала.

— Это пройдет. В вашем возрасте рано говорить об усталости. Я знаю ваши семейные затруднения и понимаю как причины вашего ухода, так и ответственность, которую вы собираетесь на себя возложить.

Леа молча кивнула в знак согласия, радуясь, что ей не задавали других вопросов по поводу ее просьбы об увольнении. Она без сожаления покинула стены штаб-квартиры Красного Креста. Начиналась новая страница ее жизни.

Продолжая жить в квартирке сестры на улице Грегуар-де-Тур, Леа попыталась подвести итоги. Денег, полученных от Красного Креста, ей едва хватит на то, чтобы обзавестись гардеробом и вернуть небольшие долги теткам. Оставаться в Париже она не могла, так как не имела ни работы, ни доходов, ни собственного жилья. Леа не хотелось каким-то образом изворачиваться или спекулировать по примеру Лауры. Ей очень недоставало Франсуа Тавернье. Уж он-то нашел бы для нее выход из положения. Но, к ее удивлению, он не давал о себе знать. Скорее всего, ему пришлось задержаться в Нюрнберге. Может быть, Сара что-нибудь знала о нем? Но идти снова к Саре было выше ее сил. Нет, говорила она себе, только не теперь, когда столько жутких картин постоянно стоит перед ее внутренним взором. Она до такой степени страшилась услышать голос Сары, что всякий раз упрямо отказывалась подойти к телефону, когда та, зная, что Леа больна, звонила ей. С другой стороны, тетя Альбертина просила Леа поторопиться с приездом в Монтийяк, где было необходимо ее присутствие. В конце концов, Леа с чувством облегчения покинула Париж, так и не повидавшись с Сарой.

Зима была очень холодной, а весна дождливой. На нормальное отопление просторного дома не хватало денег, а кроме того, недоставало и угля. Франсуаза, Руфь и дети большую часть дня проводили на кухне. Усевшись у зажженного очага, женщины слушали радио или занимались домашней работой, приглядывая за Шарлем и Пьером. Шумные игры и смех детей вносили некоторое оживление в их монотонную жизнь. По утрам Шарль отправлялся в школу в Верделе и возвращался только вечером. Мальчик был не по годам серьезен, и все свободное время посвящал чтению и рисованию. Малышу Пьеру в декабре исполнилось четыре года. Мать во всем потакала своему непоседливому и часто капризничающему сыну, вызывая тем самым возмущение Альбертины, не одобрявшей воспитания без принуждения. Однако Франсуаза не могла ни в чем отказать ребенку.

Молодая женщина думала, что возвращение в родной дом, многочисленные заботы по содержанию имения, помогут ей забыть пережитые муки. Ничуть не бывало! С наступлением каждого нового дня она погружалась в состояние мрачного одиночества, из которого ничто не могло ее вывести. Она не переставала думать о любимом человеке, о его смерти, об унижении, которому ее подвергли, обрив голову на церковной паперти в Париже, об оскорблениях, которыми ее осыпали, о презрении, которое ей демонстрировали знавшие ее с детства лавочники Лангона, о замечаниях, бросаемых в ее адрес занятыми в хозяйстве рабочими, об отказе принимать ее у себя со стороны подруг и родственников, живших в Бордо. После ее возвращения никто не попытался повидаться с ней, понять ее или хотя бы проявить по отношению к ней немного участия. Теплая забота теток и Руфи оказалась явно недостаточной. Только новый управляющий Ален Лебрен, похоже, не интересовался ее прошлым. Франсуаза была ему за это признательна и с удовольствием работала вместе с ним.

Приезд Леа поначалу всех обрадовал, но радость вскоре угасла при виде хмурой, печальной и молчаливой девушки. Работы внутри дома были закончены, мебель расставлена по местам, занавески и картины повешены. Леа все время казалось, что где-то в углу коридора она вот-вот столкнется с отцом или матерью. Всю первую неделю она провела, уединившись в своем «владении» — кабинете отца, где снова воцарилась атмосфера незыблемого спокойствия и уюта, рассеивавшая когда-то ее детские страхи и умиротворявшая вспышки гнева. Забившись в угол старого дивана, и укрывшись одеялами, большую часть дня она дремала или же часами смотрела на огонь в камине. Она едва притрагивалась к блюдам, которые приносила Руфь.

У Альбертины хватило благоразумия переждать неделю прежде, чем подступиться к Леа с расспросами. Однако Шарль опередил ее. Он пробрался в комнату Леа и, заливаясь слезами, спросил, почему она его больше не любит.

— Дорогой мой, я по-прежнему люблю тебя, — ответила она и обняла мальчика.

— Нет, неправда, ты больше не рассказываешь сказки, не играешь со мной… Ты даже не садишься с нами за стол и не разговариваешь. Я отлично вижу, что ты меня больше не любишь.

Мальчик так рыдал, что Леа испугалась за него.

— Прости меня, голубчик, прости… Я тебя люблю, люблю больше всех! Не сердись на меня… Мне было плохо, я очень горевала, но теперь все кончено!

— О чем ты горевала, если я так тебя люблю? — проговорил мальчик, обхватив Леа за шею, неуклюже целуя и орошая слезами ее лицо.

— Ну, будет, будет, мне щекотно!

Он отпрянул от нее и захлопал в ладоши.

— Ты засмеялась, Леа, засмеялась!..

Шарль прыгал от радости вокруг нее, а она смеялась все громче, глядя на выкрутасы, которые он выделывал.

— Что здесь происходит? Что это вы так расшумелись?

Это была Франсуаза, за ней следовала любопытная, как всегда, Лиза, шествие замыкала Альбертина.

При виде вопросительного выражения их лиц веселость Леа мгновенно испарилась.

— Благодарю вас всех за терпение. Если бы не Шарль, не знаю, смогла бы я отделаться от мучительной тоски…

— Ты могла бы, по крайней мере, попытаться поделиться с нами своими переживаниями.

— Но только не с тобой, Франсуаза, — сухо ответила Леа и тут же пожалела об этом.

Молодая женщина с короткими волосами и печальными глазами вздрогнула и побледнела. Выходит, и родная сестра, как и прежде, осуждает ее за любовь к немцу!.. Она столько надежд связывала с ее приездом, думала, что после всех ужасов, которые ей пришлось увидеть, она сможет лучше понять, что жизнь не всегда укладывается в те рамки, которые ей навязывают люди. Она рассчитывала обрести друга, которому можно было бы довериться, а увидела перед собой судью и врага. Франсуаза стояла, дрожа всем телом, униженная, неспособная произнести ни слова. Леа было стыдно, она не знала, что сказать, и ее молчание только усиливало неловкость. Лиза и Альбертина, сознавая свое бессилие, оставались немыми свидетельницами драмы двух сестер. И снова Шарль разрядил обстановку.

— Пойду скажу бабушке Руфи, что Леа выздоровела и что по этому случаю надо испечь сладкий пирог.

Это заявление вызвало смех у Лизы и бледную улыбку у Альбертины. Леа подошла к сестре и обняла ее.

— Прости меня. Вижу, что причинила тебе боль, но клянусь, это получилось нечаянно. Ты — жертва, как тысячи других, которых они искалечили…

— Отто был не такой, как они!

— Знаю, но он виноват вместе с остальными…

— Нет, он был добрый и не мог никому причинить зла!

— Он был немец!

— Остановитесь, девочки, — вмешалась Альбертина. — Вам обеим надо попытаться забыть прошлое.

— Забыть?.. — воскликнули обе разом.

— Да, забыть. Нельзя жить, постоянно пережевывая свои горести. Ты, Франсуаза, должна думать о сыне, а ты, Леа, отвечаешь за Шарля. Ради этих невинных детей вы должны сделать все, чтобы забыть. Это не только ваш долг, это — единственное разумное решение.

Пока тетка говорила, перед глазами Леа стояла Сара с невидимым ребенком на руках. Она зажмурилась и до боли сжала кулаки.

— Тетя Альбертина права. Ни к чему погружаться с головой в грустные воспоминания. Надо сделать над собой усилие. Я помогу тебе, Франсуаза, а ты мне.

Плача и нервно смеясь, сестры обнялись.

И вновь настали ясные дни — как в природе, так и в отношениях между обитателями Монтийяка. На семейном совете было решено, что Альбертина и Лиза будут жить в большом доме на втором этаже, где для них будут обустроены удобные комнаты, и что они без промедления дадут объявление о продаже домика в Лангоне. Не прошло и недели, как появился покупатель — молодой врач, желавший обосноваться невдалеке от родителей-пенсионеров, живших в Вилландро. Продажа домика принесла определенный достаток всей семье, позволила приобрести кое-какой инвентарь для виноградника, а также новый маленький грузовичок и подержанную легковую машину. В начале лета сестры де Монплейне не без грусти перебрались на постоянное жительство в Монтийяк. Лиза предпочитала, как она выражалась, «жить в городе», подразумевая под этим Лангон, что неизменно вызывало смех у Леа.

— Не волнуйся, милая тетя, я буду возить тебя за покупками в магазины Бордо, — утешала она старушку.

Пожилая модница и вправду успокоилась, услышав такое обещание. Альбертина же, не знай она о своей тяжелой болезни, никогда не согласилась бы на переезд из одного только опасения стеснить племянниц. Однако больше всего на свете она боялась оставить одну-одинешеньку свою ненаглядную и простодушную Лизу после ее, Альбертины, смерти. Не сказав никому ни слова, она купила участок на кладбище в Верделе недалеко от могилы Тулуз-Лотрека и от места захоронения Изабеллы и Пьера Дельмасов. Эта скромная и скрытная женщина готовилась в последний путь с единственной заботой: свести к минимуму хлопоты близких и любимых ею людей по ее погребению. Она хотела уйти из жизни со свойственным ей достоинством.

Каждый день Леа поджидала на пороге почтальона, но время шло, а от Франсуа не было никаких известий. Наконец, как-то утром ей вручили помятый конверт с множеством марок и штемпелей. Письмо было отправлено из Аргентины три месяца назад.

Леа бегом спустилась к террасе и, усевшись на металлическую скамью, на которой любил по вечерам отдыхать отец, нетерпеливо разорвала конверт.

«Буэнос-Айрес, 6 марта 1946 года.

Мой нежный ангел!

Нам, видно, предначертано постоянно разлучаться вместо того, чтобы спокойно предаваться любви. После твоего отъезда из Нюрнберга я надеялся вскоре также прибыть в Париж. Но накануне отъезда французское правительство отправило меня в Москву, откуда я тебе неоднократно писал, хотя и был уверен, что ни одно из писем до тебя не дойдет, поскольку советским товарищам повсюду мерещатся шпионы. Конечно, можно было прибегнуть к услугам дипломатической почты, но мне неприятно пользоваться ею для любовной переписки. «Почему?» — спросишь ты (а ты ведь действительно задаешь такой вопрос, не так ли?). Потому что мне всегда претило смешивать мои профессиональные занятия с личной жизнью. Оказавшись проездом на 24 часа в Париже по пути из Советского Союза, я помчался к Лауре на улицу Грегуар-де-Тур. Она мне сообщила, что ты — больная и в состоянии глубокой депрессии — только что уехала в Монтийяк. Я безумно волновался и пытался дозвониться до тебя, но линия была постоянно занята. На следующий день рано утром мне пришлось уехать в Берлин, так и не поговорив с тобой. Позднее, когда я увиделся с Сарой, и она рассказала мне то, о чем ты хорошо знаешь, я понял причину твоего тяжелого состояния. Я круто обошелся тогда с Сарой, обвинив ее в намерении переложить на тебя часть своих переживаний. Но как бы там ни было, эта женщина, к которой я отношусь с большой нежностью, вынесла такое, что строго судить ее абсолютно невозможно. Я понял, что ее рассказ был причиной твоего болезненного состояния и стремления избегать ее: ты ведь отказывалась отвечать на ее неоднократные телефонные звонки. Мне все это понятно. В тебе говорила твоя могучая жизненная сила, побуждавшая тебя смотреть на вещи прямо и избегать всего, что может тебе повредить. Однако в случае с Сарой тебе следовало бы сделать над собой усилие. Она, как и я, с пониманием отнеслась к твоей первоначальной, спонтанной реакции, но ни она, ни я не сможем тебя понять, если в дальнейшем твое отношение к ней останется неизменным. Подумай спокойно. Уверен, что ты со мной согласишься. После Берлина я побывал еще в Риме, Лондоне и Каире, где мне довелось сопровождать генерала Леклерка на борту «Сенегала». Наконец я приехал в Буэнос-Айрес, откуда надеюсь на будущей неделе выбраться. Я рад, что ты в Монтийяке. Наверное, восстановление дома уже закончилось. Все ли тебе там нравится? Если что-то не так, не стесняйся обращаться к архитектору.

Девочка моя, мне так тебя недостает! Так хочется бросить якорь где-нибудь подле тебя, любить тебя, восхищаться твоей любовью к жизни. В тебе, Леа, кроется огромная любовь к жизни. Помни об этом всегда. И остерегайся злых и скучных людей.

Любящий тебя Франсуа».

Ее руки, державшие письмо, медленно опустились на колени. Она слышала, как громко стучит в груди сердце. Только что прочитанные слова звучали в голове. Почему его не было здесь, рядом? Почему она прочла, а не услышала их от него самого? Она вдруг почувствовала страшную усталость. Где он теперь? Что кроется за этими его Поездками? Когда, наконец, он вернется?

8

Среди друзей Лауры двое или трое считали, что ее разочарование было скорее напускным, кое-кто был убежден в обратном, большинство же вообще не задавалось подобными вопросами, будучи целиком поглощено черным рынком, коммерцией и развлечениями.

В ней мало что осталось от простодушной провинциалки, восхищавшейся маршалом Петеном, а потом увлекшейся молодым полицаем Морисом Фьо, который оказался виновным в смерти Камиллы. Ее знакомство со стилягами из квартала Сен-Жермен-де-Пре и группой молодых спекулянтов с черного рынка превратило ее во вполне самостоятельную женщину. Ей не было равных в умении найти выгодный обмен (сливочное масло на табак, книги на обувь, пластинки с записями американского джаза, на мыло), а также в перепродаже дефицитных продуктов тем, у кого водились деньги. Деньги стали главной целью ее жизни. Имея деньги, можно было приобрести продукты, одежду, удовольствия, друзей. С деньгами можно было позабыть о страхе и быть свободной.

Первое время на нее еще действовали укоры тети Альбертины, и она говорила себе, что ее теперешняя деятельность наверняка огорчила бы покойных родителей. Но вскоре и тетки, и сестры без особых возражений стали принимать от нее «ниспосланную Провидением продовольственную помощь». С тех пор любой упрек по поводу ее нелегальных торговых операций только раздражал Лауру и заставлял пожимать плечами. Уж кто бы говорил, но только не те, кто проиграл войну, четыре года молчал, сотрудничал с оккупантами, выдавал врагу соседей-евреев или участников Сопротивления, не те, кто сначала кричал «ура!» Петену, а потом де Голлю, брил наголо женщин, бросал в колодцы как подлинных, так и мнимых предателей, и кто теперь кидается в объятия американцев!

Двадцатилетние юноши и девушки не желали иметь ничего общего со старшим, чужим для них поколением. Они отвергали тех, кого называли взрослыми, потому что им было стыдно за них. Конечно, среди них были и герои, но они либо погибли, либо пребывали в таком жалком состоянии, что хотелось отвести от них глаза и не замечать. Лаура восхищалась Леа, но считала, что со стороны сестры было величайшей глупостью рисковать жизнью ради страны, которая того не стоила. Теперь, как никогда раньше, надо было торопиться жить, и жить только для себя.

После освобождения концентрационных лагерей появились свидетельства уцелевших узников, фотографии, с готовностью воспроизводимые прессой и изображавшие вереницы людей-призраков, горы иссохших трупов, останки сожженных детей и тела подвергшихся пыткам женщин. На все это было невыносимо смотреть. Какое потрясение пережили парижане, и среди них Лаура и ее друзья, собравшиеся у отеля «Лютеция», чтобы приветствовать первую группу освобожденных узников! Они увидели существа из потустороннего мира, почти невесомые скелеты, одетые в полосатые лохмотья, с потухшими, ничего не выражающими глазами, с беззубыми ртами, искривленными в жалком подобии улыбки. Они ступали осторожно, как бы боясь переломиться на глазах у улыбающихся девушек с букетами цветов в руках, у матерей, с недоверием вглядывавшихся в лица сухоньких старичков, называвших их «мама», у зрелых мужчин, ветеранов первой мировой, со слезами на морщинистых лицах… Одно дело слушать или читать об ужасах, перенесенных этими людьми (журналисты ведь всегда преувеличивают!), и совсем другое — воочию увидеть этих пришельцев с того света, где такие же люди, как и они — и в этом был весь ужас происшедшего, — с неумолимой последовательностью старались убить не только тела и души, но и само понятие человечности.

Ясным августовским утром 1945 года атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, не только превратила в прах десятки тысяч японцев, но убила также всякую надежду на лучшее будущее. Мир потерял разум, человек, в конце концов, изобрел оружие, способное уничтожить не только его самого, но и все сущее на Земле. Если так, то к чему мораль и высокие чувства? Все — сплошная фальшь и ложь! Чтобы выжить, надо быть не просто такими же, как они, но хуже, чем они. Только вот, возможно ли стать еще хуже, чем они?..

Лаура с друзьями проводила все вечера в таких заведениях, как «Флора», «Монтана», «Бар Вер», «Ле Табу», либо они усаживались где-нибудь на краю тротуара и, покуривая «Лаки страйк» или «Кэмел», обсуждали возникавшие трудности. Их главной заботой теперь было обзавестись собственной — разумеется, американской — машиной, лучше всего с откидным верхом.

В их компании была девушка по имени Клодина, из тех, кого американские солдаты называли «sign language girls»[2]. У нее был любовник — американский чернокожий сержант, который вывозил для нее с армейской базы снабжения в Версале канистры с бензином, а она продавала их с большой для себя выгодой. При помощи языка жестов она дала ему понять, что хочет иметь машину. «No problem», — ответил сержант. С этого дня Клодина и ее приятели не переставали мечтать о ярких, сверкающих металлом «шевроле» и «кадиллаках». В мечтах они видели себя разъезжающими по Елисейским полям и возле Триумфальной арки, с шиком тормозящими на площади перед «Фукет'с» или у «Де-Маго», вызывая зависть у этих олухов-французов, неспособных облапошить таких простачков, как американцы!

Благодаря черному рынку Лаура одевалась и питалась лучше, чем большинство ее сверстниц, пользовалась сверх всякой меры косметикой и бросалась из одного любовного приключения в другое, не находя в быстро рвущихся, обманчивых связях желанного и постоянно ускользающего удовольствия. В результате наступило разочарование. Она судила о себе без снисхождения, но и без излишней строгости. Живя сегодняшним днем, не строя никаких планов на будущее, она не допускала ни малейших поблажек в делах и выглядела то безнадежно разочарованной, то веселой, то заводилой в своем кружке, то тихой и совсем незаметной. В окружении многочисленных приятелей и сотоварищей она считала настоящим другом и достойным доверия человеком одного только Франка. С самой первой встречи они полюбили друг друга, как брат и сестра. Между ними не было и намека на сексуальное влечение — только искренние товарищеские отношения, всегда разделенное друг с другом веселье, согласие, шутки. У них не было секретов друг от друга, каждый знал о другом абсолютно все, знал, что при любых обстоятельствах один всегда встанет на сторону другого. Они и не подозревали, что эта дружба стала смыслом их существования.

Они только что проснулись около двух часов пополудни, когда у дверей маленькой квартирки на улице Грегуар-де-Тур раздался звонок.

— Иду, иду! — крикнул Франк, натягивая брюки.

На пороге стояли двое: женщина в ярко-зеленом тюрбане, подчеркивающем цвет ее глаз, и светловолосый молодой человек. Оба — высокие и красивые. Увидев полуодетого Франка, женщина иронически улыбнулась, а тот густо покраснел.

— Здесь живет мадемуазель Лаура Дельмас? — спросила она.

— Здесь, мадам.

— Кто там, Франк? — крикнула Лаура.

Она вышла непричесанная, в измятом шелковом халате, обильно украшенном кружевами. Лаура никогда раньше не встречалась с Сарой Мюльштейн, но тут же узнала ее и почувствовала себя неловко.

— Я подруга Леа. Мне стало известно, что она заболела… Я звонила, но она ни разу не подошла к телефону. Могу я войти?

— Разумеется. Не обращайте внимания на беспорядок — мы поздно легли вчера. Вы — Сара?

— Да, а это мой двоюродный брат Даниэль Зедерман.

— Здравствуйте, месье. Представляю вам моего друга — Франка Бодело.

— Здравствуйте. Леа все еще в Париже?

— Нет, она возвратилась в Монтийяк.

— Я дважды писала ей на ваш адрес. Вы переслали ей мои письма?

— Конечно.

— Но я не получила ответа. Я отсутствовала около месяца. Может быть, она пыталась разыскать меня?

— Не думаю, — неожиданно для себя самой сухо ответила Лаура.

— Но в чем причина?

Лаура нахмурилась, и в разговор вступил Франк.

— Мы не знаем, что произошло между Леа и вами, но именно после вашей встречи с ней Леа заболела. Во время приступов лихорадки она то умоляла вас замолчать, то, плача, пыталась вас утешить. Ее бессвязные речи было страшно слушать. Мы с Лаурой даже подумали, что она лишилась рассудка. Когда ей стало немного легче, позвонили вы. Она снова начала дрожать и плакать и наотрез отказалась говорить с вами. Едва поправившись, она первым же поездом уехала в Бордо.

Франк умолк. Воцарилось неловкое молчание. Даниэль с удивлением смотрел на двоюродную сестру. Ее явное волнение показалось ему чрезмерным для такой женщины, как она, потрясающе умевшей владеть собой. Но Сара быстро взяла себя в руки.

— Как она чувствует себя теперь?

— Очень хорошо. В Монтийяке предстоит многое сделать, и у нее не остается времени на раздумья, — ответила Лаура.

— Рада за нее. Если будете ей писать, передайте, что мне ее недостает. До свидания.

Когда за гостями закрылась дверь, Лаура и Франк долго молчали. Тишину нарушил телефонный звонок. Лаура сняла трубку.

— Алло! Это квартира Лауры Дельмас?

— Да, я у телефона. Кто говорит?

— Здравствуйте, дорогая Лаура! Говорит Франсуа Тавернье. Как поживаете?

— Франсуа!.. Рада вас слышать. Откуда вы звоните?

— Я здесь недалеко, в отеле «Пон-Рояль». Что Леа, все еще в Париже?

— Нет, она в Монтийяке. Только что у меня была одна из ваших хороших знакомых…

— Кто она?..

— Сара Мюльштейн.

— Зачем она приходила?

— Она хотела повидаться с Леа. Но я ей сказала, что сестра не желает ее видеть. Я ведь правильно сделала? Эта женщина пугает меня… Алло! Алло! Вы меня слышите? Алло!

— Да-да, я вас слышу. Я попытаюсь связаться с Леа и навещу вас в один из ближайших дней. До скорого свидания, малышка!

— Но я… Алло!

Франсуа уже повесил трубку. Она с раздражением сделала то же самое.

— Меня злит, что он продолжает обращаться со мной, как с девчонкой!

— Как можно! Ведь ты — старушка! — заметил Франк и, обняв ее за талию, стал кружить по комнате до тех пор, пока от ее дурного настроения не осталось и следа.

Смеясь и тяжело дыша, Лаура упала на кровать.

— Который час?

— Четыре.

— Быстренько выметайся отсюда. У меня мало времени, чтобы привести себя в порядок.

— Куда это ты собралась?

— Пойду к Франсуа Тавернье. Хочу попросить его, чтобы он взял меня с собой в Монтийяк и придумал повод, чтобы мне не сидеть там все лето. Предпочитаю уехать с тобой на юг, в деревню к твоим родителям. Как называется их деревня?

— Сен-Тропез. Но знаешь, там ведь не очень весело. Кроме рыбной ловли и купания, не представляю, чем там еще можно будет заняться.

— Не беспокойся, занятие мы найдем. Но для начала нам нужна машина. Глупейшее положение — бензина у нас хоть залейся, а вот залить его не во что. Как думаешь, удастся Клодине заполучить машину у своего американца?

— Дай подумать… А не поговорить ли тебе об этом с Тавернье? Ты как-то мне рассказывала, что он несколько подозрительно вел себя во время войны…

— Да, но это была всего лишь маскировка. Не забывай, что во время войны он был при генерале де Голле.

— Ну, знаешь ли, сейчас такое время, что всякое бывает…

— Верно. В конце концов, я ничем не рискую, если поговорю с ним об этом. А теперь уходи. Увидимся, как обычно, во «Флоре» около восьми.

— Договорились. Я там буду. Веди себя хорошо!

Франк вовремя увернулся от туфли, которую запустила в него Лаура.

— Ах! Извините, месье! — проговорила Лаура, нечаянно толкнув в вестибюле отеля «Пон-Рояль» изысканно одетого мужчину, шедшего под руку с не менее элегантной молодой женщиной.

— Ничего, мадемуазель.

— Франсуа! Вы меня не узнаете? Я Лаура, сестра Леа.

— Лаура! Малышка Лаура! Дорогая моя, я никогда бы вас не узнал. Вы стали настоящей парижанкой! Шикарна, не правда ли? — сказал он, обратившись к своей спутнице.

— Да, шика много, — проговорила она с насмешливой улыбкой.

— Лаура, мне незачем вас знакомить с мадам Мюльштейн. Вы ведь уже знакомы, как я полагаю?

— Да, — пробормотала девушка, краснея.

— У вас здесь назначена встреча? — спросил Тавернье.

— Нет, я хотела поговорить с вами, но это можно отложить…

— Сара, вы позволите мне отлучиться на несколько минут?

Она молча кивнула в знак согласия.

Франсуа взял Лауру за локоть и повел к дивану.

— Присядем. У меня мало времени. Рассказывайте, что вас привело сюда.

— Да вообще-то ничего… важного.

— И все-таки? Что-то, относящееся к Леа?

— В некотором роде да. Я подумала, что мы с вами могли бы поехать вместе в Монтийяк и… уехать оттуда тоже вместе. Тогда мои тетушки не смогли бы меня задержать.

— Значит, у вас нет желания жить там постоянно?

— Ни малейшего!

Это было сказано так решительно, что он не смог сдержать улыбку.

— Но ведь там такая красота, там дом, в котором прошло ваше детство…

— Это дыра! Мне там было хорошо, пока я была маленькой. А теперь я холодею при мысли похоронить себя там навсегда.

— Однако Леа чувствует себя там хорошо.

— Леа не я. И потом, откуда вам известно, что ей там действительно хорошо? Я лично убеждена в обратном. Ей нигде не бывает хорошо. А с Монтийяком связано слишком много тяжелых воспоминаний. Она занимается повседневными делами, но я-то знаю, что это — одна видимость.

— Вы в этом уверены?

— Почти. Почему бы вам не забрать ее оттуда? Вы — единственный, кто может заставить ее забыть…

— Забыть! Как часто в последний год произносится это слово! Забыть! Вам не приходит в голову, что я тоже хотел бы забыть, что того же желает и Сара, которая внушает вам страх? Но попробуйте понять, что есть вещи, которые нельзя, не должно забывать во имя жизни, во имя любви, наконец…

Лаура плохо знала Франсуа Тавернье. Ей никогда не приходилось видеть его в минуты гнева. Сильно побледнев, он взял Лауру за руку, стремясь лучше втолковать то, что хотел сказать, и так сильно сжал ее руку, что у нее невольно вырвался стон.

— Извините, я сделал вам больно. Простите старого дурака. Молоденькая девушка хочет забыть ужасы, в которых повинны старшие. Что может быть естественнее? Не нам давать вам уроки жизни.

— Именно так думаем и мы, то есть мои друзья и я. Мы не желаем ни от кого выслушивать нравоучения, — заявила она, потирая руку. — Ведь Гитлер умер, не так ли?

— Он, может быть, и умер, но нацизм живет.

Постояльцы отеля, проходившие мимо хорошенькой, по последней моде одетой девушки и ее изысканно одетого собеседника, ни за что не смогли бы угадать, о чем говорила эта парочка. Скорее всего они думали, что это обычная ссора влюбленных.

— Но из этого не следует, что я не должна жить полной жизнью!

«Какой же она еще ребенок», — подумал Франсуа. Ее надутая физиономия вдруг напомнила ему Леа, но эта была другая, эгоцентричная и мелочная Леа.

— Ваша война нам открыла, — продолжала Лаура, — что жизнь коротка и хрупка. Я не хочу жить так же скучно, как сестры.

— Вы думаете, что Леа скучно живет? — проговорил он с внезапно проснувшейся в душе тревогой.

— Не можете же вы считать нормальным, что девушка в ее возрасте киснет в захолустье в обществе милых, конечно, но далеко не забавных старых теток, вечно плачущей Франсуазы да двоих несносных, целый день ревущих мальчишек! Хотела бы я посмотреть, как бы вам жилось на ее месте! Хорошо еще, что вернулся Жан Лефевр и почти каждый день заходит в Монтийяк.

Франсуа Тавернье понял коварный намек и улыбнулся.

— Действительно, это очень хорошо. Леа трудно обходиться без мужского общества…

— И это все, что вы можете сказать? — проговорила Лаура с видом раздосадованной маленькой девочки. — Вы еще и смеетесь!..

— Причина моего смеха — вы.

— Вот как!

— Мне надо уладить некоторые дела в Париже, и в ближайший четверг либо пятницу я отправлюсь в Монтийяк.

— А меня возьмете с собой?

— Обещаю. Я дам вам знать, как только буду готов к отъезду.

— Спасибо. Я на вас рассчитываю.

9

Альбертина де Монплейне с грустью наблюдала за тем, как Франсуаза все больше и больше погружалась в тягостное безразличие. Молодая женщина подолгу оставалась неподвижной, без сил, с ничего не выражавшим взглядом. Иногда она выходила из состояния полного равнодушия к окружающему миру, и тогда все вызывало у нее откровенное отвращение, даже сын не мог хоть немного развеселить ее. Только молчаливое присутствие нового управляющего было способно вывести ее из состояния замкнутости. Между молодыми людьми постепенно установилось нечто вроде дружбы, которая у Лебрена очень скоро переросла в любовь. Но он не решался открыть свои чувства Франсуазе, понимая, насколько далека она была от подобных переживаний.

Ален Лебрен все знал о прошлом Франсуазы. Продолжительное пребывание молодого человека в плену в Германии, в семье, состоявшей из одних женщин, научило его с пониманием относиться к отношениям, завязывавшимся между представителями воюющих сторон. В кафе, да и везде, где ему приходилось бывать, он не раз выступал в защиту Франсуазы. Более того, он как-то подрался с одним виноделом из Кадийяка из-за того, что тот осыпал оскорблениями «шлюх, которых следовало бы не только обрить, но и расстрелять». Его, как и Альбертину, тревожило подавленное состояние Франсуазы. Он делал все, чтобы рассеять ее мрачное настроение, но это ему редко удавалось.

И все-таки однажды, как ему показалось, представился удобный случай. Он повез ее на ярмарку в Дюран, чтобы купить гусей и уток, которых он собирался разводить. После ярмарки они пообедали в хорошем ресторане, и там впервые за все время их знакомства он увидел ее спокойной и улыбающейся. На обратном пути они сделали остановку, чтобы полюбоваться окрестностями и немного пройтись пешком. Они дошли до рощицы и уселись на мох, радуясь возможности укрыться от жары в тени деревьев. Оба молчали, но в этом молчании не было и тени напряженности. Это было молчание двух хороших друзей. Ален коснулся рукой плеча Франсуазы. Она никак не прореагировала на это. Осмелев, он притянул ее к себе и беззвучно поцеловал в коротко остриженные волосы. Почувствовав прикосновение его губ, она вздрогнула и, побледнев, вскочила на ноги.

— Поехали домой, — сухо проговорила она.

Остаток пути они проехали молча. Он чувствовал себя уязвленным; она, крепко сжав губы, была подобна натянутой струне.

По приезде в Монтийяк они расстались, не проронив ни слова.

В последующие дни они разговаривали друг с другом только по необходимости и только о хозяйственных делах.

Альбертина догадывалась, о чувствах управляющего и замечала, что Франсуазе, похоже, нравилось его общество. В мечтах она уже видела их скрепленными брачными узами, как вдруг внезапная перемена в отношениях совершенно сбила ее с толку.

Как-то вечером после работы Ален Лебрен постучался в комнату Леа и спросил, может ли она с ним поговорить. Удивленная серьезностью его тона, Леа усадила его в кресло по другую сторону отцовского письменного стола.

— Что с вами, Лебрен? Вы странно выглядите.

— Мадемуазель, я пришел просить вас об увольнении с работы.

— Вы хотите уволиться!.. Но почему? Разве вам не нравится работа?

— Дело не в работе, мадемуазель… Откровенно говоря, речь идет о независящих от меня обстоятельствах.

— Я что-то вас не понимаю. Объяснитесь, пожалуйста. Вы говорили об этом с Франсуазой?

— Вот именно…

— Что — именно?

— Франсуаза, я хотел сказать, мадам Франсуаза… Все дело в ней… Я хотел узнать ваше мнение…

Он замолчал.

— Так говорите же! Что вы хотели от меня узнать?

— Это трудно выговорить… Как вам кажется, мадам Франсуаза…

— Что — мадам Франсуаза?

— Согласится ли она выйти за меня замуж?

Леа в изумлении уставилась на него и тут же разразилась смехом. Ален Лебрен побелел и поднялся.

— Мадемуазель, я не позволю ни унижать себя, ни насмехаться над собой.

— Вы не так меня поняли, Лебрен. Я вовсе не насмехаюсь над вами. А рассмеялась я потому, что вы пришли с предложением не к Франсуазе, а ко мне. Но разве я могу дать ответ за нее? Сестра не поверяет мне свои сокровенные чувства.

— Да, конечно, но как вы думаете, захочет ли она хотя бы выслушать меня?

Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, и вызывал у Леа чувство умиления. Она с улыбкой снова усадила его в кресло.

— Ален, я была бы очень рада, если бы вы стали моим зятем, и думаю, для Франсуазы было бы счастьем иметь такого мужа, как вы. Вы осведомлены обо всем, что произошло в ее жизни, и это не является для вас препятствием. Возможно, однако, что она считает это препятствием для себя. Вы говорили с ней об этом?

— Нет, я хотел поговорить, но после нашей поездки на ярмарку в Дюран она меня избегает. Может быть, вы согласитесь…

— Решительно нет. Я хорошо знаю Франсуазу, мое вмешательство только повредит делу. Единственное, что я могу сделать, так это устроить вам встречу наедине.

— А вы сможете?

— Для меня это сущие пустяки, — ответила Леа, пожимая плечами. — Мне хотелось бы сделать гораздо больше, сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть Франсуазе вкус к жизни.

— Благодарю вас, мадемуазель. Я со своей стороны тоже сделаю все для того, чтобы она и ее малыш были счастливы.

— Благодарить будете после. А пока дайте мне подумать. Когда у меня созреет план, я дам вам знать.

— Но не затягивайте с этим слишком долго, — сказал он на прощание.

После его ухода Леа подошла к открытому окну, в задумчивости оперлась о подоконник и долго блуждала взглядом по широкому лугу, плавно спускавшемуся к обсаженной тополями дороге на Сен-Макер. Теплый ветерок покачивал верхушки деревьев и покрывал рябью высокую траву на лугу. Все было спокойно, на своем привычном месте и даже казалось незыблемым. Но Леа знала, что это — всего лишь иллюзия, обман. Легкий ветерок мог перерасти в бурю, на смену спокойствию и тишине могла прийти гроза. Однако она знала также, что не нужно нарушать этот, пусть недолговечный, но все же покой. Что-то вроде инстинкта выживания подсказывало ей, что следовало всячески поощрять намерения Лебрена не только ради счастья сестры, но и ради ее собственного счастья, ради собственного спокойствия и свободы. Все в Монтийяке обращались именно к ней за разрешением самых различных проблем, начиная с вопросов управления имением и кончая выбором ткани для нового платья, выкорчевыванием той или иной виноградной лозы, посадкой молодых деревьев или выбором блюд на обед. Почти неосознанно ей хотелось переложить эти заботы на кого-нибудь другого. В этом отношении Ален Лебрен был самой подходящей кандидатурой. Конечно, родственникам из Бордо такая партия покажется неподходящей, но, учитывая теперешнее состояние родственных отношений, их мнением можно было пренебречь. Леа представляла себе, как двоюродные сестры с усмешечкой говорили, что для Франсуазы в ее положении не было никакой надежды на замужество, что ни один человек их круга никогда не решится связать свою судьбу с женщиной с таким прошлым, да еще и с незаконнорожденным ребенком на руках. Самым трудным было убедить саму Франсуазу. Леа знала, что сестра все это время хранила в сердце память об Отто, но, с другой стороны, она должна была подумать о сыне, которому, когда он подрастет, понадобится отец. И снова ее привело в раздражение отсутствие Франсуа Тавернье. Уж он-то знал бы, как поступить!

Жан Лефевр вернулся к довоенным привычкам, и каждый вечер стал появляться в Монтийяке. Его посещения радовали всех. Он часто оставался ужинать и потом проводил остаток вечера в окружении друзей. Иногда он приезжал вместе с матерью, которую сестры де Монплейне развлекали как могли. Каждый раз бедная женщина останавливалась на какое-то время у того места, где раньше был похоронен Рауль.

Почти безотчетно Леа вела себя с Жаном как кокетливая девчонка, забывая, что давно вышла из подросткового возраста, и что он тоже не был неопытным школьником. Они никогда не вспоминали о той ночи в Моризесе, когда оба брата открыли ей свою любовь. Однако ни она, ни он не забыли о том, что это для каждого из них значило: пробуждение нежных и безумных плотских чувств без всяких, однако, последствий для Леа, а для Жана — глубокое потрясение, сопровождаемое чувством вины и угрызениями совести. Жан частично утратил прежние веселость и непринужденность, которые так нравились когда-то Леа. Груз ответственности, горе матери, пережитые страдания, потеря брата придавали ему не свойственную его натуре серьезность. Больше, чем раньше, он любил Леа и мечтал жениться на ней. Но он знал о ее связи с Франсуа Тавернье и поэтому не решался говорить ей о своих намерениях. Он боялся получить отказ, боялся услышать от нее, что она любит другого.

Леа рассказала ему о чувствах Алена Лебрена к Франсуазе и попросила организовать поездку в Пила, где у Лефевров была вилла на берегу моря. Стоял июнь, и что могло быть естественней и понятней, чем желание искупаться в океане? Поскольку Леа не могла найти предлог, чтобы не брать с собой детей, им пришлось отправиться вшестером ранним субботним утром в новой машине Жана марки «ситроен» в 15 лошадиных сил с передним приводом. Увидев, как большая черная машина остановилась у дома, Леа невольно отпрянула от окна, ей почудилось, что сейчас откроется дверца и из машины выйдет Морис Фьо со своими подручными.

В багажник машины погрузили приготовленные Руфью корзины с провиантом. Женщины с детьми разместились на заднем сиденье, а мужчины заняли места на переднем. В этот день в Вилландро была ярмарка. Несмотря на ранний час, город был запружен повозками, грузовиками, стадами овец и коз. Из клеток доносились крики домашних птиц, в арбах похрюкивали свиньи. В мягком свете утра каждый, не торопясь, шел по своим делам. Миновав город, они выехали на дорогу, которая прямиком шла через Ландский лес. У Леа сжалось сердце при воспоминании о тех днях, когда они с Камиллой и Шарлем прятались в этом самом лесу. Шарль был тогда совсем крохотный. Помнит ли он теперь об этом? Мальчик с серьезным и внимательным видом молча смотрел на мелькающие деревья.

— Где-то здесь была голубятня отца Леона, — вдруг произнес он.

Леа вздрогнула, а Жан Лефевр резко крутанул руль. Оказалось, все трое думали об одном и том же, и их мысли передавались от одного к другому!

— Ты помнишь голубятню отца Леона? — спросила Леа.

— Не очень отчетливо. Помню только, что там были ты и мама. Ведь это — где-то здесь, правда?

— Да, дорогой, это, по-моему, недалеко отсюда.

Шарль отвернулся и, прильнув к стеклу, казалось, целиком погрузился в созерцание. Пьер заснул на коленях у матери. Все долго ехали молча.

Наконец казавшаяся нескончаемой прямая дорога свернула к хутору Ламот. У Леа вырвался вздох облегчения. Сколько она себя помнила, путь через Ланды всегда был для нее, в отличие от родителей и сестер, бесконечно утомительным. Глядя на сосны, похожие одна на другую как две капли воды, она испытывала необъяснимое чувство тревоги.

Проехав Аркашон, они остановились у мадам Руссель, которой были доверены ключи от виллы.

— Месье Жан! Какое счастье снова свидеться после этих ужасных лет! Бедный месье Рауль! Какое непоправимое горе! Несчастная мадам Лефевр, как она должна переживать!

Жану с трудом удалось остановить поток сочувственных восклицаний сторожихи.

Дом, где во время войны стояли немцы, не очень пострадал, но как бы потускнел. Это слово сразу же пришло на ум Леа, и, не отдавая себя в этом отчета, она произнесла его вслух. Жан с удивлением взглянул на нее.

— Именно это подумал и я, — сказал он. — Помнишь, когда мы были здесь в последний раз? Это было накануне помолвки Камиллы и Лорана.

— С тех пор, как мне кажется, прошла целая вечность!

— Стоп! Не надо впадать в меланхолию! Сегодня прекрасная погода, и ты тоже прекрасна!

— Правда? — спросила она и закружилась перед ним.

— Леа! Леа! Идем скорее посмотрим на море! — закричал, теребя ее, Шарль.

— Пьер тоже хочет смотреть море, — заявил малыш.

Жан подхватил его и усадил себе на плечи. Мальчик залился радостным смехом. Леа, взяв Шарля за руку, побежала вслед за ними.

— Франсуаза! Ален! Вы идете с нами? — спросил на бегу Жан.

— Я подойду чуть позже. Не спускайте глаз с Пьера! — ответила Франсуаза.

— Я тоже остаюсь, — сказал Ален Лебрен.

— Ну, как хотите. Держись крепче, наездник! Я — Конь-Огонь, самый быстроногий скакун в мире! Гоп-гоп-гоп!

Крепко держа за ножки хохочущего от радости ребенка, Жан галопом поскакал к морю.

— Он уронит его! — испуганно проговорила молодая женщина.

— Не беспокойтесь, он — надежная лошадка, — ответил ей Лебрен.

Из окон дома, расположенного на пригорке, им открывался вид на дюны и пляж. Побережье было безлюдно и хранило приметы недавних боев, над которыми, как стражи, возвышались доты Атлантического вала.

— Что если там еще остались мины? — спохватилась Франсуаза, и бросилась было бежать за сыном. Но Ален удержал ее.

— Не бойтесь, саперы обезвредили все мины, и есть официальное разрешение на посещение пляжа.

— Но они могли не заметить одну или две. Не смейтесь, до сих пор кое-где взрываются снаряды, оставшиеся еще от войны 1914 года.

— Верно, но здесь разминирование велось сантиметр за сантиметром. При этом погибло несколько немецких военнопленных…

— Я знаю, — печально проговорила Франсуаза.

Ален тут же упрекнул себя за то, что упомянул о немецких военнопленных. Его слова могли быть неприятны Франсуазе. Но она спокойно подошла к машине и стала выгружать из багажника провизию.

— Помогите мне… Не знаю, что Руфь положила в эту корзину. Она с тонну весом!

Молча они сложили продукты на заржавевший садовый столик.

При виде моря у Леа всякий раз оживали впечатления детства — восторг, желание доплыть до горизонта и посмотреть, простирается ли море еще дальше или же падает в бездну. Ей долгое время представлялось, что там, за горизонтом, скатываются огромные водопады, гораздо более мощные, чем Ниагара, которую она в шесть или семь лет увидела в документальном фильме и которая произвела на нее неизгладимое впечатление. На бегу она скинула и бросила на песок легкое платье из искусственного шелка и холщовые летние туфли.

Жану почудилось, что он вернулся на шесть лет назад и видит тот же пляж, ту же девушку в синем купальнике… Но та ли это девушка? Нет, конечно же, нет… Она стала тоньше, в ней гораздо больше от взрослой женщины, она еще красивее, чем прежде! У него вдруг заколотилось сердце. Более шести лет назад они с братом Раулем вот так же смотрели на нее, взволнованные и влюбленные… И сейчас, как и шесть лет назад, она казалась недоступной.

— Хочу слезть! — услышал он голос Пьера.

Любуясь Леа, Жан забыл про мальчика, вертевшегося у него на плечах. Он приподнял его и осторожно поставил на землю. Малыш с радостным криком помчался к Шарлю. Они столкнулись, повалились в песок и принялись кататься, визжа от удовольствия. Жан помог им раздеться. Потом снял с себя одежду и, взяв детей за руки, повел их к воде. Окунувшись, он окликнул Леа, которая быстрым кролем плыла в открытое море.

С виду спокойная, Франсуаза сидела на земле, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и смотрела вдаль на линию горизонта. Впервые за долгое время она почувствовала физическое и душевное облегчение и могла думать об Отто без той мучительной боли, которая отнимала у нее силы и способность управлять собой. Был ли тому причиной веселый смех сына, доносившийся с пляжа, или тепло начинающегося лета, или, может быть, присутствие рядом простого и молчаливого человека, о любви которого она догадывалась?.. Значит, жизнь еще могла принести ей что-то хорошее?.. С того дня, как холодный металл машинки для стрижки волос коснулся ее головы, Франсуаза не пролила ни единой слезинки, и даже после получения известия о смерти любимого человека ее глаза остались сухими. «Я плачу в глубине души», — думала она. От этого ее боль становилась еще более нестерпимой. И вот она вдруг почувствовала, как теплая влага медленно, не останавливаясь, не иссякая, струится по щекам, будто только теперь она нашла, наконец, долгожданный выход.

Ален Лебрен стоял невдалеке и смотрел, как слезы смывают печаль с лица любимой женщины, возвращая ему первоначальную свежесть. Он подавил в себе желание приблизиться к ней, чутьем влюбленного угадывая, что ей надо в одиночестве выплакать до конца свое горе.

10

Вернувшись из Южной Америки, Франсуа Тавернье навестил Сару Мюльштейн. Его потряс и переполнил ужасом, жалостью и гневом ее рассказ о пережитом в нацистских застенках. Его не покидало чувство стыда за людей, способных причинять подобные страдания другим. Он повидал на своем веку и отвратительные расправы во время гражданской войны в Испании, и расстрелы из пулеметов женщин и детей на дорогах, и пытки участников Сопротивления, и разбомбленные города, и обезумевших от горя матерей, рыдающих над трупами детей, и сирот, бродящих среди развалин. Все это только укрепило в нем желание достичь мира и сближения между народами. Но слушая эту навсегда искалеченную и опустошенную женщину, он почувствовал, как в нем поднимается могучая волна доселе не испытанной за всю войну ненависти. Если до этого он пытался усмирить в Саре ее жажду мести, то теперь, наоборот, он был готов помогать ей в этой борьбе. Как и она, Тавернье считал, что нельзя оставить безнаказанными такие неслыханные преступления и таких вызывающе наглых преступников, ибо они в большинстве своем были хуже убийц, потому что смешивали с грязью, унижали, презирали, бесчестили свои жертвы. Убивать? Да, он мог это понять, ему самому приходилось это делать. Но унижать? Нет, никогда! Франсуа Тавернье, который считал, что многое повидал на свете, казался циником, любил радости жизни, говорил, что ни во что не верит, и в то же время мечтал иногда о тихом спокойном счастье с такой спутницей, как Леа, — этот Франсуа Тавернье присоединился к делу, начатому Сарой, с тем же энтузиазмом, что и во времена его борьбы в рядах испанских республиканцев и французского Сопротивления или при выполнении его теперешней миссии, официально заключавшейся в поисках перемещенных лиц. И это, несмотря на глубокое убеждение в том, что такому человеку, как он, глупо бросаться мстить за кого бы то ни было, кроме себя самого.

Итак, он согласился встретиться у Сары с Самюэлем и Даниэлем Зедерманами и двумя их друзьями, тоже евреями, — Амосом Даяном из польского города Люблина, бывшим членом группы «Хагана», и Ури Бен Зоаром из Палестины, бывшим бойцом еврейской бригады.

— Представляю вам Франсуа Тавернье, — сказала Сара. — Я не раз говорила вам о нем. Он согласен присоединиться к нам, если, конечно, никто из вас не возражает.

Бен Зоар подошел к Франсуа и протянул ему руку.

— Здравствуйте, рад снова встретиться с вами, — сказал он по-английски.

Заметив удивление пожимавшего ему руку Тавернье, он добавил:

— Я гостил у Исраэля Кармира в Тарвизио, когда вы туда приезжали.

— Верно, теперь я вас узнаю. Тогда вы были без усов.

— Именно так, — подтвердил Ури, поглаживая свои великолепные рыжие усы, придававшие ему сходство с английским офицером.

— Как! Вы знакомы?.. Мир действительно очень тесен, — сказала Сара, закуривая сигарету.

Амос Даян в свою очередь протянул руку и несколько неуверенно произнес по-английски:

— Добро пожаловать к нам.

Потом к Тавернье подошли Самюэль и Даниэль Зедерманы.

— Мне известно о той роли, которую вы играли в движении Сопротивления во Франции, а также при генерале де Голле. Знаю, что вас с моей двоюродной сестрой связывают узы дружбы. Учитывая положение, которое вы теперь занимаете, вы могли бы быть нам очень полезны в поисках нацистских преступников. Спасибо за то, что присоединились к нам, — сказал Самюэль.

Даниэль поздоровался молча. Сара жестом пригласила всех сесть, потом обратилась к Тавернье:

— Все присутствующие здесь знают, кто вы и что вы делали. Вы же не знаете никого из них, кроме меня. Поскольку вы приняли решение бороться в наших рядах, вам следует знать своих будущих соратников… Вообще говоря, мы стараемся не распространяться о своих действиях, но для вас, учитывая то, что мы о вас знаем, будет сделано исключение. Поэтому я сейчас коротко, расскажу вам, кем являются и что уже успели сделать четверо присутствующих здесь друзей.

Начну с моего двоюродного брата Самюэля, известного до войны адвоката. С введением мер, направленных против евреев, ему пришлось оставить адвокатскую практику. При содействии надежных друзей он основал подпольную газету, выходившую на иврите и разъяснявшую членам еврейской общины, что в действительности представляет собой нацизм. Но после появления десяти номеров его выдали властям. Пришедшие его арестовывать гестаповцы не застали Самюэля дома. Тогда они избили, а потом увезли с собой родителей, бабушку и дедушку, сестер и маленького братишку Даниэля. Все они, за исключением Даниэля, погибли в концентрационных лагерях. Самюэль два года скрывался в подвале у своей подруги, которая не была еврейкой. Там у них родился ребенок, но вскоре после рождения умер. Настал день, когда его жена не вернулась в подвал. Надо думать, она погибла во время бомбардировки. Ее поиски не дали никаких результатов. Я встретила Самюэля в Мюнхене. Вместе мы вскоре отыскали в Линце Даниэля, чудом уцелевшего в лагере смерти. Мы с Даниэлем решили мстить за перенесенные муки, хотя прекрасно понимаем, что месть — оружие слабых. Нам не стоило большого труда убедить Самюэля примкнуть к нам.

Здесь, в Париже, мы встретили Амоса. Он входил в состав отряда, который в апреле прошлого года отравил хлеб, предназначавшийся 36 тысячам пленных эсэсовцев из лагеря под Нюрнбергом. 2 тысячи караваев хлеба из 14 тысяч были отравлены мышьяком. Но умерла только тысяча эсэсовцев. Военная цензура союзников сделала все, чтобы замять это дело. Амосу угрожал допрос в американской полиции, но буквально накануне ему удалось перейти границу и найти убежище во Франции. Ури Бен Зоар — еврей из Палестины, входил, как вы знаете, в еврейскую бригаду. Вместе с несколькими единомышленниками он участвовал в казнях нацистов в Италии и Германии. Но вскоре «Хагана» воспротивилась планам широкомасштабного истребления немцев путем отравления питьевой воды в таких крупных городах, как Нюрнберг, Гамбург и Франкфурт, или поджога Мюнхена либо Штутгарта. Был отдан приказ прекратить любые карательные меры против немцев и возвратиться в Палестину. Мстителям скрепя сердце пришлось повиноваться. После нескольких дней одиночки в подпольной тюрьме «Хаганы» Ури разрешили выехать во Францию.

— А почему не в Палестину? Там ведь нашлось бы что делать? — спросил Тавернье.

— Я думал об этом, — ответил Ури. — Но мы принадлежим к тем, кто считает, что начинать надо с отмщения, а не с создания гипотетического израильского государства, и это идет вразрез с планами еврейской общины в Иерусалиме. Хотя некоторые из этих людей и говорят, что готовы помогать нам, большинство преследует единственную цель: создание еврейского государства. Мы же считаем, что Израиль не может существовать, пока не отомщены миллионы его погибших и непогребенных сыновей и дочерей. Вот почему наши люди преследуют и убивают нацистов, где бы они ни находились.

Все молчали, погрузившись в тяжелые воспоминания. Наконец заговорила Сара:

— Франсуа, у вас есть к нам вопросы?

— Есть… Для подобных операций потребуется много денег. Каковы ваши финансовые возможности?

— Проблем с деньгами не будет. Они у нас есть, — ответил Самюэль.

— Где вы их берете?

— Нас финансируют еврейские и нееврейские организации, в задачу которых входит сбор средств по всему миру для материальной поддержки нашего дела. Вначале некоторые из нас пошли на вооруженные ограбления, но теперь надобность в этом отпала.

— Кто-нибудь из вас участвовал в казнях?

— Я пока нет, — ответил Самюэль.

— А я участвовал, — сказал Ури.

— Я тоже, и не в одной, — проговорил Амос.

Франсуа Тавернье повернулся к Даниэлю.

— Я жду этого дня с нетерпением, — заявил молодой человек.

Тавернье не стал спрашивать об этом Сару. Он заранее знал, каков будет ответ.

— Вы только что вернулись из Аргентины. Какова там обстановка? — спросила Сара.

— В перонистских кругах Буэнос-Айреса мне удалось узнать о прибытии в страну определенного числа немецких семей, которых встречали их соотечественники, обосновавшиеся в Аргентине еще до войны и имеющие в большинстве своем либо аргентинские, либо американские паспорта, либо документы международного Красного Креста, а то и дипломатические паспорта Мальтийского ордена и даже (гораздо реже) удостоверения личности Французской Республики. Весьма многочисленные и крупные немецкие колонии разбросаны по всей Южной Америке, начиная от Чили, Бразилии и Аргентины и кончая Эквадором, Уругваем, Боливией и Парагваем. Многие политические деятели этих стран — выходцы из Германии. Поэтому не составило большого труда организовать цепочки по подготовке выезда и приема беженцев из рейха.

Вам следует знать, что еще в начале войны установились связи между высшими должностными лицами в нацистском руководстве и их аргентинскими коллегами. Несмотря на разрыв дипломатических отношений между Германией и Аргентиной в январе 1944 года, операция «Огненная Земля», начатая Борманом в конце 1943 года, продолжалась без серьезных затруднений. Так, тысячи произведений искусства, тонны золота и другие ценности перевозились через Атлантический океан на борту подводных лодок, отплывавших из портов Испании, благодаря содействию находившегося в Мадриде генерала Паупеля. Германский посол фон Терман и его жена при участии капитана первого ранга Дитриха Нибура организовывали балы и партии в покер. Там собирались сливки немецкой колонии — князь и княгиня фон Шаумбург-Липпе, граф фон Люксбург, Людвиг Фрейд, услужливый посол рейха в Буэнос-Айресе, агент гестапо Годофредо Санстеде, фон Симон, а также аргентинцы — нынешний президент Хуан Доминго Перон, адмиралы Рамирес и Фаррель, полковники Миттельба, Эблин, Гонсалес и Тильберт. Хитрые немцы гладили по шерстке своих аргентинских друзей — постоянные выпивки для представителей прессы, щедрые подношения от князя фон Шаумбург-Липпе влиятельным аргентинским деятелям, великосветские приемы с обильным угощением.

Объявление под давлением Соединенных Штатов войны 27 марта 1945 года серьезно не отразилось на связях между влиятельными представителями Аргентины и нацистским руководством. Из осторожности нацистские фонды и ценности были переведены на счета аргентинских граждан. Поэтому, когда правительство Буэнос-Айреса, спохватившись, наложило арест на имущество нацистов и японских милитаристов, оказалось, что арестовывать было нечего. В апреле 1945 года из Испании в Аргентину прибыли подводные лодки, груженные ценнейшими военными трофеями, награбленными в разных странах, общей стоимостью в 800 миллионов долларов. В июле и августе две подводные лодки всплыли на поверхность в акватории порта Мар-дель-Плата и были переданы американским властям. В июле того же года две другие подводные лодки подошли к берегам Патагонии. Из них выбрались 80 человек, которых на надувных лодках тут же переправили на пустынный берег, где их ожидали многоместные легковые машины и грузовики. На берег были также переправлены десятки очень тяжелых ящиков, которые тотчас же погрузили на грузовики и отвезли на принадлежащую какой-то немецкой компании асьенду[3].

Вы, может быть, знаете, что так называемая «Organisation der ehemaligen SS-Angehorigen»[4] располагает разветвленной сетью служб, позволяющих ее членам бежать из Европы в Египет, Сирию или Латинскую Америку. Цепочка Германия — Австрия — Южный Тироль — Генуя — Танжер чаще всего используется, чтобы добраться до гостеприимных стран Южной Америки. Только вокруг Генуи имеются десятки монастырей и домов священнослужителей, где по указке высокого иерарха хорватской церкви Крунослава Драгановича, большого друга «поглавника»[5] Анте Павелича, находят временное убежище лица, желающие эмигрировать в Южную Америку. Благодаря своим дипломатическим отношениям с Ватиканом Драганович без труда получает для своих протеже разрешение на въезд в различные страны. Вопреки всем усилиям союзнической полиции Генуя остается надежным портом для бегства нацистских преступников.

— Мы знали, что такая организация существует, но мы не представляли себе размаха ее деятельности, — сказала Сара. — Вы упомянули в качестве соучастников международный Красный Крест, Ватикан, Мальтийский орден и не помню, что еще. В это трудно поверить…

— Вы что же думаете, что после самоубийства Гитлера, которое, кстати, для многих не является полностью доказанным, после падения третьего рейха и гибели миллионов людей исчезли все неофашисты и неонацисты на земле?.. Ничуть не бывало! Небольшие группы вроде нашей могут причинить немало вреда такой сети, как, скажем, ОДЕССА. Однако не надо обольщаться, большинство из этих мерзавцев не попадется нам в руки.

— Мы это знаем, — вступил в разговор Самюэль. — Но не мы одни идем по следу бежавших нацистов. Как нам сообщили из США, наши единомышленники в этой стране напали на след Адольфа Эйхмана. Бывшие бойцы «Хагана» разузнали адрес его семьи в Бад-Ауссе в Австрии. Они посменно ведут наблюдения за женой и братом Эйхмана. Если потребуется, эта немногочисленная группа мстителей позовет нас на помощь. Что касается нашей группы, то Амос узнал местонахождение двух женщин из концентрационного лагеря Равенсбрюк — Розы Шеффер и Ингрид Заутер, которые проникли в ряды сотрудников Красного Креста и которых мы с Сарой встретили на железнодорожном перроне: они сопровождали детей-сирот. Так вот, обе женщины сейчас находятся в Лионе, в женском монастыре. Даниэль и Амос отправляются завтра в этот город, чтобы понаблюдать за их образом жизни и подсказать потом, каким путем их можно будет арестовать.

— Вы рассчитываете затем передать их французским властям? — спросил Тавернье.

— Нет, — холодно ответила Сара, — мы их сами казним.

— После этого, — продолжал Самюэль, — мы отправимся в Аргентину и продолжим охоту на зверей. Двое из нас будут там выдавать себя за беглых нацистов. Для этой роли лучше всего подходят Амос и Даниэль, которые прекрасно говорят по-немецки и имеют чисто арийскую внешность. А когда вы намереваетесь снова отправиться в Аргентину? — обратился он к Тавернье.

— Осенью. У меня поручение к аргентинскому правительству от французского правительства.

— Прекрасно. А нельзя ли вам выехать пораньше?

— Не знаю. Надо узнать на вокзале д'Орсэ[6].

— Хорошо было бы вам успеть до отъезда жениться…

— Жениться?!

— Да, на Саре. Это облегчило бы нашу задачу…

— Возможно, и облегчило бы, но у меня нет ни малейшего намерения жениться.

— Я вам не нравлюсь? — спросила с иронией в голосе молодая женщина.

— Не в этом дело, Сара, вы же прекрасно знаете.

— Знаю, что вы любите другую. Но успокойтесь, я не ревнива.

— Речь не об этом…

— Речь о простой формальности, — вмешался в разговор Самюэль.

— Ничего себе формальность! Сразу видно, что не вас собираются женить!

— Франсуа, я знаю ваши чувства, возможно, лучше, чем вы сами. Поверьте, если бы можно было действовать иначе, я не просила бы вас участвовать в подобном маскараде, — сказала, вновь став серьезной, Сара.

— Но…

— Прекрасно знаю, что именно вы хотите сказать. Позвольте мне всем этим заняться.

— Не вмешивайтесь в такие дела. Я сам должен заняться этим…

— Я поеду вместе с вами.

— Но она не хочет вас видеть.

— Знаю, и это обнадеживает. Она не хочет меня видеть, потому что ее потряс мой рассказ. Именно этим я и хочу воспользоваться, чтобы уговорить ее помочь нам.

— Не собираетесь же вы просить Леа…

— А почему бы и нет? Разве однажды она не помогла мне и не спасла мне жизнь? Разве не рисковала она собственной жизнью в рядах борцов Сопротивления?

— Все так, но теперь она должна обо всем этом забыть!

— Плохо же вы ее знаете! Как бы ни хотела, она никогда не сможет этого забыть. Она — простая и прямая натура, а такие, как она, считают, что зло должно быть наказано.

— Мне это известно. Но почему вы хотите, чтобы наказывала именно она? Послушайте меня и не впутывайте Леа в это дело.

— Но она нужна нам!

— Мы прекрасно можем обойтись без нее. Нам ни к чему такая, как она, импульсивная девушка…

— Однако ее дядя, отец Адриан, думал иначе. Он не раз использовал ее способности.

— Тогда она боролась за освобождение своей страны от оккупантов…

— А теперь будет бороться за то, чтобы они не оккупировали ее страну вновь.

— Все это мне кажется очень сложным и рискованным, — вмешался Самюэль. — Если, как я понимаю, Франсуа Тавернье влюблен в эту девушку, то нас ждут неприятности. Нет ничего хуже, чем любовные переживания в условиях конспирации.

— Ваш двоюродный брат прав. Это слишком рискованно не только для Леа, но и для всех нас. Я дал обещание помогать вам и участвовать в вашей борьбе, но отнюдь не ценой безопасности и жизни Леа.

— Ну ладно, на сегодня достаточно, — произнесла, наконец, Сара. — Поговорим об этом в следующий раз.

По тону ее голоса все поняли, что пора расходиться. Мужчины встали и направились к выходу.

В сквере на площади Вогезов с криком бегали взапуски дети под присмотром мамаш, сидящих в тени с вязаньем или шитьем в руках. Небо было белесым от жары, под аркадами старинных зданий не видно ни души. Расставшись со своими спутниками, Франсуа Тавернье в пиджаке, накинутом на одно плечо, направился к своей машине, оставленной на улице Тюренн. Разговор у Сары произвел на него тягостное впечатление. Разумно ли было с его стороны, учитывая собственное положение, ввязываться в авантюру, затеваемую любителями, в числе которых женщина, потерявшая всякий здравый смысл? Ясно, что назвать это разумным никак нельзя. Впрочем, еще во время войны в Испании он перестал понимать, что конкретно означает выражение «поступать разумно».

Наследник богатой семьи фабрикантов шелковых тканей в Лионе, он рассорился с родными, вступив добровольцем в армию испанских республиканцев. Только дядя, управлявший его состоянием, поддерживал с ним необходимые, хотя и прохладные, деловые отношения. Кристально честный Альбер Тавернье не только сохранил, но и приумножил состояние племянника. При этом он не запятнал себя коллаборационизмом, чего никак нельзя было сказать об остальных членах семейства. После освобождения некоторые из них оказались бы в тюрьме, не вмешайся в их судьбу тот, кого они называли «паршивой овцой».

Погруженный в свои мысли, Франсуа Тавернье тем не менее машинально отмечал все, что происходило вокруг. Так, он заметил, что при его приближении какая-то плохо различимая мужская фигура поспешно спряталась за опору арки. Мгновенно насторожившись, он по привычке бойца-подпольщика опустил руку в карман за оружием, но тут же улыбнулся: боевые действия закончились, и верный «вальтер» лежал теперь в его домашней коллекции. Не расслабляясь, он пошел дальше, открыл дверцу машины и огляделся… Нет, наверное, показалось. За исключением редких прохожих, направлявшихся к улице Риволи, вокруг никого не было.

Внутри машины было нестерпимо жарко. Тавернье ослабил узел галстука и расстегнул ворот рубашки. Убедившись, что за ним никто не следит, он медленно поехал в направлении Университетской улицы. Заказанные им работы по обустройству квартиры шли своим чередом и, как и было предусмотрено, к осени должны были закончиться. К тому времени он будет знать, согласна ли Леа выйти за него замуж.

Он в гневе стиснул зубы при воспоминании о нелепом предложении Сары. Если он женится, то только на Леа, и ни на ком другом!.. У Сары, конечно, были веские основания считать, что, став женой дипломата, она без труда войдет в высшее аргентинское общество и получит идеальную возможность для наблюдения за деятельностью беглых нацистов, укрывшихся в этой стране. Тавернье легко себе представлял, как Сара завязывает дружеские отношения с двадцати шестилетней актрисой Эвой Дуарте, на которой недавно женился президент Аргентины Хуан Доминго Перон. Ни для кого не было секретом, что новый президент являлся горячим почитателем Бенито Муссолини и своим человеком в пронацистских кругах и что избранием на высший пост в государстве был обязан «cabezitas negras»[7]. Опираясь на определенную часть рабочего класса и армии, новый «вождь», собравший на выборах 56 процентов голосов, намеревался превратить свою страну в великую мировую державу. Несмотря на оппозицию со стороны коммунистов и аристократии, власть нового президента, казалось, установилась надолго.

В качестве представителя французского правительства Франсуа Тавернье был представлен президентской чете. Целуя руку супруге президента, он с трудом удержался от ироничной улыбки: красивая крашеная блондинка с обилием косметики на лице была одета в платьице, скорее приличествующее маленькой девочке, а нее двадцатишестилетней женщине. Эва Перон повела его в парк президентского дворца и принялась жеманно восторгаться цветами, которые, по ее словам, она безумно любила. Ее супруг генерал Перон сказал Тавернье, что всегда будет рад видеть его у себя.

Вечером того же дня на ужине у директора литературного журнала «Сюр» Виктории Окампо только и разговоров было что о прекрасной Эве и о том, как она окрутила вахлака Перона, которого, впрочем, некоторые из присутствующих дам считали «muy macho»[8]. Высокая и красивая пятидесятилетняя Виктория Окампо по прозвищу «пожирательница мужчин», наперсница многих аргентинских литераторов, любовница либо приятельница самых крупных писателей своего времени и убежденная франкофилка, сразу же прониклась глубокой симпатией к французскому дипломату, за которым, как ей казалось, тянулся шлейф удивительных приключений. Перед отъездом Тавернье в Париж она привезла ему бумагу, ленты для пишущих машинок, кофе, сахар, а также деньги, собранные Жизель Френд для Комитета солидарности с французскими писателями. Все это Тавернье должен был передать Адриенне Моннье, согласившейся играть роль посредника между французскими писателями и этим комитетом. Владелица крупного книжного магазина, издатель «Улисса» Джеймса Джойса, Адриенна Моннье со словами признательности встретила Франсуа Тавернье в своем книжном магазине на улице Одеон.

— Благодаря помощи наших аргентинских друзей, — сказала она, — мы сможем снабдить необходимым отечественных писателей, которые утверждают, что не могут работать без утренней чашки кофе.

Заметив удивление на лице гостя, она рассмеялась:

— Действительно, книжный магазин превратился в бакалейную лавку. Но что делать? Одной только духовной пищи нашим литераторам недостаточно. Мы распределяем продукты ежедневно с 14 до 18 часов, кроме воскресенья.

— Кто имеет право на вашу продовольственную помощь?

— Писатели, независимо от того, посещают они мой книжный магазин или нет. Мы рассылаем им составленный Жизель график поступлений продовольственных посылок. Вот, посмотрите, списки получателей с их собственноручной подписью.

Франсуа Тавернье пробежал глазами списки: «Жан-Поль Сартр — один килограмм зеленых кофейных зерен, один батон колбасы, одна банка растительного масла, один килограмм сушеных фруктов; Анри Мишо — три килограмма зеленых кофейных зерен, один фунт чая, десять плиток шоколада, три килограмма сгущенного молока, три банки мясных консервов «Экстра», один окорок, три бруска засахаренного молока; Андре Бретон — один килограмм зеленых кофейных зерен, два батона колбасы, одна банка растительного масла, один брусок засахаренного молока…» С нескрываемым волнением Франсуа вернул хозяйке магазина листки с изображением вверху фригийского колпака, а под ним — двух сплетенных в пожатии рук над заваленным продуктами прилавком.

Адриенна Моннье заметила его волнение и с доброй улыбкой произнесла:

— Что поделаешь, мы — бедняки. Приходите, когда пожелаете. Мы всегда вам рады.

Принятый как в перонистских кругах, так и в среде интеллигенции Аргентины, Франсуа Тавернье был, несомненно, идеальной фигурой, способной помочь Саре и ее друзьям в осуществлении их миссии. Но при всем при том, было ли так уж необходимо женить его на прекрасной еврейке? Он в этом сомневался, хотя… И все же ради утоления их жажды мести должен ли он принести в жертву свою любовь к Леа?

Чтобы немного отвлечься от назойливых мыслей, он принял приглашение Лауры послушать в «Лорантэ» джаз, где играли похожий на канадского лесоруба кларнетист в ковбойке и с волосами ежиком по имени Клод Лютер[9] и длинный худой тромбонист — Борис Виан[10].

11

«20 июля 1946 года.

Любимая!

Вот уже несколько дней, как я в Париже. Телефон в стране все еще работает плохо, а телефонистки безжалостны к влюбленным. Остается вооружиться пером и бумагой, чтобы высказать, как мне тебя не хватает, а также сообщить, что на этой неделе я приеду к вам с Лаурой, с которой мы позавчера увиделись. Твоя сестренка намеревается использовать меня, чтобы сократить насколько возможно свое пребывание в Монтийяке. У нее такие же, как у тебя, волосы, но на этом сходство кончается. А жаль!

Я повидался с Сарой и понял причину твоего состояния после того, как она и мне поведала о пережитых муках. Однако она не все тебе сказала. Есть еще кое-что, что тебе предстоит узнать. Ты сама прошла через множество испытаний и поэтому способна ее понять. Вы с ней во многом схожи. Разница состоит в том, что тебе не пришлось испить чашу мучений до дна. Знай, что Сара никогда больше не будет «нормальной» женщиной. Что бы мы ни предприняли, нам никогда не поправить непоправимое. Однако в наших силах ей помочь. Я прошу тебя позволить мне привезти ее с собой в Монтийяк. Она очень этого хочет. Если ты откажешь, я отнесусь к этому с пониманием. Но я хорошо тебя знаю. Ты великодушна и любишь Сару. Сейчас я уезжаю на пару дней в Лондон. Свой ответ передай через Лауру по телефону или телеграммой. С нетерпением жду дня, когда смогу встретиться с тобой, сжать тебя в объятиях и увидеть, как от счастья ты закрываешь глаза.

Девочка моя, хочу, чтобы ты в одном, одном-единственном, была абсолютно уверена: я тебя люблю. Будущее может таить для нас неожиданности, оно может быть не таким, как нам хотелось бы. Однако я твердо знаю, что ты единственная, слышишь — ЕДИНСТВЕННАЯ — женщина, рядом с которой я желал бы жить в окружении (почему бы и нет?) похожих на тебя детишек.

Франсуа».

У Леа екнуло сердце, когда она увидела знакомый почерк своего возлюбленного. Оставив на попечение Франсуазы и Руфи варенье, с которым возилась с самого утра, она помчалась в кабинет отца и заперла за собой дверь, чтобы спокойно прочесть письмо.

Единственная!.. Она — единственная женщина, с которой он хотел бы жить вместе и иметь детей!.. «Я тоже хотела бы жить рядом с ним», — подумала она. Леа впервые призналась себе в этом и почувствовала, как она погружается в состояние счастливого покоя. «Почему я так долго медлила с этим признанием себе самой? — спросила она себя со смехом и тут же ответила: — Потому что боялась, как бы он не причинил мне страдания!» При этой мысли все ее тело покрылось испариной. «Я, должно быть, сумасшедшая, если прихожу в такое состояние от того, что любимый человек, — да, любимый, и как хорошо признаться, наконец себе в этом! — объясняется мне в любви!» Она снова засмеялась, но, почувствовав вдруг неясную тревогу, перечитала письмо. Разумеется, она примет Сару, если он ее об этом просит. Она будет с ней нежной и внимательной, и вместе с Франсуазой они помогут ей преодолеть горе и отказаться от мщения. Надо скорее позвонить Лауре и передать, что их троих ждут в Монтийяке… Но почему он пишет: «Будущее может таить для нас неожиданности…» Какие неожиданности?.. Что он хотел этим сказать?.. Леа сжала обеими руками виски, закрыла глаза, но тотчас же вновь их открыла… На какое-то мгновение перед ее внутренним взором промелькнул образ Сары, протягивающей ей мертвого ребенка… Сара, смеясь, смотрела на нее. Вид ее был ужасен…

Леа свернулась комочком на старом отцовском диване и почувствовала, что дрожит всем телом, что вся покрылась холодным потом. «Надо успокоиться, надо успокоиться, — повторяла она. — Мама… Камилла… Мне страшно, если бы вы знали, как мне страшно…» Ей вспомнилось, как мать или Камилла проводила рукой по ее лбу, когда ей снились страшные сны, и какое облегчение приносили эти прикосновения. Мало-помалу она успокоилась и с трудом поднялась на ноги, ощущая горечь во рту. Взглянув в зеркало в ванной комнате, она увидела лицо, похожее на лицо утопленника. Тогда она поспешно скинула одежду и встала под душ. Ей хотелось смыть все воспоминания, радоваться тому, что жива, что ее прекрасное тело создано для наслаждения!.. Только Франсуа умел дать ей наслаждение! Как ей не терпелось вновь ощутить счастье близости с ним!.. Будущее рядом с ним могло таить в себе только приятные неожиданности! Именно это он хотел сказать в письме. Они с Франсуа сумеют окружить Сару заботой, помогут ей обрести вкус к жизни. Их любовь может быть только благодатной и для них самих, и для окружающих. Леа хотелось видеть счастливыми всех вокруг себя, всех, кого любила. Война кончилась, вернулось время мира и счастья.

Что-то напевая, она вышла из-под душа, вытерлась, с удовольствием оглядела себя в высоком зеркале ванной, надушилась и надела легкое полотняное платье.

С террасы до нее донеслись смех и радостные восклицания. Она вприпрыжку припустилась по грабовой аллее, подумав на бегу, что для вечернего аперитива было слишком рано, зато для предобеденного — в самый раз. В тени зарослей глициний в окружении Альбертины, Лизы, Франсуазы и Руфи, еще не успевших снять фартуки, Ален Лебрен откупоривал бутылку шампанского.

— Что здесь происходит? Что это вы отмечаете без меня?

— Мы послали за тобой Шарля и Пьера, — ответила Франсуаза с интригующей улыбкой.

— Я их не встретила. Но кто-нибудь скажет мне, наконец, что происходит?

— Франсуаза… — начала было Лиза, но прыснула и закрыла рот рукой.

— Что — Франсуаза?

— Она только что нам объявила, — подхватила Альбертина и тут же остановилась, чтобы вытереть навернувшиеся на глаза слезы.

— Ты плачешь? Что-нибудь случилось?

— Нет, то есть да, мадемуазель Леа, — произнес Ален, выталкивая пробку из бутылки.

— Да объяснитесь же, наконец, толком! Впрочем, я, кажется, начинаю понимать… Вы и Франсуаза… Да?.. Сестренка, как я рада! — воскликнула Леа, бросаясь обнимать Франсуазу. — От души поздравляю, Ален! — обратилась она к управляющему и тоже обняла его.

— Благодарю вас, мадемуазель.

— Не называйте меня «мадемуазель». Я ведь теперь ваша свояченица!

— Благодарю, Леа.

Леа, улыбаясь, взяла из его рук бокал с шампанским.

— Мы не нашли Леа… А, ты здесь! Мы с Пьером повсюду тебя искали, — проговорил запыхавшийся Шарль.

— Дети, идите, чокнитесь с нами!

— Ален, по одному маленькому глотку каждому. Они ведь еще дети, — сказала Франсуаза.

Когда всем было налито, Ален Лебрен поднял свой бокал.

— Я пью за самый прекрасный день в моей жизни, за женщину, которую люблю, за Монтийяк и за всех его обитателей! Ваше здоровье!

— Как бы счастливы были ваши родители! — проговорила сквозь слезы Руфь.

— Ну-ну, Руфь, дорогая, у нас сегодня нет причин для слез, — сказала, громко сморкаясь, Альбертина.

— Конечно, у нас нет причин для слез, — икнув, повторила Лиза.

Три старушки, каждая с носовым платком в руках, представляли собой комичное зрелище. Франсуаза, Ален и Леа не удержались и громко рассмеялись.

— Ладно уж, насмехайтесь, — проворчала Руфь.

К концу дня явились Жан Лефевр и отец Анри, и все вместе, собравшись в помещении винного склада, еще раз выпили за здоровье жениха и невесты.

— Когда твоя очередь? — спросил Жан у Леа.

— Раньше, чем ты думаешь! — непринужденно ответила она, но, увидев, как вытянулось его лицо, тотчас же пожалела о сказанном. Она искала способ исправить оплошность. Неожиданно Франсуаза перевела разговор на другую тему.

— Отец Анри, — сказала она, — мы с Аленом очень хотели бы, чтобы нас обвенчали именно вы.

— Я сделаю это с величайшим удовольствием, — ответил он.

— Свадьба будет после окончания сбора винограда? — спросил Жан.

— Нет, — ответила Франсуаза. — Мы с Аленом хотим пожениться как можно скорее, сразу же после оглашения.

— Но у нас не останется времени на подготовку. Надо будет заказать подвенечное платье, разослать приглашения, организовать торжество…

— Никакого торжества не будет, Леа, — ответила Франсуаза. — Я хочу, чтобы на церемонии присутствовали только самые близкие мне люди.

— Но…

— Ты ведь понимаешь, по какой причине?

Да, конечно, Леа поняла и мысленно назвала себя дурехой.

— Франсуа пишет, что приезжает с Лаурой и одной нашей общей приятельницей. Может быть, они успеют к свадьбе? — сказала она.

— Замечательно! — воскликнула Лиза. — Я так люблю месье Тавернье!

Новость явно не понравилась Жану Лефевру, быстро взглянувшему на Леа.

— Ты, Леа, и ты, Жан, если не возражаете, будете моими свидетелями. А свидетелями Алена будут его дядя и один из его друзей.

Весь остаток недели, вплоть до приезда Лауры и гостей, жизнь в Монтийяке, как в прежние времена, снова била ключом. По всему дому шла непрерывная беготня, передвигалась мебель, делались всевозможные покупки для новобрачных. Было решено отдать им бывшую спальню месье и мадам Дельмас, самую лучшую во всем доме, с прилегавшими к ней маленькой гостиной и ванной. Пьеру была отведена отдельная комната рядом с комнатой матери.

Лиза и Руфь на глазах помолодели, когда узнали о предстоящей свадьбе. Они часами говорили о приданом невесты, столовом серебре, белье и посуде. Из Лангона была вызвана портниха, мацам Ларше, чтобы снять мерки с дам. Выбор фасонов вызвал оживленные споры. Франсуаза остановилась на строгом костюме бледно-желтого цвета; Леа заказала темно-красное платье-пальто; Лиза — платье из набивного фуляра с коротким жакетом; Альбертина отдала предпочтение ансамблю жемчужно-серого цвета; Руфь же заявила, что ей ничего не надо. Поскольку у портнихи было очень мало времени для выполнения заказов, было решено обойтись одной примеркой. Однако для этого Леа понадобилось все ее искусство убеждения, чтобы уговорить мадам Ларше, которая вначале настаивала, по крайней мере, на трех примерках. Условились также, что ради экономии времени заказчицы сами отправятся в Лангон на примерку. После решения проблем с платьями надо было подумать о шляпах, туфлях, сумочках и перчатках. С образцами тканей будущих платьев дамы накануне приезда Лауры отправились в Бордо.

Вконец измотавшись от беготни по магазинам, с многочисленными свертками в руках, они решили передохнуть за чашкой чая в уютном ресторанчике напротив городского театра. За соседним столиком они вдруг увидели кузину Коринну Дельмас, недавно вышедшую замуж за богатого землевладельца из Пайяка. Она сидела в ресторанчике с двумя приятельницами. Узнав Леа и Франсуазу, все трое начали оживленно шептаться. Видя это, Франсуаза покраснела и опустила голову, а Леа вызывающе на них посмотрела.

— Какая наглость! — громко воскликнула одна из приятельниц Коринны.

— Как они смеют показываться на людях! — заявила другая.

— Мы прервали с ними все отношения, — поспешила заверить их Коринна.

— Уйдем отсюда, — проговорила, бледнея, Франсуаза.

— Как бы не так! — возразила Леа.

— Дети мои, обойдемся без скандала, — пробормотала Альбертина.

С потемневшими от гнева глазами Леа поднялась и направилась к столику, за которым сидела троица.

— Здравствуй, Коринна. Похоже, замужество пошло тебе на пользу! Ты прекрасно выглядишь. Когда я в последний раз видела тебя с дядей Люком, ты была совсем тощей. Добрый день, милые дамы.

— Добрый день.

— Через три недели Франсуаза выходит замуж, и, разумеется, мы приглашаем тебя с мужем на свадьбу.

— Поздравляю, — пробормотала Коринна. — Я, право, не знаю, сможем ли мы приехать…

— Постарайся, дорогая, мы будем очень рады вас видеть. А теперь, до свидания. У нас еще столько дел впереди. Надеюсь, скоро увидимся. Ты получишь официальное приглашение на свадьбу.

— До свидания.

Довольная собой, Леа вернулась к своему столику.

— Я пригласила ее на твою свадьбу.

— Только не это!

— Успокойся, она не приедет. Зато я получила удовольствие от того, что поставила эту вздорную бабенку в затруднительное положение.

— Ты меня поставила в затруднительное положение, — с грустью проговорила Франсуаза.

— Извини, сестренка. Я этого не хотела.

— Официант, счет! — громко произнесла Альбертина.

Веселые и болтливые в начале поездки, они возвращались в молчании, погруженные каждая в свои мысли.

На другой день к вечеру приехал и Франсуа Тавернье, Лаура и гости — Сара Мюльштейн с Даниэлем Зедерманом. Еще с полудня Леа поджидала их у дороги. Когда же, наконец, подъехала машина, она в спешке чуть не угодила под колеса. Шоферу с трудом удалось избежать наезда. Он выскочил из машины разъяренный и заорал на нее:

— Вы сумасшедшая, мадемуазель! Я едва не задавил вас!

Лицо Леа выражало разочарование.

— Я думала, что…

— Я здесь, Леа! — раздался знакомый голос.

— О! Франсуа! Я было подумала, что ты не приехал!.. Но что с тобой? Голова болит?

— Из-за твоей торопливости и резкого торможения я ударился головой о ветровое стекло.

— Мне бесконечно жаль, — проговорила со смехом девушка.

Франсуа бросил на нее сердитый взгляд.

— И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил он.

Леа засмеялась еще громче, а вслед за ней и Лаура, и Даниэль, и даже Сара, только что вышедшая из машины. Тавернье принял комически грозный вид, что только усилило общую веселость. В конце концов, и он не выдержал и рассмеялся вместе со всеми. Не переставая смеяться, он обнял Леа.

— Ты порядочная зануда и вечно становишься мне поперек дороги… — сказал он.

Сара в черном тюрбане с улыбкой на лице подошла к ним.

— Спасибо тебе, Леа! Впервые с начала войны я смеюсь от души. Дай мне поцеловать тебя.

Подруги обнялись с нескрываемым волнением.

— Теперь я понимаю ваш выбор, — проговорил Даниэль, обратившись к Франсуа. — Ваша избранница восхитительна.

— Предупреждаю: не вздумайте влюбиться! Иначе будете иметь дело со мной!

— Ради такой девушки я готов сразиться с кем угодно, не только с вами.

Его тон, а также взгляды, которые он бросал на Леа, неприятно подействовали на Тавернье. «Мне не хватает только начать ревновать», — подумал он.

— Дорогая, я привезла с собой двоюродного брата. Его зовут Даниэль Зедерман. Понимаю, что это немножко бесцеремонно. Но, надеюсь, ты не рассердишься, — сказала Сара.

— Ну что ты! Дом такой большой!

Лаура помчалась бегом к усадьбе, а Леа, сияя от радости, взяла под руки Сару и Франсуа и повела их к дому.

— Рада увидеть, наконец, собственными глазами твой знаменитый Монтийяк, о котором ты так много говорила. Понимаю, что его нельзя не любить. Все здесь так гармонично, так естественно, так ясно, хотя и несколько сдержанно. Такое имение не может достаться случайным людям, — сказала Сара.

Леа внимательно посмотрела на нее. Как могла она, совершенно чужая в этих краях женщина, так быстро и правильно угадать сам дух этой местности?

Они прошли мимо северного фасада дома, потом вдоль загроможденных тачками сараев… В лучах зловеще багрового предзакатного солнца здания Бельвю казались призрачными и как бы погруженными в гигантский костер. Закат солнца всегда имел для Леа очень большое значение. Совсем маленькой, едва научившись ходить, она отправлялась в западную часть дома, чтобы посмотреть, как дневное светило «ложится спать». И каждый раз, когда оно исчезало за холмом Верделе, у Леа сжималось сердце, и ее охватывала непонятная тревога. С тех самых пор это чувство постоянно возникало в ее душе на закате солнца. Но сегодня, когда она шла рука об руку с любимым человеком и вновь обретенной подругой и смотрела на пурпурно-черное небо и огненный солнечный шар, ее тревога была почему-то намного сильнее, чем обычно. Ее спутники остановились, чтобы в молчании полюбоваться на быстро угасающее великолепие. Откуда эта внезапная необъяснимая тоска? Ах, если бы солнце не заходило, и не наступала ночь с ее тревожными сновидениями!

Прижавшись к Франсуа, Леа почувствовала, как дрожь пробежала по всему ее телу. «Ощущать рядом с собой трепещущее тело любимой, разделять с ней сиюминутное волнение — вот единственная истинная ценность жизни», — сказал себе Франсуа, обнимая Леа. Она подняла на него глаза. В лучах заходящего солнца девушка стояла, окруженная ореолом света, ослепительная и почти нереальная. Тень от их сплетенных в объятии фигур четко вырисовывалась на стене винного склада, у подножия которой цвели душистые белые розы. Аромат цветов настолько обострил взимное желание близости двух молодых людей, что в какое-то мгновение оба внезапно испытали наслаждение, и это еще больше взволновало их.

Глядя на них, Сара и Даниэль испытывали разные чувства. «Очевидно, что эти двое созданы друг для друга, что они дополняют один другого. Так имею ли я право?..» — спрашивала себя Сара. А Даниэль говорил себе: «Хочу, чтобы эта девушка однажды полюбила меня так же, как теперь любит его».

Обнявшись, Леа и Франсуа, медленно направились к южному входу в дом. Войдя, они прошли в гостиную, где их поджидали сестры де Монплейне, Франсуаза, оживленно болтавшая с Лаурой, отец Анри, Жан Лефевр и Ален Лебрен. Мужчины курили и негромко беседовали между собой. Увидев «своего друга Франсуа», Шарль бросился ему на шею.

— Ты стал настоящим мужчиной, мой мальчик, — сказал Франсуа, опуская его на пол.

Маленький Пьер, не привыкший видеть так много гостей, спрятался за спину матери.

Леа представила гостей. Выпив по стаканчику старого монтийякского вина, хозяева и гости уселись за стол.

За ужином завязался оживленный и веселый разговор. Сара сидела между отцом Анри и Жаном Лефевром. Она спокойно слушала, что ей говорили соседи справа и слева. Ален Лебрен не отрывал глаз от Франсуазы. Лаура непринужденно болтала с Даниэлем. Альбертина и Лиза следили за поведением детей за столом. После ужина все спустились на террасу.

Стояла теплая, темная и звездная ночь. Покуривая, облокотившись на перила, они видели перед собой только мрак да редкие огоньки в той стороне, где находился Лангон. По мосту, как огненная змейка, прополз поезд. Упала звезда… Леа успела загадать желание.

Уставшая с дороги Сара попросила у хозяев разрешения удалиться. Все поднялись и вернулись в дом. Жан и отец Анри распрощались и уехали.

— Лаура, ведь ты устроишься в своей комнате? Сару я поместила в спальне в конце коридора, а Даниэля — в маленькой комнате рядом с твоей, — сказала Леа.

— Спокойной ночи, дорогая! — проговорила, обнимая ее, Сара.

— Спокойной ночи, мадемуазель, — сказал, обращаясь к ней, Даниэль.

— Спокойной ночи, Даниэль. Зовите меня просто Леа. До завтра.

Наконец-то одни!

— Иди сюда! Ночь так тиха, так хороша, что не хочется спать. Пойдем прогуляемся немного.

Обнявшись, они обогнули террасу, и пошли по мягкой дорожке вдоль виноградника, потом свернули налево, туда, где темнели ивы.

— Узнаю эту лачугу, — проговорил Франсуа.

— Она называется Жербетта. Мы приходили сюда вечером после похорон отца…

— Помню, — отозвался он, притягивая ее к себе.

— Идем, — сказала она, мягко отстраняя его.

Как когда-то, он открыл дверь плечом. И как когда-то, она пробормотала:

— Здесь не очень-то уютно. В моих воспоминаниях это место мне казалось куда привлекательнее.

Как когда-то, он расстелил на сене пиджак…

Рассветало, когда, утомленные страстью, они возвратились в Монтийяк. Едва устроившись на узкой кровати Леа, оба тотчас же погрузились в глубокий сон.

12

Неделя пролетела для Леа, как во сне: столько всего она должна была показать своим друзьям. Лаура не отходила от Даниэля, пожирая его глазами. Он же находил ее миленькой, но немного навязчивой. Она не имела ничего общего со своей сестрой, которая полностью завладела его вниманием, и на фоне которой существование других женщин теряло всякий смысл. За исключением Сары, но Сара — это иное, это его двойник в образе женщины. На их долю выпали одни и те же страдания, то же отчаяние, одна лишь ненависть поддерживала их. Пережив немыслимый ужас, они поклялись жить, чтобы засвидетельствовать, что этот кошмар был на самом деле, и чтобы отомстить. Им было стыдно за то, что они сделали для того, чтобы выжить, и этот стыд тоже взывал к мести. Ему было восемнадцать, а ей вот-вот должно было исполниться тридцать, но чувствовали они себя старше девяностолетних стариков. Леа и Франсуа были так откровенно влюблены друг в друга, что от этого становилось неловко. Особенно тягостно и болезненно переживал это Жан. Он понимал, почему его подруга сделала такой выбор: Тавернье — это приключение, Париж; он же олицетворял спокойную буржуазную жизнь, провинцию. И, тем не менее, Жан был убежден, что какая-то часть самой Леа была создана для тихой жизни в этом любимом ею краю.

Отец Анри и Сара ходили взад-вперед по террасе, продолжая оживленно беседовать.

— Настоящие борцы боятся стать палачами. Им столь же отвратителен тот из них, кто, будучи опьянен воинствующей яростью, становится убийцей…

— Вы правы, отец мой, мы ненастоящие борцы. Да и к чему нам ими быть перед лицом палачей? Мы опьянены не воинствующей яростью, но жаждой мести. А вы говорите мне о доброте, о любви, о справедливости, о прощении!.. Как нам воспринимать эти слова?

— И все же это необходимо. Вы взяли на себя огромную ответственность: свидетельствовать. Свидетельствовать перед всем миром о том, на какие безумства способен род человеческий, чтобы, узнав о них, он ужаснулся и не повторил ничего подобного впредь…

— Что же это: увидев, как и я, на что они способны, вы все еще считаете, что они принадлежат к роду человеческому? Вы все еще верите в вашего Бога?

— Да, сейчас больше, чем когда-либо, я верю в него. Я уверен, что Вечный Бог есть Любовь, я вижу плоды его деяний. Боль и зло — не его вина. Верующему может показаться, что крик боли, которым наполнено созидание, отрицает его, убивает веру. Чтобы веровать в Него, верующий должен быть не просто верующим, но верующим, тем не менее, то есть не закрывать глаза на реальные факты, которые вторгаются в жизнь всех людей, наносят им раны и остаются необъяснимыми, и быть при этом уверенным, что Вечный Бог есть Любовь. Прощение — это долг…

— Говорите от своего имени, вы — христианин, я же — еврейка! Даже если бы я захотела, я бы не смогла, я бы не имела на это права: слишком много смертей, слишком много страданий. Это взывает к справедливости…

— Вы сами употребили это слово. Пусть действует справедливость, у нее свои права, нечто большее, чем права, — неукоснительные обязанности. Она должна карать, но справедливость не имеет ничего общего с ненавистью и мщением. Ни ненависть, ни месть ничего не создают: они бесплодны и разрушительны. Пусть же справедливость вершит свое дело, вершит жестко, когда это необходимо, но пусть наше сердце никогда не зачерствеет от этого. Берегитесь этой порчи: иной раз зло, которое ты хотел сокрушить, настигает тебя самого, стоит лишь одержать над ним победу.

— Поздно, я уже стала жертвой этой порчи.

— Не хочу в это верить. По крайней мере, не увлекайте за собой вашего юного кузена, он совсем еще ребенок…

— Ребенок?! Не хотите ли вы, чтобы этот «ребенок» рассказал вам, что он испытал там и — хуже того — что он делал сам? Ребенка, о котором вы говорите, больше не существует, он умер в Маутхаузене, в Бухенвальде, в Освенциме, в Биркенау, в Дахау — у вас есть из чего выбрать. В сердце этого ребенка ненависть, и не я навела на него порчу.

— В аду лагерей я молился за наших мучителей. Дело в том, что, к нашей гордости, мы, французы, принадлежим к нации, для которой невыносимо, недопустимо, чтобы с людьми обращались так, как обращались с нами. Мо только по справедливости, по одной лишь справедливости, мы не имеем права мстить, потому что, несмотря ни на что, они — наши братья, ибо они — люди.

— Перестаньте, я прошу вас, не сравнивайте жертв с палачами. Вы добавляете к моим страданиям непереносимую боль.

— Извините меня за то, что я заставил вас страдать, но как священник я должен вам сказать, что вы избрали ложный путь. Почувствовав свою власть, вчерашняя беззащитная жертва неизбежно станет палачом, если ей не повторить непреложную истину: «Помоги, прежде всего, тому, кто больше всех пострадал», что по сути означает: «Возлюби ближнего, как самого себя».

— Приберегите ваше красноречие. Я ошиблась, доверившись вам. Что могла я услышать от священника, исповедующего религию, которая причинила нам столько зла?

Отец Анри опустил голову, и вид у него сделался очень несчастным.

— Я знаю… Нетерпимость католической церкви к евреям, безусловно, имеет отношение к истреблению этого народа. Но многие из нас просят за это прощения.

— Прощение… Прощение… Вот и все, что вы можете сказать. Возможно, это ваше дело, но не наше.

— Бедное мое дитя!..

— Я не ваше дитя!.. О, извините меня!

Сделав в запальчивости протестующий жест, Сара случайно задела Леа, опрокинув поднос со стаканами, который та несла.

— Ты могла бы быть повнимательнее, — сказала Леа с легким раздражением.

— Мне, право, очень жаль, но святой отец…

— А, я вижу, это один из ваших споров. Я не понимаю, отец мой, почему вы все еще упорно настаиваете, чтобы она вняла голосу разума. Что касается меня, я давно оставила это занятие.

Отец Анри ничего не ответил, он сосредоточенно помогал Саре собирать осколки.

Леа очень привязалась к отцу Анри. Он не отличался ни статью, ни красноречием ее дяди Адриана, но обоих служителей культа объединяла искренняя любовь к людям и тонкое понимание их страданий. Между тем капуцину была присуща какая-то наивность, отсутствовавшая у доминиканца, что-то неуловимо детское. Друг Жана безгранично верил в своего Бога и его любовь к своим созданиям. Вспоминая прогулки по виноградникам Монтийяка, вечера, проведенные вместе на террасе или же в рабочем кабинете ее отца, Леа думала об их долгих беседах, о таинствах божественной любви и о роли человека на земле.

«Для Иисуса Христа единственная подлинная слава заключается в признании его тем, чем он являемся на самом деле: то есть Вечной Любовью. Он волен отвечать нам взаимностью или нет! Ад — это не кто-либо иной, это ты сам, отказывающийся любить. Увидеть себя в зеркале вечности таким, каким сделал себя сам! Спасение состоит в отказе от иллюзорного, в обращении к самому существенному. Не побоимся же жить с открытыми глазами, ничего не тая от себя: ни гнусности зла, ни восхищения прекрасным; не устрашимся же того, что наши деяния и вся наша жизнь ни к чему и ни к кому не обращены. Зло в моем понимании — это когда человек в своей гордыне считает себя самодостаточным. Чувство самодостаточности и презрение к другим, доведенные до абсурда. Стыд растоптанной жизни, расточительства, безразличия к старикам и беднякам, к голодным, униженным, безработным, ко всякого рода изгоям… Все это — наша ответственность, наша забота, а не Господа. Дорога жизни, путь к миру пролегают как для одного человека, так и для целых народов через богатство общения и согласие делиться, как бы это ни называлось. Кровавые безумства, свидетелями коих мы являемся, не означают ли зачастую приступ отчаяния после всевозможных отказов и неприятия? Убеждение, предчувствие того, что человечество идет к своей погибели, если только оно не пересмотрит свою сущность и не обретет как можно скорее смысл Предвечного и его следствие — потребность в Любви с заглавной буквы, — все это вселяет в меня тревогу. Либо родится новый человек, либо обезумевшее человечество исчезнет из всеобщей истории — альтернативы этому нет. Новый человек должен будет осознать, что никому не дано быть полностью счастливым без других. Он будет убежден в том, что в борьбе за то, чтобы свобода воцарилась и в тех сердцах, где ее не было доселе, необходимо всегда помнить конечную цель этой свободы. Она имеет иной смысл, нежели быть свободным ради того, чтобы быть свободным. Иначе вместо освобождения попадешь под гнет (идеологии, нетерпимости, ненависти) или же в рабство (власти, денег, неистового эгоизма). Дорога жизни, путь к миру пролегают как для одного человека, так и для целых народов через богатство общения и согласие делиться, как бы это ни называлось».

Как бы она хотела разделить его веру, поверить в нового, свободного и благородного человека, поверить в его желание мира и любви к ближнему. Но ничто вокруг нее не предвещало этого, а слова Сары и Даниэля опровергали утверждения священника. Она подумала о своем дяде Адриане, и у нее защемило сердце. Ей сейчас не хватало его больше, чем когда бы то ни было. Даже утратив веру, он нашел бы — Леа не сомневалась в этом ни секунды — слова надежды в ответ на ее тревогу, на ее вопросы о мести и справедливости. В ее потрясенном сознании звучали слова любви отца Анри и крики ненависти Сары. Кто из них был прав? Расставаясь со святым отцом, она горела желанием участвовать в становлении нового мира, но после беседы с Сарой сердце ее было полно злобы и желания уничтожить тех, кто доставил столько страданий ее подруге.

Приход Франсуазы и Лауры отвлек Леа от ее беспорядочных мыслей.

— Опять разбитые стаканы. Если так будет продолжаться, скоро их совсем не останется, — с упреком сказала Франсуаза.

— Это все из-за меня, — ответила Сара. — Я толкнула Леа, когда она несла поднос. Пойду принесу другие.

— Я иду с вами, — сказал отец Анри.

Впервые с тех пор, как они собрались вместе, три сестры остались одни. Лаура взяла старших сестер за руки.

— Франсуа должен отправиться в Париж через два дня, и я не знаю, как сказать тетушкам, что еду с ним. Не могли бы вы мне помочь?

— Почему бы тебе не остаться до моей свадьбы? Это произойдет через три недели.

— Я потом вернусь. Я обещала друзьям поехать с ними на юг.

— Что-то подсказывает мне, что если бы Даниэль остался, ты бы тоже не уехала, — сказала Франсуаза, лукаво улыбнувшись.

Лаура вспыхнула и отдернула руку.

— Почему ты так говоришь?

— Не я одна заметила, что ты ни на шаг от него не отходишь. Стоит ему удалиться, как ты провожаешь его взглядом или же принимаешься искать его; ты поддакиваешь всему, что бы он ни сказал, хохочешь над малейшей его шуткой, ты…

— Довольно!.. Вместо того, чтобы обращать внимание на меня и Даниэля, тебе следовало бы заняться подготовкой к своей свадьбе.

— В ожидании твоей.

Лаура вновь покраснела и стремительно побежала в сторону дома. Франсуаза и Леа, смеясь, смотрели ей вслед.

— Бедняжка! Я не должна была поддразнивать мою младшую сестренку, — сказала Франсуаза, облокотившись на перила.

— Не переживай: ничего серьезного не произошло. Она влюбляется в каждого встречного: достаточно, чтобы у него были красивые глаза. Вспомни хотя бы Мориса Фьо!

— Не будешь же ты сравнивать этого преступника с кузеном Сары!

— Разумеется, я не сравниваю; она лишь воображает, что любит Даниэля так же, как она придумала когда-то свою любовь к Фьо.

— На сей раз, мне кажется, это очень серьезно. Беда в том, что он ее не любит.

— Он слишком молод.

— Для любви не существует возраста. Он не любит ее, но любит другую.

— Кого же?

— Не строй из себя недотепу: ты прекрасно знаешь, кого. По роковому стечению обстоятельств — тебя.

— Не думаешь ли ты, что я обратила на него хоть какое-то внимание? Не забывай, что в моей жизни есть Франсуа.

— Я же не сказала, что ты его любишь. Я утверждаю лишь, что он в тебя влюблен.

Их беседа была прервана возвращением Сары и отца Анри. Они несли стаканы и бутылки. Вместе с ними пришел Даниэль, он бережно нес корзину с виноградом.

— Итак, месье Тавернье, скоро мы будем праздновать свадьбу Франсуазы. А когда же ваша с Леа? — спросила Альбертина, подсев к Франсуа, курившему сигару во дворе в ожидании кофе.

— После моей поездки в Аргентину, которая состоится совсем скоро.

— Вы могли бы пожениться до этого и взять ее с собой.

— Это было бы невозможно. Выполняя миссию, доверенную мне правительством, я вынужден часто разъезжать по стране. Мне приходится бывать в местах, не отличающихся гостеприимством.

— Вряд ли это может испугать мою племянницу.

— Я в этом не сомневаюсь, но не хотел бы подвергать ее никакому риску. Аргентина — нестабильная страна. Демагогия правительства, которое опирается на профсоюзы, оставаясь при этом в высшей степени терпимым к бежавшим нацистам, создает крайне неприятную атмосферу подозрительности. Поверьте мне, лучше немного подождать.

— Да, но репутация моей племянницы!..

— Прошу вас, мадемуазель… Поверьте, я не меньше вас думаю об этом.

Это было сказано так убедительно, что Альбертина кивнула с одобрением. Тавернье продолжал:

— Я больше всего на свете желал бы сделать Леа счастливой, поверьте мне. Речь не идет о каких-то уловках с моей стороны, но я просто обязан быть свободным еще некоторое время.

— Я очень хочу вам верить, месье, но я не могу не беспокоиться за будущее девочки. Эти трудные годы оставили глубокий след в ее душе. Я опасаюсь, что она не найдет себе места в сегодняшней обстановке.

— Почему вы так думаете?

— Из-за меланхолии, которая внезапно отдаляет ее от других, из-за какой-то грусти, сопровождающейся подчас чрезмерной экспансивностью.

— Это характерно для многих девушек ее возраста.

— Конечно. Но я больше не нахожу в Леа только радостного восприятия жизни, которое делало ее такой привлекательной.

— Возможно, это из-за забот, связанных с управлением имением?

— Не только. Я чувствую в ней какое-то смятение, особенно после ее возвращения.

Франсуа, знавший причину этого смятения, упрекнул себя в том, что ничего не предпринял для того, чтобы как-то помочь Леа. День его отъезда приближался, и ему становилось все страшнее при мысли о том, что придется посвятить ее в безумный план женитьбы на Саре. Сможет ли она понять, что это необходимо? Он потребовал от Сары молчания и теперь раскаивался в этом.

Леа снова подружилась с Сарой. Они беседовали часами. Леа была уверена, что это она убедила Сару вновь отрастить волосы. На самом деле она была здесь ни при чем: молодая женщина вняла доводам своего кузена Самюэля, и теперь ее голова покрылась каштановым пушком. Леа, как бы играя, проводила по нему рукой и говорила, что никогда не прикасалась ни к чему более нежному. Ни разу в своих беседах они не упомянули о том, что мучило Сару, но идея мщения оставила в душе Леа глубокий след.

Накануне отъезда Лаура сообщила тетушкам, что возвращается в Париж. Видя ее решимость, Альбертина де Монплейне вынуждена была смириться. Лаура пообещала приехать три недели спустя на свадьбу сестры.

Интересно было наблюдать со стороны, когда они все вместе собрались за столом. Каждый, казалось, делал над собой усилие, чтобы казаться счастливым. Одна только Леа не старалась скрыть своей грусти и не замечала ни влюбленных взглядов Даниэля, ни ревнивых — Лауры; она совершенно не думала и о Жане, который был теперь уверен в том, что она не сможет забыть своего возлюбленного даже тогда, когда его не будет рядом. Между тем Жан заметил в своем сопернике неуверенность, какое-то тщательно скрываемое чувство неловкости. Он не поддавался смутной надежде, которую это вселяло в него. Если для счастья Леа было необходимо, чтобы он принес себя в жертву, он готов был уехать, оставить навсегда эти края, которые он обожал. Франсуа и Сара ничего не говорили о своих планах. В сердце Сары не было места ни для чего, кроме идеи мщения, и она сожалела о том, что так долго молчала: можно было бы выиграть время. Франсуа же упрекал себя в малодушии. Альбертина переживала, полагая, что это едва ли не последняя трапеза, которую ей довелось разделить со своими тремя племянницами. Госпожа Лефевр не могла не вспоминать, что именно здесь, в этом доме, ее сын Рауль провел свои последние часы. Отец Анри, подолгу беседовавший с каждым из присутствующих, молил Бога, чтобы тот дал им силы выдержать испытания, которые их ожидали. Священник чувствовал себя беспомощным: он не мог ободрить своих друзей и думал об этом с горечью.

Леа и Франсуа не сомкнули глаз этой ночью. Они занимались любовью, но наслаждению не дано было отогнать прочь их тоску. На рассвете Франсуа нашел в себе мужество сообщить ей о своей женитьбе на Саре. Леа выслушала его молча. Пораженный тем, что она никак не отреагировала, он спросил ее:

— Почему ты молчишь?.. Ты понимаешь, что это ничего не изменит в наших отношениях и потом все будет по-прежнему?.. Скажи что-нибудь.

Обнаженная Леа поднялась, взяла сигарету и направилась к окну. Солнце с трудом пробивалось сквозь туман. Было душно, все предвещало грозу. Франсуа тоже закурил и подошел к ней. Он прижался к Леа всем телом. Никогда еще Франсуа не чувствовал себя более растерянным, чем сейчас, перед этой женщиной, хранившей молчание. Ее напрягшееся тело было олицетворением печали.

— Родная моя, когда все закончится, я вернусь, и все будет, как прежде…

— Нет!

— Да, я обещаю тебе…

— Замолчи. Ни слова больше, ты лжешь самому себе… Ничего не будет, как прежде, но не из-за этой женитьбы, а из-за того, что вы совершите… Я могу понять Сару, но при чем здесь ты?..

— Я ей необходим.

— Ты мне это уже сказал. Но это не довод. Ты должен был сделать все возможное, чтобы она оставила этот замысел…

— Я пытался.

— Но зачем же ты собираешься участвовать в этой авантюре: ведь, насколько я поняла, ты считаешь это бессмысленным?

— Любовь моя! Как тебе это объяснить… Я чувствую себя обязанным помочь Саре. Ее муж был моим лучшим другом, отца ее я любил так, как никогда не любил своего. Я чувствую в этой миссии пусть безумную, но истину. Я не разделяю полностью взглядов мстителей, но, тем не менее, мне понятны их мотивы.

— Мне тоже они понятны. Но когда же все это кончится? Не стоит ли нам положиться на справедливость — и эти люди будут наказаны?

— Ты права по сути, но в действительности она применима к очень немногим. Сара и ее единомышленники не могут смириться с мыслью, что главным преступникам удастся избежать заслуженной кары.

— Разве это им решать?

— Они имеют на это право больше, чем кто-либо.

Леа обернулась и посмотрела ему в глаза. Она чувствовала, что стала сильнее от того, что высказала все это, и знала, что на его месте сделала бы то же самое. Невероятная нежность, родившаяся из грусти и душевной усталости, охватила ее. Как бы ей хотелось провести эти дни и ночи подле него, не сводя с него глаз. Сколько нежности было сейчас в ее улыбке, обращенной к нему!

О, эта улыбка!.. Он не ошибся — Леа была такой, какой он ее себе представлял: благородной и сильной. Потрясенный, он неотрывно смотрел на нее. Что бы ни случилось с ними в будущем, вера в их любовь никогда не будет разрушена. Им казалось, что их сплетенные тела парят над землей, как будто огромная волна уносила их в царство мира и спокойствия. Они очутились на полу, не отводя друг от друга глаз. Они слились в долгом объятии, и все в них, до кончиков волос, воплощало наслаждение. Наслаждение глубокое, нематериальное, абсолютное. Никаких иных движений — одно только содрогание плоти… Бесконечная волна наслаждения поглотила их… Они впали в блаженную дрему.

Ощущение блаженства не покидало их до самого прощания. Волнение, которое в этот момент испытала Сара, чуть было не заставило ее отступить, но тут Леа, обняв ее, вполголоса произнесла:

— Франсуа мне все сказал. Я постараюсь не ревновать. Я люблю тебя и я согласна.

В смятении, едва владея собой, Сара ухватилась за дверцу машины.

13

Дом казался опустевшим после отъезда гостей. Однако все были поглощены повседневной работой, а также приготовлениями к свадьбе. Между тем Леа и Франсуаза были озабочены состоянием здоровья Альбертины, особенно после визита врача, которого пригласили, когда с тетушкой случился длительный обморок. Получив от старой госпожи соответствующие наставления, доктор открыл родственникам лишь часть правды о состоянии ее здоровья. Этого оказалось достаточно для того, чтобы встревожить их, но всерьез они не обеспокоились. Что касается Лизы, она, казалось, не отдавала себе отчета в том, насколько тяжело больна ее сестра, и, смеясь, называла ее лентяйкой, когда та должна была оставаться в постели по предписанию врача.

Альбертина попросила позвать отца Анри. Она сказала ему, что знает, что обречена, и молит Бога, чтобы он дал ей силы дотянуть до свадьбы Франсуазы. С этого момента монах, отдыхавший в доме своего друга Жана Лефевра в Вердере, стал приходить каждое утро после мессы и часами сидел возле больной. Сердечное участие священника, его духовность, глубокая любовь к людям придали ей силы и вернули к вере в Бога. Обретя веру, она перестала страшиться надвигающейся смерти. В присутствии нотариуса она выполнила все необходимые формальности и была теперь спокойна за судьбу сестры.

Накануне свадьбы Лаура приехала из Бордо и привезла полный чемодан подарков для своих сестер и тетушек. Бледность и худоба Альбертины произвели на нее тяжелое впечатление. Как же она изменилась за столь короткое время!

На следующий день, встав рано утром, Франсуаза спустилась в сад. День обещал быть чудесным. В задумчивости молодая женщина направилась в Бельвю. Через несколько часов она должна стать женой Алена Лебрена, но сейчас все ее мысли были обращены к Отто. У нее было чувство, что она предавала его, выходя замуж за другого. Но пути назад не было. К чему огорчать такого славного парня, как Ален, своих тетушек, Пьера, который уже успел нежно привязаться к своему будущему отчиму?.. Часы на колокольне в Верделе пробили семь. Она вернулась обратно.

На кухне Шарль и Пьер шумно поглощали завтрак, приготовленный Руфью. Она надела широкий белый фартук поверх своего лучшего платья.

— Где ты была? Ален ищет тебя повсюду.

— Я немного прошлась. Кофе еще остался?

— Полный кофейник. Поторапливайтесь, ребятишки, сейчас придут поварихи.

— Руфь…

— Что?

— Как ты думаешь, я правильно поступаю?

Старая гувернантка, наливавшая в это время кофе, остановилась и, нахмурив брови, посмотрела на ту, за которой она ухаживала в детстве, когда девочка болела, и которую утешала, когда настала пора первых любовных огорчений.

— Немного поздно размышлять об этом.

Франсуаза вздохнула.

— Ты сделала хороший выбор, — продолжала Руфь. — Пьеру необходим отец, а тебе — мужчина. Лебрен — надежный человек, у него золотое сердце. Ты будешь с ним счастлива, я в этом уверена.

— Спасибо, Руфь, мне радостно слышать твои слова. Шарль, Пьер, вы закончили? Идите умываться.

Не успели эти трое выйти, как на кухне появились Леа и Лаура, растрепанные, еще не до конца проснувшиеся. Они поцеловали Руфь, и та поставила перед ними на стол тарелку с тартинками, намазанными маслом.

— Я бы предпочла круассаны, — зевая, сказала Лаура.

— Придется довольствоваться хлебом, старушка, — ворчливо отозвалась Леа, сладко потягиваясь.

— Круассаны! А почему не бриошь? — буркнула старая гувернантка.

Почему они смеются, эти девчонки?.. Это уж слишком. Разъяренный вид этой славной женщины заставил их рассмеяться еще сильнее.

— Похоже, здесь не скучают, — сказал Ален, войдя на кухню.

Казалось, он вылил на себя целый флакон одеколона, его вьющиеся от природы волосы были тщательно приглажены. Такое впечатление, что он вот-вот задохнется в своей белой рубашке со слишком тесным воротничком. Что касается костюма цвета морской волны, он был явно не от лучшего портного. В своем праздничном наряде Ален выглядел столь нелепо, что они снова расхохотались. В этот момент вошла Лиза в своем домашнем платье из фиолетового атласа и в папильотках. Это было уж чересчур: теперь сестры не просто смеялись, они издавали какие-то вопли. Руфь переходила от одной к другой.

— Успокойтесь, вам сейчас станет плохо.

— Но над чем они так смеются? — недоумевала Лиза.

Леа встала из-за стола и, согнувшись пополам, выбежала во двор. Лаура бросилась следом, по лицу ее струились слезы. Она икала, судорожно стиснув руки на животе.

— Я сейчас описаюсь, — с трудом вымолвила она.

— Прекрати… мне плохо!

Они корчились от смеха, упав прямо на землю. Лиза, Ален и Руфь стояли на пороге кухни и с недоумением смотрели на них. Когда сестры, наконец, успокоились, по их раскрасневшимся лицам струился пот.

Церемония в церкви Верделе была скромной. Невеста, одетая в бледно-желтый костюм и канотье из натуральной соломки, украшенное большой желтой розой, была восхитительна, несмотря на свои затравленный вид и чрезвычайную бледность. Она озиралась вокруг, как будто ожидая появления ревущей толпы. Почувствовав, как она напряжена, Ален взял ее за руку. Франсуаза благодарно улыбнулась ему.

Присутствовали только самые близкие друзья. Не было никого из Бордо: ни одного члена семьи, ни одной старушки из тех, кто ни за что на свете не пропустит свадьбы или похорон. Их отсутствие означало, что прошлое не забыто. Франсуаза была к этому готова, с тех пор, как она вернулась в имение отца, она столько раз получала от ворот поворот, вынесла столько оскорблений, что почти не обращала на эго внимания. Этого нельзя было сказать о госпоже Лефевр, Лизе и Руфи: самолюбие этих трех женщин было уязвлено. «Их можно понять», — думал дядя Алена Жюль Тестар. Лаура, одетая в элегантное платье из голубого шелка, откровенно скучала. Рядом с ней Леа в своем провинциальном наряде чувствовала себя неловко. Она невольно сравнивала эту свадьбу со свадьбой Камиллы и Лорана д‘Аржила накануне войны. В церкви Сен-Макера было полно народу: невеста в белом подвенечном наряде; девушки в цветастых платьях. Леа с волнением вспомнила, какой она сама была в то время. Перенесенные страдания остались далеко позади, но воспоминание об этой боли, которую она переживала сейчас, как бы отрекаясь от нее, как бы предавая ее, было очень ярким.

После свадебного обеда столы и стулья были отодвинуты, чтобы можно было танцевать. Лаура привезла из Парижа уйму пластинок. Начались танцы. Бал открывали Ален и Франсуаза; Лаура танцевала со свидетелем жениха, который с трудом приспосабливался к современным ритмам, а Леа — с Жаном Лефевром. Молодые люди танцевали молча. Было тепло. Спустилась ночь. Леа предложила своему другу выйти на террасу. Сидя на железной скамье, они смотрели на небо, усыпанное звездами.

— Ой, падающая звезда! — воскликнула Леа. — Надо загадать желание. Ну, давай — загадывай!

— Зачем? У меня есть только одно желание, которое никогда не исполнится.

Леа взглянула на него, она знала, о чем он думает, но ничего не могла для него сделать. Она ласково положила свою руку поверх его руки.

— Очень скоро ты встретишь женщину, созданную для тебя, и она полюбит тебя, полюбит виноградники и подарит тебе много маленьких Лефевров.

Он в раздражении отдернул руку.

— Я ее уже встретил.

— Как я счастлива, — радостно отозвалась она. — Почему же ты мне ничего не сказал?

— Не смейся надо мной, ты прекрасно знаешь, что речь идет о тебе.

— Я думала…

— Что ты думала? Ты же знаешь, я всегда был в тебя влюблен. Рауль тоже любил тебя, это даже стало предметом твоих шуток. Мало ты нас изводила, кокетничая с нами, а мы, несчастные глупцы, шли у тебя на поводу?..

— Но ведь это все ушло вместе с нашим детством!

— Для тебя, возможно. Но не для нас. Мы оба хотели жениться на тебе.

— Но один из вас был бы несчастлив!

— Конечно. Ты же не могла выйти замуж за нас обоих.

Воспоминание о той далекой ночи, которую они провели втроем, одновременно пришло им на ум. Смутившись, они замолчали. К счастью, в этот момент появилась Лаура со своим кавалером.

— Я не думала, что вы здесь, — сказала она, усаживаясь рядом с Жаном. — Какая потрясающая ночь: настоящая брачная ночь.

Она тоже смолкла на какое-то мгновение, созерцая небо, а затем спросила у Леа:

— Ты не передумала ехать со мной в Париж?

— Да, если тетя Альбертина будет хорошо себя чувствовать.

— Как, ты едешь в Париж и ничего мне об этом не говоришь? — вмешался Жан.

— Я еще не решила окончательно.

— Ты жить не можешь без Тавернье, так ведь?

— Тебя это не касается, я еду куда хочу.

— Перестаньте ссориться, — сказала Лаура. — Это я попросила Леа поехать со мной на несколько дней в Париж до начала сбора винограда. Она имеет право немного отдохнуть.

Жан тяжело поднялся.

— Разумеется, она имеет на это право, — сказал он, удаляясь.

— Бедный Жан, ты слишком сурова с ним, — сказала Лаура.

— Но это же не нарочно. Я очень нежно к нему отношусь, но не моя вина, что он в меня влюблен.

— Ты никогда не говорила ему правду относительно Франсуа?

— Нет, но ведь это всем известно, он не может быть в неведении.

— Было бы лучше, если бы ты ему сама это сказала.

— Не хватало еще, чтобы ты читала мне мораль. Кажется, я тебе слова не сказала по поводу твоего образа жизни в Париже, не так ли?

— Да, действительно. Поговорим о чем-нибудь другом. Когда вы поженитесь с Франсуа?

— Нет, это уже просто какая-то мания! Тетя Альбертина, Франсуаза, Руфь, а теперь и ты — все говорят со мной о замужестве. Я ничего не могу на это сказать. Когда-нибудь, возможно, эго и произойдет, нам некуда торопиться.

— А если ты забеременеешь?

— Тогда и посмотрим. Это, между прочим, и с тобой может случиться.

— Только этого мне недоставало. Не забывай: у меня нет Тавернье под рукой на этот случай.

— Я за тебя спокойна. Ты такая проныра, что непременно найдешь себе какого-нибудь славного простофилю.

Лаура пожала плечами и сменила тему:

— Как бы ты отнеслась к тому, чтобы уехать через два дня? Ты уже говорила с тетей Альбертиной?

— Да. Только что, правда, весьма неопределенно. Она как-то странно мне улыбнулась и сказала: «Веселись там хорошенько, девочка моя». Как ты думаешь, ей лучше?

— Ты же сама ее видела: выглядит она лучше, несмотря на худобу. К тому же она так долго пробыла внизу, болтая с госпожой Лефевр и Лизой.

— Да… Но я все равно беспокоюсь. У меня такое впечатление, что она от нас что-то скрывает.

— Если бы речь шла о чем-то серьезном, врач бы нам сказал.

— Должно быть, ты права. Значит, решено: уезжаем через два дня. Я не прочь покинуть Монтийяк на некоторое время: я чувствую себя здесь, будто в заточении.

— Вот увидишь, это будет настоящий праздник. Мы будем танцевать каждую ночь.

14

Франсуа Тавернье встречал их на Аустерлицком вокзале. Увидев его, Леа бросилась ему на шею, оставив Лауру одну с чемоданами. Когда же, наконец, они разжали объятия, то невольно рассмеялись, увидев, как разъяренная Лаура тащит за собой тяжеленные чемоданы.

— Вместо того, чтобы глупо смеяться, вы бы мне лучше помогли. Потом будете обниматься, у вас еще будет для этого достаточно времени.

Франсуа позвал носильщика, который водрузил вещи на плечи и проводил их до самой машины.

— Я рада, что приехала сюда, — сказала Леа, когда они проходили мимо собора Парижской богоматери.

— Я заказал столик в старом кафе «Друг Луи», мы пойдем туда сегодня вечером. Там готовят лучший паштет из гусиной печенки во всем Париже. Я несколько раз бывал там во время войны. Это был один из ресторанов, где обслуживали за деньги. После освобождения у хозяина были неприятности, но мастерства он не утратил. Лаура, вы, разумеется, тоже приходите, и еще… я пригласил Даниэля.

— С большим удовольствием, — пробормотала Лаура, густо покраснев.

Леа и Франсуа понимающе переглянулись.

Множество народу толпилось на набережных. Люди медленно прогуливались, всех будто разморило в этот теплый день конца лета. То там, то здесь уже проглядывали пожелтевшие листья. Они остановились на улице Грегуар-де-Тур.

— Вас не огорчит, если я украду у вас Леа в первый же день?

— Конечно, меня это огорчит, но я понимаю влюбленных. Когда же вы мне ее вернете?

— Это мы скоро узнаем. Будьте готовы к девяти часам, я за вами заеду. Давайте, я отнесу ваши чемоданы.

В машине Леа закурила. Отчего у нее так сильно билось сердце? Должно быть, от мысли, что через несколько минут она останется с ним наедине. Она закрыла глаза, затрепетав в предвкушении удовольствия, но, почувствовав чудное благоухание, открыла их. Франсуа положил ей на колени букет роз. При этом цветочница понимающе улыбнулась ему из-за своей тележки.

— Спасибо. Куда ты меня везешь?

— Это сюрприз.

Они поехали по улице Жакоб.

— Мы сейчас будем проезжать мимо дома моих тетушек. Но почему ты здесь останавливаешься?

— Потому что мы приехали.

— Но…

— Я купил эту квартиру.

— Неужели, Франсуа?! — сказала она в волнении и бросилась ему на шею.

— Ты довольна?

— Что за вопрос! Я вне себя от радости.

Леа быстро переходила из одной комнаты в другую, восхищаясь всем, что попадалось ей на глаза.

— Как все красиво! Та же самая квартира, а я ничего здесь не узнаю. Тут так светло, комнаты кажутся мне более просторными.

— Так и должно быть, просто пока еще очень мало мебели. Я рассчитываю, что ты примешь участие в обустройстве.

— С удовольствием, это будет так забавно.

— Ты уже была в своей комнате?

— Я не знаю, какую ты имеешь в виду.

— Пойдем посмотрим.

Он толкнул дверь.

— О!

Заходящее солнце освещало комнату, выдержанную в золотисто-белых тонах и обставленную восхитительной мебелью светлого дерева в стиле Карла X. Голубой палас с крупными розами почти полностью закрывал пол. Огромная кровать ослепительной белизны довершала картину.

— Как тебе это удалось? Я всегда мечтала иметь такую спальню, — сказала она, бросившись на кровать.

— Я знаю твои вкусы, вот и все.

Он лег рядом с ней и, даже не успев раздеться, сжал ее в своих объятиях.

Когда они прибыли в кафе «Друг Луи», их там уже ждал Даниэль Зедерман. Лаура, одетая слитком элегантно для такого заведения, подошла к его столику, ослепительно улыбаясь. Даниэль вежливо привстал.

— Я очень рада вновь видеть вас.

— Я тоже, — сказал он, бросив взгляд на Леа.

Они сели за столик. Леа озиралась вокруг с недовольным видом.

— Тебе здесь не нравится? — спросил Франсуа.

— Не слишком. Ты говоришь, это модное заведение? По-моему, оно никуда не годится, и свет ужасный. Ты уверен, что здесь хорошо?

— Очень хорошо. Гарсон!..

К ним подошел официант в широком белом фартуке.

— Месье?

— У вас по-прежнему есть мерсо[11]?

— Да, месье.

— Дайте нам поскорее одну бутылку.

— Хорошо, месье.

— Вот увидите, я лично никогда не пил ничего лучше. Посмотри меню.

Четыре человека, сидевшие за соседним столиком, о чем-то негромко говорили, поглядывая в их сторону. Элегантная брюнетка поднялась и подошла к ним.

— Месье Тавернье!

— Мадам Окампо!

Отодвинув стул, Франсуа поднялся.

— Какое удовольствие, мадам, видеть вас в Париже!

— Я здесь всего на несколько дней, а затем еду в Лондон.

— Я узнал, что вы получили орден Почетного легиона. Примите мои искренние поздравления.

— Спасибо… А вы не та девушка, с которой я встречалась в Нюрнберге? Я очень рада снова вас видеть. Вы — подруга месье Тавернье?

— Да. Добрый вечер, мадам, разрешите представить вам мою сестру Лауру и нашего друга месье Зедермана.

— Добрый вечер, мадемуазель, добрый вечер, месье. Я остановилась в отеле «Ритц», приходите ко мне вдвоем, я бы с удовольствием поболтала с вами перед отъездом.

Виктория Окампо вернулась за свой столик.

— Где ты с ней познакомился? — спросила Леа.

— В Буэнос-Айресе. Эта женщина имеет там вес. Она может нам быть очень полезна, — добавил Тавернье, обернувшись к Даниэлю.

Мерсо им бережно подал сам хозяин.

— Вы непременно закажете еще, это лучшее вино.

— М-да… оно ничем не хуже того, что я пил в сорок третьем.

Хозяин нахмурился и вернулся к плите.

— Кажется, он не слишком доволен, — сказала Лаура.

— Иногда не мешает освежить кое-кому память.

— Опять вы об этом! Нельзя ли подумать о чем-нибудь другом? Вы один из очень немногих, кто еще вспоминает об этом. Все смеются над коллаборационистами, над участниками Сопротивления. Поймите, с этим покончено, людям все это надоело, они думают только о том, как забыть о прошлом, где взять деньги, чтобы нормально есть, хорошо одеваться, чтобы жить, наконец! Война кончилась, и я хочу развлекаться. Не хочу, чтобы со мной говорили о мести, о казни, о…

— Вы правы, моя маленькая Лаура, забудем об этом… на сегодняшний вечер.

Они не спеша пили вино, за столиком воцарилось неловкое молчание. «Она права, — думала Леа, — к чему возвращаться в прошлое? Невозможно сделать так, чтобы всего этого как бы не было». В большинстве люди стремились это забыть, и лишь горстка одержимых хотела бы, чтобы память об ужасах нацизма жила. Леа разрывалась между теми и другими.

Когда подали кофе, Тавернье сказал:

— Сейчас мы зайдем в русский ресторан за Сарой и Самюэлем. Вы любите цыганскую музыку?

Полуприкрыв глаза, Сара слушала грустную скрипичную музыку. Музыканты «Шехерезады» в ярких блузах стояли вокруг стола. Немного опьянев, Леа пребывала в благостном расположении духа. Лаура пожирала Даниэля глазами. Тот же нервно курил сигарету за сигаретой. Самюэль и Франсуа были задумчивы.

— Здесь очень красиво, — сказала Лаура. — А не пойти ли нам в погребок на Сен-Жермен-де-Пре?

— Да-да, пойдемте, — поддержала ее Леа, — я там никогда не была.

Они вышли из ресторанчика около двух часов ночи.

К ним приближалась машина с потушенными фарами. Внезапно раздались выстрелы… крики… Сара упала на землю. Машина на большой скорости повернула к площади Европы… Все казалось нереальным… Самюэль склонился над молодой женщиной… вверху ее белое платье было залито кровью… Она открыла глаза. Франсуа тоже склонился над ней и окликнул растерявшегося швейцара, который стоял, размахивая руками.

— Быстрее, позовите же врача!

Вскоре послышалась полицейская сирена. Расталкивая зевак, к ним подошел мужчина без пиджака с медицинской сумкой в руке. Он опустился на колени и осмотрел раненую.

— У нее прострелено плечо, — сказал он полицейскому в штатском. — Необходимо произвести более тщательный осмотр, но, похоже, рана не слишком опасна. Этой даме повезло.

— Хотелось бы вам верить, доктор, — успела сказать Сара прежде, чем потеряла сознание.

Леа и Лаура плакали, прижавшись друг к другу.

— Вы теперь убедились, что не для всех это закончилось, — сухо сказал Даниэль, обращаясь к Лауре.

Сару положили на носилки и отнесли в полицейский фургон. Самюэль и Даниэль тоже сели в машину.

Рассказав комиссару о том, что произошло на их глазах, Франсуа, Лаура и Леа вернулись к своей машине. Они молча доехали до улицы Грегуар-де-Тур.

— Будет лучше, если вы проведете эту ночь вместе. Я еду в больницу и вернусь, как только смогу. Пока меня не будет, никому не открывайте.

Франсуа Тавернье вернулся лишь среди дня, небритый и осунувшийся.

— Сара вне опасности. Других ранений у нее нет, только рана в плече. Через два-три дня она сможет выписаться из больницы.

— Что говорят полицейские?

— Они не могут сказать ничего определенного. Вы не забыли, что во второй половине дня вы должны быть на набережной Орфевр?

— Нет, не забыли, — сказала Лаура. — Кто мог ненавидеть Сару до такой степени, чтобы попытаться убить ее? Что вы думаете по этому поводу? У вас есть какие-нибудь предположения?

— Ни малейшего. Наверное, это какая-то ошибка.

— Но Франсуа…

— Да, Леа, ошибка.

— Почему же ты нам велел никому не открывать?

— Это мера предосторожности. Я должен идти: мне еще нужно попасть на вокзал д'Орсэ. До скорой встречи.

Нет, она не знала, были ли у Сары враги; нет, она не видела, кто стрелял, и не запомнила номера автомобиля; нет, никого подозрительного она не заметила, нет… Леа совсем не нравился этот допрос. Случившееся глубоко потрясло Лауру: она чувствовала, что весь ее маленький мир пошатнулся. Она была так напугана, что инспектор сжалился над ней и сократил допрос. Когда они вышли из Дворца правосудия, она рассталась с сестрой, сославшись на важную встречу.

Леа перешла на другой берег Сены и поднялась по бульвару Сен-Мишель. Молодые люди оборачивались ей вслед, восхищенно присвистывая. Она улыбалась в ответ, чувствуя себя неотразимой в небесно-голубом костюме, который ей одолжила Лаура. На бульваре царило возбуждение начала учебного года: мальчики и девочки прогуливались, нагруженные книгами. Около Люксембургского вокзала десятка два зевак окружили двух уличных певцов, хором повторяя за ними припев песни Эдит Пиаф. У женщины был очень красивый голос. Леа остановилась. Допев песню, певица под аплодисменты принялась собирать пожертвования.

— Пятьдесят сантимов — слова и музыка. Кто хочет купить у меня песни малышки Пиаф, принесшие ей такой успех?.. Спасибо, мадемуазель.

Леа быстро прошла по улице Гей-Люссака и вышла на улицу Сен-Жак. Вышедшие из Валь-де-Грас мужчины в военной форме обратились к ней с утонченной шуткой. Проходя по узкому тротуару, она вплотную прижалась к воротам, пропуская молодую мать с большой детской коляской. Чья-то рука схватила ее, подталкивая ко входу, и прижала к стене, в то время как другая рука зажала ей рот. Тяжелая дверь закрылась за ней. У своего лица она чувствовала чье-то прерывистое дыхание.

— Не двигайся и не кричи… я тебе ничего не сделаю, только передам одно поручение… Ты ведь пойдешь в больницу навестить свою подругу-еврейку?.. Скажи ей, чтобы она не дергалась… Промахнулись вчера — не промахнемся завтра… Мы — везде… и будем убивать каждого, кто станет у нас на пути…

— Я не понимаю, — только и смогла проговорить Леа.

— Тем лучше для тебя. Если бы ты понимала, тебя бы уже не было в живых… Эта еврейка — неподходящая компания для такой красивой девушки, как ты… Поняла, что тебе поручили?.. Я отпущу тебя: главное — не кричи, а не то мне придется тебя прикончить. Чертовски было бы обидно… Ладно, беги навести эту шлюху.

Мужчина грубо оттолкнул ее, вышел и не спеша открыл дверь. Дрожащая, разом ослабевшая, Леа заплакала. Она пришла в себя, лишь услышав шаги на лестнице.

— Ты что-нибудь потеряла? — спросил ее мальчик одного возраста с Шарлем.

— Нет, спасибо.

— Тогда почему ты плачешь? Ты не ушиблась?

Она вымученно улыбнулась:

— Все в порядке. Ты очень хороший мальчик.

Выйдя из темного вестибюля, Леа невольно зажмурилась от еще яркого послеполуденного солнца. Она бежала, расталкивая прохожих, которые осыпали ее проклятиями. Так же бегом она пересекла бульвар Пон-Рояль. Машины сигналили. С трудом переводя дух, она пришла в больницу. Ей указали корпус, где лежала Сара. Монахиня проводила ее до комнаты, где помещалась раненая. У двери дежурил полицейский. Он попросил у Леа документы.

— Не утомляйте ее, не задерживайтесь надолго, — сказала монахиня, открывая дверь.

В комнате царил полумрак. Штора из белого полотна слегка колыхалась от дуновения ветра, проникавшего через приоткрытое решетчатое окно. Сара, казалось, спала на высокой металлической кровати. Плечо ее было перевязано. В волнении Леа склонилась над ней. Открыв свои чудесные зеленые глаза, Сара посмотрела на подругу, и легкая улыбка тронула ее черты, отчего она стала еще красивее. Эта улыбка погасла, когда она увидела следы слез на лице Леа.

— Ты из-за меня расстроилась?.. Я себя чувствую очень хорошо… через пару дней я смогу ходить. Ты успокоилась?.. Но что это с тобой?.. Почему ты плачешь?.. Что-нибудь случилось?..

Глотая слезы, Леа все же смогла рассказать, что с ней только что произошло, и передала слова напавшего на нее человека.

Сара выпрямилась, у нее вырвался стон.

— Зря я сейчас все рассказала, не дождавшись твоего выздоровления.

— Это не страшно. Значит, они перешли в наступление. Я не думала, что они осмелятся на это во Франции. Надо полагать, у них здесь есть сообщники, о которых мы не подозревали, или они почувствовали, что мы вот-вот добьемся своей цели. Самюэль получил подтверждение, что две женщины, которых я ищу, находятся в Париже, они чуть было не уехали в Аргентину вместе с другими преступниками. Ты должна мне помочь…

— Но, Сара, разве ты не поняла: если ты не остановишься, они убьют тебя!

— Они уже меня убили. Я больше не боюсь их. Хочешь ты этого или нет, но ты — одна из нас. У тебя нет выбора: сейчас они знают все о тебе и твоей семье. Если ты хочешь жить так же спокойно, как раньше, ты должна помочь нам их уничтожить.

— Ты с ума сошла! Времена подполья кончились!..

— Вовсе нет. Для них, как и для нас, скрытая война продолжается.

— Это я уже успела понять. Почему бы тебе не сообщить полиции все, что ты знаешь об их деятельности во Франции?

— Потому что меня не захотят выслушать. Сказать французам, всему миру о том, что нацисты все еще находятся среди нас, что гадина не только не умерла, но всегда готова к нападению, что во всех странах у них есть друзья, жаждущие им помочь, что у них есть свои люди в правительственных кругах, в газетах, на заводах и фабриках, в литературной среде… Сказав все это, в лучшем случае удостоишься недоверчивой усмешки, а в худшем — столкнешься с сочувствующими им и их делу. Нет, я не могу говорить об этом с полицией. Там меня, безусловно, выслушают, но попросят молчать об этом.

— Я не понимаю.

— Дело в том, что для них это не откровение. Они помогают некоторым нацистам бежать в обмен на информацию.

— Я не верю тебе.

— У меня нет доказательств относительно Франции, но американцы, в частности, пользуются услугами многих из них. Что же мешает французам последовать их примеру?

— Хотя бы то, что они французы!

Лицо Сары делалось все более жестким по мере того, как она говорила. В ответ на реплику Леа она недобро рассмеялась.

— Не думала я, что, пережив все, что тебе довелось пережить, столкнувшись с предательством, с коллаборационизмом, в том числе и в твоей семье, ты все еще такая наивная!

Сраженная этим доводом, Леа склонила голову. Да, даже французы…

Вошла монахиня.

— Мадам Тавернье, необходимо, чтобы ваша подруга вас оставила. Вам нужен покой.

— Спасибо, сестра, она уже уходит.

Леа охватила дрожь. Она недоверчиво посмотрела, как за женщиной в белом закрылась дверь, и опустила глаза, не смея встретиться взглядом с Сарой. В ней еще жила слабая надежда. Придя в больницу, она спросила мадам Мюльштейн…

— Я вижу, Франсуа тебе ничего не сказал. Мы поженились по возвращении, из Монтийяка. Но это всего лишь необходимая формальность. Это ничего не изменит в ваших отношениях. Я не ревнива.

«Но я-то ревнива», — подумала Леа, готовая разрыдаться.

— Надо, чтобы ты как можно скорее увиделась с Франсуа, — продолжала Сара. Она, казалось, не замечала, как побледнела Леа. — Если ты его не застанешь, набери номер: Дантон 26–27. Ты запомнила?.. Главное — ничего не записывай. Когда тебе ответят, скажи, что мадам Гюго ждет месье Сент-Бёва в назначенное время. В девять часов вечера ты должна быть на Сент-Андре-дез-Ар. Ты знаешь, где это?

Леа кивнула.

— Обрати внимание на то, чтобы за тобой не было слежки. Оденься во что-нибудь темное. Ты слишком бросаешься в глаза в этом голубом костюме. С тобой встретится кто-нибудь из наших. Ты мне говорила, что заметила у напавшего на тебя человека акцент… и почувствовала на своей шее прикосновение его усов… Это может облегчить поиски. К тебе должны подойти со словами: «Вы не видели Виктора?» Ты ответишь: «Я собираюсь встретиться с ним сегодня вечером». Ты все поняла? Повтори.

Леа монотонно повторила.

— Хорошо. Приходи ко мне завтра. Я должна быть в курсе.

В коридоре Леа столкнулась с Даниэлем.

— Как она себя чувствует? Почему вы молчите?.. Что с вами? Вы очень бледны.

Поддерживаемая молодым человеком, она села на стул. Ноги были ватными, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

— Все нормально, ничего страшного: просто я не выношу запаха эфира.

— Вы меня напугали… Как себя чувствует Сара?

— Лучше, гораздо лучше.

— Хотите, я провожу вас?

— Нет, сейчас это пройдет, спасибо.

У Леа было одно желание: бежать из этой больницы и прийти в себя, чтобы все обдумать. Она быстро рассталась с Даниэлем.

На площади Обсерватории она вскочила на подножку автобуса, когда он уже тронулся. Контролер схватил ее за руку и накинул ремень безопасности.

— Очень опасно, мадемуазель, прыгать на ходу.

— Этот автобус идет до площади Сен-Мишель?

— Да, мадемуазель, два билета, пожалуйста.

Леа протянула деньги и оперлась на деревянные перила. Ее волосы развевались на ветру. Автобус шел с большой скоростью.

Придя на улицу Грегуар-де-Тур, она открыла дверь ключом, который ей дала сестра. В квартире никого не было. Она трижды позвонила на Университетскую улицу. Никто не подошел к телефону. Франсуа тоже не появлялся. Зато, когда она набрала номер, данный ей Сарой, ответил мужской голос.

15

— Вы не видели Виктора?

Хотя Леа и была начеку, она вздрогнула. Перед ней стоял незнакомец с великолепными рыжими усами, ожидая ее ответа.

— Я собираюсь встретиться с ним сегодня вечером.

— Хорошо, пойдемте.

Пройдя по переулку, они вышли на бульвар Сен-Жермен и зашли в большое кафе. Он провел ее вглубь, подальше от посетителей.

— Что вы будете пить?

— Не знаю, то же, что и вы.

— Гарсон, два стакана хорошо охлажденной водки.

Пока официант не вернулся, они не проронили ни слова.

— Выпейте, похоже, вам это необходимо.

Прикрыв глаза, она выпила… Ей вспомнились дни и вечера, проведенные с советскими солдатами в Германии в поисках перемещенных лиц и сирот, неизменная водка и песни: такие красивые и грустные… Благодаря этим людям с Востока она узнала, что такое безудержное веселье и черная тоска. Они стояли у нее перед глазами, погруженные в воспоминания о родной стране, о любимых женщинах… Сколько нежности, сколько деликатности было в этих мужланах! Как старались они хоть немного скрасить ей неуютную обстановку: отдавали свои одеяла, угощали чаем, делились черным хлебом… Ей так не хватало сегодня той атмосферы товарищества, заботы, делавшей жизнь среди руин менее трудной. Сожалея о том времени, Леа вздохнула.

— Вас не слишком затруднит, мадемуазель, вернуться на землю? — прервал ее человек с усами.

— Я думала о русских солдатах. Они были моими друзьями.

Он странно посмотрел на нее и подумал: «Еще одна сумасшедшая».

— Нам нельзя долго оставаться вместе. Если Сара дала вам этот номер телефона, значит, ей надо что-то нам сообщить.

Она не смогла удержаться от шутки:

— Как вы догадались?

Вероятно, он не обладал чувством юмора. Однако ее легкая улыбка не ускользнула от него, и он раздраженно нахмурился. Нимало не смутившись, Леа продолжала, рассказав ему все, что произошло на улице Сен-Жак.

— Вы не могли бы точнее описать его приметы?

— Нет, я ничего не запомнила, кроме усов, акцента и еще того, что он был немного выше меня ростом. Ах да, он был в кожаной куртке, возможно, даже на меху…

— В такую погоду?

— Да, я даже успела об этом подумать, пока он держал меня.

— Как вам показалось: это был молодой человек?

— Трудно сказать… Думаю, да.

— Ладно. Мы с этим разберемся. Вы увидитесь завтра с Сарой?

— Да, — неохотно сказала она.

— Передайте ей, что мы выследили дичь и сможем начать охоту раньше, чем предполагалось. Она поймет.

— О да, я тоже понимаю… Прямо как в игре скаутов. Как будто бы мы герои романа из серии «По следу», вы не читали? Очень жаль, там столько приключений…

— Мадемуазель, речь идет не о приключенческом романе.

— Я прекрасно это знаю, и мне жаль.

Как она его раздражала!.. Что только в ней нашел Тавернье?.. Да, пожалуй, она красива, но по сравнению с Сарой…

— Будьте все же осторожнее: люди, с которыми нам приходится иметь дело, вовсе не герои романа, вы могли вчера в этом убедиться. Выходите первой… До свидания.

Оказавшись на улице, Леа задумалась, куда ей направиться. У нее не было желания идти ни на Университетскую улицу, ни на улицу Грегуар-де-Тур. Она машинально пошла в направлении «Театр франсез». На улице Одеон она остановилась перед освещенной витриной книжного магазина. Внутри несколько человек оживленно беседовали. Красивая брюнетка с зачесанными наверх волосами стояла немного в стороне, слушая взъерошенного человека, который говорил, нервно жестикулируя и не вынимая окурка изо рта. Это был Андре Мальро. Она вспомнила, что Рафаэль Маль давал ей читать «Условия человеческого существования». Мужчина с очень некрасивым лицом, в очках с черепаховой оправой и с трубкой во рту внимательно его слушал. Маленькая толстушка в старом сером платье, с волосами, туго стянутыми в узел, приводила в порядок книги. А этот лысый мужчина в красном шейном платке: это же Андре Жид!.. Вопреки мнению бордоских буржуа, дядя Адриан любил его сочинения. Они встречались в Париже и обменялись несколькими письмами. Это было предметом особой гордости доминиканца. Женщина с короткой стрижкой, одетая по-мальчишески, и еще одна, лица которой не видно… А вот и Виктория Окампо, беседующая с Франсуа Тавернье. Нет, Леа совсем не хотела сейчас его видеть. В этот момент она встретилась взглядом с аргентинкой, и та указала на нее своему собеседнику. Раньше, чем Леа успела отреагировать, он выбежал к ней и схватил за руку.

— Где ты бродишь? Я себе места не находил от беспокойства!..

— Оставь меня!

— Сара мне все рассказала. Будет лучше, если ты вернешься в Монтийяк.

— Я вернусь, если сочту это нужным. Ты не вправе мне приказывать.

— Я тебе не приказываю, а настоятельно советую.

— Прибереги свои советы…

— Мадемуазель Дельмас, мы встретились раньше, чем предполагалось.

— Добрый вечер, мадам.

— Входите, я представлю вас моим друзьям.

Не смея отказаться, Леа вошла в книжный магазин.

— Адриенна, разрешите вам представить мою юную приятельницу Леа Дельмас. Леа, это Адриенна Моннье и Сильвия Бич — владелицы магазина, госпожа Симона де Бовуар и господин Жан-Поль Сартр. Господа Андре Жид и Андре Мальро… Жизель Френд, она была со мной в Аргентине, а сейчас проездом в Париже, — сказала Виктория Окампо.

Поприветствовав ее, Сартр и Мальро продолжили беседу, а Андре Жид откланялся.

— Пойдем, — тихо сказал Франсуа.

Они ушли, пообещав Виктории Окампо прийти завтра к ней на чашку чая.

— Ты ужинала?

Леа отрицательно покачала головой.

— Тебе надо поесть, пойдем, — сказал он, взяв ее за руку.

Они молча дошли до Сен-Жермен-де-Пре и вошли в пивную «Лип».

Их встретил сын хозяина Роже Каз.

— Добрый вечер, месье Тавернье. Вы сядете за тот же столик, что и вчера?

Он усадил их рядом с кассой. Метрдотель принес меню.

— Вам подать аперитив?

Не спросив Леа, Франсуа заказал:

— Два бокала шампанского, пожалуйста.

За соседним столиком ужинали Жан Кокто и Мари Белл. Немного поодаль сидели Жорж Бидо и Морис Шуман. Леа узнала их. Они кивнули молодым людям.

— Ну а теперь рассказывай.

Леа выпила немного шампанского.

— Мне нечего тебе рассказать. Твоя жена тебе уже обо всем сообщила.

— Прекрати, пожалуйста, нам не следует разговаривать в таком тоне. Я говорил тебе, что мы собирались пожениться. Теперь это произошло, вот и все.

— Вот и все! — вскричала Леа так громко, что все присутствующие обернулись в ее сторону. — Это уж слишком, — продолжала она, понизив голос. — Я думала, что ты откажешься от этого безумного проекта. Обо мне ты подумал?

— Дорогая моя, я только о тебе и думаю. Позже я разведусь и женюсь на тебе…

— Конечно, ты уверен, что я буду покорно ждать, когда ты решишь развестись! Но ты не единственный мужчина на Земле!

— Да, это так, но я единственный мужчина, которого ты любишь.

Да, дерзости ему не занимать!.. Однако он говорил правду: она действительно любила его, этого негодяя, и мысль о том, что его может интересовать другая женщина, причиняла ей боль…

— Между, мной и Сарой ничего нет, и никогда не будет. Но я должен защитить ее и помочь ей…

— А меня ты сегодня защитил?

С какой болью он на нее при этом посмотрел!

— Я отдал бы все, чтобы к тебе это не имело бы отношения…

— Ты немного опоздал. Поскольку я тебя не застала, мне пришлось встретиться с другом Сары.

— С пышными рыжими усами?

— Да, он мне сказал, что охота может начаться раньше, чем предполагалось…

— А, он так сказал… — произнес он, задумавшись.

— Это значит, что они нашли тех ужасных женщин, о которых мне говорила Сара?

— Я об этом ничего не знаю. Может быть.

— Если они их поймают, что они с ними сделают?

— Нетрудно догадаться.

Все это напоминало плохой роман: эта беседа в парижской пивной, ярко освещенной, где было много политиков, кинозвезд, писателей, красивых женщин… Леа казалось, что она видела какой-то бессмысленный сон: сидевший напротив нее мужчина, которого она любила и который любил ее, женился на другой; та же не думала ни о чем, кроме своей мести, у нее были какие-то сомнительные друзья, в нее стреляли на улице; она сообщила Леа некий секретный код. При этом самой Леа угрожал некто с усами, напавший на нее прямо на улице. Все это было настолько дико, что она расхохоталась.

Определенно эта девчонка не переставала удивлять Франсуа Тавернье. Он нашел ее подавленной, молчаливой, агрессивной, язвительной — и вот теперь она смеялась. Какая все же непредсказуемая девушка! С ней не соскучишься. В то же время за этим смехом он чувствовал ее смятение, страх, печаль и укорял себя за то, что был всему этому причиной. «Я должен был защитить ее, сделать счастливой. Вместо этого я помимо воли вовлекаю ее в опаснейшую игру, и она рискует жизнью. Какой же я мерзавец после этого!» Он чувствовал себя очень старым и безмерно усталым… Его охватило желание бежать с ней в первую попавшуюся страну, оставить Сару с ее гибельными проектами, пост при правительстве, имущество… Уехать с ней подальше от опасностей, которые их окружали, увидеть, как она будет наслаждаться жизнью, любить ее, иметь с ней детей…

— Тавернье, наконец-то я вас нашел! — воскликнул Самюэль Зедерман, подойдя к их столику. — Я обошел все бистро в округе, прежде чем нашел вас. Поторапливайтесь, вы Должны пойти на площадь Вогезов… Не стоит брать с собой мадемуазель.

Они быстро закончили ужин, не проронив при этом ни слова.

Франсуа проводил ее на улицу Грегуар-де-Тур. Лаура так и не возвращалась.

16

Леа никак не удавалось уснуть. Часы на одной из ближайших церквей пробили полночь. Она встала, порылась в гардеробе сестры. Чуть позже она ушла с улицы Грегуар-де-Тур, надев длинную черную юбку и облегающий пуловер того же цвета. Волосы она собрала в конский хвост. По плохо освещенным улицам Леа направилась на улицу Дофин, разыскивая погребок «Ле Табу», о котором говорила Лаура.

На пересечении улиц Кристин и Дофин она увидела компанию молодых людей, которые болтали и курили, облокотившись на странную машину с откидным верхом и черными с желтым шашечками. Подойдя к одному из них, Леа спросила:

— Вы не знаете, где находится «Ле Табу»?

— О, да это, пожалуй, самая миленькая служащая налогового управления из всех, кого я здесь видел. Что ты об этом думаешь, Тутун?

Очень молоденькая девушка с большим носом и длинными темными волосами, в обтягивающих вельветовых брюках и пуловере, связанном крупной резинкой, посмотрела на Леа сверху вниз.

— Угу, ничего. А ты, Анн-Мари, как ты ее находишь?

— Симпатичная, — ответила тоненькая рыжеволосая девушка.

Леа уже начала выходить из себя от того, что ее так бесцеремонно разглядывали.

— Я ищу «Ле Табу».

— Он перед вами, мадемуазель.

Так вот он какой, этот модный погребок, о котором Лаура, будучи в Монтийяке, прожужжала ей все уши!

— Похоже, вы удивлены? — обратился к ней нескладный парень в фуражке, обшитой галуном. — Вас удивляет жалкий вид этого заведения? Что поделаешь, моя дорогая, оно вполне в духе нашей эпохи: грязное и прогнившее, здесь встречаются неприкаянные, богатые и бедные, все вперемешку, приверженцы коммунистических идеалов, экзистенциалисты…

— Кто-кто?

— О Боже! Так вы зайдете или намеренно смеетесь надо мной?.. Ну конечно, вы хотите меня провести, я понял… Вы так одеты… О, извините меня, я не представился: Франсуа де Ларошфуко, швейцар, к вашим услугам. Фредерик, иди сюда… Ты только посмотри на это чудо, что снизошло на нас в поисках «Ле Табу»… Разве не наделена она всем необходимым для того, чтобы быть принятой в этот храм, часто посещаемый лучшими умами нашего времени?..

Красивый парень со светлыми кавалерийскими усами подошел к ней со словами:

— Здравствуйте, мадемуазель, меня зовут Фредерик Шовело, я в некотором роде вдохновитель этого заведения. Разрешите предложить вам вина, и добро пожаловать… Тарзан, ты не припоминаешь это хорошенькое личико?

— Не уверен, — отозвался великан с татуировкой.

— Он может расплющить голову между большим и указательным пальцем, — шепотом сказал Леа Фредерик, толкнув дверь.

Спускаясь по каменной лестнице, Леа почувствовала разгоряченное дыхание. Ей казалось, что она находится внутри адского котла, кипящего и дымящегося: завывания трубы и кларнета, поднимавшиеся к сводчатым потолкам XVII века, лишь усилили это ощущение. Дым стоял столбом: не различить, что происходит в глубине погребка, хотя он был невелик — всего двенадцать на восемь метров. Сменяя друг друга, пары исступленно танцевали би-боп[12] под аплодисменты теснившихся вокруг посетителей, стоявших или сидевших.

— Что вы будете пить?

— Разведенный мятный сироп, — ответила Леа, оглядевшись вокруг.

Обманутый ее нарядом и манерой держаться, создававшими впечатление, что она здесь не впервые, к ней подошел вспотевший юноша в клетчатой рубашке и спросил:

— Вы танцуете?

— Нет, спасибо.

Молодой человек отошел, пожав плечами.

«Любопытное заведение, — отметила Леа, — и необычная музыка».

— Лаура!

Она вдруг заметила свою сестру, одетую в тот самый голубой костюм, в котором вчера была она сама. Леа с трудом пробралась к столику, где сидела Лаура в компании пяти или шести молодых людей. Среди них был Франк. Он-то и увидел ее первым.

— Леа, ты молодец, что пришла сюда.

— Я не могла уснуть и беспокоилась за Лауру.

— Она рассказала мне о том, что случилось вчера… Как чувствует себя твоя подруга?

— Хорошо, это оказалось не так серьезно, как мы думали.

— Что ж, тем лучше. Лаура, посмотри, кто пришел.

— Мне плевать, я не хочу ее видеть, — отозвалась Лаура, еле ворочая языком.

— Она почти так же пьяна, как ты в прошлый раз.

«Да, но по другой причине», — подумала Леа.

— А, так вы подруга Франка? — спросил Фредерик Шовело. — Тогда я удаляюсь, вы в хороших руках.

Некоторое время Леа удивленно наблюдала за акробатическими движениями танцующих, ненадолго забыв о «предательстве» Франсуа и о попытке убить Сару. Ее ноги машинально двигались в такт музыке.

— Грязный еврей. Вечно из-за евреев случаются неприятности.

Несмотря на шум, Леа услышала то, что пьяным голосом сказала Лаура, и застыла на месте, не поверив своим ушам. Франк, мать которого была еврейкой, смотрел на свою подругу, не веря тому, что все это происходит наяву.

— Грязный…

Леа влепила ей пощечину, и только после этого та замолчала. Затем Лаура начала хныкать, как ребенок:

— Ты видел, она меня ударила!

— Помоги мне отвести ее домой.

— Что случилось? Почему она плачет? — спросила рыжеволосая девушка, стоявшая у входа.

— Отстань от нее, ты же видишь: она пьяная, — вмешалась Тутун.

Вдвоем они с трудом вытащили ее на улицу.

— Корбасьер, ты не мог бы отвезти малышку домой? — спросил Фредерик.

— Конечно, — ответил молодой человек, сидевший за рулем странной машины с шашечками.

— Не стоит. — сказала Леа. — Мы живем здесь поблизости. Франк мне поможет.

— Как хотите.

На плохо освещенной улице Франк и Леа поддерживали под руки Лауру, еле державшуюся на ногах. За ними следовали трое друзей молодого человека, распевая во весь голос.

— Заткнетесь вы, наконец?!.. Мы хотим спать!

Вслед за этим криком из окна на них вылили кувшин воды.

— Ни одного вечера не проходит, чтобы нас не облили, — сказал Франк. — В этом квартале, похоже, только о том и думают, как бы выспаться.

Холодный душ не успокоил гуляк, и они принялись петь еще громче. На перекрестке улиц Сент-Андре-дез-Ар и де Бюсси было совершенно темно. Тащить Лауру становилось все тяжелее. У Леа начиналась мигрень, и от этого испортилось настроение. В начале улицы Грегуар-де-Тур было так темно, что хоть глаз выколи. Один из юношей включил карманный фонарик, и слабый луч осветил край тротуара. Машина с потушенными фарами двинулась им навстречу. Единственным светлым пятном был голубой костюм Лауры. Внезапно водитель включил фары. Леа прикрыла глаза рукой.

— Вот здорово! По крайней мере, видно, куда наступать.

Леа выронила ключи и нагнулась, чтобы их поднять…

В этот момент прогремела пулеметная очередь, пули рикошетом отскочили от мостовой… Тело Лауры содрогнулось… Она вдруг стала еще тяжелее… настолько тяжелой… она сползла на землю, несмотря на усилия Леа ее удержать… Звук переключения скоростей… шорох шин… Дверца машины захлопнулась. Фары осветили на мгновение фасады старых домов и потухли… Машина направилась в сторону бульвара Сен-Жермен. В окнах загорался свет, люди выглядывали на улицу.

— Что это было?..

— Вы слышали?..

— Говорю тебе, что это стреляли из пулемета! Уж я-то в этом разбираюсь!

— Иди ложись, это опять эти бандиты из «Табу»!..

— На помощь! Позовите полицию!..

Сидя на корточках над водосточным желобом, Леа поддерживала голову Лауры. Та стонала.

— Все в порядке, сестричка, ничего страшного не случилось.

На голубой ткани костюма проступали темные пятна, они становились все больше и больше. Совершенно обалдевший, со следами крови на лбу, Франк уставился на неподвижное тело своей подруги, держа в дрожащей руке карманный фонарик.

— Посвети мне, — крикнула ему Леа.

Она бережно положила голову Лауры себе на колени, как это сделала бы мать. Лаура попыталась что-то сказать.

— Молчи.

Наконец послышалась полицейская сирена. Еще минуту назад улица была пустынна. Сейчас она наполнилась людьми в накинутых поверх пижам и ночных рубашек куртках и шалях. Появились стражи порядка с носилками.

— Посторонитесь… дайте пройти…

Люди расступились.

— Возвращайтесь домой… нечего глазеть…

Никто не сдвинулся с места.

Полицейский в штатском склонился над сестрами.

— Что произошло? — спросил он. — Посветите мне. Бог мой, бедная малышка! Но я же вас знаю, я брал у вас свидетельские показания по делу «Шехерезады». А вот и ваша сестра, она так боялась… Бедная малышка…

— Скорее, месье, отвезите нас в больницу.

Полицейские бережно перенесли Лауру на носилки.

Она потеряла сознание. Леа и Франк сопровождали ее.

Леа ходила взад-вперед по коридору больницы «Отель-Дье», куря сигарету за сигаретой. Вскоре пачка была пуста.

— Уже, по меньшей мере, два часа прошло, как они качали операцию… а ты сидишь тут и спокойно ждешь!

— Что ты хочешь, чтобы я делал? — огрызнулся Франк.

— Не знаю. Но делай что-нибудь… поговори со мной.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?.. Ты думаешь, это как-то связано с Сарой?

— Я ничего не знаю. Надеюсь, что нет. А не может это быть связано с вашими делами на черном рынке?

— Этого не может быть. Лаура участвовала лишь в незначительных махинациях, и, кроме того, мы никогда не имели дела с важными персонами. Может быть, это несчастный случай?

— Несчастный случай?! Пулеметная очередь в центре Парижа! Несчастный случай!.. Лучше не скажешь!.. Доктор, как она себя чувствует?

— Вы ее родственница?

— Да, я ее сестра.

— Это какое-то чудо, что она не умерла сразу же. Мы извлекли семь пуль, она потеряла много крови. Не исключено внутреннее кровотечение. Главное — она осталась жива. Сейчас она спит.

— Могу я ее видеть?

— Нет, возвращайтесь домой.

— Об этом не может быть и речи. Я хочу побыть с ней. Нужно, чтобы я была рядом, когда она проснется. Иначе она испугается.

Несмотря на усталость, врач улыбнулся.

— Я распоряжусь, чтобы вам принесли чашку теплого кофе. Правда, это лишь одно название.

— Спасибо, доктор.

— Он прав, тебе лучше пойти поспать. Нет смысла оставаться здесь вдвоем.

— Уходи, если хочешь, я остаюсь.

— Пожалуйста. Но я тоже останусь.

Выпив нечто вроде кофе, принесенного монахиней, они заснули, прислонившись друг к другу, и проспали до прихода инспектора, дежурившего ночью.

— Вы имеете представление о том, что все-таки произошло? Вчера стреляли в вашу сестру, позавчера — в вашу подругу. Это не похоже на простое совпадение.

— Действительно. Но я не знаю, в чем дело.

— Вы уверены?

Только бы не покраснеть!

— Абсолютно.

Полицейский обескураженно вздохнул.

— Когда я смогу ее видеть?

— Это от меня не зависит. Я бы тоже хотел ее видеть, чтобы задать ей несколько вопросов. Где вы были вчера?

— Я вам уже говорила: в «Ле Табу».

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Нет, было слишком темно. Я увидела машину в последний момент.

— Это была та же машина, что накануне?

— Не могу сказать точно. Кажется, это была черная машина с передним приводом.

— Черные машины с передним приводом можно найти только на рынке. Это машины преступников и политиков.

— А это не одно и то же? — простодушно поинтересовался Франк.

Инспектор передернул плечами.

Ближе к вечеру Леа разрешили повидать Лауру.

— Дорогая моя…

— Она вас не слышит, она в коме.

— Это долго продлится?

— Возможно — час, а быть может, и долгие месяцы. Точно сказать нельзя.

— Я могу побыть с ней?

— Да, если хотите. Вам поставят раскладушку.

— Спасибо, сестра.

Лежа на узкой постели, Леа не могла уснуть, как и накануне. Она встала и вышла в коридор выкурить сигарету. На стуле дремал полицейский. Увидев его, Леа вспомнила полицейского, дежурившего у палаты Сары. Она же должна была увидеться с ней сегодня… Да и Франсуа, должно быть, с ума сходит от беспокойства…

— Я же вам объяснила, месье, время посещений давно прошло. Больные спят… Я прошу вас, месье…

Маленькая монахиня семенила за Тавернье по коридору.

— Леа!

Она еле сдержалась, чтобы не броситься ему навстречу. Разбуженный полицейский схватился за пистолет.

— Месье, что вы здесь делаете?

— Мадемуазель Лаура Дельмас — моя знакомая, я хочу справиться о ее состоянии.

— Приходите завтра.

— Нет, я должен поговорить с мадемуазель, — сказал он, кивнув в сторону Леа.

— Вы знаете этого человека?

— Да.

— Идите, побеседуйте с ним в холле.

Леа хотела было отказаться, но тогда между ее возлюбленным и представителем закона неизбежно произошла бы стычка, и это соображение ее остановило.

Франсуа взял ее под руку и спросил:

— Как себя чувствует Лаура?

— Она пока не пришла в сознание, но они надеются ее спасти.

— Ты должна немедленно уехать.

— Об этом не может быть и речи, я не могу ее оставить.

— Разве ты не понимаешь, что они хотели убить тебя? Они стреляли в Лауру из-за того, что она была в этом костюме.

— В каком костюме?

— В голубом, том самом, в котором ты была накануне.

— Боже мой!..

— Теперь ты поняла?

— Но почему они хотели меня убить?

— Потому что ты близкая подруга Сары.

— Да, я ее близкая подруга, но я не имею никакого отношения к тому, что она собирается предпринять.

— Ну, этого они, положим, не знают. Мы напали на след машины и вот-вот задержим одного из убийц. Я надеюсь, что он выведет нас на главаря. Но пока ты должна исчезнуть. Они скоро поймут, что ошиблись.

— Если все так, как ты говоришь, я не могу чувствовать себя в безопасности нигде.

— Совсем не обязательно. Завтра утром Сара выйдет из больницы, и мы переправим ее в надежное место. Я говорил с министром внутренних дел, он предоставит нам телохранителей. Что ты сказала полицейским?

— Что я не поняла, что произошло.

— Правильно. Они тебе поверили?

— Думаю, что да.

— Министр ввел начальника полиции в курс дела, тот отдал приказы по инстанциям. Теперь этим занимаются спецслужбы. Если тебя снова будут допрашивать, ты должна по-прежнему утверждать, что ничего не знаешь.

— Что ты сам собираешься делать?

— На данный момент ничего особенного. Немного приду в себя. У тебя усталый вид… Не волнуйся за Лауру. Она выкарабкается.

— Надеюсь. Но мне все равно страшно. Я вспоминаю время, когда Камилла была в опасности. У меня те же ощущения. Франсуа, скажи мне, что она не умрет…

Вместо ответа Тавернье прикоснулся к ее бледной щеке. Обхватив его руками, она крепко прижалась к нему.

— Бедная моя девочка! Я так хотел оградить тебя от всего этого…

— Похоже, это тебе не слишком удалось.

— Любовь моя, прости, я люблю тебя, я так хотел бы сделать тебя счастливой…

— И это тоже тебе не слишком удалось.

— Я обещаю тебе, что когда-нибудь это будет возможно.

— Когда-нибудь!.. Это очень не скоро.

Они долго стояли, не разнимая рук. Уткнувшись в ее волосы, он прошептал:

— Ты простила меня?

Он почувствовал, как тело ее напряглось.

— Никогда в жизни, — ответила она тоже шепотом, прижимаясь к нему еще крепче.

— Я понимаю, но… не забывай, что я люблю тебя.

— Мадемуазель, мадемуазель, ваша сестра пришла в сознание! С ней сейчас дежурный врач, — выкрикнул полицейский, еле переводя дыхание.

— Спасибо, я иду к ней.

Она побежала к палате. Франсуа Тавернье последовал за ней.

Мужчина в белом халате склонился над Лаурой.

— Успокойтесь, мадемуазель, все будет хорошо. Вы Леа?

— Да.

— Она все время зовет вас. Она опасается, что вас убили.

— Лаура… дорогая моя…

— Леа, ты здесь…

— Не нужно говорить, мадемуазель, вы устанете.

— Я здесь, не бойся ничего.

— А Франк?.. А остальные?..

— Франк в коридоре.

Тавернье привел его. Лаура протянула ему руку:

— Не плачь, не то я тоже заплачу…

— Мадемуазель, не волнуйтесь. Вам нужен покой.

— А Франсуа?.. А Сара?..

— С Сарой все в порядке… Франсуа здесь.

— Привет, Лаура.

— Я рада, что вы здесь… Мне плохо!..

— Замолчи, не говори больше ничего… Я побуду здесь с тобой.

— Мне снилось, что тетя Альбертина звала меня… мне страшно… мне так страшно… Скажи, я не умру?..

— Нет, родная моя, нет, все хорошо…

— Мне очень плохо…

— Не разговаривайте, мадемуазель, или же я распоряжусь, чтобы все ушли. Я сейчас сделаю вам укол… Вам станет лучше, и вы сможете уснуть.

— Я не хочу спать…

Пока врач делал Лауре укол, Леа и Франк не отпускали ее руки. На лице ее совсем не было косметики, и от этого она выглядела как ребенок. Вскоре она уснула.

17

Успокоившись по поводу состояния своей сестры, Леа согласилась пойти немного отдохнуть на Университетскую улицу. Франсуа наполнил ванну. Медленно раздев Леа, он отнес ее в ванную комнату и, обращаясь с ней, будто нянька, искупал ее. От прикосновения его нежных рук Леа совсем успокоилась. Накинув на нее пеньюар, он положил ее на кровать и укрыл шерстяным одеялом.

— Спи, дорогая моя.

— Не оставляй меня, — сказала она сонным голосом.

— Не беспокойся, я побуду рядом с тобой.

Она уснула, сжимая его руку.

Когда она проснулась, было уже темно. Рядом никого не было.

— Франсуа! — крикнула она, приподнявшись.

Дверь приоткрылась. Луч света проник в комнату.

— Я здесь.

— Я так испугалась, что ты ушел.

— Я провел здесь весь день. Теперь мне надо уходить. Вечером с тобой побудет Даниэль.

— Есть какие-нибудь новости о Лауре?

— Звонил Франк. Она чувствует себя неплохо. Завтра ты сможешь ее навестить. До свидания, любовь моя. Не думай ни о чем.

— Легко сказать… А Сара?

— Сейчас она вне досягаемости. Не волнуйся, я вернусь поздно.

Леа снова уснула. Несколько часов спустя она внезапно проснулась.

— Франсуа, это ты? — спросила она в темноте.

— Нет, это Даниэль.

— Мне снился страшный сон.

— Именно поэтому я и вошел. Вы кричали, и я испугался, что с вами что-то случилось.

— Франсуа не возвращался?

— Нет. Я жду его. Хотите, я сварю вам кофе? На кухне есть настоящий.

— Спасибо, с удовольствием.

Леа встала, прошла в ванную, умылась и расчесала волосы.

На кухне молодые люди молча выпили кофе. Леа закурила.

— Вы знаете, где сейчас Франсуа?

— У меня об этом весьма смутное представление.

Они впервые оказались наедине и не знали, о чем говорить.

— Который сейчас час? — спросила Леа.

— Четыре утра.

Они услышали, как в замке входной двери повернулся ключ. Это пришли Франсуа Тавернье и Самюэль Зедерман. Франсуа был небрит и осунулся. Самюэль был очень бледен.

— Как все прошло?

— Нормально, — ответил Франсуа. — Мы не ошиблись. Именно те две женщины заказали убийство Сары и ранили Лауру. Они могли скрыться, но мы схватили двух их сообщников. Сейчас эти люди в руках спецслужб. Их допрашивают. Еще одного убили. Он был известен полиции: это убийца из банды с улицы Лористон, находящийся в розыске со времен освобождения.

— Но если эти две женщины еще на свободе, Сара по-прежнему в опасности, — сказал Даниэль.

— Нет, это не так. Мы уничтожили их сеть, и они остались без поддержки. Им будет сложно скрываться. Ни одна из них не говорит по-французски. Описание их примет разослано повсюду. На эту ночь вы можете остаться здесь. Когда рассветет, мы обдумаем наши дальнейшие действия. Леа, пойдем спать.

Леа заметила выражение огорчения на лице Даниэля.

«Должно быть, Франсуаза права, — подумала она, — он действительно влюблен в меня».

В спальне Франсуа, не раздеваясь, бросился на кровать.

— Иди ко мне, — сказал он.

Леа прижалась к нему. Какой же у него усталый вид! Она заметила несколько седых волосков на его голове, и это взволновало ее. Проводя прохладной рукой по его лицу, она целовала его полуприкрытые веки. Понемногу черты лица Франсуа разгладились. Они занялись любовью, неспешно, нежно. Медленно подступило наслаждение…

Сильный стук в дверь и голос Самюэля разбудили их.

— Вставайте, скоро одиннадцать.

— Уже одиннадцать! — воскликнул Франсуа, вскакивая с кровати.

Во второй половине дня Леа отправилась в больницу. По словам врача, состояние ее сестры не изменилось. Франк, не отходивший от Лауры все это время, еле стоял на ногах. Леа отправила его отдохнуть, строго наказав не возвращаться до завтрашнего дня. Он был настолько изнурен, что согласился. Ночью Лаура начала бредить, она звала свою мать, Леа, Франка и Даниэля. В полной растерянности Леа позвала дежурную медсестру. Та сказала, что ничего страшного не произошло, но, тем не менее, сделала больной укол. Остаток ночи прошел спокойно. Утром Леа проснулась от плача Лауры.

— Тетя Альбертина… Мне плохо… Я не хочу…

Леа бросилась к ее изголовью.

— Я здесь, милая моя девочка, я здесь.

Лаура металась в жару и, похоже, не узнавала ее.

— Мне плохо… мне холодно… о-о-о!..

Кровь потоком хлынула у нее изо рта. Леа закричала.

— Что происходит? Почему вы кричали? — спросил вбежавший полицейский. — О Господи!..

Он бросился в коридор.

— Помогите!.. Быстрее идите сюда, сестра.

Вошла монахиня, сопровождаемая помощницей.

— Скорее, позовите доктора и сестру Жозефину.

— Сестра, она не умрет?

— Молитесь, дитя мое.

Только одно они и могут сказать, эти церковники: «Молитесь!» Как будто бы молитва может остановить кровь, льющуюся изо рта Лауры.

— Мне страшно… Леа, мне страшно…

— Не надо, не говори ничего… Я здесь… Сейчас прилет доктор…

— Мама… мама…

Лауру перенесли в операционную. В шесть часов вечера она умерла.

Темно. Улицы еле освещены. Леа возвращалась одна. Проходя мимо Зоологического сада, она услышала завывание волка. Сердце ее колотилось. Она ускорила шаг. Не думать… главное — не думать… Это неправда, это не может быть правдой… Только не Лаура, только не она, самая младшая… Это было слишком несправедливо… И все это произошло из-за голубого костюма. Леа в ярости сжала кулаки… Это она должна была истечь кровью… Она, а не Лаура… Как сообщить все это Франсуазе, Альбертине?.. А Франку?.. Что скажет Франк?.. Маленькая моя сестричка, прости меня… Я начинаю понимать Сару и остальных. Почему они убивают невинных? С этим невозможно примириться… Сегодня Лаура, а завтра? Она подумала о Шарле, почувствовав, что ему грозит опасность. Скорее, надо срочно позвонить в Монтийяк, убедиться, что там все в порядке… Она побежала.

Площадь Сен-Мишель была пустынна. Слышен был лишь звук ее шагов. Улица Сен-Пер тоже была безлюдна. От этого запустения у Леа закружилась голова. Она свернула на Университетскую улицу. Мимо нее на большой скорости пронеслась машина.

В квартире никого не было. На кухне пахло табаком, в раковине стояли невымытые чашки. Леа заказала разговор с Монтийяком. После восьмого гудка телефонистка сказала:

— Ваш номер не отвечает.

— Продолжайте, — взмолилась Леа.

Послышались еще гудки.

— Алло!

— Алло, это Леа, с кем я говорю?

— Это Ален Лебрен… А, это вы, мадемуазель Леа…

— Не называйте меня мадемуазель… Как Шарль?

— Хорошо, очень хорошо.

— Тете Альбертине лучше?

— Алло, Ален, вы слышите меня?

— Да.

— Как себя чувствует моя тетушка?..

— Маде… Я передаю трубку Франсуазе.

— Алло, Леа?

— Что с тобой?.. Ты плачешь?..

— Тетя Альбертина…

Леа рухнула на стул, охваченная безумным отчаянием.

— Что — тетя Альбертина?

— Она умерла…

«Нет», — беззвучно простонала Леа.

— Она умерла сегодня во второй половине дня.

Как и Лаура!.. Господи, почему они обе умерли в один день… Как сказать Франсуазе?..

— Леа, Леа, ты меня слышишь?.. Ответь мне, не молчи, умоляю тебя… Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… Она совсем не мучилась… все случилось очень быстро… она была очень серьезно больна… так лучше…

Так лучше… Отдает она себе отчет в том, что говорит? А то, что случилось с Лаурой, — так тоже лучше? В ярости Леа крикнула, вздрогнув от звука собственного голоса:

— Лаура тоже умерла!..

— Что?!.

— Ты правильно поняла: Лаура тоже умерла.

— Если это шутка, то чудовищная… Ты в своем уме?..

Леа вдруг почувствовала, что смертельно устала.

— Я не шучу.

— Неправда! Скажи мне, что это неправда…

— Это правда.

— Но как это случилось?.. Почему?

Почему?.. Как будто это можно было объяснить… Сегодня это случилось с юной девушкой и пожилой женщиной, завтра, быть может…

— Произошел несчастный случай… я тебе объясню… я устала, Франсуаза, я так устала…

— Я тоже устала! Но я хочу знать, что же все-таки произошло?

— Завтра… я завтра скажу тебе…

Леа нажала на рычаг и выронила трубку. Она больше не хотела ничего слышать. Она тяжело поднялась со стула и пошла в ванную, где попыталась найти снотворное. Ни одного лекарства, даже аспирина. Франсуа явно не злоупотреблял фармацевтической продукцией. Ею овладела навязчивая идея: уснуть, убить всякую мысль… Выпить, надо напиться, как в Нюрнберге, как ей случалось выпивать с наступлением ночи на немецких дорогах, выпить… В гостиной на низком столике стояло несколько бутылок: виски, коньяк, «Сюз», «Мари-Бризар», джин… Она налила себе джина и залпом выпила. Крепкий! Затем она выпила еще стакан, и еще… Пошатываясь, с бутылкой в руке, Леа рухнула поперек кровати. Бутылка выскользнула у нее из рук и покатилась по ковру. Она была почти в коме.

Почему ее били по голове?.. А-а-а!.. И этот ослепительный свет! Прекратите! И еще это головокружение…

— Даниэль, ты вызвал врача?

— Нет, она пьяна, ей сейчас нужен не столько врач, сколько холодный душ.

— Пойди приготовь кофе.

Даниэль раздраженно прикрыл за собой дверь. Франсуа начал раздевать Леа. Это оказалось нелегко. У него было впечатление, что он держал в руках тряпичную куклу. Наконец он раздел ее, и в этот момент вошел Даниэль с чашкой кофе. Молодой человек застыл на пороге, созерцая это безжизненное тело, словно покинутое душой.

— Как она прекрасна! — произнес он.

Тавернье в ярости накрыл ее одеялом.

— Оставь нас.

Он приподнял Леа и начал поить ее кофе. Кофе стекал у нее по подбородку, она застонала. Он снова уложил ее, принес влажную салфетку и вытер ей лицо и грудь. Открыв глаза, она увидела все как в тумане.

— Лаура…

Тяжелые слезы потекли у нее по щекам.

— Я все знаю, милая моя, поплачь.

Несколько мгновений он прижимал ее к себе. Она содрогалась от рыданий.

Увы, он был бессилен утешить свою любимую.

— Тетя Альбертина…

— Любовь моя, выпей кофе, тебе станет лучше…

Леа резко оттолкнула чашку кофе, опрокинув ее на кровать.

— Она умерла! — выкрикнула она. — Тетя Альбертина умерла!.. Ты слышишь? Умерла!.. Как Лаура!

Этот сильный человек внезапно почувствовал себя совершенно растерянным. Почему столько страданий, столько смертей вокруг нее? Он ничего не мог сделать, только дать ей возможность выплакаться. Некоторое время спустя Леа встала и направилась в ванную. Он услышал, как ее рвало, затем она включила воду и долго стояла под душем. Когда она вошла, со струящимися по плечам мокрыми волосами, он ужаснулся ее бледности и темным кругам под глазами. Она перестала плакать. Так было даже хуже: он чувствовал, что она в полном отчаянии.

Три дня спустя они отвезли тело Лауры в Монтийяк. Там, в гостиной, стоял гроб, в котором лежала Альбертина. Франсуаза и Леа обнялись молча и без слез. Они пешком отправились в церковь, где было много друзей, соседей. Потрясенные столькими несчастьями, выпавшими на их долю, люди пришли выразить свое сочувствие. Отец Анри произнес слова любви и мира. Франсуаза всей душой восприняла их. Сердце же Леа не дрогнуло.

18

«Маленькая моя!

Отъезд в Буэнос-Айрес намечен на 10 октября. Я надеялся, что смогу с тобой повидаться, но после Лондона меня посылают в Германию, а оттуда я вернусь лишь накануне 10-го числа. Сара и Самюэль едут со мной, Амос и Даниэль уедут позже.

Я вновь встретился с Викторией Окампо в Лондоне, она сказала мне, что будет счастлива принять тебя в своем имении в пригороде Буэнос-Айреса Сан-Исидро. Она должна написать тебе, чтобы подтвердить свое приглашение. Я не хотел бы, чтобы ты отвечала на ее письмо. В этой стране нет политической стабильности, существует риск неприятных столкновений. Я не хочу, чтобы ты имела к этому хоть какое-то отношение. Сейчас больше, чем когда-либо, ты необходима своим родным в Монтийяке. В работе ты найдешь утешение. Желаю тебе вновь обрести силы на этой земле, которую ты так любишь. Если ты все же предпочтешь вернуться в Париж, квартира на Университетской улице ждет тебя. Я положил на твое имя в банке определенную сумму. Пользуйся этими деньгами без церемоний, то, что мне принадлежит, — твое. Не забывай, что я люблю именно тебя и считаю тебя своей женой. Я знаю, что настанет день, когда мы сможем жить вместе без страха и стеснения.

Я восхищался твоим мужеством в трудные дни. Ты всех поддерживала, храбрая моя. Я восхищаюсь тобой столь же сильно, как и люблю тебя.

Напиши мне на адрес посольства Франции в Буэнос-Айресе. Посол — мой друг.

Мне тебя так недостает, моя дорогая. Каждую ночь и каждый день я страдаю от того, что тебя нет рядом. Думай иногда о том, кто тебя любит.

Франсуа».

«Мне наплевать на то, что он мною восхищается, находит меня мужественной, что он меня любит!.. Это не помешало ему уехать с другой, которая носит его имя… он смеется надо мной… Может быть, он думает, что я буду его терпеливо ждать у камина?.. Он заслужил, чтобы я поймала его на слове и спустила все его состояние… Как может он говорить об утешении, когда я в полном смятении?.. Он ничего не понял!.. Я им совсем не нужна; Ален и Франсуаза прекрасно нашли общий язык, а Шарль обрел, наконец, настоящую семью… Да, они очень милы со мной, с бедняжкой Лизой, которая плачет, не переставая, и с Руфью… Но я чувствую себя здесь лишней… Монтийяк… виноградники… Я действительно к ним привязана, и в то же время они мне почти безразличны, будто меня все это больше не касается… Я бы хотела знать, где мое настоящее место… Я чувствую себя так, словно я — ниоткуда…»

Леа не ответила на его письмо. На следующий день она получила письмо от Виктории Окампо. На него она ответила сразу же.

«Дорогая мадам!

Я глубоко тронута вашим любезным приглашением. Я хотела бы принять его, но вы знаете, какое горе постигло мою семью, и боюсь, что сейчас их очень опечалил бы мой отъезд. Не сомневайтесь, что, как только это путешествие станет возможным, я не премину воспользоваться вашим приглашением.

Здесь живется все так же трудно. Не хватает всего: угля, хлеба, мяса, тканей. Еще во время войны мы привыкли заниматься мелким животноводством, обменом, выращивать овощи в огороде. Все это позволяет нам как-то продержаться.

Я, как и вы, присутствовала на Нюрнбергском процессе. Меня поразила относительная мягкость приговора: двенадцать из двадцати двух обвиняемых были приговорены к смертной казни. Разве остальные десять менее виновны? Я видела в «Иллюстрасьон» фотографию Фриче и Шахта, раздающих автографы!.. Такое ощущение, что это происходит в кошмарном сне, а не наяву!..

Франсуа Тавернье скоро уезжает в Буэнос-Айрес, и вам наверняка представится случай встретиться с ним.

Дорогая мадам, тысяча благодарностей за ваше сердечное письмо, и будьте уверены в моем уважении и дружеском к вам расположении.

Леа».

Леа прислушалась лишь к одному совету Франсуа: она изматывала себя работой. Она собирала виноград вместе с пленными немцами и наемными рабочими, носила тяжелые корзины, помогала Руфи на кухне, Алену — в его расчетах, проверяла у Шарля уроки, ездила по деревне на старом голубом велосипеде за продуктами или собирала грибы. Она много пила и курила: теперь некому было ее ласково упрекнуть за это, как делала тетя Альбертина. Угрюмое молчание Леа никого не располагало к откровенным разговорам.

Однажды вечером пришедший к ним ужинать Жан Лефевр сказал ей:

— Ты должна чаще выходить. Почему бы тебе не поехать со мной в Бордо? Мы могли бы сходить в театр, в кино…

— Мне не хочется.

— Что с тобой происходит? Я не узнаю тебя. Я понимаю, что смерть Лауры и мадемуазель де Монплейне потрясла тебя, но ты должна этому противостоять. Жизнь продолжается.

— Разве для твоей матери жизнь продолжается?.. Оставь меня в покое. Мне хорошо и так.

— Нет, тебе не хорошо, достаточно взглянуть на тебя. Ты утратила не только свою способность радоваться жизни, но и всякую жизненную энергию. Ты убиваешься на работе, как вьючное животное, ты ничего теперь не читаешь, ты даже перестала кокетничать, ты больше не та Леа, которую мы любили… О, прости!.. Я не хотел сделать тебе больно.

Жан отдал бы все на свете, чтобы Леа перестала плакать, она плакала беззвучно, открывая рот, будто ей не хватало воздуха.

— Это все неправда, мы тебя любим, я люблю тебя. Из-за этого я так неловок. Леа, прошу тебя, не плачь…

Он смущенно привлек ее к себе; слезы на ее щеке, запах ее волос взволновали его. Он вновь вспомнил, как держал ее обнаженную в своих объятиях на ферме в Моризесе, вспомнил, как она дарила им свое тело, и он и его брат наслаждались им всю ночь. Он попытался избавиться от этих образов… тщетно, они навсегда остались в его душе. Он целовал ее волосы, глаза, шею, рот… Его руки ласкали ее спину, бедра, он приподнял ее юбку… Леа уже не плакала, отдаваясь во власть его ласки. Это происходило в кабинете ее отца. Она отстранилась и пошла запереть дверь. Затем лихорадочно расстегнула блузку, сбросила юбку и трусики и предстала перед ним тоненькая и загорелая. Со стоном Жан поднял ее и отнес на диван. Как и в ту памятную ночь, она помогла ему раздеться, он неловко покорился…

— Ты не сердишься на меня?

— Нет, — отозвалась она, закурив, — все было очень хорошо.

— Я счастлив, если бы ты только знала, как я счастлив!

— Что ж, тем лучше.

— Когда мы поженимся?

Он снова за свое, а она об этом даже не подумала. Для него то, что сейчас произошло, было равнозначно ее согласию выйти за него замуж. Как объяснить ему, что он здесь ни при чем, и что одно только бесконечное одиночество толкнуло ее в его объятия? Сказать ему это — значит ранить его на всю жизнь. Как выйти из этого двусмысленного положения?

— Я тебе уже говорила, что не хочу выходить замуж.

— Но ведь все женщины хотят выйти замуж!

— Возможно, но только не я.

— Как же так, после того, что произошло между нами…

— Ну и что же? Произошло нечто совершенно естественное между мужчиной и женщиной. Не стоит раздувать из этого целую историю!

Опустив голову, Жан покраснел.

— Ну, перестань, посмотри мне в глаза. Любая женщина будет счастлива выйти за тебя замуж. Очень скоро ты встретишь милую девушку…

— Замолчи, наконец! Я люблю только тебя и никого другого. Я люблю тебя с детства, с самого детства я хочу на тебе жениться…

— Это детские мечты. Когда Раулю было десять лет, он тоже хотел на мне жениться…

— Я тебе уже говорил, если бы ты выбрала Рауля, я бы смирился с этим, я был бы очень несчастлив, но я бы смирился. С ним ты была бы счастлива.

— Наверное. Но его я тоже не любила… Ну вот, все сказано: я тебя не люблю. Нет, я люблю тебя… я люблю тебя, как брата… очень сильно, но не так, чтобы выйти за тебя замуж.

— Ты все еще любишь этого Тавернье?

— Этого Тавернье, как ты говоришь, да, я люблю его…

— Ты продолжаешь любить его, несмотря на его женитьбу?

— Это касается только меня. Если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, не говори со мной о нем… Оставь меня, уже поздно, я хочу спать.

С опустошенной душой Жан Лефевр ушел.

Жизнь продолжалась, только была еще более грустной и монотонной, чем раньше. Однажды, когда Леа стало особенно трудно, она послала телеграмму Виктории Окампо. Та ответила просто и лаконично: «Приезжайте». Леа обратилась в туристическое агентство в Бордо и заказала билет на теплоход, отправляющийся в Аргентину. Возникли сложности: на французских судах мест не было, оставались иностранные рейсы. Ей нашли каюту в первом классе на теплоходе «Мыс Доброй Надежды», отправляющемся из Генуи 11 ноября. Она только-только успевала выполнить необходимые формальности. Теперь предстояло сообщить Шарлю и Франсуазе о том, что она уезжала.

— Если ты считаешь, что это лучшее из того, что ты можешь предпринять… — просто сказала Франсуаза.

С Шарлем все оказалось сложнее. Мальчик плакал и был ужасно огорчен. Лишь обещание Леа привезти ему костюм гаучо[13] и вернуться как можно скорее немного успокоило его.

Накануне отъезда в Париж она отправилась на могилу своих родителей и Лауры, затем — на могилу Альбертины. Она расставалась сейчас не только со своим детством, но и со своей юностью. В двадцать четыре года Леа чувствовала себя старой, ей казалось, что она ни во что больше не верит. Подавленная одиночеством, она уронила руки на могильный камень. В течение нескольких мгновений за ней наблюдал отец Анри.

— Я пришел попрощаться с вами, ваша сестра сказала мне, что вы здесь.

— Спасибо, отец мой. Я оставляю здесь все, что люблю.

— Нет, они навсегда останутся у вас в сердце, как и Вечная Любовь. Там, куда вы поедете, не забывайте о простых вещах, будьте открыты другим людям, откажитесь от эгоизма; лишь любя, вы будете любимы. Не устрашайтесь жить с открытыми глазами, не скрывая от себя ничего: ни ужасов зла, ни восхищения прекрасным, не опасайтесь, что все ваши деяния и вся ваша жизнь ни к кому и ни к чему не обращены. Величайшая нелепость для человеческого существа состоит в том, чтобы жить, утратив смысл жизни.

— Утратив смысл жизни? Это как раз то, что произошло со мной.

— Вы не имеете права так говорить, подумайте обо всех несчастных. Когда человек все потерял или же все отдал, он чувствует себя глубоко ущемленным и видит перед собой лишь два способа существования: либо он замыкается в себе, закрыт для людей и для всего мира, подавлен и быстро отчаивается и ожесточается, либо, напротив, по мере самоотречения появляется открытость, восприимчивость, рождается интуитивное и страстное понимание всей скорби другого человека. Безусловно, это происходит не без борьбы с самим собой. Каждый сохраняет свой темперамент, свои странности и недостатки… Достаточно не уклоняться от этого. Никогда человек не приходит к этому один. Открытости, о которой я говорю, всегда предшествует встреча. Иногда это встреча нескольких людей, сразу, же достигающих взаимопонимания в главном, устремляющихся друг к другу и одержимых одним желанием: служить. Порой это встреча, поначалу невидимая, скрытая в самой глубине души, с Абсолютом, который по-своему дает о себе знать, увлекая, как друг и задавая вопрос: «Ты хочешь?» И ему отвечают: «Да». Одни называют его Вечностью, которая есть Любовь. Другие никак его не называют, но они тоже любят его и соглашаются.

— На что они соглашаются?

— На любовь. Что есть любовь? Эта неистовая страсть, стремление к общности, взывающие к служению тому, кто страдал больше тебя. Тот, кто хочет жить полной жизнью, каково бы ни было его существование, должен рано или поздно проделать этот путь. В мире есть чем дышать только благодаря тому, что каждый день, там или здесь, повсюду, люди, таким образом, открываются, преодолевая свою скорбь, не желая задохнуться. Они ясно указывают путь, по которому, спотыкаясь, бредет человечество, и ему удается сохранить душу. Нет большего злодея, нежели тот, кому никогда не приходилось или же довелось мало страдать и он не представляет себе, что значит страдать, не видя никакого выхода. Невинны ли они в своем неведении? Конечно же, нет. Потому что для смертных существует только два способа приобщиться к этому знанию: так или иначе самому страдать в душе или же любить. Может ли быть прощен тот, кто прожил жизнь, не зная любви?

— Страдать в душе!.. А как же быть с миллионами мужчин, женщин и детей, которые страдали не только в душе? Они не пребывают в неведении, и они не злодеи, но что же с ними сталось?

— Я мог бы вам ответить, что они пребывают в мире с образом Господа в душе. Я глубоко в это верю. Но вы не хотите меня услышать, ибо ваше сердце преисполнено ненависти. Вы ожесточились. А между тем в вас заложена огромная способность любить. Настанет день, когда вы вновь обретете вашу веру в человека и в человечество… Не улыбайтесь, я знаю искренность вашего сердца и ваше благородство. На первый взгляд вы можете показаться несерьезной, но это обманчиво: вы восприимчивы к переживаниям других людей, вы чувствуете боль, которую чувствуют они. Трудно заставить поверить, что Вечный Бог есть «Любовь тем не менее». В самом деле, как объяснить, что можно быть «верующим тем не менее», когда средства массовой информации представляют нам отвратительные явления, происходящие в мире, равно как и его великолепие? Возможно ли быть «верующим тем не менее»? Для меня это стало возможным, когда я понял, до какой степени неверно наше представление о Вечном Боге. Мы исказили его по образу и подобию человеческому. Когда человек наделен могуществом, он становится владыкой, и это заставляет нас думать, что поскольку Вечный Бог всемогущ, он — владыка…

— Я полагала, что Бог создал человека по своему образу и подобию…

— Именно в любви мы походим на Бога. Бог создал нас свободными, чтобы мы были способны любить. Эта свобода составляет подлинное величие человека. Поскольку Бог есть Любовь, он — «Всемогущий раб». Если бы Бог был владыкой, он был бы достоин порицания. Камю написал: «Никогда я не смогу отдать свою веру Вечному создателю мира, где так страдают и плачут маленькие невинные дети». Надо отомстить за Бога, за то оскорбление, которое ему нанесли, представив его как Всемогущего владыку. Надо отомстить за него, показав, что он есть «Всемогущий раб любви». Нужно также отомстить и за человека, ибо он чудовищно обманут.

— Отомстить за человека? Да, в этом я вас понимаю. Но как?

— Любя. Отомстить за человека, отомстить за Бога, любя.

В лучах заходящего солнца лицо монаха светилось добротой и любовью. Любовью к Богу и к людям, которую он пытался передать Леа. Девушку тронули его страстные речи, напомнившие ей то, что говорил когда-то ее дядя Адриан. Но куда все это его привело, дядю Адриана, так самозабвенно верившего в Бога и в человека?.. В ад, если ад существовал…

— Я подумаю над тем, что вы сказали, отец мой, и постараюсь не забывать, что месть начинается с любви.

«Отомстить, любя, — подумала она, — надо будет поговорить об этом с Сарой».

Они молча возвращались в Монтийяк мимо холма с крестом, высившимся над деревней. Солнце уже почти скрылось.

19

Расположившись в шезлонге на палубе теплохода «Мыс Доброй Надежды» и накрывшись пледом, Леа вспоминала последние дни перед отправлением из Франции: ужин в Монтийяке накануне ее отъезда, когда собрались ее родные, Жан Лефевр, его мать и отец Анри. Не сговариваясь, все беседовали о самых незначительных вещах. Леа была со всеми весела и приветлива. Она вот-вот должна была расстаться с ними и думала о том, как она любила их и как ей будет их недоставать. Когда гости разошлись, а остальные легли спать, она обошла свой старый дом, затем спустилась на террасу, прощаясь со всем, что было ей дорого. Всякий раз в значительные моменты своей жизни, перед отъездом отсюда или по возвращении, именно здесь, на этой террасе, с которой открывался вид на виноградники, леса и луга, она черпала силы и решимость. Созерцая в который раз этот безмятежный пейзаж, она предчувствовала мучительную разлуку, отъезд, не сулящий возвращения. Куда она отправлялась?.. Она ничего об этом не знала, а лишь предчувствовала новые страдания.

От краткого пребывания в Париже у нее сохранились беспорядочные воспоминания. Постоянное присутствие Франка, еще не пришедшего в себя после смерти Лауры, их хождение по городу, фильмы, которые они видели, магазины, где они тратили деньги Франсуа, — все это, как и путешествие в Геную, откуда она отплыла на теплоходе в компании Даниэля Зедермана и Амоса Даяна, вспоминалось ей довольно смутно. На теплоходе они расстались, так как молодые люди ехали во втором классе. Леа почувствовала огромное облегчение, поскольку хотела побыть одна. Во время остановки в Барселоне она смогла полюбоваться садами Гауди, прогуляться по живописным улочкам и послушать песни фламенко в портовом ресторанчике, где она была вместе с Даниэлем.

В Лиссабоне она осталась на теплоходе, так как у нее были жар и мигрень. Вечером ее пригласили за столик капитана, и она познакомилась с одним голландцем из Амстердама. Ему было около тридцати лет. Несмотря на некоторую холодность, это был красивый мужчина. Звали его Рик Вандервен. Для него это была деловая поездка. Он великолепно говорил по-французски с чуть заметным акцентом, утверждал, что коллекционирует предметы искусства и высоко ценит сюрреалистическую живопись, постоянно переписывается с Андре Бретоном, Марселем Дюшаном и Сальвадором Дали, с которыми он познакомился в салоне восхитительной и образованной женщины Лизы Деарм, недалеко от Дома инвалидов. Их разговоры об искусстве и литературе напоминали ей беседы с Рафаэлем Малем. Поначалу они встречались по вечерам в баре, за аперитивом, затем после ужина, в конце концов, оказались за одним столиком, за которым кроме них сидели еще два господина примерно пятидесяти лет, говорившие по-английски с чудовищным акцентом.

Однажды, когда Леа опоздала на обед, и они не заметили, как она вошла, девушка услышала, что все трое говорят по-немецки, и ей стало неловко. Очень скоро обольстительный голландец стал кавалером Леа. Он ненавязчиво ухаживал за ней, и она не оставалась к этому безучастной. Однако ее раздражало его любопытство по отношению к ней. Откуда она? Чем занимались ее родители? Есть ли у нее братья и сестры? А жених? Что она собирается делать в Аргентине и как долго предполагает там задержаться? У кого она остановится? Есть ли у нее друзья в Буэнос-Айресе? Скорее в шутку, нежели из недоверия, Леа придумала себе семью, войдя в образ беззаботной девушки безо всяких проблем. Единственное, что она не скрыла, сказав правду, не вдаваясь, однако, в детали, — это то, что она получила приглашение от Виктории Окампо.

Рик Вандервен хорошо танцевал. Каждую ночь Леа охотно танцевала до двух-трех часов со всеми, кто ее приглашал, но чаще всего с Вандервеном. Ее молодость и красота вносили свежую струю в эти немного напыщенные вечера. Однажды ночью, проводив Леа до каюты, он привлек ее к себе и поцеловал; она покорилась не без удовольствия, затем, немного кокетничая, повернулась и исчезла за дверью. Войдя в каюту, она включила свет и вскрикнула.

— Леа, что случилось? — громко спросил Вандервен, стоявший за дверью.

Приложив палец к губам, Амос знаком дал ей понять, чтобы она ответила.

— Ничего, я просто наткнулась на стол. Спокойной ночи, до завтра.

— Вы уверены, что все в порядке?

— Совершенно уверена, спасибо. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Все еще не отнимая палец от губ, Амос отвел ее подальше от двери.

— Что вы здесь делаете? — тихо спросила она.

— Я ждал вас. Как давно вы знаете этого человека?

— О ком вы говорите?

— О Рике Вандервене.

— Мы познакомились здесь, на теплоходе, и симпатизируем друг другу.

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Нет. А что я должна была заметить?

— Как складываются ваши взаимоотношения с другими соседями по столу?

— С месье Бартелеми и месье Джонсом?.. Обычные отношения соседей по столу. Они здороваются, но редко беседуют… Ах, да! Однажды… они все трое говорили по-немецки.

— О чем они говорили?

— Я не разобрала, они говорили тихо и замолчали, когда я вошла… Мне кажется, я слышала слова «подводная лодка» и «Кордова»… Вы думаете, что это бежавшие нацисты?

— Я ничего об этом не знаю. Мы пытаемся навести справки по радио. Пока же будьте осторожны и постарайтесь побольше разузнать о них.

На палубе Леа замерзла, свернула плед и вернулась в свою каюту. На туалетном столике стоял букет красных роз. Она заметила записку: «Жду вас сегодня вечером в баре. Рик». «А если он нацист?» — подумала она. Ей трудно было в это поверить. Разве он не говорил с отвращением о войне и о зверствах немцев? То, что он говорит на языке потерпевших поражение, не должно ее удивлять: многие голландцы на нем говорят. Амос и Даниэль ошибаются, им повсюду мерещатся нацисты. Тем не менее, смутная тревога не покидала ее; она твердо решила быть еще осторожнее и расспросить своего знакомого.

Перед ужином она надела длинное платье из крепа цвета слоновой кости с драпированным лифом и уложила волосы локонами на затылке. Леа удовлетворенно улыбнулась, глядя на свое отражение в зеркале.

В баре было оживленно. Пианист Хоселито играл медленный вальс, а бармен Рикардо, специалист по великолепным коктейлям, энергично смешивал их. Он встретил Леа улыбкой:

— Добрый вечер, сеньора.

— Добрый вечер, Рикардо.

— Я приготовил коктейль в вашу честь, мадемуазель, в честь Франции. Хотите попробовать?

— С удовольствием. Как он называется?

— «Второй БД»[14], мадемуазель.

Перед ней возник призрак Лорана д'Аржила на танке… Леа взяла стакан, который ей протянул бармен, и выпила в память молодого человека, погибшего в бою.

— Вкусно, но слишком крепко.

— Будьте осторожны с коктейлями Рикардо, они небезопасны, — сказал Рик Вандервен, подойдя к стойке бара.

— Спасибо за розы, Рик, они великолепны.

— Пойдемте за столик. Что вы будете пить?

— Я бы повторила «второй БД».

— Вы знали кого-нибудь из этой дивизии?

— Да, там служил один мой очень близкий друг. Он был убит в Германии.

Вандервен вздохнул.

— Мы потеряли многих друзей в эту войну.

— Где вы тогда находились, Рик?

— В сороковом я попал в плен и провел четыре года в лагере для офицеров.

— Было очень тяжело?

— Достаточно. Но это ничто в сравнении с тем, что пришлось вынести евреям в концентрационных лагерях.

— У вас есть друзья-евреи?

— Есть. А у вас?

— Был один друг, но он умер. И еще подруга, которая была депортирована.

— Она вернулась?

— Не знаю, — солгала Леа.

Какое-то время они пили молча.

— Вы хорошо знаете месье Бартелеми и месье Джонса?

— Не больше, чем вы. Я знаю только, что они занимаются экспортом мяса и в связи с этим едут в Аргентину. И еще то, что они ирландцы. А почему вы об этом спросили?

— Просто так. Пойдемте ужинать, я голодна.

После ужина Леа под предлогом сильной мигрени вернулась к себе в каюту. Там ее ждала лаконичная записка от Даниэля: «Приходите в воскресенье в часовню на мессу». Она задумалась, прилегла, но уснуть ей не удалось. Тогда она встала, натянула свитер и брюки и вышла на палубу. Из танцевального зала до нее доносилась музыка. Леа облокотилась на поручень, волосы ее развевались на ветру. Она наблюдала за волнами. Светила луна. Небо было усыпано звездами. Смотрел ли сейчас Франсуа на это небо, думал ли он о ней или же забыл ее?.. Она не сообщила о своем приезде. Если он не виделся с Викторией Окампо, он будет очень удивлен, а то и разгневан. Сара, напротив, будет рада ее видеть, в этом она не сомневалась. «Кто знает, возможно, я смогу быть им полезна», — подумала она. Шум голосов отвлек Леа от ее мыслей, ей показалось, что она узнала один из них. Не раздумывая, она спряталась за канатами. До нее доносились обрывки разговора на немецком языке: «Помочь товарищам… союзнические власти… сионистский интернационал… к счастью, Перон… в военном лагере в Патагонии… наш резерв на военные расходы… мы будем сильнее всех… Осторожнее… кто-то идет… А, это вы… нет, мы ничего не знаем… В Буэнос-Айресе будет видно… Давайте разойдемся… Ни к чему, чтобы нас видели вместе…»

Себеседники поспешно разошлись. Леа вышла из своего убежища; она узнала голос месье Бартелеми. Значит, Амос и Даниэль были правы!.. Оглядевшись вокруг, она быстро пошла в свою каюту.

Когда Леа пришла в маленькую корабельную часовню, там было много народу. Те, кому не хватило складных стульев, теснились у дверей. Она заметила своих друзей и с трудом пробралась к ним. Даниэль передал ей листок бумаги. Она, в свою очередь, отдала ему записку, в которой сообщала о том, что слышала минувшей ночью.

После богослужения пассажиры второго класса поднялись на свою палубу. Рик подошел к Леа.

— Вы хорошо спали? Как ваша мигрень?

— Все отлично. Сегодня чудесное утро. Завтра мы делаем остановку в Рио. Вы хорошо знаете Бразилию?

— Я был там перед войной. Это красивая страна, но уж очень много негров. Вы не доставите мне удовольствия прогуляться с вами по городу?

— Может быть.

— Как? Разве я не ваш кавалер? Вы никого не знаете на борту, кто мог бы сопроводить вас, а женщине одной опасно ходить по улицам незнакомого города.

— Что же со мной может случиться?

— По меньшей мере, вам станут докучать. Латиноамериканцы более смелы по отношению к женщинам, нежели европейцы. Итак, вы согласны, я зайду за вами?

— Завтра будет видно. Извините меня, я иду к парикмахеру.

— Тогда до скорой встречи.

«Находитесь у себя в каюте в два часа ночи, мне необходимо сообщить вам нечто важное. Будьте вдвойне осторожны», — таково было содержание записки Даниэля. «Прямо как в романе про шпионов», — подумала Леа, разорвав записку на мелкие клочки, не переставая наблюдать за отражением парикмахера в зеркале. Она была сейчас его единственной клиенткой. Машинально перелистывая французские, испанские и американские журналы, она обратила внимание на статью о де Голле. Речь шла о его военной карьере, но ни слова не было сказано о том, что с ним произошло после того, как в январе он объявил о своем «решении уйти в отставку». Леа вспомнила, как она тогда была расстроена и разочарована. Как же так, даже он, этот великий человек, оставлял корабль?! Почему? «Честь, здравый смысл, интересы моей родины не позволяют мне дольше участвовать в интригах, в результате которых государство станет еще более презираемым, правительство — более беспомощным, страна распадется, а народ станет беднее. Я слагаю с себя полномочия, которыми меня, по всей вероятности, наделили только для того, чтобы не дать мне их осуществить». После его отставки Франция увязла в межпартийных дрязгах. Светлые идеалы Сопротивления ненадолго пережили войну. Через месяц — Рождество: Рождество летом, при свете солнца. Обретет ли она когда-нибудь вновь радость рождественских праздников прежних лет?.. Она заерзала под феном. Парикмахер, фатоватый прилизанный мужчина, не говоривший ни слова по-французски, высвободил ее.

Впервые Леа было скучно на теплоходе. Она опасалась встречи с Риком Вандервеном за ужином и еще больше — позднего свидания с Даниэлем.

Против всякого ожидания ужин прошел весело. Вместе с Риком она была приглашена за столик капитана и познакомилась с молодой аргентинкой, работавшей на радио Буэнос-Айреса. Неважно говорившая по-французски очаровательная Кармен Ортега, тем не менее, с юмором рассказала о своих ссорах с женой президента Аргентины Эвой Дуарте. Какое-то время они жили в одной квартире на живописной тенистой улице Посадас, но после многочисленных ссор из-за любовников расстались. Эва была злопамятна и мстительна. Кокетливая и завистливая, она в каждой женщине видела соперницу. Кармен поведала историю знакомства Эвы и Перона в Луна-парке, рассказав о том, как ей удалось одержать верх над красивой актрисой Либертад Ламарк. Тоненькая брюнетка с великолепной фигурой, Кармен Ортега обладала к тому же врожденным даром мима. К концу ужина две женщины подружились.

Около двух часов ночи Леа вернулась в каюту. Только она вошла, как раздался стук в дверь.

— Откройте, это я, Даниэль.

Молодой человек стремительно вошел.

— Мы с Амосом оказались правы: Бартелеми и Джонс — бежавшие нацисты, причем из самых отъявленных; один был лагерным врачом в Бухенвальде, другой — помощником начальника лагеря в Дахау. Их настоящие имена — Адольф Рейхман и Морис Дюваль.

— Это французское имя.

— Да, он родом из Франции. Его предок переселился в Австрию в XYII веке.

— А что насчет Рика Вандервена?

— О нем нам ничего не удалось узнать. Кажется, он, в самом деле, голландец, бумаги его в порядке. Мы разузнаем поподробнее в Буэнос-Айресе. А вы в свою очередь, ничего не выяснили?

— Нет. Завтра мы сойдем на берег. Я прослежу за ним.

— Будьте вдвойне осторожны. Бартелеми и Джонс вам не доверяют. Они распорядились навести о вас справки.

— А вас ни в чем не заподозрили?

— В какой-то степени, но мы как раз этого и добивались. Двое пассажиров второго класса считают, что мы немцы и бежим из Европы. Разумеется, мы делаем все, чтобы они думали обратное, и допускаем незначительные оплошности. Они поддерживают контакты с двумя вашими соседями по столу. По прибытии надо, во что бы то ни стало, не допустить, чтобы нас видели вместе. Это опасно как для вас, так и для нас. Пока, к счастью, никто не заметил, что мы знакомы, и наш выход в Лиссабоне остался незамеченным. Я думаю, нам не стоит видеться до прибытия. Разве что, в крайнем случае. Мы знаем, где вас найти. Ждите, когда мы дадим о себе знать.

Рик Вандервен без удовольствия сопровождал новоиспеченных подруг, с восхищением открывавших для себя пляжи Рио, его оживленные улочки, роскошные магазины. После Европы, где не хватало порой самого необходимого, эта роскошь и изобилие казались Леа неправдоподобными. Она чувствовала себя, будто во сне и почти не замечала нищеты favelas[15], мимо которых они проезжали на такси, — настолько бразильцы были веселы и приветливы. Они вернулись на теплоход с уймой покупок.

Подруги не расставались до конца путешествия, что крайне раздражало Вандервена, и договорились непременно увидеться в Буэнос-Айресе.

Теплоход причалил в понедельник, 16 декабря, в 7 часов утра. Было облачно и прохладно. Леа ждала машина. Водитель, посланный Викторией Окампо, передал ей, что та должна была поехать на несколько дней в Мардель-Плата и приносила ей свои извинения. Она заказала для Леа номер в отеле «Плаза», директор которого был из числа ее друзей. По возвращении она заедет за своей гостьей и сопроводит ее в Сан-Исидро. Тем временем директор будет в ее распоряжении и покажет ей город.

В отеле «Плаза» директор уже ждал ее и сам проводил до номера.

— Не стесняйтесь меня побеспокоить, если вам что-нибудь понадобится. Я пришлю вам горничную. Вы не окажете мне честь пообедать со мной?

— С большим удовольствием.

— В таком случае до скорой встречи. Жду вас в гриль-баре.

20

— Меня предупредили, но я не хотел в это верить. Что ты здесь делаешь?

— Ты же видишь, я приехала отдохнуть.

Леа сделала над собой усилие, чтобы не броситься к нему. Главное — не показать, как она рада его видеть и как велико ее желание.

«Бог мой, как же она хороша, еще более желанная, чем раньше, если только это возможно!» Франсуа тщетно пытался казаться разгневанным, он был счастлив, невероятно счастлив, что она здесь, несмотря на все проблемы, которые неизбежно возникали в связи с ее приездом.

— Виктория Окампо мне, конечно, говорила, что она пригласила тебя и что ты приняла ее приглашение, но я не думал, что ты приедешь.

— Так вот, ты ошибся, я здесь.

— Ты собираешься долго здесь пробыть?

— Я не знаю. Послушай, Франсуа, там мне было так тяжело, так грустно!.. У меня было ощущение, что я погрузилась в безысходную тоску… Я беспрестанно думала о Лауре… об этой нелепой смерти… о том, что это я должна была быть на ее месте… И потом эта мрачность, разочарование, которое я испытала во Франции… Это хуже, чем во время войны, каждый думает только о себе, о своем кошельке, о своей кладовке. Черный рынок процветает, торговля продовольственными карточками никогда еще не получала такого размаха… Присутствие американцев почти так же значимо, как и присутствие немцев; мы сменили одних оккупантов на других… Полное впечатление безысходности… Здесь все по-другому: элегантные женщины, хорошо одетые мужчины, на рынках полно еды, в магазинах полки ломятся от товаров. Есть даже сколько угодно настоящего шоколада. Кажется, что аргентинцы думают только о развлечениях и о женщинах.

— Такова специфика этой страны. Где бы ни находился аргентинский мужчина, он только и мечтает прикоснуться к женщине локтем или коленом, когда большего не дано.

— Мне казалось, что все мужчины таковы.

— С тобой — безусловно, — сказал он, привлекая ее к себе.

— Оставь меня!

— И не подумаю. В течение всех этих недель я думал о тебе и не помышлял…

— Не помышлял о чем? — спросила она, отбиваясь.

— Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Но судя по всему, с тобой все обстоит иначе. Я уже наслышан, что на теплоходе скучать тебе не приходилось, за тобой ухаживали, и не похоже было, чтобы тебе это не нравилось.

— Да, это так. И что же?.. Я свободна.

— Нет, ты моя.

С какой уверенностью Франсуа это сказал! Он повалил ее на кровать. Но, несмотря на свое желание, Леа решила, во что бы то ни стало не уступать ему. Уж очень все легко получалось: стоило ему появиться — и вот она уже в его объятиях, влюбленная и мурлыкающая. Все, с этим покончено!

Вопреки ожиданиям, он оставил ее в покое, встал и закурил.

— Я приглашен на прием в честь свадьбы дочери начальника полиции генерала Веласко. Там собирается весь перонистский бомонд. Для тебя это может оказаться любопытным зрелищем.

— Сара тоже придет?

— Вероятно. Она едва ли не самая близкая подруга Эвы Перон. Это очень полезно для нашего дела. У тебя есть элегантное платье? Надо, чтобы ты была самая красивая.

— Я постараюсь. В котором часу это будет?

— В восемь.

Было уже больше девяти часов, когда Франсуа Тавернье, Сара и Леа пришли на прием. Невеста в платье с воланами, шлейфом и темно-синим широким бантом на лифе принимала поздравления вместе со своим женихом Лео Максом Лихтшейном. Рядом стоял ее отец в парадном мундире. Чуть поодаль в окружении молодых людей сидела Эва Перон, сверкавшая драгоценностями, в восхитительной шляпке, венчающей ее сложную прическу.

Не прерывая оживленной беседы, она сделала Саре знак подойти.

— Дорогая сеньора Тавернье, я рада вас видеть. Добрый вечер, сеньор Тавернье, как ваши дела? — спросила она по-испански.

— Очень хорошо, как и каждый раз, когда я вижу вас, — сказал он, склонившись и поцеловав ей руку.

Эва Перон приняла этот плоский комплимент с удовлетворенной улыбкой. Затем она вопросительно и холодно взглянула на Леа.

— Кто эта молодая особа?

— Это наша подруга из Франции, сеньорита Леа Дельмас…

Эва кивнула, Леа ответила ей. Контакт между этими двумя молодыми женщинами явно не налаживался. Сара поспешила прийти на помощь.

— Леа — наш очень близкий друг. Вы произвели на нее большое впечатление. К тому же она не говорит на вашем языке.

Эва Перон жестом показала, что это не имеет значения, и продолжила свою беседу с молодыми людьми.

Взяв Леа за руку, Сара увлекла ее за собой в глубь зала. Она здоровалась со всеми, мимо кого они проходили, пожимала руки, жеманно смеясь, пока они, наконец, не дошли до террасы, где было всего трое или четверо гостей.

Вдалеке, на Рио-де-ла-Плата, проплывали корабли.

— Ты чувствуешь себя среди этих людей прямо как рыба в воде. Я уже давно не видела тебя такой веселой и непринужденной.

— Я их ненавижу. Я ломаю всю эту комедию, чтобы легче проникнуть в перонистские круги и выявить сообщников нацистов.

— У тебя уже есть какие-то наметки?

— Да, начальник полиции Хуан Филомено Веласко поддерживает контакты с некоторыми, из них.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно уверена, так же как и доктор Родригес Арасха, выступающий повсюду с обвинениями в адрес Веласко. Он утверждает, что тот состоит в дружеских отношениях с некоторыми членами нацистской сети. Ты знаешь, что Даниэль и Амос выявили двоих на борту «Мыса Доброй Надежды»?

— Да.

— Они достаточно долго пробыли в гостинице, находящейся в ведении полиции, прежде чем отправиться в Кордову. Твой голландский друг тоже туда поехал. Он не пытался вновь встретиться с тобой?

— Нет, мне лишь принесли от него цветы и записку, в которой я прочла: «До скорой встречи». У тебя есть о нем какая-нибудь информация?

— По-прежнему, никакой. Но Даниэль и Амос тоже сейчас в Кордове они следят за ним…

— Но они так же, как и я, могут попасть под подозрение, ведь они не говорят ни слова по-испански!

— Для них так даже лучше. Не забывай, что они выдают себя за немцев и не должны говорить на испанском.

— Да, но как они обходятся без этого?

— Ты знаешь, в Кордове это не проблема. Нацисты обосновались там почти открыто. Мы сразу же нашли среди наших друзей-аргентинцев тех, кто согласился тайно взять их на свое иждивение. В данный момент они остановились в отеле, принадлежащем немцам, где все — от консьержки до горничной и посыльного — немцы, включая повара, готовящего блюда немецкой кухни. Все выдержано в тирольском стиле.

— И аргентинское правительство терпит все это?

— Вся перонистская пресса прогерманская. Не забывай, что Аргентина вступила в войну против Германии лишь за месяц до ее капитуляции. Самюэль и Ури сейчас в Буэнос-Айресе. С помощью аргентинских коммунистов они вышли на след сети, организующей побеги нацистов через Испанию. Очень скоро мы перейдем к активным действиям. Что ты собираешься делать в Аргентине? Я так и не знаю, почему ты приехала.

— Точно не знаю… Возможно, для того, чтобы отомстить за Лауру. Ты вышла на след тех двух женщин?

— Пока нет, но скоро это произойдет.

Лицо Сары с едва заметным макияжем обрамляли темные локоны. Так она выглядела моложе своих лет. Она была очень элегантна в платье из красного шелка в белый горох.

— Леа, как я счастлив вновь встретиться с вами здесь!

Подруги обернулись.

— Рик! Я…

— Вы как будто удивлены. Но я же обещал вам, что мы снова увидимся. Представьте меня, пожалуйста, мадам.

— Сара, разреши представить тебе Рика Вандервена. Рик, познакомьтесь: мадам Мюль… мадам Тавернье.

Рик Вандервен прищелкнул каблуками и поклонился.

— Я просто в восторге, что познакомился с вами, мадам, мои друзья говорили мне о вас.

— Неужели? Что же?

— Что вы подруга восхитительной жены президента.

— В Аргентине все быстро становится известно. Вам нравится эта страна?

— Весьма. Аргентинцы очень гостеприимны. А вам самой, мадам, нравится здесь, вдали от Парижа?

— В Буэнос-Айресе есть все, что было в Париже до войны. Здесь очень многие говорят по-французски, и я вовсе не чувствую себя чужой в этом городе.

— А вам, Леа, нравится в стране танго?

— Да, очень.

— Вы виделись здесь с той юной особой, с которой познакомились на теплоходе?

— Постойте, вот она: легка на помине… Кармен!

— Леа! Дорогая! Как я рада… Как получилось, что ты здесь?..

— Я пришла со своими друзьями. Ты помнишь месье Вандервена?

— Ну как же я могу забыть нашего верного защитника на улицах Рио? Как странно, что вы здесь. Может быть, вы друг жениха?

— Нет, я друг генерала Веласко.

Леа и Сара быстро переглянулись, и это не ускользнуло от Кармен.

— А вы, чья подруга? Невесты?

— Нет, сеньоры Перон.

— Мне казалось, вы в ссоре, разве не так?

— О нет, со мной трудно поссориться. Леа, я веду завтра передачу на «Радио Бельграно». Придет известный танцовщик Уго дель Карриль. Я тебя приглашаю, будет очень весело… О, какой красавец!

— Это мой муж, — заметила Сара.

— Ах, извините меня!

— Ничего страшного. Дорогой, эта молодая девушка находит тебя очень соблазнительным. Мадемуазель?..

— Кармен Ортега, — ответила та, покраснев.

Леа отошла. Сердце ее сжалось. Что она делает здесь, в этой стране, с этими иностранцами?.. Она смотрела на человека, которого любила, к которому приехала с другого конца света, так и не признавшись себе в этом, наблюдая, как он любезничает с этой аргентинской артисточкой по той лишь причине, что она находит его «красавцем»!.. И еще Сара в роли сводни! А почему это Рик Вандервен так на нее смотрит? Лишь бы он ни о чем не догадался!.. Она кокетливо ему улыбнулась.

— Как вы сейчас были далеки от всего этого. Можно подумать, что вам скучно.

— Немного. А что если нам уйти?

— Это было бы некорректно по отношению к вашим друзьям…

— Мне это безразлично, я хочу уйти отсюда. Вы меня проводите?

Взятый в оборот Кармен Ортега, Франсуа с гневом смотрел, как они удалялись. Вот стерва! Она ему за это заплатит.

В ресторане «Ла Кабана», куда зашли Леа и Рик Вандервен, за соседним столиком шесть человек громко разговаривали по-немецки. Они вели себя очень раскованно, так, будто были в мюнхенской пивной. Почувствовав себя не в своей тарелке, Леа едва притронулась к великолепно приготовленному мясу, которое им подали.

— Вам не нравится?

— Я не голодна.

— Вы чувствуете себя неуютно в этом ресторане?

— Вовсе нет, здесь довольно мило, только наши соседи слишком шумные.

— Вы понимаете, о чем они говорят?

— Ни слова не понимаю. А вы?

— Чуть-чуть. Это немцы, здесь их много. Вы не заметили?

— Нет, я не обратила на это внимания. Вы долго пробудете в Аргентине?

— Это зависит от вас.

— Как это?

— Мне очень приятно вновь встретиться с вами, и я хотел бы, чтобы мы поближе познакомились.

Леа не ответила.

— Вы молчите? Что вы об этом думаете?

Что ему ответить? Как объяснить, почему она согласилась поужинать с ним? Идиотское положение! По единственной причине: для того, чтобы заставить Франсуа ревновать.

— Это было бы очень мило. Только не сейчас, — непринужденно сказала она. — Я в настоящее время занята.

— Я очень терпелив, дорогая моя.

В его тоне чувствовалась угроза. Когда ужин закончился, Леа вздохнула с облегчением. Он проводил ее до отеля «Плаза». В холле Вандервен поблагодарил ее за прекрасный вечер и сообщил:

— Я уезжаю на несколько дней из Буэнос-Айреса. Как только я вернусь, я дам вам знать. До скорой встречи. Желаю вам прекрасно провести ночь.

— Спокойной ночи.

Выдавая ключи, консьержка передала ей записку.

В лифте Леа прочитала:

«Завтра я заеду за тобой перед обедом. Целую. Сара».

Расположившись в удобном кресле в баре отеля, Сара потягивала апельсиновый сок в ожидании Леа. Увидев ее, она сделала ей знак подойти. Подруги обнялись.

— У тебя усталый вид, — сказала Сара. — Ты не выспалась?

— Да. Я не сомкнула глаз. Мне очень тревожно.

— Почему?

— Я не знаю, но странное впечатление… будто бы за мной наблюдают, выслеживают меня…

— Это нормально, так и должно быть. Полиция берет здесь на заметку каждого иностранца. Впоследствии тебя могут и допросить.

— Тебя тоже допрашивали?

— Недавно. Я жена дипломата, а они стараются, чтобы страна производила достойное впечатление. Тем не менее, полиция здесь повсюду. Ты должна войти в образ беззаботной молодой женщины, интересующейся исключительно нарядами, драгоценностями, выходами в свет. Они настолько презирают женщин, что не могут представить их иными. Если ты будешь казаться такой — это самый лучший способ добиться того, чтобы тебя оставили в покое. Чем кокетливее и легкомысленнее ты будешь, тем лучше.

— Я последую твоему совету. А где Франсуа?

— Он уехал в Монтевидео.

— Надолго?

— До конца недели. Он поручил мне опекать тебя.

— Очень любезно с его стороны.

— Не относись к нему так. Пойдем пообедаем в модном ресторанчике «Одеон»: там можно повстречать артистов, журналистов, писателей. Затем мы зайдем в магазины «Харродз» и «Гат и Чавес»: там очень красивые платья.

В «Одеоне» Сару принимали как завсегдатая.

— Ваш столик, сеньора Тавернье.

— Спасибо, Марио.

За обедом Леа восхищенно наблюдала, как Сара актерствовала: громко смеялась и разговаривала. «Законченная идиотка», — подумала Леа, с трудом сохраняя серьезный вид. Включаясь в игру, она тоже подала реплику:

— Ты заметила, какое платье было на сеньоре Перон?.. Очень элегантное. А платье новобрачной?.. Слишком много воланов, по-моему… И еще этот бант!.. Смешно, правда? В Париже такого не увидишь… Твоя шляпка очаровательна, а как тебе моя? Она от Жильбера Орселя. Миленькая, правда?..

— Тебе не кажется, что ты немного переигрываешь? — шепотом спросила Сара.

— Не думаю. Видишь, с каким восхищением на нас смотрят мужчины, а женщины хмурятся?.. С кем ты поздоровалась?

— С одной актрисой, Фанни Наварро, и с актером Нарсисо Ибаньес Мента.

— Как ты умудрилась с ними со всеми познакомиться?.. Не оборачивайся.

— Что случилось?

— Ты, кажется, говорила, что Даниэль и Амос в Кордове?

— Да.

— Они только что сели за столик у двери.

— Ты уверена?

— Более чем.

— Главное, сделай вид, что ты их не замечаешь. Нельзя обнаруживать, что мы знакомы. Если они здесь, значит, они хотят сообщить что-то новое. Что они делают?

— Просматривают меню… подзывают официанта… кажется, они делают заказ… Даниэль поднялся… спросил что-то у официанта… он направляется к туалету.

— Думаешь, они нас заметили?

— Мне кажется, да… Амос кивком указал в ту сторону, куда пошел Даниэль…

— Никуда не уходи, я иду туда.

Леа казалось, что время тянулось очень медленно. Даниэль вернулся, но где же Сара?

— Ну, наконец! Слишком долго тебя не было. Что приключилось?

Сара побледнела и осунулась. Тем не менее, она попыталась улыбнуться.

— Они вышли на след…

— Тех самых…

— Да. Надо предупредить Самюэля и Ури.

— Я могу тебе помочь?

— В данный момент нет. Возвращайся в отель. По магазинам мы пройдемся в другой раз.

— Я обещала Кармен Ортега зайти к ней на «Радио Бельграно».

— Не меняй своих планов. Ты должна туда пойти. Я позвоню тебе ближе к вечеру.

Публика вокруг Леа оглушительно аплодировала Уго дель Каррилю, исполнившему, как объявила Кармен, одетая в длинное платье из зеленого атласа, «Прощайте, пампасы». Ведущий рекламировал сигареты «Аризона», Кармен — Русское казино, затем прогремела румба в исполнении оркестра. Зал долго аплодировал. Кармен подошла к Леа.

— Привет, дорогая, пройдем в мою уборную, я переоденусь. Тебе понравилось?

— Очень. Мне нравится Уго дель Карриль.

— Послезавтра будет Альберто Кастильо, еще один известнейший танцовщик. Присядь, я быстро. Помоги мне справиться с платьем.

Кармен переступила через платье и предстала перед Леа в короткой комбинации из розового шелка с черными кружевами. В таком наряде она была просто великолепна.

— Вчера вечером, когда ты ушла, генерал Веласко задал мне тысячу вопросов о тебе: как давно я тебя знаю, о чем мы разговаривали, и тому подобное… Я толком не знала, что ему отвечать. Надеюсь, что с тобой все в порядке и у тебя нет связей ни с коммунистами, ни со студентами.

— Со студентами?

— Да, среди них много антиперонистов. В Кордове прошли манифестации против Перона, и полиция арестовала многих студентов.

— Я здесь никого не знаю, кроме тебя и Виктории Окампо.

— То, что ты знакома со мной, не имеет значения: ко мне относятся как к посредственной артисточке. А вот что касается Виктории Окампо, здесь все сложнее: за ней и ее друзьями следят.

— Но почему?

— Виктория принадлежит к аргентинской аристократии. Как и большинство портеньо[16], она — антиперонистка. Ты поняла, дорогая моя?

— Думаю, что да. Ну а кто ты?

Кармен пристально посмотрела на свою новую подругу и, помедлив, сказала:

— Дорогая… ты же знаешь, политика меня не слишком интересует. Так же, как и многие женщины, я ничего в ней не смыслю и просто не мешаю мужчинам ею заниматься. Судя по всему, их это очень забавляет. Разве во Франции иначе?

— Пожалуй, так же… Но во Франции у нас есть теперь право голоса.

— Красавица Эва поставила перед собой задачу, правда, пока еще не в Аргентине, «спасти женщин, указать им путь». Это надлежит сделать именно ей, «простой женщине из народа».

— Ты хочешь сказать, что Эва Перон — феминистка?

— Дорогая моя! Конечно же, нет. В любой женщине она видит потенциальную соперницу, но Эва почувствовала, — если только это она, а не Перон, — что в них заключена огромная сила, и пытается заставить ее служить Перону. Как она сама утверждает, она ведь не старая дева и не настолько некрасива, чтобы играть роль, навязанную английскими суфражистками: роль женщины, рассматривающей феминизм лишь как средство взять реванш, чье призвание состоит в том, чтобы быть посредственностью, предоставленной в распоряжение мужчины. По ее мнению, огромное большинство феминисток во всем мире — просто любопытный тип женщин. Я в какой-то мере разделяю это мнение. А что ты думаешь по этому поводу?

— Я никогда не задумывалась над этим. Мне кажется, что любая женщина — поневоле феминистка. Я не противопоставляю себя мужчинам: я чувствую себя способной делать то же, что они, не хуже, не лучше. Во время войны женщинам зачастую приходилось принимать сложные решения. Некоторые воевали наравне с мужчинами, многие рисковали жизнью, спасая еврейских детей или английских летчиков. В то время не задавали себе столько вопросов, просто делали то, что считали себя обязанными делать.

— У нас все это сложнее. У мужчин психология мачо[17], мы практически лишены всех прав. Мы находимся под опекой наших отцов, братьев и мужей. Эва это отлично понимает и призывает женщин быть независимыми экономически, не отказываясь при этом от своей женственности. Аргентинки прислушиваются к ней. Когда она говорит, что мать семейства не может быть застрахована, что она — единственное существо в мире, работающее без зарплаты, без графика и выходных, без отпусков, не имея никакой иной возможности отдохнуть, без права на пособие по увольнению или на участие в забастовке, ей устраивают овацию. Она выдвинула идею о необходимости платить пособие матерям за счет средств от доходов трудящихся, в том числе женщин…

— Это неплохая идея.

— Я тоже так думаю. Не стоит все ставить на карту политики единственной партии Революции.

— Что это за партия?

— Я тебе объясню в другой раз. Пойдем, я провожу тебя в отель. Ты не пригласишь меня выпить?

— С удовольствием.

21

— Извините меня, моя дорогая, за то, что я отсутствовала в момент вашего приезда, но неотложные дела заставили меня поехать в Мар-дель-Плата. Разумеется, теперь вы поедете в Сан-Исидро?

— Всего на несколько дней. Если вы не против, я бы предпочла остаться в отеле «Плаза».

— Как вам угодно. После рождественских праздников я возвращаюсь в Мар-дель-Плата и вы поедете со мной, — сказала Виктория Окампо, поправляя очки в белой оправе.

— Вы проведете праздники в Буэнос-Айресе?

— Да. Я пригласила к себе нескольких друзей, в том числе вашего посла Владимира д'Ормессона. Вы с ним знакомы?

— Пока еще нет.

— Вот увидите: это очень милый и образованный человек, верный друг, он помог моему другу Роже Кайуасу. Будут еще мои сестры Анжелика и Сильвина с мужем, писатель Адольфо Биой Касарес, мой дорогой друг Хорхе Луис Борхес, Хосе Бьянко и Эрнесто Сабато. Возможно, придут еще несколько человек, например месье и мадам Тавернье. Вечером я пришлю за вашими вещами. Я приглашаю вас пообедать со мной в «Лондон-гриль». Это нечто вроде моей столовой, когда я езжу днем по городу. А затем мы отправимся в Сан-Исидро.

В «Лондон-гриле» много мужчин толпилось у бара в ожидании места за столиком. Метрдотель предупредительно сделал шаг им навстречу.

— Сеньора Окампо, как я рад вновь видеть вас, нам так вас недоставало.

— Спасибо, Эктор.

Обед прошел в очень приятной обстановке, хотя им часто приходилось отвлекаться, чтобы ответить на приветствия знакомых Виктории Окампо.

По субботам и воскресеньям около пяти часов вечера Виктория Окампо принимала у себя друзей, писателей, коллег по журналу «Сюр», представителей интеллигенции из разных стран, находившихся проездом в Аргентине. Леа, уже несколько дней жившая в большом доме в Сан-Исидро, помогала хозяйке и Анжелике принимать гостей. Она с удивлением наблюдала, как Хорхе Луис Борхес поглощал в невероятных количествах дульсе де лече — разновидность варенья, сваренного на молоке, которое Леа находила тошнотворным, а аргентинцы очень любили. Его сестра Нора говорила о своей живописи, в то время как Адольфо Биой Касарес его фотографировал. Сара и Сильвина Окампо были поглощены беседой, а Владимир д'Ормессон и Франсуа Тавернье что-то обсуждали вполголоса в другом конце гостиной. Все говорили по-французски.

Леа чувствовала себя немного чужой всем этим блестящим людям, с легкостью беседовавшим о сюрреализме и политике, о поэзии и эзотеризме, о перонизме и синдикализме. Она спустилась на террасу, откуда открывался вид на реку. Было жарко, и она приподняла свое платье из белого полотна, устроившись в тени на каменной скамье, покрытой мхом. Леа машинально посмотрела на парусники, качавшиеся на волнах. Один из них стоял неподвижно напротив виллы Окампо. Эта неподвижность привлекла внимание Леа. В небольшой лодке она заметила трех человек, один из них разглядывал ее в бинокль. Она инстинктивно вскочила со скамьи. Ей начало казаться, что время тянется очень медленно, и вдруг она вздрогнула от звука шагов за спиной и резко обернулась.

— О, Франсуа, ты меня напугал… Смотри, чтобы тебя не увидели с того парусника. Уже не меньше двадцати минут какой-то мужчина рассматривает дом в бинокль.

— Ты права, это странно.

— Мне страшно. Со вчерашнего дня от Сары не было никаких вестей. Я только сегодня увидела ее здесь. Мне кажется, она вышла на след тех двух женщин.

— Да. Именно поэтому я выехал из Монтевидео раньше, чем предполагалось. Мы ведем за ними наблюдение. Не думаю, что они отдают себе отчет в том, что мы их засекли. Их же друзья, напротив, живо интересуются нами…

— И мной тоже?

— Да, благодаря тем пассажирам с «Мыса Доброй Надежды». К счастью, они, кажется, не знают, что Самюэль и Ури, Даниэль и Амос остановились в том же отеле, что и те женщины, — в «Хьюстоне». Большинство клиентов этого отеля — немцы…

— Что за странная мысль лезть на рожон?

— Они в большей безопасности среди нацистов, нежели мы в любом другом месте. Больше всего я беспокоюсь за тебя, моя дорогая, мне бы хотелось знать, что ты далека от всего этого. Это не должно тебя касаться.

— Как не должно касаться?.. Разве не они убили Лауру?

— Мы отомстим за нее, но ее это не воскресит.

— Я прекрасно это знаю, но я не могу жить с мыслью, что эти убийцы беззаботно разгуливают на свободе.

— Это ненадолго.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Еще раз повторяю тебе: не нужно тебе в это вникать. Чем меньше ты будешь знать, тем лучше.

Он нежно привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Прижавшись к его груди, она почувствовала себя спокойнее. Почему все складывалось так сложно? Как просто было бы предаться любви, не думая о завтрашнем дне… Она подняла голову, подставив ему губы для поцелуя. Истосковавшись друг по другу, они поцеловались с наслаждением. Заслышав смех и шум голосов, они отпрянули друг от друга. К ним приближались Виктория и Сара, за ними шли Борхес и Биой Касарес. При их появлении Леа и Франсуа поднялись со скамьи.

— Леа, а я все думала, куда это вы запропастились, — сказала Виктория с упреком.

— Я пришла полюбоваться на этот прекрасный парк и огромную реку.

— Да, это живописный уголок. Надолго ли? Что произойдет с этим домом, когда меня не станет?

Сара подошла к ней и взяла ее за руку.

— Дорогая моя! У вас еще достаточно времени об этом подумать.

Было видно, как вдали отплывал парусник, но только одна Леа заметила его, испытав при этом чувство неловкости.

Все медленно направились к дому. Франсуа взял Леа за руку.

— Я так хочу тебя. Почему бы тебе не поехать завтра в Буэнос-Айрес? За тобой сохранился номер в отеле?

— Да.

— Я попрошу Сару, чтобы она пригласила тебя. Это не так удивит всех, как если бы это сделал я.

— Ты решительно обо всем успеваешь подумать, — сказала она язвительно. — Хорошо, я приеду завтра.

Большинство гостей ушли. Остались только Сильвина Окампо, Биой Касарес и Борхес.

За ужином, проходившим в огромной столовой с массивными стульями, Леа с трудом удавалось не терять нить рассуждений Борхеса, виртуозно перескакивающего с одной темы на другую, нимало не заботясь о собеседнице.

— Вам нравятся мосты?.. Надо будет показать вам мост Альсина, это одно из моих любимых мест в Буэнос-Айресе.

— Хорхе, не стоит водить эту милую девушку в такой отвратительный квартал, мрачный и грязный, — перебила его Виктория.

— Ваша сестра иного мнения о нем. Мы с Сильвиной часто бродим без цели по улицам нашего города в надежде заблудиться. Увы, безуспешно. Мне нравится уродство моего родного города, так же как и его красота. Это очень важно: бродить по городу и его окрестностям, внимая ночи. Мне вспомнилось, как однажды перед войной мы прогуливались с Дриё ля Рошелем в пригородах Буэнос-Айреса. Было уже довольно поздно, а мы все шли и шли, пока не оказались за городом. Постепенно улицы расступались, дома становились ниже и попадались все реже и реже. Тогда-то Дриё и нашел точные слова, чтобы выразить все это, сказав мне: «Горизонтальное головокружение». Воистину надо быть французом, чтобы так ясно выразить то, что чувствуем мы, аргентинцы. Франция преимущественно литературная страна. Я думаю, что это единственная страна, где люди интересуются вопросами литературы. Это не зависит от количества литературных объединений или разницы школ. Возможно, это объясняется историческим складом ума французов, их восприятием всех явлений с точки зрения истории. В других странах этого не происходит, не правда ли?

Леа чувствовала себя неспособной ответить, происходило это в других странах или нет. А Борхес тем временем уже говорил о Флобере, о Шопенгауэре, о Стивенсоне, о Киплинге, об Оскаре Уайльде… Из произведений Флобера она читала только «Мадам Бовари», а из Киплинга — «Книгу джунглей». Этого было явно недостаточно, чтобы поддерживать беседу с этими людьми, жонглировавшими французским, английским и итальянским. Леа чувствовала себя глупой и невежественной, и ей это не нравилось. Через некоторое время ей удалось отвлечься, представив себе ужин в Монтийяке, когда ее отец и дядя Адриан говорили о любимых книгах. Она, тогда еще маленькая девочка, радовалась, если имя писателя что-то ей напоминало: пусть даже место, которое его книги занимали в библиотеке отца. Будучи ребенком, только она одна помогала отцу раскладывать книги по полкам. Позднее она стала их читать, начав в выборе авторов с первой буквы алфавита. Таким образом, она прочитала несколько романов Эдмона Абу: «Мэтр Пьер» — об осушении земель, «Король гор» и «Человек со сломанным ухом». Восемнадцать томов «Мемуаров» герцогини д'Абрантес, «Философские стихи» Луизы Аккерман, «Ирэн и евнухи» Поля Адама. Перейдя к произведениям авторов, фамилии которых начинались на букву «Б» и проглотив «Несчастных супругов» и «Несчастных любовников» Бакюляра д'Арно, она набросилась на романы Бальзака, прочитав с наслаждением «Человеческую комедию». Ей понравились «Адольф» Констана и «Дым опиума» Фаррера, не говоря о Делли и Корнеле. На букве «Ф» она перестала поглощать книги в алфавитном порядке и перешла уже по вдохновению сначала к произведениям авторов на букву «М», прочтя Мориака и Монтеня, а затем — на букву «Р», узнав Артюра Рембо и Поля Ребу. Когда ее с удивлением спрашивали, как она смогла перейти от Поля Бурже к Вольтеру, она с досадой отвечала: «Но это же книги». В то время для нее чтение было своего рода бегством, уходом от действительности. Стиль, сюжет, эпоха не имели для нее никакого значения. Она испытывала удовольствие от чтения, от открытия нового. Лишь много лет спустя она стала делать различие между хорошими произведениями и посредственными.

— …Чтобы написать что-то по-настоящему, надо отдать этому всю душу, не зная даже, каков может быть результат…

Кто это сказал? Леа вздрогнула, ей казалось, что она очнулась ото сна.

— Итак, Леа, вы были сейчас где-то далеко… Задумались о чем-нибудь?

— Я думала об отце, о моих любимых книгах.

Она произнесла это так, будто ее только что разбудили. За несколько мгновений она унеслась так далеко от Аргентины, от темных улочек, упомянутых поэтом, от этого роскошного дома, от этих гостей, просвещенных и красноречивых, от угроз, витавших над ее друзьями, от воспоминаний о покойной Лауре… Она возвращалась с сожалением, но умиротворенная.

— Если вы позволите, Виктория, я уйду к себе. У меня глаза слипаются. Вы не сердитесь на меня?

— Нет. Мы, должно быть, показались вам очень скучными с нашими разглагольствованиями о литературе.

— Нет, это не так. Просто, слушая вас, я почувствовала себя невежественной.

Она не заметила, как в близоруких глазах Борхеса вспыхнул интерес.

На следующий день Виктория Окампо высадила Леа на улице Флорида перед жокейским клубом. Не спеша Леа пошла по улице в направлении отеля «Плаза», по пути разглядывая витрины. Стояла теплая погода, женщины были одеты в короткие цветастые платья. Мужчины самоуверенно посматривали на них, потягивая парагвайский чай или куря короткие черные сигары. Леа чувствовала на себе пристальные взгляды, слышала обращенные к ней слова, догадываясь, что по большей части это были непристойности, ощущала нескромные прикосновения. Все это не было ей неприятно: она воспринимала и слова, и жесты как дань, воздаваемую улицей ее красоте. Желание, которое она чувствовала в них, подогревало ее собственное желание. Через несколько минут она будет в объятиях человека, которого любит; все остальное не имело значения. Она немного задержалась у витрины магазина, где были выставлены «модели Парижа»: этот зеленый ансамбль, отороченный белым, просто восхитителен, а это платье без рукавов в разноцветную полоску, с открытой спиной, тоже очень миленькое, но… Что это за лицо, отразившееся в витрине рядом с красивым платьем?.. Откуда эта тревога?.. Человек, стоявший позади Леа, смотрел на ее отражение с ненавистью. Она резко обернулась. Человек, казалось, был удивлен, затем, не переставая смотреть на нее, сделал шаг назад, повернулся и быстро ушел. Проходя мимо здания, где размещалась редакция газеты «Ла Насьон», она случайно задела прохожего, читавшего набранные страницы, выставленные на улице под стеклом. В течение какого-то мгновения Леа все же успела узнать Бартелеми. Двое мужчин затерялись в толпе.

С этого момента погода, казалась ей уже не такой приветливой, магазины — не столь привлекательными, улица — не такой веселой, скорее таящей опасности. Леа еле сдерживала себя, чтобы не побежать. Впервые со дня приезда в Буэнос-Айрес она не остановилась полюбоваться букетами великолепного магазина цветов, располагавшегося на первом этаже отеля «Плаза».

— Мне передали для вас записку, сеньорита, — сказал швейцар, протягивая ей ключ.

На такси Леа доехала до развилки улиц Суарес и Некочеа в предместье де ла Бока. Что за мысль назначить ей свидание в таком квартале! Она огляделась вокруг, пытаясь сориентироваться. Это было непросто в городе, где улицы обрывались под прямым углом. Она чувствовала себя вполне уверенно на извилистых улочках Парижа или Бордо, тогда как в Буэнос-Айресе ее не покидало ощущение, что она все время возвращалась в одно и то же место. Здесь все было по-другому: никаких магазинов, бедный квартал с низкими домиками и разбитыми тротуарами, заваленными строительным мусором или отбросами, несколько закрытых баров или кафе.

Квартал, казалось, разморило на жарком полуденном солнце. Тощая собака обнюхала ей ноги, убежав, когда Леа отогнала ее. Споткнувшись о корни большого дерева, пробившиеся сквозь мостовую, она выругалась сквозь зубы. Несмотря на то, что на ней была соломенная шляпа, солнце било ей в глаза; пот струился у нее по спине и по груди. Был ли хоть кто-нибудь живой в этом проклятом квартале?! Из зарешеченного окна, расположенного очень низко, почти на уровне земли, раздавалось пение Карлоса Гарделя. Леа наклонилась. Несмотря на полумрак, она разглядела столы и стулья. На столах — невымытые стаканы и тарелки, в глубине — стойка, на которой в ряд стояли бутылки. Около окна она увидела узкую крутую лестницу из пяти ступенек. Она спустилась по ней, держась за стены, черные от грязи. В течение нескольких мгновений она ничего не видела. После уличной жары воздух в помещении, приводимый в движение огромным вентилятором, показался ей чудесным. Кроме голоса Карлоса Гарделя и гудения вентилятора, в кафе не было слышно ни малейшего шума. Понемногу глаза ее привыкли к полумраку. Комната была пуста: ни хозяина, ни клиентов. Как спросить по-испански: «Есть здесь кто-нибудь?» Чтобы обнаружить свое присутствие, она кашлянула, подвинула стул… На грязно-белых стенах висели портреты кинозвезд в потускневших золоченых рамах. Один из них кого-то напомнил ей… Конечно же, это была Эва Перон. На фотографии она вышла смуглее и с более округлым лицом. Внизу Леа разглядела несколько слов, написанных размашистым почерком, и подпись: «Эва».

Леа поднялась по ступенькам: на улице было все так же пусто и жарко. Она снова спустилась и рухнула на стул. Если все взвесить, здесь все же лучше, чем на улице. В конце концов, кто-нибудь придет. Слабый свет проникал сквозь грязное подвальное окно. Было очень темно. Подавленная тишиной, Леа на цыпочках сделала несколько шагов вперед. Вдруг она почувствовала под своей ногой что-то мягкое. В ужасе она едва сдержала крик. Рукой она нащупала лежащее на полу тело, под ее пальцами билось чье-то сердце.

— Франсуа!

Его глаза были закрыты, волосы испачканы кровью. Она взяла со стойки кувшинчик с водой и осторожно полила ему на лоб. Застонав, он помотал головой и открыл глаза.

— Франсуа!

Он распрямился с заметным трудом.

— Дай мне попить.

Сколько здесь бутылок! Какую из них выбрать?.. Наугад она открыла одну бутылку. Он отхлебнул немного из горлышка, поперхнулся, закашлялся, затем сплюнул и чертыхнулся.

— Но это же не алкоголь, а сивуха какая-то! — возмутился он, прежде чем сделать еще один глоток.

Все еще держа в руках бутылку, он встал. Рубашка его была испачкана кровью.

— Ты давно пришла? — спросил он.

— Не знаю точно, может быть, минут двадцать назад. Что с тобой произошло?

— Я назначил тебе свидание здесь, решив, что это более укромное место, нежели «Плаза». Мне захотелось пить, и я зашел в это кафе. Здесь обедали моряки, портовые рабочие…

— Я никого не видела!

— Должно быть, они убежали. Я только вошел, как на меня набросились сзади. Вероятно, они решили, что я мертв, потому и скрылись. Нам нельзя здесь оставаться, они могут вернуться, если только уже не обратились в полицию, что ничем не лучше.

— Ты не можешь просто так уйти отсюда. Тебе нужен врач.

— Там будет видно. Пошли.

На проспекте автобус раскачивало из стороны в сторону. Водитель старался объезжать выбоины на мостовой. Тавернье сделал ему знак остановиться. Автобус со скрежетом замедлил ход.

— Садись, — сказал Франсуа, подталкивая Леа вперед.

Ветровое стекло было украшено всевозможными финтифлюшками: брелоки, репродукции с изображением святых, Пресвятой Девы, звезд футбола, фотографии детей, красоток — все это раскачивалось при каждом толчке.

— Эй, сеньор, это ваша жена вас так отделала?

— Она очень ревнива.

— Я вижу, — понимающе отозвался водитель.

Протиснувшись вглубь автобуса, они оказались зажаты между двумя матронами, нагруженными пакетами. В течение всего пути они не обмолвились ни словом. Прижавшись к нему, она чувствовала, как ее страх понемногу улетучивается.

Водитель остановил автобус перед высоким зданием и выкрикнул, обращаясь к ним и указывая на здание пальцем:

— Сеньор, вам следовало бы обратиться в больницу.

— Это неплохая идея, спасибо.

Франсуа и Леа вышли.

— Эй, такси!

— А как же больница? — спросила Леа.

— В другой раз, садись… В посольство Франции…

— Тавернье, вы уверены, что ничего от меня не скрываете?

— Господин посол!..

— Ладно, храните ваши тайны и дальше, но не рассчитывайте на мою помощь в случае, если вами займется перонистская полиция. Генерал Веласко шутить не любит. Если они схватят вас и ваших друзей, я ничего не смогу сделать. В министерстве иностранных дел меня однозначно проинструктировали: никаких стычек с аргентинцами.

— Не беспокойтесь, господин посол, мы ничего не имеем против аргентинского правительства…

— Не надо принимать меня за идиота, Тавернье, у меня тоже есть информаторы. А кто эта молодая особа, беседующая сейчас с моей женой?

— Мадемуазель Дельмас?.. Это подруга Сары, она принадлежит к чудесной бордоской семье.

— Бордоской?.. Ладно… Но что вы делали вместе с ней в этом сомнительном квартале?

— В этот час там довольно спокойно. Я хотел показать ей живописный район Буэнос-Айреса.

— Живописный, вы говорите? Этой молодой девушке больше пристало находиться в магазинах на улице Флорида, нежели в таком квартале, даже во второй половине дня… Что ей понадобилось здесь, в Аргентине? Почему она приехала одна, без кавалера?

— Ваши представления безнадежно устарели, Владимир, в наше время молодые девушки путешествуют без кавалеров, — сказал Тавернье, расхохотавшись.

— Что бы там ни было, посоветуйте ей быть осторожнее. Мне говорили, что она остановилась у мадам Окампо?

— Да, они познакомились в Нюрнберге.

— В Нюрнберге?.. Но какого черта такую молодую девушку, как мадемуазель Дельмас, занесло в Нюрнберг?

— Она присутствовала на процессе над нацистскими преступниками.

— Преступниками?!.. У меня просто руки опускаются. Не хотите ли вы сказать, что она была депортирована?.. Бедное дитя.

— Нет, она представляла Красный Крест. Если вас это интересует, вы можете прямо спросить ее об этом.

— Мне бы не хотелось пробуждать тяжелые воспоминания о чудовищных событиях.

— На мой взгляд, их невозможно забыть.

Франсуа Тавернье произнес эти слова таким сухим тоном, что Владимир д'Ормессон удивленно приподнял брови.

— Я не то хотел сказать. Вы, несомненно, в этот момент подумали о вашей жене… Я восхищаюсь мужеством мадам Тавернье и очень ценю доверие, которое вы оба мне оказали, поведав столь печальную историю. А мадемуазель Дельмас знает об этом?

— Да. Но она единственная из нашего окружения, кто знает.

— Я не забуду этого. Пойдемте к дамам.

22

Леа провела всего восемь дней в Мар-дель-Плата у Виктории Окампо, где еле успевала отвечать на многочисленные приглашения, поступавшие от золотой молодежи этого прелестного уголка. Речь шла о морских прогулках, о пикниках в соседних усадьбах, об экскурсиях на велосипеде, о партиях в теннис или в гольф, о вечерах танцев или о чаепитиях то у одних, то у других. Молодая француженка, приглашенная Викторией Окампо, одной из наиболее заметных личностей в Мар-дель-Плата, была просто нарасхват.

В Буэнос-Айресе Рождество и Новый год прошли в сплошных празднествах и балах. Леа и Сара были признанными королевами французской колонии и присутствовали на всех вечерах в посольстве Франции. Нападение на Тавернье больше не обсуждалось, о нацистах не было сказано ни слова, Самюэль и Даниэль Зедерманы, как и Ури Бен Зоар и Амос Даян, находились в Буэнос-Айресе и вели себя как обыкновенные туристы. Кармен Ортега отвела Сару и Леа к преподавателю танго. Сложные фигуры танца — полуприсяд, восьмерка, коррида — были прекрасно известны Кармен. Сара оказалась очень способной, тогда как Леа путала движения.

— Больше гибкости, более плавно, пожалуйста… следуйте за движениями партнера, — объяснял преподаватель, в прошлом известный исполнитель танго, Артуро Сабатини. Волосы у него были прилизаны, а костюм тесноват, и живот ему с трудом удавалось подтянуть даже с помощью корсета.

Комната, которую занимала Леа на вилле Виктории, была, как и все остальные комнаты в доме, оклеена обоями с изображением птиц. С ними хорошо сочетались шторы и мебель из расписного дерева. Воздух во время сиесты, во второй половине дня, становился влажным, и эти растительные мотивы придавали комнате вид оранжереи или джунглей. Ковер с крупными розами дополнял картину. Красивый деревянный дом с балконами и верандами, выходящими в тенистый парк, чем-то напоминал ей Монтийяк, а Анжелика и Виктория Окампо — ее тетушек, Альбертину и Лизу де Монплейне. Хозяйка каждое утро работала в шестиугольном кабинете, доверив сестре и своей верной помощнице Фанни повседневные хлопоты. Вечерами, после ужина, она прогуливалась с Леа и несколькими друзьями в саду, иногда присаживалась на скамью и очень хорошо читала стихи. Леа нравились эти спокойные и немного грустные вечера. В то же время она уже начала скучать. Ей очень недоставало Франсуа. Она так сильно желала его, что каждую ночь подолгу не могла уснуть. Его редкие ласки лишь разжигали ее желание. Пылкое объятие, в котором они слились в ее номере в отеле «Плаза» после посещения посольства Франции, напоминало ей разгул стихии. Новомодные танцы, такие как меренга или самба, купание в море, солнце, настойчивые ухаживания мужчин приводили ее в такое состояние, что она сама думала о себе как о «суке в период течки». Если Франсуа хотел, чтобы она не наделала глупостей, ему следовало бы приехать за ней.

В шортах и белых сандалиях, повязав голову платком, Леа ехала на велосипеде по приморской дороге. Она должна была встретиться в гольф-клубе с Хайме Ортисом и его сестрой Гильерминой. Эти двое, немного моложе Леа, были заводилами компании юношей и девушек, не думавших ни о чем, кроме развлечений. Все они происходили из самых знатных семей Аргентины и с легкостью проматывали родительские деньги.

В гольф-клубе Рильермина Ортис и ее подруга Мерседес Рамос окружили Леа.

— У вас от нас секреты, дорогая. Там вас ждет очень привлекательный мужчина… Не притворяйтесь удивленной, он, как и вы, француз.

Франсуа, конечно же, он, и никто иной, так взволновал этих девчонок…

Они проводили ее до террасы, где выпивали и беседовали элегантные люди, к столику, за которым в окружении трех девушек сидел Франсуа Тавернье. Похоже, он произвел на них впечатление.

— Вот она, — сказала Гильермина.

Он обернулся. Аргентинский климат шел ему на пользу. Загар подчеркивал яркость его светлых глаз и черты неотразимого самца, проглядывавшие в его облике. Их взгляды встретились, и все безошибочно определили: эти двое любят друг друга. Ох, уж это бесстыдство, с которым они всегда с первой минуты стремились завладеть друг другом!.. Тавернье прекрасно отдавал себе отчет в том, что их отношения переставали таким образом быть секретом для окружающих, но, с другой стороны, что он мог поделать? С каждой встречей она становилась все красивее! Он чуть было не расхохотался, глядя на разочарованные физиономии девушек, когда он и Леа дружески пожали друг другу руки. Их разочарование только усилилось, когда Леа спросила:

— Как поживает твоя жена?

— Очень хорошо. Она передает тебе привет.

— Вам, конечно же, о многом надо поговорить, не будем мешать, — вмешалась Мерседес. — Пойдемте.

Франсуа и Леа дождались, пока они отошли достаточно далеко. Подошел официант.

— Что ты будешь пить?

— Апельсиновый сок.

— Два, пожалуйста.

— Хорошо, сеньор.

— Я рада твоему приезду. Что ты здесь делаешь? Где Сара?

— Я тоже рад тебя видеть. У меня была встреча с чилийцами в Мар-дель-Плата. Перед их отъездом я услышал, как эти девушки говорили, что ты должна приехать, и я сказал им, что тоже жду тебя. Сара вернулась в Буэнос-Айрес.

— Почему ты не приехал на виллу Виктории?

— Я бы приехал, если бы не встретил тебя здесь. Я должен немедленно вернуться в Буэнос-Айрес. Даниэль исчез.

— Даниэль?..

— Да, три дня назад. Последний раз я его видел в «ABC», пивной, куда захаживают нацисты. Амос и Ури, кажется, что-то выяснили с помощью журналиста из «Ла Плата Цайтунг».

— А Самюэль?

— Он с ума сходит от беспокойства. Что касается Сары, она получила подтверждение, что Роза Шеффер и Ингрид Заутер, ее ассистентка, находятся сейчас в Буэнос-Айресе. Они остановились в «Хьюстоне» и выходят на улицу только ночью в сопровождении трех-четырех телохранителей.

— Так ведь Даниэль, кажется, тоже остановился в этом отеле?

— Да. Накануне исчезновения он говорил мне о своем намерении переехать оттуда. Он уже не чувствовал там себя в безопасности.

— Полиция в курсе дела?

— Более или менее. Вчера я видел генерала Веласко в посольстве Франции. Он как бы случайно спросил меня, не слышал ли я о сионистских сетях, преследующих нацистов. Я не уверен, удалось ли мне убедить его в том, что я ничего не знаю.

— Я возвращаюсь в Буэнос-Айрес.

— Об этом забудь и думать. События могут принять непредсказуемый оборот. В Мар-дель-Плата ты не подвергаешься такой опасности. В Буэнос-Айресе царит обстановка всеобщей подозрительности. Тебя это тоже может коснуться. Перонистская полиция арестовала уже многих: студентов, коммунистов, иностранцев…

— Это лишний довод в пользу того, чтобы я ехала с тобой.

— Прошу тебя, Леа, не вноси лишней сумятицы. Если бы ты действительно хотела доставить мне радость, ты бы первым же самолетом улетела в Париж…

— Ты меня не любишь, иначе…

Он порывисто схватил ее за руку.

— Замолчи, дурочка. Если бы я тебя не любил, мне было бы совершенно все равно, здесь ты или в другом месте. Но ты мне дорога. Я не оставил надежды, что когда-нибудь мы с тобой окажемся вдвоем вдали от всех тревог. Оставайся в Map-дель-Плата с Викторией Окампо.

В его тоне она почувствовала мольбу, и это ее глубоко взволновало.

— Как ты скажешь.

— О, спасибо, дорогая моя, ты даже не представляешь, какой груз сняла с моей души. А теперь я должен ехать.

— Так скоро?..

— Мне предстоит еще проехать четыреста километров по этим ужасным дорогам, а вечером у меня встреча.

— Когда мы увидимся?

Он промолчал, но так посмотрел на нее, что она едва не бросилась ему на шею. Все ее тело сопротивлялось усилию, которое она прилагала, чтобы устоять перед этим желанием. Она протянула ему дрожащую безвольную руку.

— Прошу тебя… Ты ведь не будешь плакать?

— Нет, — покачала она головой. Глаза ее были полны слез.

По мере того, как он удалялся, ей казалось, что ее разрывали на части.

— Ваш друг уехал?.. Как жаль, что такой соблазнительный мужчина женат, — сказала Гильермина.

— А французы все такие? — поинтересовалась Мерседес.

Леа сделала над собой усилие, чтобы ответить со смехом:

— Все. Вам стоило бы попросить родителей, чтобы они отправили вас во Францию.

— Я смотрю, вам не скучно, девочки… Можно узнать, что вас так забавляет? — спросил Хайме Ортис, появляясь в сопровождении двух молодых людей.

— Мы говорим о французских мужчинах.

— Гильермина, малышка моя, на свете существуют не только французы. Аргентинцы — лучшие мужчины в мире, тебе следовало бы это знать, — сказал Франсиско Мартинелли, обнимая ее.

— Ты с ума сошел! Здесь же мой брат, — воскликнула она, отстраняясь. — А вот и мама.

К ним подошла загорелая женщина в пляжном платье и широкополой шляпе. Молодые люди привстали и поклонились.

— Добрый день! Завтра мой муж устраивает грандиозную вечеринку в усадьбе, приглашен бразильский оркестр…

— Ур-р-ра!.. Вот здорово!.. Какая блестящая идея!..

— Разумеется, вас мы тоже приглашаем, Леа. Мой муж столько слышал о вас от наших детей, что просто горит желанием с вами познакомиться… Никаких возражений. Я была на вилле Виктории, и она дала свое согласие.

«Почему бы и нет? — подумала Леа. — Это меня немного развлечет».

— Вот увидите, вы не будете разочарованы, усадьба Ортисов — одна из самых красивых в этом районе, — сказал Хайме. — Мама, когда мы выезжаем?

— Завтра рано утром. Мы пробудем там три дня. Мой муж со своими друзьями уже там. До завтра, Леа, Хайме заедет за вами в шесть часов.

— Спасибо, мадам, до завтра.

Большая машина ехала в облаке пыли по неровной дороге. Вокруг до самого горизонта видны были одни поля и лишь изредка попадались деревья, окружавшие усадьбы. Стада коров оживляли этот однообразный пейзаж. Им навстречу попались несколько всадников.

— Мы скоро приедем, — сказал Хайме, — это гаучо моего отца. Они выехали нам навстречу.

Леа удивил их наряд: сапоги с открытыми мысками, широкие пояса с прикрепленными к ним монетами, пышные брюки, дополняемые чем-то вроде юбки.

— Это называется чирипа[18]. Перед ними на лошади сложенное одеяло — это пончо.

— А эти свисающие шары?

— Это болеадорас[19]. Их используют для того, чтобы остановить убегающее животное — лошадь или корову. Плоский хлыст с серебряной рукояткой — это кнут. Они надели праздничный наряд в нашу честь. Это гордые мужчины и великолепные всадники.

Гаучо углубились в аллею гигантских деревьев. Машина последовала за ними. После пыли и жары тенистая прохлада приятно освежала. Они проехали еще около километра. В конце аллеи виднелся большой двухэтажный дом с изысканно отделанными балконами, выходящими на широкий газон. На крыльце беседовали несколько мужчин. Хозяин усадьбы сделал шаг вперед, чтобы поприветствовать гостей.

— Вы — мадемуазель Дельмас?.. Добро пожаловать в усадьбу Ортисов. Вы еще очаровательнее, чем рассказывал мой сын. У меня для вас сюрприз: один из ваших друзей — так же и мой друг, и он неожиданно навестил нас.

— Друг?..

— Да, сеньор Вандервен.

Леа с трудом удалось скрыть досаду.

— Здравствуйте, Леа. Мир действительно очень тесен. Когда я узнал, что вы приедете, я с радостью принял приглашение моего друга Ортиса. Я правильно поступил, не так ли?

— Конечно, — сказала Леа, подумав при этом: «Пошел он ко всем чертям!»

— Я вижу, ваше пребывание в Аргентине проходит как нельзя лучше. Вы уже совсем освоились: приняты в домах Окампо, Ортисов. Что может быть интереснее?

— Вы тоже освоились здесь.

— Что поделаешь, моя дорогая, дела. Как поживают ваши очаровательные друзья Тавернье?

— Я думаю, хорошо.

— Только не рассказывайте мне, что вы не получаете от них вестей, кажется, вы очень близкие друзья.

Гильермина помогла ей выйти из затруднительного положения.

— Пойдемте, Леа, я покажу вам вашу комнату, она рядом с моей, так что мы сможем поболтать.

Убранство дома произвело на Леа большое впечатление: очень красивая мебель викторианской эпохи, потемневшие портреты предков, изящные бронзовые скульптуры и роскошные ковры. Над лестницей, ведущей на второй этаж, висел ковер XVIII века, изображавший суд Соломона. Леа сразу же обратила на него внимание.

— Вам нравится? — поинтересовалась Гильермина. — Я его ненавижу. Когда я была маленькой, я очень боялась, что царь схватит меня и разорвет пополам. Каждый раз, проходя мимо этого ковра, я так кричала, что, в конце концов, меня переселили на первый этаж вместе с гувернанткой.

— Однажды, — вмешался Хайме, — я нарядился царем Соломоном. Если бы вы только видели! Как будто бы ее поймали с помощью лассо.

— А в тот день, когда я накинула на себя простыню, изображая привидение, у тебя тоже был довольно жалкий вид.

— Действительно. Но это было так давно. Ну же, признайся, что ты всегда боялась царя Соломона.

— Это неправда, — ответила Гильермина, вспыхнув от гнева.

— Нет, правда.

— Дети! Прекратите ругаться. Что о вас подумает ваша подруга… Можно подумать, что вам по восемь лет, — сказала госпожа Ортис, выйдя на лестницу.

Пристыженные брат и сестра пожали плечами и обменялись недоброжелательными взглядами.

«Точь-в-точь как Лаура с Франсуазой», — подумала Леа, снисходительно улыбнувшись. Но при воспоминании о Лауре улыбка погасла. Сердце ее сжалось от печали. Погрустнев, она молча дошла до отведенной ей комнаты.

Комната оказалась очень красивой: настоящая комната молодой девушки, с кроватью, обрамленной белыми кружевными занавесками, как в голливудских фильмах. В комнате стоял запах воска и лаванды. Прямо как в Монтийяке. Леа снова опечалилась. Она тосковала по дому. Что она делала здесь, так далеко от всего того, что составляло ее жизнь? Что она искала? Ей вдруг стало не по себе: мысли ее путались, она чувствовала себя словно птица, попавшая в силки. Все так смешалось в ее сознании, что она ходила по комнате из угла в угол, будто зверь в клетке.

Леа подскочила на кровати, внезапно проснувшись. Головная боль сжимала виски. Который сейчас час?..

Было очень темно.

Вечеринка закончилась поздно ночью. После того, как их угостили асадо — мясом, жаренным на вертеле, гаучо показали свое искусство верховой езды, певец исполнил грустные песни, а затем Хайме и его сестра захотели танцевать. Танцевали самбу, меренгу, буги-вуги, Леа танцевала, как сумасшедшая, полностью отдаваясь ритму. Хозяин дома Мануэль Ортис и Рик Вандервен часто прерывали беседу для того, чтобы полюбоваться ею. Она порядочно выпила. Они с Хайме танцевали танго и удостоились аплодисментов собравшихся. Рик пригласил Леа на медленный танец, во время которого прижал ее к себе. Это вовсе не было ей неприятно, и она упрекнула себя в этом. Танец — это бы еще ничего, но почему она согласилась пойти с ним в сад и даже не оттолкнула его, когда он поцеловал ее?.. Что было тому виной: опьянение, долгое отсутствие рядом с ней мужчины?..

Леа встала, налила себе стакан воды, медленно выпила его и приоткрыла шторы. Все было спокойно: ни малейшего шума, ни огонька… Между тем вдали она заметила светящийся круг: кто-то шел, держа в руках лампу… свет приближался к дому… Казалось, три или четыре человека несли громоздкий пакет. Она услышала шепот… говорили по-испански… Лампа осветила лицо… сеньор Ортис… Внезапно показалось еще чье-то лицо: это был Рик Вандервен!.. Кто-то выругался по-немецки… Леа попятилась, охваченная страхом… Нет, этого не может быть! Не грезит ли она? Ей показалось, что она узнала голос того, кого называли Бартелеми. Значит, другой — это был… Что связывало Ортиса с этими отъявленными нацистами? А этот пакет? Наверное, там чье-то тело! Четверо сообщников удалились… Послышался рев мотора, через некоторое время зажглись фары, и машина скрылась за деревьями.

Не зажигая света, Леа открыла дверь своей комнаты; ночники слабо освещали пустой коридор. Казалось, огромный дом был погружен в сон. Она остановилась на мгновение перед комнатой Гильермины, затем направилась к лестнице. Царь Соломон действительно выглядел устрашающе, ей даже показалось, что он на нее неодобрительно посмотрел. На первом этаже тоже было темно. Лишь около двери на другом конце огромной гостиной мелькнул слабый луч света. Леа пошла в этом направлении, стараясь не натыкаться на предметы. Вдруг дверь резко открылась, так что она едва успела спрятаться за канапе. Вышел Хайме, оставив дверь открытой. Из комнаты доносился едкий запах сигар. Мужчины стояли, приглушенно разговаривая. Нет, это был сон: там, на стене — портрет и два флага! Этот портрет и эти флаги! Здесь! Сара и Самюэль были правы! Везде! Они были повсюду! Они не умерли! Послышался звон бутылок и стаканов… Возвратился Хайме, толкая перед собой столик на колесиках, заставленный напитками. Дверь закрылась под радостные восклицания. Слышно было, как вылетела пробка от шампанского. Тишина… Ее нарушил пронзительный, отвратительный многоголосый крик, ворвавшийся в безмятежную аргентинскую ночь: «Хайль Гитлер!»

23

— Леа, поторопитесь, все вас ждут, мы отправляемся на прогулку в пампасы на лошадях, — крикнула Гильермина из-за двери.

— Я сейчас иду…

— Почему вы заперлись?.. Я распоряжусь, чтобы вам принесли чай. Собирайтесь быстрее, мужчины уже давно уехали.

Леа стремительно встала и раздвинула шторы. Она закрыла глаза, ослепленная ярким дневным светом, и тут же бросилась под холодный душ. Мало-помалу она почувствовала, как ее тело и душа ожили. Что произошло этой ночью? Может быть, она видела страшный сон?.. Она снова встала под душ. Ее сильно тошнило и наконец, вырвало. В дверь барабанили, и это вывело ее из состояния прострации. С трудом она вышла из ванной, закуталась в пеньюар и открыла дверь.

— Да что это с вами? Вы нас напугали!.. Мы уже собрались позвать кого-нибудь, чтобы выломать дверь. Как вы ужасно выглядите! Может быть, вам нездоровится? Мама, мама, Леа плохо!..

— Перестаньте, Гильермина, ничего страшного не случилось. Я плохо спала, вот и все. А сейчас у меня раскалывается голова.

— Это меня не удивляет. Но если бы вы видели, какая вы бледная! Вы, наверное, вчера выпили слишком много.

— Что случилось? Мне сказали, что вы плохо себя чувствуете, — сказала госпожа Ортис, войдя в комнату Леа в костюме для верховой езды и с хлыстом в руке.

— Это правда, мадам, но ничего страшного нет. Если вы позволите, я останусь в своей комнате…

— А как же наша прогулка? — разочарованно протянула Гильермина.

— Главное — не меняйте ваших планов из-за меня. Поезжайте. Я же отдохну, чтобы к вечеру быть в форме.

— Вы уверены, что вам не будет скучно здесь одной?

— Нет, Гильермина, спасибо. Мне совсем не будет скучно. Развлекайтесь, как следует. Извините меня, пожалуйста, мадам.

— Ну что вы. Пойду распоряжусь, чтобы вам приготовили легкий завтрак. А пока выпейте чаю.

— Большое спасибо.

Выпив две чашки чая, Леа почувствовала себя лучше и яснее представила себе, что произошло. Сначала надо высушить волосы, одеться, выяснить, действительно ли вчера вечером кто-то переносил тело, связаться с Франсуа или, в крайнем случае, с Викторией Окампо. Она толкнула дверь комнаты в другом конце гостиной, где накануне происходила эта ужасающая церемония. Библиотека со стенами, обшитыми темным деревом, на полках — книги в красивых переплетах; сейчас не было ни портрета, ни флагов.

Было тихо и уютно. На столе Леа увидела телефон… Она сняла трубку. Как же она не подумала, что телефонистка понимает только по-испански!.. Она с раздражением опустила трубку на рычаг. Побродив по дому, она попросила слуг помочь ей позвонить. Они лишь удрученно покачали головой.

Солнце стояло высоко; чья-то соломенная шляпа лежала на одном из кресел на веранде. Леа надела ее, пересекла газон и пошла к аллее. Задумавшись, она шла уже довольно долго, как вдруг услышала шум мотора. Она инстинктивно отступила и спряталась за деревом: прямо как во время войны, подумала она. Медленно проехала пыльная малолитражка. Сидевшие в ней вооруженные мужчины внимательно смотрели по обе стороны дороги. Распластавшись на земле, Леа порадовалась, что надела темное платье. Машина уехала. Шум мотора уже давно стих, когда она решилась, наконец, покинуть свое укрытие и пошла дальше.

За деревьями она увидела низенькую постройку. Немного помедлив, она направилась к ней. Место казалось заброшенным. Несколько окон, выходящих на внутренний дворик, заросший травой, сломанные тележки, ржавое железо… Полная тишина… Через открытую дверь Леа увидела грязную комнату, заваленную разными отбросами. Посередине стоял старый деревянный стол с изъеденными ножками. Его почти не было видно под горой немытых тарелок, грязных стаканов и полных окурками пепельниц. В комнате стоял запах плесени и табака. В углу она разглядела закопченный камин, в котором, видимо, жгли какие-то документы. Леа дотронулась до пепла, он был еще теплым. На нескольких уцелевших листочках она увидела ряды цифр. Напротив камина на полу лежал соломенный матрас. А что если там спрятан пакет, который несли ночью?.. Солома была свежей и чистой, что плохо сочеталось с окружающей грязью. Чихая, она отодвинула матрас. Вскоре показалась дверца люка, закрытая на висячий замок, но… замок оказался не заперт! Леа открыла дверцу без особого труда. Деревянная лестница терялась в темноте. Есть ли здесь что-нибудь, чтобы посветить? На столе стояла старая керосиновая лампа. Она не слишком уверенно спустилась, держа в одной руке лампу, а другой придерживаясь за перила.

Под ногами был тонкий слой песка, устилавшего пол. Это было что-то вроде земляного колодца, откуда начиналось подземелье. «Как будто в каменных мешках старого замка Сен-Макер», — подумала Леа. Воспоминание о ее детских путешествиях придало ей мужества. Пригнувшись, она углубилась в подземелье. Почти сразу же какая-то решетка преградила ей дорогу, но она легко отодвинула ее и смогла выпрямиться. На земле она разглядела солому, тряпки и цепи. Настоящая тюрьма из романа ужасов!.. Посветив лампой, Леа рассмотрела лохмотья. Это была полотняная куртка, разорванная и в пятнах. Она почти не удивилась, определив, что это кровь. С отвращением она отбросила куртку, затем, передумав, склонилась над ней и изучила карманы: они были пусты. Недалеко от того места, куда упала куртка, виднелся свет, пробивавшийся сквозь щель. Она разрыла песок, увеличив отверстие так, что можно было просунуть голову; с наслаждением вдохнула аромат леса, задула лампу и ногой расширила отверстие. Недавно тут кто-то прошел, и это облегчило ее задачу. Наконец Леа очутилась на свежем воздухе, между корнями очень высокого дерева, множество стволов которого образовывало целый лес. Все вокруг: примятые растения, глубокие следы — указывало на то, что несколько человек исследовали землю вокруг дерева. Отряхивая на ходу от земли волосы и одежду, Леа вышла по этим следам на дорогу. Она вернулась, села, опершись на один из стволов, подумав, что здесь она хотя бы не покроется плесенью. Устав, она задремала.

Звук падающего тела и приглушенный стон вывели ее из оцепенения. Когда она открыла глаза, чья-то рука зажала ей рот, не дав закричать.

— Молчите! Ни слова! Успокойтесь!.. Нет, это вам не снится. Я могу отпустить вас?

— Да; — кивнула она.

Это был Даниэль!.. Даниэль, грязный, обросший, с глазами, налитыми кровью, с перевязанной грудью, босой, в рваных брюках.

— Это вас они переносили минувшей ночью?

— Да, я потерял сознание, они меня пытали… Они допытывались, знаю ли я вас и кто мои сообщники. Я им ничего не сказал, кроме того, что я немец, как и они, и что я бежал из Германии с фальшивыми документами.

— Они вам поверили?

— В Буэнос-Айресе настоящие или переодетые аргентинские полицейские, арестовавшие меня, усомнились было, но это не надолго. Они бросили меня в машину, привезли сюда и снова стали избивать. Они завязали мне глаза. Я очнулся в каком-то погребе. Поскольку они наверняка думали, что сильно меня изуродовали, то даже не потрудились привязать. Ночью я почувствовал струю свежего воздуха, раскопал отверстие и выполз к подножию этого дерева.

— Я прошла тем же путем, что и вы, но я не знала, что меня ждет в конце.

— Мы сейчас далеко от Буэнос-Айреса?

— Точно не знаю. Шестьсот, может быть, восемьсот километров. Вы сейчас в усадьбе Ортисов, в двухстах километрах от Мар-дель-Плата.

— Что вы здесь делаете? Вы не пленница?

— Пока еще нет. Я живу в доме Виктории Окампо, но приехала всего на несколько дней в эту усадьбу с детьми Ортиса. Этой ночью я видела вместе с Ортисом двух нацистов, которые плыли с нами на пароходе. Рик Вандервен тоже среди гостей.

— Рик Вандервен?.. Что он здесь делает? Сведения, полученные о нем из Тель-Авива, очень скупы: вроде бы он действительно голландский промышленник.

— Возможно… Но все это, по меньшей мере, странно…

— Но…

— Подождите, я не все сказала. Я случайно оказалась свидетелем собрания, в котором участвовал сын хозяев Хайме. Все происходило перед портретом Гитлера и флагами со свастикой.

— Это были немцы?

— Конечно, и они там были. Но я не видела, сколько. Кроме того, они говорили по-испански.

— Вы поняли, что они говорили?

— Я же ни слова не понимаю на этом языке.

— А я начал его изучать и понемногу уже ориентируюсь. Мне необходимо вернуться в Буэнос-Айрес. Вы можете достать мне денег и одежду?

— Я попытаюсь. Но вам нельзя здесь оставаться. Только что я видела машину с вооруженными людьми.

— Они наверняка ищут меня.

— Как вам удалось от них скрыться?

— Мне повезло. Они осматривали все под деревьями, в кустах, но не в воздухе. Я забрался на дерево и спрятался между ветвями. Когда я увидел вас, я решил, что от жара у меня начались галлюцинации.

— Что мы будем делать?

— Вы вернетесь в усадьбу. Я пойду за вами на расстоянии через лес, и этой ночью вы мне принесете все необходимое.

— Вы думаете, это так легко. Между деревьями и домом — огромный газон размером с площадь Этуаль, и ночью, я уверена, он патрулируется. Лучше всего это проделать днем.

— Днем?

— Да, все они уехали на лошадях на целый день, в доме остались только слуги. Пойду попрошу у них легкий завтрак. Я положу его в корзину с одеждой.

— А как вы достанете одежду?

— Хайме примерно того же роста, что и вы. Я посмотрю в его комнате.

— Отлично, пойдемте.

Даниэль с трудом поднялся. Лицо его исказила гримаса.

— Вы думаете, что сможете идти?

— Не беспокойтесь, все будет хорошо.

Когда показался дом, Даниэль упал, обессиленный. От его грязной, в пятнах, повязки исходил неприятный запах.

— Вам нужен врач.

— Позже будет видно. Действуйте.

Леа побежала в сторону дома.

— Вот это должно подойти, — сказала она себе, снимая с вешалки коричневый шерстяной костюм.

Из ящика комода она достала белье и рубашку, в стенном шкафу взяла мягкую обувь, а в аптечном шкафчике в ванной — бинт для перевязки.

Когда она выходила из комнаты, зазвонил телефон. Кто-то снял трубку. Спустя несколько минут чей-то голос позвал ее с лестницы:

— Сеньорита, сеньорита, вас к телефону.

Леа спустилась, перепрыгивая через ступеньки.

— Телефон в кабинете, — объяснил слуга, указав на библиотеку.

— Алло!..

— Алло!.. Это ты, Леа?..

— Франсуа!..

— Ты одна?..

— Да.

— Хорошо, не перебивай меня… Ты в опасности… Я приеду за тобой. Я сейчас в Мар-дель-Плата… Виктория Окампо приедет вместе со мной…

— Но…

— Будь готова к вечеру.

— Дай мне сказать… Я нашла Даниэля.

— Даниэля?

— Да, его схватили… он бежал…

— Как он себя чувствует?

— Не слишком хорошо, он ранен в грудь.

— Это серьезно?

— Я не знаю.

— Будь осторожна до моего приезда…

— Алло!.. Алло!..

Их разъединили. Леа повесила трубку.

Она знаками дала понять, чтобы ей приготовили еду, бутылку воды и положили все это в корзину. Повар, привыкший к экстравагантности хозяев, казалось, совсем не удивился. Леа отнесла корзину к себе в комнату. Она вынула продукты, положила вниз белье, костюм и обувь, затем прикрыла все это провизией.

Леа с непринужденным видом пересекла газон и углубилась в лес. По дороге она никого не встретила.

— Даниэль, — тихо позвала она.

Где он? Она в растерянности оглянулась… Он лежал на животе в неглубокой канаве. Она приблизилась к нему.

— Даниэль…

Он лежал неподвижно. В страхе она принялась его трясти. Он был без сознания. Она с трудом перевернула его на спину. Повязка сползла. Под грудью она заметила широкую гноящуюся рану, на которую налипли земля и листья. Сжав зубы и заткнув ноздри, Леа полила на рану воды. Промытая рана выглядела еще более устрашающей. Когда она полила на нее арманька, раненый подскочил и открыл глаза. Несмотря на острую боль, он сумел улыбнуться.

— Я хочу пить.

Леа напоила его и вымыла ему лицо.

Даниэлю удалось выпрямиться и оглядеть свою рану.

— Не слишком красиво.

— Держите компресс.

Перевязав его, Леа помогла ему снять разорванные брюки и надеть принесенные вещи. Обувь оказалась немного велика.

— Теперь у вас более приличный вид. Надо поесть.

— Я не голоден.

— А я голодна. Вы должны поесть через силу… Вот так. А теперь послушайте меня. Мне звонил Франсуа Тавернье. Я сказала ему, что вы здесь. Он приедет за вами.

— Наконец-то добрая весть! Когда он приедет?

— Вечером… Вы думаете, вы продержитесь до этого времени?

— Не беспокойтесь. Вы не захватили немного спиртного?

— Да, я подумала об этом. Я стащила бутылку арманьяка.

— Арманьяк? Вот что меня взбодрит. Леа… Спасибо за все.

— Какой вы глупый… Подождите, надо еще выбраться отсюда. А теперь мне пора идти. Главное — не уходите никуда.

— Поцелуйте меня.

Леа склонилась над ним и поцеловала его в лоб, по которому струился пот.

— Крепче, — попросил он, притягивая ее к себе.

Губы их слились. Леа подавила чувство отвращения: его лихорадило.

Потрясенный, он смотрел ей вслед.

24

Едва Леа успела вернуться в комнату, как услышала стук лошадиных копыт. Она подошла к окну. Всадники возвращались. Дом мгновенно наполнился криками, смехом, топотом, беготней по лестнице. Хайме и Гильермина отталкивали друг друга, пытаясь войти в ее комнату. Не верится, что это был тот же человек, что и накануне. Ничего общего с тем негодяем, которого она видела вчера.

— Как вы себя чувствуете?.. Я вижу, лучше… Нам вас не хватало. Чем вы занимались?

— Я устроила себе небольшой пикник в лесу.

— Тебя совершенно не касается, чем она занималась, — сказала Гильермина. — Бедняжка, вам, наверное, так скучно было одной?.. Сегодня вечером вы должны все наверстать. Пойду переоденусь. До скорой встречи… Ты идешь, Хайме?

— Иди, я догоню тебя.

— Будьте осторожны, он считает себя Дон Жуаном.

— Уйдешь ты когда-нибудь, мерзкая девчонка? — крикнул он, внезапно хлопнув дверью.

— У вас всегда такие отношения?

— С самого детства мы терпеть друг друга не можем, но и не обходимся друг без друга.

— Так же, как и я с моими сестрами.

— Вам кто-то звонил сегодня после полудня. Кто это был?

Каким резким тоном он это спросил!

— Вас это не касается!

— Все, что здесь происходит, касается меня и моего отца. Так кто это был?

— Мадам Окампо.

— А, дорогая Виктория… Почему же вы не сказали об этом сразу же?

— Я не придала этому значения.

— Что ей было нужно?

— Она хотела узнать, как я здесь провожу время, нравится ли мне у вас?

— Что вы ответили?

— Что это чудовищное место с невыносимыми людьми.

Хайме расхохотался.

— Я вижу, вы любите пошутить. Я тоже. Вы никого здесь не видели?

— Кроме слуг, никого.

— Ладно, я пошел. Постарайтесь быть очень красивой сегодня вечером.

Оставшись одна, Леа приняла ванну, вымыла волосы и оделась красиво, элегантно и в то же время удобно. Не время было стеснять свои движения каким-нибудь замысловатым платьем. Она сложила все необходимые вещи в сумку, поставила ее за дверь и вышла из комнаты.

Около десяти человек сидели на веранде и пили аперитивы. Среди них — Рик Вандервен. Он поднялся и направился к ней со стаканом в руке.

— Вам лучше? Мне сказали, что вы неважно себя чувствовали. Как вы провели день?

— Спасибо, гораздо лучше. Я спокойно отдохнула.

— Вы ходили гулять в лес?

— Нет. Я посидела между деревьями, недалеко от газона.

К ним подошли Хайме и его отец.

— Я рад, что вам лучше.

— Спасибо, сеньор.

— Сын сказал мне, что вы разговаривали с мадам Окампо по телефону. Как поживает наша дорогая приятельница?

— Хорошо. Мне кажется, она собирается приехать навестить вас.

От Леа не ускользнул взгляд, которым обменялись при этих словах Мануэль Ортис и Рик Вандервен.

— Прекрасная идея! — сказал Вандервен. — Вы что-нибудь выпьете?

— Спасибо, попозже.

Спустилась ночь. Вокруг газона и в окрестностях зажглись фонари. Леа машинально отвечала на реплики гостей, прислушиваясь к шуму мотора. Чуть поодаль Мануэль и Хайме Ортисы беседовали с Риком Вандервеном. Гости направлялись к столу, когда усилившийся гул заставил их поднять головы. Мерцающие в небе огоньки приближались к усадьбе.

— Самолет! — вскрикнула Гильермина.

— Это, должно быть, Хосе решил сделать нам сюрприз, — сказала госпожа Ортис.

Маленький самолет приземлился на газоне, проехал до конца его, развернулся и остановился у крыльца. Все бросились к нему. С бьющимся сердцем Леа увидела за штурвалом Франсуа. «Я не знала, что он водит самолет, — подумала она. — Я многого не знаю о нем». Мануэль Ортис помог Виктории Окампо сойти вниз.

— Какое удовольствие видеть вас здесь, — сказал он, целуя ей руку.

— Я настояла на том, чтобы сопроводить моего друга, беньора Тавернье. Его жене нездоровится, и она требует, чтобы Леа навестила ее. Мы приехали за ней.

— Бог мой! Сара заболела?

— Да, и серьезно. Она настаивает на твоем приезде, — сказал Франсуа с опечаленным видом.

— Тогда поедем. Я сейчас соберу вещи.

— Вот досада! — воскликнул хозяин дома. — Но я не позволю вам уехать раньше ужина.

— Но…

— Дорогая Леа, поднимитесь к себе собрать вещи и присоединяйтесь к нам в столовой. Гильермина поможет вам.

Он произнес это тоном, не терпящим возражений. Леа пришлось подчиниться. Как предупредить Даниэля? Она подошла к Тавернье, взяла его за руку и сказала громче обычного:

— Не беспокойтесь. Франсуа мне поможет. Заодно он и расскажет мне о Саре.

Они стали подниматься лестнице, никто не пошел за ними. В комнате они порывисто обнялись.

— Где Даниэль?

Леа подвела его к окну.

— Видишь вон ту аллею? Он в канаве. Но как идти за ним при таком освещении?

— Надо отключить электричество. Ты не обратила внимания, где счетчик?

— Нет… Кажется… я не знаю. Рядом с комнатой консьержки щит, где полно выключателей.

— Надо попытать счастья. Ты, я надеюсь, не собираешься тащить с собой этот чемодан?.. В самолете нет места. Возьми только сумку.

— Вот. Я ее уже собрала.

— Хорошо. Теперь покажи мне, где здесь консьержка. Если мне удастся выключить эти чертовы лампочки, никакой паники. Не двигайся, чтобы никто ничего не заподозрил. В темноте я приведу Даниэля.

Когда они вошли, все уже сидели за столом. Хозяйка дома знаком указала Франсуа Тавернье на место рядом с собой. Леа оказалась между Хайме и его отцом, по правую руку от которого сидела Виктория Окампо.

— О, Франсуа, не могли бы вы взять в самолете мою шаль, я ее забыла. Извините меня, мой друг, — сказала она, обернувшись к Ортису. — Я всегда чувствую себя немного простуженной в такую погоду.

Тавернье вышел, побежал к самолету, взял шаль, бегом вернулся и направился к месту, указанному Леа. Он отодвинул драпировку. Да, это действительно был щит освещения дома и сада. На раздумья времени не было. Он достал зажигалку, вылил из нее бензин, облил щит и драпировку и чиркнул спичкой. Вспыхнуло голубое пламя, штора загорелась, как факел, затем огонь охватил щит.

— Взорвешься ты когда-нибудь, черт возьми!

Бог услышал его — щит заискрился, лампочки потухли в саду, а затем и в доме. Франсуа бросился на улицу.

В столовой слышны были восклицания:

— Опять поломка!

— Как вчера!

— Не беспокойтесь, друзья мои, сейчас мы зажжем лампы. Мария, Хосе… Вот видите… Очень романтично, не правда ли?

— У вас часто бывают поломки? — спросила Виктория Окампо.

— К сожалению, да, здесь мы хуже оснащены, чем в Буэнос-Айресе или во Франции, не так ли, мадемуазель Дельмас?

Ответить что угодно, только бы никто не догадался…

— Вы знаете, во Франции, близ Бордо, подобные вещи случаются очень часто, особенно во время гроз. А уж они-то там свирепствуют.

— Я не знаю район Бордо, но я прекрасно знаю бордоские вина. Они великолепны. В вашей семье делают вино?

— Да. Но это не основная статья дохода. Я надеюсь, что во время вашего следующего путешествия во Францию вы окажете мне честь поехать со мной, чтобы отведать его.

— Спасибо, мадемуазель, я запомню ваше приглашение. Хайме, посмотри, где сеньор Тавернье. Должно быть, он заблудился в темноте.

Когда молодой человек вышел, Леа сжала кулаки под столом.

— Папа, папа, пожар!

Все вскочили с мест и побежали к двери.

Пламя охватило стены. Проход в комнату консьержки и на кухню был закрыт. Вошел охранник с ведром воды.

— Патрон, я заметил огонь, мы выстроились в цепь. Будет лучше, если дамы уйдут.

— Даниэль! Даниэль!.. Это я, Тавернье!

— Я здесь.

— Все в порядке? Вы сможете дойти до самолета?

— Думаю, смогу.

Они уже почти дошли, когда огонь вырвался наружу.

— Это ваших рук дело?

— У меня не было выбора. Садитесь.

— О-о-о!

— Мне очень жаль, дружище… Наденьте на себя этот чехол. Главное — не двигайтесь — это может долго продлиться.

Тавернье вернулся к дому и взял ведро у одного из слуг.

— А, вы здесь? Спасибо за помощь, — сказал Хайме.

— Как начался пожар?

— Не знаю. Может быть, позже станет ясно. Пока надо потушить его.

Сделать это оказалось проще, чем предполагали. Комната консьержки и часть кухни обгорели. Мануэль Ортис осматривал повреждения.

— Нам повезло, все могло оказаться серьезнее. Без сомнения, это было короткое замыкание. Мне удастся отделаться заменой установки. Дамы, возвращайтесь в столовую. А мы должны привести себя в порядок. Господа, спасибо за вашу помощь. Сеньор Тавернье, вы действовали особенно решительно, спасибо еще раз, — сказал Мануэль Ортис, протягивая ему руку.

Ужин при свете керосиновых ламп подошел к концу. Мужчины прошли на веранду, чтобы выкурить по сигаре. Было очень темно.

Виктория Окампо подошла к Мануэлю Ортису.

— Дорогой друг, мы вас оставим, я с ног падаю от усталости.

— Вы уверены, что не хотите остаться здесь на ночь?

— Да, уверена. Сеньор Тавернье должен вернуться в Буэнос-Айрес как можно скорее. Его жена в тяжелом состоянии. Леа, вы готовы?

— Да. Я взяла только сумку. Гильермина привезет мой чемодан в Мар-дель-Плата.

Франсуа взял сумку и направился к самолету в сопровождении Виктории и Леа. Перед этим он попрощался с Мануэлем Ортисом, его женой, детьми и гостями.

Виктория Окампо поднялась в самолет первой. Тавернье помог Леа, затем сел сам. Вдруг малолитражка остановилась у крыльца. Два человека с пистолетами за поясом вышли из нее. Франсуа включил мотор. Винт повернулся. Один из вновь прибывших, что-то взволнованно прошептал на ухо Мануэлю Ортису. Тот сделал гневный жест. Самолет покатился… Ортис побежал к нему, за ним следовали его сын и люди из машины. Самолет набирал скорость… Прогремел выстрел… Опушка леса стремительно приближалась. Самолет взлетел прямо над деревьями.

В салоне царило напряженное молчание: все готовились к худшему. Вскоре самолет оказался на достаточной высоте, и пассажиры расслабились.

— Нам очень повезло, — сказала Виктория Окампо совершенно спокойно.

— Да, я не предполагал, что все пройдет так гладко, — отозвался Франсуа. — Как себя чувствует Даниэль?

— Он без сознания, — ответила Леа.

— В Буэнос-Айресе нас ждет врач.

— Как, а разве мы летим не в Мар-дель-Плата? — спросила Виктория Окампо.

— Нет, это слишком близко от банды Ортиса. У нацистов здесь очень много сообщников. В Буэнос-Айресе Даниэль будет в большей безопасности. Я в отчаянии, мадам, что мне пришлось втравить вас в эту авантюру.

— Ничего страшного. Я ненавижу нацистов и их сообщников, особенно среди моих соотечественников. Если мне удалось помочь вам спасти этого молодого человека, все в порядке.

Самолет приземлился в аэроклубе Рио-де-ла-Плата. Их встречали Самюэль и Сара.

— Даниэль с вами?

— Да.

— Его опасно ранили?

— Возможно. Он без сознания с момента вылета.

— В машине ждет врач.

Даниэля, который был по-прежнему неподвижен, бережно вынесли из самолета. Его поместили в машину. Сара и Самюэль поехали с ним.

— Я не предупредила о своем приезде, — с иронией сказала Виктория. — Закажу себе номер в отеле «Плаза».

— Я провожу вас, — сказал Франсуа, открывая перед ней дверцу ждавшего их такси.

Дверь лифта закрылась за Викторией Окампо.

— Наконец-то мы одни, — выдохнул Франсуа. — От всех этих волнений я чувствую невыносимую жажду. Что ты скажешь насчет бокала шампанского?

— Не откажусь. Но ты знаешь, который час?.. Бар давно уже закрыт.

— Это я сейчас улажу.

Он сказал пару слов швейцару, вручив ему пачку банкнот.

— Ты не могла бы немного подождать? Я предпочел бы сделать это сам.

Свернувшись в кресле, Леа кивнула. Облокотившись на стойку, Франсуа с волнением наблюдал за ней. Какая чудесная женщина! Она ни разу не дрогнула в течение этого странного вечера. Он знал, что если бы банде Ортиса удалось остановить самолет и обнаружить Даниэля, их жизнь недорого бы стоила. Ему были хорошо известны быстрые приемы южноамериканских нацистов. Присутствие Виктории Окампо, без сомнения, защитило бы их, но до какой степени? Им не составило бы труда инсценировать авиакатастрофу, в которой знатная особа тоже погибла бы. И не осталось бы ни одного свидетеля…

— Вот ваше шампанское, сеньор. Вы не хотите, чтобы его доставили вам в номер?

— Нет, большое спасибо, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сеньор, спокойной ночи, сеньорита.

Переполнявшее их желание помешало им выпить шампанское.

25

Леа и Кармен Ортега заканчивали обед в гриль-баре отеля «Плаза».

— Я не понимаю, почему Даниэль остановился у тебя. Я не знала, что ты с ним знакома.

— Я не знакома с ним! Товарищи попросили меня спрятать его, пока он не поправится.

— Товарищи?..

— Ну да, товарищи из коммунистической партии.

— Ты что, коммунистка?..

— Да, — с гордостью ответила Кармен.

— Но я думала…

Леа озадаченно смотрела на свою новую подругу. Никогда бы она не подумала этого о хорошенькой и эксцентричной ведущей «Радио Бельграно». Леа встречала коммунистов среди борцов Сопротивления, но это были в основном мужчины…

— Что общего у Даниэля с коммунистами?

— У нас общие враги и мы обмениваемся информацией.

— Эва Перон знает, что ты коммунистка?

— Да. Это одна из причин наших с ней стычек, но их столько!

— А для тебя не опасно оставлять у себя Даниэля?

— Мы очень осторожны. Товарищи наблюдают за этой квартирой днем и ночью. Кто-нибудь из них постоянно при нем.

— Когда я смогу его увидеть?

— Не сейчас. Ему нужен покой и отдых. Ты не забыла, что сегодня вечером у нас урок танго?

— Нет, не забыла, я приду с Сарой.

— Дорогая, я должна тебя покинуть. Через час у меня передача, а до этого я должна зайти в «Ла Насьон».

— Я напишу письмо моей сестре Франсуазе, а потом пробегусь по магазинам.

— Зайди в «Гат и Чавес», они получили платья из Соединенных Штатов, и совсем недорогие.

— Спасибо. Я непременно зайду.

— Больше гибкости, мадемуазель, больше гибкости!.. Распрямите плечи… Вот так лучше, — говорил Артуро Сабатини с акцентом, который так развлекал Леа и Сару.

Молодые женщины танцевали вместе. Леа лучше удавалось повторять сложные фигуры за Сарой, чем за преподавателем.

— Ты действительно хорошо танцуешь.

— И ты делаешь успехи.

— Не издевайся надо мной!

— Но у меня и в мыслях нет над тобой издеваться, уверяю тебя… Кстати, тебя хочет видеть Даниэль.

— Да?.. Но Кармен мне сказала, что он должен отдыхать, разве не так?

— Конечно. Но для того, чтобы ободрить его, надо, чтобы ты пришла.

— Я как раз собиралась…

— Мадемуазель Леа, танцуя танго, нельзя разговаривать.

— Извините меня, сеньор профессор, — сказала Леа, прыснув от смеха.

Когда урок закончился, Кармен, Сара и Леа вышли на проспект Майо.

— А не выпить ли нам по чашечке шоколада в кафе Тортони? Это здесь рядом.

— Шоколад — в такую жару!.. Ты с ума сошла, — сказала Леа.

— Ты можешь заказать что-нибудь другое.

После долгих споров с Сарой Кармен согласилась повести их к себе, чтобы навестить Даниэля. Они взяли такси и доехали до кладбища де ла Реколета.

— Здесь совсем близко. Пойдемте пешком. Так лучше.

Кармен сказала несколько слов молодому человеку, стоявшему у входа в респектабельное здание. Внимательно оглядев Сару и Леа, он знаком показал, что они могут войти.

Когда они поднялись на четвертый этаж, Кармен позвонила три раза.

— Открой, это я.

— Кто там?

— Друзья Даниэля, я их знаю.

Открывший дверь человек отошел в сторону, чтобы дать им пройти.

— Как он себя чувствует?

— Лучше. С ним Эрнесто.

— Привет, Эрнесто, я очень рада снова тебя видеть. Как дела?

Навстречу им поднялся красивый темноволосый молодой человек.

— Очень хорошо, Кармен. Мне сказали, что Даниэль у тебя и что он хотел меня видеть.

— Привет, Даниэль. Похоже, ты уже совсем в порядке. Я привела к тебе гостей.

— Леа! Сара! Как я рад видеть вас! Сегодня утром у меня был Самюэль, потом Эрнесто, теперь вы. Полно народу. Если бы я знал, что меня навестят две красивые молодые женщины, я бы побрился.

— Когда ты действительно отпустишь бороду, это тебе очень пойдет, — сказала Сара. — Ты мне очень даже нравишься в таком виде. А как он тебе, Леа?

— Нет, мне не нравятся бородатые мужчины.

— Решено: к завтрашнему дню я побреюсь.

Затем, посерьезнев, Даниэль спросил у Сары:

— У тебя есть какие-нибудь новости?

Сара изменилась в лице.

— Да, — приглушенно сказала она.

— Как только я встану на ноги… Эрнесто, это моя кузина Сара, о которой я тебе говорил, и наша подруга Леа Дельмас. А это Эрнесто, я с ним познакомился в Кордове на лекции по археологии доколумбовой Америки. Мы подружились. Он был моим гидом в Кордове.

— И переводчиком тоже, несмотря на мой никудышный французский… Простите, я должен идти, мой брат Роберто ждет меня, — сказал Эрнесто. — Я приду завтра. До свидания, мадемуазель. До свидания, мадам.

Как только молодой человек ушел, в дверь позвонили три раза.

— Это, скорее всего, Самюэль, он говорил, что зайдет сегодня вечером.

Леа присела на кровать. Она казалась задумчивой и встревоженной.

— Что с тобой?

— Я подумала, что мы слишком много ходим взад-вперед по этому тихому кварталу. Во время войны именно так и попались многие участники Сопротивления.

— Ты права, — ответила Сара. — Поэтому завтра, в крайнем случае, послезавтра Даниэль переедет отсюда. Франсуа нашел какое-то место недалеко от порта.

Самюэль вошел и сразу же направился к брату.

— Кажется, тебе лучше. Я очень этому рад.

— Все в порядке… А как Амос и Ури?

— Хорошо. Они просили передать тебе наилучшие пожелания.

— Леа и Кармен, вы не могли бы оставить нас втроем?

— Хорошо. Только не слишком утомляйте его, ладно?

Когда они вышли, Даниэль спросил:

— На какое число назначена операция?

— Не думай об этом. Сначала ты должен поправиться.

— Но я отлично себя чувствую. Я знаю, что все должно было произойти на этой неделе… Не может быть и речи о том, чтобы вы перешли к активным действиям без меня.

— Успокойся, Даниэль. У нас этого и в мыслях нет, — вмешалась Сара. — Мы ждем подходящего момента. В принципе они должны выехать из «Хьюстона» в пятницу. У тебя есть еще три дня, чтобы прийти в себя.

— Этого больше чем достаточно. Разумеется, Леа должна быть в стороне от всего этого.

— Само собой, — неуверенно протянула Сара.

— Она уже и так сильно рисковала из-за меня. Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Ты обещаешь мне, Самюэль?

— Бог мой! Да ты влюблен!

Молодой человек покраснел.

— Да. Я тщетно пытаюсь убедить себя, что это глупо, что она любит другого. Но от этого я люблю ее не меньше. Есть в ней что-то свободное и гордое и в то же время нежное и хрупкое, из-за чего я хочу заключить ее в свои объятия и защитить… Ты понимаешь меня, Сара?

— Да, понимаю. Но будет лучше, если ты выбросишь это из головы. Она любит Франсуа, а Франсуа любит ее. Не забывай, что ради нашего дела эти двое принесли себя в жертву. Наши мотивы мщения не имеют к ним никакого отношения.

— Я все это знаю. Но чувствую, что почти способен отказаться от всего этого, лишь бы она была моей.

— Чтобы я больше никогда не слышала от тебя подобных слов! Вспомни нашу клятву после моей встречи с Симоном Визенталем: мы убьем их столько, сколько сможем, и ничто и никто не заставит нас свернуть с этого пути… Ты поклялся памятью своих родителей, своих сестер… Ты поклялся искупить все, что ты совершил…

— Умоляю тебя, не говори со мной больше об этом, — простонал Даниэль, пряча лицо у нее в ладонях.

Страшно побледнев, Самюэль смотрел на них с несчастным видом.

— Я снова заговорю с тобой об этом, если ты будешь так настроен. И тебе, и мне есть, за что просить прощения.

Даниэль разрыдался.

— Ты не сжалишься надо мной?

— Я не понимаю теперь смысла этого слова.

— Прекрати, Сара, ты жестока! Он еще молод. Он может забыть.

— Забыть!.. Ты говоришь — забыть!.. О, Самюэль, как ты можешь?

— Для меня забыть невозможно, но для него…

— Ни для него, ни для кого бы то ни было из нас. Ты не понимаешь, что именно на это они и рассчитывают, на нашу леность, на нашу трусость… Разве не начали они уже утверждать, что газовых камер не существовало, что фотодокументы сфальсифицированы и т. д.

— Но все отлично знают, что это ложь, что существуют десятки тысяч свидетелей…

— Да, но через десять или двадцать лет, где они будут, эти свидетели? Умрут или «забудут», как ты говоришь. Я повторяю тебе, что наш долг состоит в том, чтобы не допустить забвения ужасов нацизма, чтобы наказание оставшихся в живых наполнило ежечасной тревогой убийц, разбежавшихся по миру. Пусть не знают они ни одного дня отдыха, ни одной ночи спокойного сна… Я не смогу жить дальше, если не буду знать, что сделала все для того, чтобы так было…

Сара замолчала. Она выдохлась. На нее было страшно смотреть, когда она была во власти гнева и жажды мщения. Красное лицо, посиневшие щеки, напряженные черты, искривленный рот, короткие волосы встали дыбом… Горгона.

В дверь постучали. Кармен спросила:

— Вы закончили?.. Можно войти?

Как только Кармен и Леа вошли в комнату, они тут же почувствовали напряженную обстановку и на какое-то время застыли в замешательстве. Самюэль пришел им на помощь:

— Давайте дадим Даниэлю отдохнуть. Ты идешь, Сара?.. Вы идете, Леа? До завтра, братишка.

— До завтра, до свидания, Леа, — произнес Даниэль устало.

Леа склонилась над ним и нежно поцеловала.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Я поухаживаю за ним. До завтра, — сказала Кармен.

— Я тебя подвезу, Леа?

— Нет, спасибо, Сара, я пройдусь пешком.

— Как хочешь.

Леа долго смотрела вслед такси, увозившему Сару. Она шла, никуда не сворачивая, и дошла до оживленной площади, где играли дети в тени больших деревьев. Перед ней была очень высокая стена, за которой виднелись кресты и купола часовен: кладбище де ла Реколета. Она зашла внутрь. «Похоже, это кладбище не предназначено для бедняков», — подумала она, проходя по широким аллеям между памятниками, говорившими о состоятельности семей усопших. Ничего общего со скромным кладбищем в Верделе, где были похоронены ее родители и сестра. Но, как и всякий раз, незримое присутствие мертвых смягчило ее. На кладбище она, как это ни странно, чувствовала себя защищенной, да-да, защищенной. Она не смогла бы объяснить, почему… Мертвецы не могли причинить ей зла.

Эти детские рассуждения развлекли ее.

— Довольно редко приходится видеть кого-то улыбающимся на кладбище…

Погруженная в метафизические раздумья, она и не заметила, что на нее смотрит молодой человек. Что ему надо?!

— Я только что был у Кармен… Вы меня не помните?

Да, конечно, это тот красивый юноша с большими темными глазами, как у девушки.

— Извините меня, я так глубоко задумалась…

— Удивительно все же встретить красивую девушку, прогуливающуюся по кладбищу. Вы не боитесь призраков?

— Нет, а вы?

Он по-мальчишески рассмеялся и тут же надолго закашлялся. Когда ему, наконец, удалось перевести дух, лоб его был покрыт потом.

— Это все моя астма.

— У одной из моих сестер в детстве была астма. Из-за нее мы каждый год ездили в Ла-Бурбуль. Я очень на нее за это сердилась и выводила сестру из себя до такой степени, что у нее начинался приступ. Я понимаю, это было некрасиво, но я… ненавидела Ла-Бурбуль.

— Действительно, это было не очень хорошо. А как она сейчас?

— Она умерла.

— О, простите…

— Успокойтесь, ее болезнь не имеет к этому никакого отношения.

— А отчего это случилось?

— Ее убили… Давайте поговорим о чем-нибудь другом… Вы давно знаете Даниэля?

— Нет. От силы месяц. Как он вам и сказал, мы познакомились на лекции по археологии доколумбовой Америки…

— Я не знала, что он интересуется археологией…

— Я был удивлен, так как он явно не понимал ни слова из того, что говорил лектор. Тогда я перевел ему.

— Откуда вы узнали, что он говорит по-французски?

— Я не знал, просто интуитивно почувствовал. Он удивился и посмотрел мне прямо в глаза. Мне он понравился, я улыбнулся ему, и он ответил мне тем же. К концу лекции мы уже стали друзьями. Мы пропустили по стаканчику и побеседовали о поэзии, в основном о Рембо.

«Как же Даниэль, столь недоверчивый, так быстро нашел общий язык с иностранцем? Это просто удивительно», — решила Леа. Правда, у этого молодого человека был такой открытый взгляд, что собеседнику невольно хотелось ему сразу же довериться. А эта обезоруживающая улыбка, такая нежная и немного ироничная…

— А Кармен?

— Ее родители дружат с моей тетей Беатрис, у которой я живу. Это веселая девушка, моей тете она очень нравится.

— А вам?

Эрнесто покраснел.

— Мне тоже. А вы, должно быть, та девушка, о которой мне говорил Даниэль?

Леа не ответила. Она пошла по боковой аллее и присела на ступеньку часовни. Он сел рядом.

— Чем вы занимаетесь?

— Я изучаю медицину. Сейчас я на первом курсе.

— Вы коммунист?

— Нет, не коммунист. Политика меня не интересует. Но я против всего несправедливого на свете и против денег, из-за которых вся грязь. А чем занимаетесь вы?

— Не могу вам точно сказать. Я приехала в Аргентину по приглашению Виктории Окампо.

— Виктории Окампо? Директора журнала «Сюр»?

— Да. Мы познакомились с ней в Германии.

— В Германии, — задумчиво протянул он. — Во время войны отец брал меня с собой на антинацистские собрания. Я был очень молод, но это произвело на меня сильное впечатление. Там я понял: надо сделать все для того, чтобы немцы проиграли войну… Пора уходить, сейчас закроют ворота кладбища. Куда вы идете? Я провожу вас.

— В отель «Плаза».

— Очень удачно. Я живу в Ареналес. Это совсем рядом с вашим отелем. Пойдемте, вот трамвай, который идет в том направлении…

26

Вернувшись в отель, Леа получила записку от Франсуа: «Будь в 21.00 в театре Колон, возьми такси, войди через боковой вход. Скажи, что тебя ждут в специальной ложе номер двадцать пять. Я буду там». Что означает это таинственное свидание? Разве нельзя было все устроить проще? «Кто знает, не найду ли я его там убитым, в этой ложе?..» Она поднялась в номер и пустила воду в ванной.

— Сеньорита, вход не здесь.

— Я знаю. Мне нужна специальная ложа номер двадцать пять, — ответила Леа.

Мужчина понимающе посмотрел на нее и, игриво улыбнувшись, сделал знак следовать за ним. Он спустился на несколько ступенек, пошел по коридору, затем по другому, более узкому и плохо освещенному, и, пройдя мимо двух дверей с номерами, остановился перед третьей. Слышалась музыка из «Лебединого озера».

— Это здесь, сеньорита, — тихо сказал он, осторожно постучав в дверь.

— Кто там?

— Это швейцар. Я сопровождаю сеньориту, которая утверждает, что у нее встреча в специальной ложе номер двадцать пять.

Дверь приоткрылась. Тавернье окинул взглядом коридор и отошел, пропуская Леа.

— Хорошо, спасибо, — сказал он, протягивая швейцару чаевые. — Проследите, чтобы нас не беспокоили.

— Разумеется, сеньор. Я поручил это Луиджи.

Леа подобрала свое платье из темно-красного искусственного шелка и села на одну из банкеток, обтянутых велюром того же цвета, стоящих по обе стороны от входа. Штора из такой же ткани закрывала ложу, где стояла удушающая жара. Франсуа запер дверь.

— Такое впечатление, что мы находимся в коробке.

— Подожди, ты еще ничего не видела, — сказал он, отодвинув штору.

Два обитых стула, еще один занавес.

— Иди, посмотри.

Она приблизилась, он слегка приподнял драпировку: толстая решетка из кованого железа закрывала вход в ложу.

— Еще того лучше. А теперь можно подумать, что мы в тюрьме.

— Тише, смотри.

Они оказались на уровне оркестра, так что им видны были ноги зрителей. Франсуа тщательно закрыл штору и щелкнул выключателем. Нечто вроде ночника осветило контуры его лица. В полумраке она нашла его прекрасным и волнующим.

— Поцелуй меня… подожди… Что ты делаешь?.. Не здесь… Ты с ума сошел…

— Почему? Это место предназначено как раз для любовных свиданий парочек, нарушающих супружескую верность, или же для тех, кто хочет посмотреть на сцену так, чтобы остаться незамеченным.

— Франсуа!..

Их объятие было быстрым, порывистым и… дивным.

Она прилегла на узкую банкетку, не обращая внимания на свои неприлично приоткрытые ноги, растрепанная, с бьющимся сердцем, с закрытыми глазами. Франсуа почувствовал, как его желание вспыхнуло вновь, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова не заключить ее в свои объятия. Он с сожалением одернул ей платье. Она была создана для любви, а вовсе не для того, во что он ее вовлекал. Глядя на это безмятежное бесстыдство, он ненавидел себя.

— Ты видела Даниэля?

— Да, — ответила она томным голосом.

— Тебе не стоит туда возвращаться. Это опасно.

Она открыла глаза и выпрямилась.

— А для Кармен и остальных это не опасно?

— Опасно, но они знают, что делают.

— А я не знаю?

— Я не хочу, чтобы ты была в этом замешана.

— Ты мне говорил об этом. Но я уже по уши увязла в ваших делах. Незачем мне лгать.

Он обескураженно махнул рукой.

— У тебя еще есть возможность уехать.

— Я не уеду. Я хочу вам помочь.

В зале раздались аплодисменты. В дверь постучали.

— Кто там?

— Вам записка, сеньор.

— Просуньте ее под дверь.

Франсуа взял записку, развернул ее и прочел.

— Это от Сары.

— Откуда она знает, что мы здесь?

— Мы используем эту ложу как почтовый ящик.

— Что в записке?

Он помедлил.

— Что все случится сегодня вечером.

— Уже? Пойдем туда.

— Любовь моя, я умоляю тебя…

Его голос был полон отчаяния. Она почувствовала подступающее волнение.

— Я хочу быть с тобой, ты можешь это понять? Я люблю тебя, и мысль, что ты оставляешь меня одну, в то время как тебе и Саре грозит опасность, невыносима для меня.

Франсуа обнял Леа, поцеловал ее волосы и сказал:

— Хорошо, идем.

Его машина была припаркована у Дворца правосудия.

— Куда мы едем?

— В парк Палермо, Амос ждет меня там.

На проспекте Либертадор было оживленное движение. Они пересекли розарий, объехали вокруг озера и остановились на проспекте Инфанты Исабель. Франсуа зажег фары сначала три раза, затем еще два. Стоявшая вдали машина так же откликнулась на этот условный сигнал.

— Это он, — сказал Тавернье, медленно тронувшись.

Подъехав к машине, он остановился.

— Что она здесь делает? — спросил Амос.

— Она заменяет Даниэля.

— Это не предусмотрено.

— Я знаю, но ведь нам нужен кто-нибудь, чтобы стоять на страже.

— Как хотите. Вам лучше знать. Эти две женщины, выйдя из отеля, пойдут пешком в сопровождении аргентинского полицейского. Все трое направятся к площади Майо. Около собора их будет ждать машина. Самюэль сейчас там. Кармен в холле отеля вместе с Ури. Они проследят за ними до самой площади. Вы последуете за ними на машине, чтобы защитить себя от любой неожиданности.

— В котором часу?

— В двадцать три тридцать. Припаркуйте машину на проспекте Коррьентес, в двадцати метрах от отеля. Вы вооружены?

— Разумеется.

— Хорошо. Встретимся позже.

Кармен и Ури целовались под уличным фонарем, в то время как Роза Шеффер и Ингрид Заутер сели в такси, припаркованное у собора. Дверцы закрылись, и полицейский проследовал дальше до резиденции Каса Росада. Он посвистывал и даже не посмотрел в сторону машины, где обнималась парочка.

— Теперь иди к Кармен, она знает, что делать дальше. Ури поедет за нами на мотоцикле.

— Куда вы едете?

— Возможно, они попытаются среди ночи сесть на теплоход, идущий в Монтевидео. Мы сейчас отправимся в порт. Будь осторожна. Я люблю тебя, моя дорогая.

Леа вышла из машины и направилась к Кармен и Ури. Даже если молодой человек удивился при виде Леа, ему удалось это скрыть. Он завел мотор и, попрощавшись, уехал.

Молодая аргентинка схватила подругу за руку.

— Я никого не смогла предупредить, кроме Ури: Даниэль исчез…

— Его похитили?

— Нет, он уехал вслед за Сарой.

— Откуда ты это знаешь?

— Ближе к девяти вечера я вышла подышать воздухом. Когда я вернулась, охранник у двери спал, дверь же в квартиру была закрыта. На столе лежала записка от Даниэля. Он написал, что последовал за Сарой.

— И все?..

— А ты что думала, он роман должен был написать?

— Но ведь он так серьезно ранен!.. А Сара? Где она?

— Я об этом ничего не знаю.

— У меня такое впечатление, что мы действуем вслепую…

— Смотри, такси тронулось.

Они наблюдали за ним, пока оно обогнуло площадь и проехало мимо девушек. Обе скрылись в тени.

— Кармен…

— Что?

— Человек, сидевший рядом с водителем…

— Ты его узнала?

— Это Джонс, один из тех, что пытали Даниэля.

— Ты уверена?

— Да. Он был на теплоходе. Что мы теперь должны делать?

— Возьмем такси и поедем на проспект Иммигрантов. Остановимся на углу.

Докеры и матросы, разинув рты, смотрели на двух красивых девушек, которые пришли в пивную одни.

— Какие цыпочки!

— Вот это самочки!

— Объедение!

Упершись руками в бедра, Кармен дала им отпор:

— Сукины дети, импотенты, заткните ваши глотки, вы только и можете, что оскорблять женщин…

— Перестань, Кармен, это неплохие ребята. Друзья, эта девушка — моя племянница, а ее подруга… тоже моя племянница.

— Но мы же не знали. Прости нас, Хуан.

— Тебе повезло, приятель: такие ладненькие у тебя племянницы.

Они вновь принялись за выпивку. Хуан провел «своих племянниц» за стойку.

— Кто она такая? — спросил какой-то мужчина.

— Это наша подруга, не волнуйся.

Они зашли в помещение, заваленное ящиками. Человек указал на слуховое окошко:

— Оно выходит на улицу, перпендикулярную проспекту Иммигрантов, оттуда вам все будет видно.

— Спасибо.

Мужчина вышел, закрыв за собой дверь.

— Они сейчас приедут. В конце проспекта находится причал, с которого производится посадка. А вот и они.

Такси остановилось. Водитель и Джонс вышли, огляделись вокруг и направились к перекрестку. Дверцы остались закрытыми.

— Что они делают? — спросила Леа. — Почему не выходят?

— Помолчи, дай мне послушать… Водитель с кем-то говорит, не похоже, что с патроном. Очевидно, их ждал сообщник.

— Значит, он нас видел?

В этот момент подъехал мотоцикл. Чей-то силуэт пересек улицу… скрипнули тормоза машины… затем другой… звук опрокидываемых стульев, разбивающихся стаканов… крики… женщина выходит из такси… выстрел… она падает… голос Франсуа Тавернье…

— Осторожно, они убегают…

Водитель и Джонс, вооруженный пистолетом, побежали к такси. При свете уличного фонаря они разглядели Сару с автоматом… Залп… Джонс упал… Машина тронулась с места… На углу продолжалась драка… Тавернье выстрелил в направлении такси… Джонс поднялся… Даниэль…

— Даниэль! — крикнула Леа.

Джонс выстрелил… следующим выстрелом он был убит… Даниэль на земле… Франсуа склонился над ним. Толкнув Кармен, Леа открыла дверь. Какой-то мужчина попытался ее удержать, но она вырвалась. Ури сел на мотоцикл и погнался за такси. Самюэль упал на колени… мужчины со всех ног бросились от угла… Подошла Сара.

Автомат был направлен на женщину, лежащую на животе… Она перевернула ее ногой…

— Нет, Сара!

…Она не слышала Леа… она уже ничего не слышала… она стреляла несколько раз… тело подпрыгивало… чудовищный танец святого Ги… Сара хохотала, застыв на месте. Леа смотрела на нее, забыв об опасности… завороженная ужасающим балетом, исполнявшимся на ее глазах… Послышались полицейские сирены…

— Скорее, полиция!..

Леа оторвалась от созерцания страшной картины… Франсуа тянул Сару за руку. А она все смеялась, смеялась… Почему Самюэль несет Даниэля?..

— Кармен, поезжай с ним.

Сидя на заднем сиденье в машине Франсуа Тавернье, Сара все еще продолжала смеяться…

— Заставь ее замолчать, — умоляла его Леа. — Заставь же ее замолчать.

Он не ответил, продолжая быстро ехать вдоль набережных. Сирен больше не было слышно. Он остановился, повернулся и дал Саре несколько пощечин. Ее безумный смех прекратился.

Он снова тронулся… На заднем сиденье Сара пыталась восстановить дыхание.

— Осторожно!

Франсуа едва не столкнулся с тележкой, которую тащил ослик. До них донеслись проклятия извозчика.

Машина быстро ехала вдоль доков. Они проезжали бедный квартал.

— «Предместье отражает усталость путника», пробор мотала Леа.

— Что ты сказала? — спросил Франсуа.

— Мне вспомнилось стихотворение Борхеса.

Он удивленно на нее посмотрел.

— Ты читаешь Борхеса?

— Нет, но в Мар-дель-Плата Виктория читала это стихотворение, и мне очень понравился ритм. Я попросила ее перевести мне его.

Они остановились на темной улочке; высокие стены были обклеены разорванными афишами, на которых виднелись большие черные буквы: «Да здравствует Перон!» Франсуа большим ключом открыл железную дверь, скрытую за обрывками бумаги. Они вошли. Кот попятился с недовольным мяуканьем. В доме напротив зажегся свет, стал виден двор, заваленный разными отбросами. Вокруг все дышало запустением.

— Где мы находимся?

— У друзей. Остальные присоединятся к нам попозже.

Появился силуэт Ури.

— Даниэль серьезно ранен. Он все время зовет Леа.

— Я здесь.

— Я отведу вас к нему.

Он лежал в углу на мешках. Самюэль и Кармен не отходили от него. Самюэль плакал.

— Не плачь, брат мой… Мне холодно… Леа, где Леа?

— Я здесь, Даниэль… Мы будем ухаживать за тобой!..

Она отпрянула, закрыв ладонями рот. Нижняя часть его тела была превращена в сплошное месиво.

— Леа…

Превозмогая страх и отвращение, она присела рядом с ним и погладила его по волосам. Его лицо, мокрое от пота, светилось таким счастьем, что Леа чуть было не разрыдалась.

— Я счастлив… ты здесь… наклонись… мне трудно говорить… отнесись по-доброму к Самюэлю… у него только я и оставался… я не боюсь умереть… но это слишком рано… я никогда не знал женщины… когда я увидел тебя… я понял, что это ты… Сара?..

— Да, я здесь.

— …Во мне больше нет ненависти… я обрел мир… я скоро встречусь с моими родителями… Леа!.. Я люблю тебя… Сара… только не Леа… только не Леа… Леа…

Его голова склонилась на ее плечо.

Леа вскрикнула, вырвала свою руку из руки Даниэля и бросилась к Франсуа.

— Нет!.. О, нет… нет!

Самюэль склонился над телом брата, поцеловал его в лоб и прикрыл ему глаза. Медленно и с трудом выпрямившись, он посмотрел на труп, достал носовой платок, тщательно развернул его, накрыл голову и твердым голосом прочел кадиш:

— Пусть имя Всевышнего будет превознесено и освящено в мире, который Он создал своею волей. Пусть царствие Его будет провозглашено в наши дни и при жизни рода человеческого и Израиля в будущем. Аминь… Пусть Тот, Кто поддерживает гармонию в небесных сферах, ниспошлет ее на всех нас и на Израиль. Аминь.

27

Проводив Леа в отель «Плаза», разбудив директора и сказав ему несколько слов, Франсуа Тавернье уехал с Сарой и Кармен Ортега. Они не пошли в квартиру молодой аргентинки из опасения, что за ней могли следить нацисты, а отправились на улицу Сан-Мартин-де-Тур к врачу-антиперонисту Рикардо Лопесу, еврею португальского происхождения. Там, в роскошном кабинете врача, они дождались Самюэля Зедермана, Амоса Даяна и Ури Бен Зоара.

Те появились в три часа утра. Врач измерил давление Самюэлю, мертвенно-бледному и дрожащему, и прописал ему успокаивающее средство. Вскоре брат Даниэля погрузился в беспокойный сон.

На рассвете Лопес велел друзьям перенести тело Даниэля с больницу Ривадавия, в отделение, которым он заведовал. После этого Сара и ее друзья смогли немного отдохнуть.

Через два дня газеты в нескольких строках оповестили о перестрелке на проспекте Иммигрантов, в результате которой погибла женщина с аргентинским паспортом на имя Марии Эскалады. Статья в «Ла Пренса» сопровождалась фотографией.

— Это не Роза Шеффер, — сказал Самюэль.

— Это Ингрид Заутер. Большая Берта все еще в бегах, — пояснила Сара.

— Она не единственная. Один из моих собратьев, доктор Пино Фредза, который во время войны был в свите Муссолини, заявил в своем посольстве, что встретил Мартина Бормана недалеко от пивной «ABC» на улице Лаваль. Еврейские организации Аргентины начали следствие, которое по сей день не дало результатов. Борман неуловим. Под прикрытием организации «Ла Капри», возглавляемой немцем Карлом Фулднером, образованы комитеты по приему нацистов, по распространению фальшивых паспортов, в частности, в Сан-Исидро. В газете «Дер Вег», первые номера которой вышли в этом году, профессор Иоганнес фон Леере, шеф антисемитской пропаганды Геббельса, прославившийся после опубликования своего известного сочинения «Евреи смотрят на тебя», возобновил свои нападки на евреев и пропаганду нацизма: иногда под псевдонимом доктор Эулер, иногда под своим настоящим именем. Мы установили, что он поддерживает контакты с бежавшими нацистскими главарями и ведет важную переписку с Австрией и Германией. Его квартира находится под наблюдением. Он в наилучших отношениях с высокопоставленными перонистами. Они чувствуют себя здесь как рыба в воде. Но не стоит думать, что все аргентинцы пронацистски настроены. Не надо забывать, как обрадовались жители Буэнос-Айреса сообщению об освобождении Парижа. Многие депутаты оппозиции выступают в парламенте с разоблачением официальных служб, нанимающих бывших нацистов…

— Известно ли местонахождение Розы Шеффер? — спросила Сара, перебив Рикардо Лопеса.

— Мы нашли такси, пустое, конечно, оно было украдено. Владелец обратился в полицию и был там грубо допрошен. Бедняга только причитал: «Меня ограбили… меня ограбили…» Сейчас он в реанимации в госпитале.

— Вы считаете его сообщником? — поинтересовался Тавернье.

— Возможно. Он мог одолжить свое такси и заявить затем, что оно было украдено. Один мой коллега должен сообщить, когда он придет в сознание. Что касается Розы Шеффер, после перестрелки ей не удалось сесть на теплоход, и мы почти уверены, что она все еще в Буэнос-Айресе. Наши лучшие агенты постоянно наблюдают за местами, посещаемыми нацистами и их сообщниками. Так или иначе, рано или поздно Роза Шеффер войдет в контакт с кем-нибудь из них. Мы взяли под особое наблюдение дом фон Леерса и офисы «Ла Капри». Месье Тавернье, вы обращались в посольство Франции?

— Да. Наше исчезновение никого не обеспокоило. Мы можем возвращаться в нашу квартиру на Вьямонте.

— Хорошо. Месье Зедерман должен будет опознать тело своего брата и отдать распоряжения относительно похорон.

— Держитесь, Самюэль, я пойду с вами, — сказал Франсуа.

— И я тоже пойду, — сказала Сара.

— Это необходимо?

— Только мне об этом судить. Я любила его как сына, как брата, я хочу ему сказать последнее «прости».

— Как хочешь.

Все восприняли смерть Даниэля, такого юного, как чудовищную несправедливость.

Леа была совершенно разбита этой смертью. В течение последующих дней она почти не выходила из своего номера в отеле, лежа с открытыми глазами. После случившегося она не видела ни Франсуа, ни Сару, ни Самюэля. Кармен заходила каждый день, тщетно пытаясь заставить ее выйти из заточения. Виктория Окампо хотела снова увезти ее в Сан-Исидро, но Леа отказалась. Если кому и удалось вывести ее из оцепенения, так это Эрнесто, аргентинскому другу Даниэля. Он очень заботливо отнесся к ней. Их смятение и печаль, в конце концов, бросили молодых людей в объятия друг друга.

Когда он поднялся в ее номер с букетом цветов, дверь была открыта. Леа в полусне лежала на кровати в одной бледно-голубой шелковой комбинации. Стояла полуденная жара, и окна были наполовину занавешены. Хотя она и была старше Эрнесто на несколько лет, но повела себя как ребенок: свернулась клубком, словно испуганный зверек.

— Дорогая, это я, Эрнесто, не бойтесь… Вам не следовало бы оставлять дверь открытой.

— Я знаю, — еле слышно вымолвила она.

Он удивленно смотрел на нее: в ней не было ничего от той решительной и сильной женщины, какой она была, когда он ее встретил. Она была похожа на испуганную и растерянную маленькую девочку. Эрнесто чувствовал себя неловким, слишком скованным и испытывал безумное желание утешить ее. Он присел на кровать, погладил ее по волосам, произнося слова, которых Леа не понимала, но они звучали нежно и успокаивающе. Она приподняла голову и посмотрела на него еще влажными от слез глазами, но уже с улыбкой.

— Спасибо, Эрнесто. Мне с вами лучше… Прилягте рядом со мной, возьмите меня за руку… говорите на вашем языке… мне нравится ваш голос…

Сколько времени провели они так, словно невинные дети? Естественно, их губы искали друг друга, хотя вряд ли они отдавали себе отчет в желании, от которого содрогались их тела. Леа прижалась к нему, он стал ее ласкать.

Как и всякий раз, после занятий любовью, Леа почувствовала себя обновленной. Она склонилась над своим юным любовником: как он был хорош, как нежны были его губы и как ласковы его неловкие руки! У нее не было угрызений совести, когда она думала о Франсуа Тавернье. Их влечение было таким спонтанным, таким нежным, таким доверчивым! Любовь принесла им утешение.

— Я хочу есть, — сказала она. — Пойдем пообедаем.

Посетители гриль-бара в отеле «Плаза» были счастливы вновь видеть красивую француженку. Молодых людей приняли как почетных гостей, несмотря на несколько небрежный вид Эрнесто. Леа хотелось довериться ему, но она не знала, насколько он был осведомлен о занятиях Даниэля и насколько хорошо представлял себе его роль. Кармен сказала: «Это друг, но он не интересуется политикой. Он антиперонист, и это все». Леа рассказала ему о Монтийяке, признавшись, что скучает по дому, так как здесь природа была довольно однообразной.

— Однообразная для того, кто не хочет видеть ее разнообразия. Представляю, что бы вы сказали, побывав в Лунной пустыне в Патагонии.

— А это в Патагонии водятся киты?

— Да, возле полуострова Вальдес.

— Мой отец был помешан на китах с тех пор, как увидел их в Мексике. Я бы очень хотела на них посмотреть.

— Можно поехать в Пуэрто-Пирамидес, куда они каждый год приплывают с июля по декабрь.

— Я бы с удовольствием поехала с вами туда.

Она была благодарна ему за их необременительную беседу: как далеки они были сейчас от страха, от печали, от смерти… Они расстались со словами: «До завтра».

Эта любовная интермедия вновь поставила Леа на ноги. Умиротворенная, она думала о Даниэле с нежной грустью и вспоминала последние слова молодого человека, обращенные к его брату Самюэлю. Она, конечно, сомневалась, что ее присутствие утешит Самюэля, но ей хотелось хоть как-то его ободрить. В скромном отеле, где остановились братья, ей сказали, что их не видели дня четыре. Четыре дня! Она решилась позвонить Франсуа. Ответила Сара.

— О, ты никак снова спустилась на землю? — сказала она.

Леа была неприятно удивлена ее тоном.

— Почему ты так со мной разговариваешь?.. Я была раздавлена, ты можешь это понять?..

— Прости меня, я понимаю… Я сама болезненно пережила смерть Даниэля, я и не думала, что еще способна страдать. Но им удалось вновь причинить мне боль… Даниэль был моим двойником… теперь я чувствую себя еще более одинокой, чем раньше… Я отомщу за его смерть, как я отомстила бы за его жизнь… я убью…

— Опять мстить… опять убивать…

— Да, опять. Сегодня я поклялась в этом на его могиле…

— Сегодня?.. Его похоронили без меня?..

— Так захотел Самюэль. Он сказал, что Даниэль решил бы так же.

Некоторое время они молчали.

— Алло, ты меня слушаешь?

— Да, я хотела бы поговорить с Франсуа.

— Он уехал в Мендосу сразу же после погребения.

— Он ничего мне не передавал?

— Франсуа оставил для тебя письмо, я могу его завезти.

— Нет, я сама за ним заеду.

Леа нашла Сару похудевшей и постаревшей. Она была одета в белый костюм, и он еще больше подчеркивал землистый цвет ее лица. Между тем она не смогла скрыть радости при виде подруги:

— Ты хороша, как всегда. Твое заточение в отеле пошло тебе на пользу.

Леа почувствовала, что краснеет.

— Спасибо. Мне действительно лучше. Что делает Франсуа в Мендосе?

— Он там по официальной линии. Необходимо оправдать наше присутствие здесь.

— Когда он вернется?

— Через три-четыре дня. Завтра я приглашена к Эве Перон на чашку чая в компании дам из Фонда Эвы Перон. Это благотворительное общество, созданное женой президента в пику обществу «Дамы милосердия». Последнее объединяет всех женщин из аристократических семей Буэнос-Айреса, очень богато и вытеснило красавицу Перон из почетных президентов, хотя по традиции этот пост закреплен за женой президента страны. Сеньоры раз и навсегда отказались ее принимать. Пойдем со мной, тогда этот вечер не покажется мне таким долгим.

— Что я там буду делать?

— Составишь мне компанию и главное — сделаешь вид, что мы очень близки к чете Перон. Когда-нибудь нам это может пригодиться.

— Будь по-твоему.

В такси по дороге в отель Леа прочла письмо от своего возлюбленного:

«Дорогая моя! Ненаглядная!

Эти дни, проведенные вдали от тебя, показались мне вечностью. С тех пор как ты здесь, я не живу. Я все время боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Никогда еще я так не тревожился за кого бы то ни было. Я умоляю тебя в который раз, милая моя, уезжай из Аргентины, отправляйся во Францию и, жди меня в Монтийяке. Твое место там, а не в этой стране, где царит насилие и ненависть. Ты создана для жизни, для любви, ты олицетворяешь свет. Не допускай, чтобы тобой завладели чувства, которые не являются твоими. В тебе заключен настоящий здравый смысл, ты создана для прекрасных и нежных минут, в то время как здесь я не могу предложить тебе ничего, кроме неуверенности и кто знает, быть может, смерти. Для того чтобы вырвать тебя из этой страны, я готов все бросить, оставить наших друзей: пусть сами копаются в этой грязи… Я знаю, что тебя это шокирует, но уезжай, любовь моя, а если ты не хочешь ехать одна, я уеду с тобой. Я люблю тебя.

Франсуа».

Да, должно быть, он действительно любит ее, раз написал такое письмо — он, человек долга, непреклонный боец. Она не могла принять его предложение, в его обязательствах по отношению к Саре было что-то нерушимое и святое. Леа бы не простила ему предательства даже во имя любви.

Эрнесто назначил Леа свидание на кладбище Чакаритас у могилы Карлоса Гарделя.

— Как я ее найду?

— Любой сторож тебе покажет, где это, — ответил он.

В самом деле, Леа без труда нашла это место. На могиле возвышался бронзовый памятник знаменитому исполнителю танго: одну руку он держал в кармане, в другой была сигарета, голубой дым которой струился в душном послеполуденном воздухе. Леа очень удивила эта зажженная сигарета.

— Здесь принято угощать великого Гарделя сигаретой. Ты не хочешь ему предложить сигарету?

С помощью своего спутника Леа просунула зажженную сигарету между бронзовыми пальцами.

В этот час на кладбище было очень мало народу, и внимание Леа привлекла женщина в глубоком трауре, которая шла в сопровождении двух мужчин. Сомнений не оставалось: один из них был Бартелеми. Тогда эта женщина не кто иная, как Роза Шеффер. Важно было, во что бы то ни стало не потерять ее из виду. Леа схватила Эрнесто за руку.

— Видишь тех троих?

— Да.

— Сделай это для меня. Выследи их. Не упускай из виду ни на минуту.

— Но зачем?

— Я не могу объяснить тебе это сейчас. Мне нельзя самой следить за ними, так как один из них меня знает. Ты согласен?

— Согласен. Где я тебя увижу?

— Я возвращаюсь в отель. Как только ты узнаешь, где они остановились, сразу же сообщи мне.

Уже была глубокая ночь, когда Эрнесто постучал в дверь.

— Что тебе удалось выяснить?

— Это оказалось нелегко, они ехали на метро, на трамвае, на такси, потом снова на метро. Мне повезло, что я не упустил их.

— Куда они пошли?

— Не удивляйся, это совсем близко отсюда, в отеле «Парагвай».

— Ты уверен?

— Послушай, я стоял за воротами около часа, никто не вышел. Ну а теперь ты можешь мне объяснить…

— Эти люди виновны в смерти Даниэля. Это нацисты.

На какое-то мгновение он опешил.

— Теперь моя очередь спросить тебя: ты уверена?

— Да. Извини, что я не могу сказать тебе больше. Возможно, я уже сказала лишнее.

— Ты мне не доверяешь?

— Не в этом дело, но это очень опасные люди.

Леа позвонила Саре. Никто не подошел к телефону.

Она распустила волосы, которые до этого были стянуты в узел, и потрясла ими, как будто хотела сбросить их тяжесть.

— Как ты хороша!

— Ложись со мной, я устала и хочу спать.

— Спать?..

Уснули они значительно позже.

Их разбудил телефонный звонок.

— Алло, — сказала Леа, зевая.

— Любовь моя, извини: я тебя разбудил?.. Я хотел узнать, как твои дела… Сара передала тебе письмо?.. Я люблю тебя… Мне так тебя не хватает… Алло! Ты слышишь меня?

— Да.

— Ты не одна?

— Нет, не в этом дело.

— Извини, что побеспокоил.

В Мендосе Франсуа раздраженно нажал на рычаг. Леа с сожалением сделала то же самое. Эрнесто вопросительно посмотрел на нее, но из скромности ни о чем не спросил.

— Уже поздно, я должен вернуться. Мои тетя и брат будут беспокоиться.

Она прижалась к нему.

— Мне хорошо с тобой.

Он окинул ее таким взглядом, что, казалось, он читает то, что она чувствует. Одевшись, он уточнил:

— До завтра?

Леа кивнула.

28

Поздним утром Леа разбудил телефонный звонок: Самюэль хотел встретиться с ней. Она ответила, что сейчас спустится. Через пятнадцать минут она была в холле.

Самюэль ждал сидя в кресле, не обращая внимания на ходивших взад-вперед постояльцев отеля, с блуждающим взглядом и повисшими, как плети, руками. Как он изменился! От волнения Леа на какое-то мгновение застыла на месте. Именно в этот момент к ней подошел Рик Вандервен. Леа ничего о нем не знала после их побега из усадьбы Ортисов. Когда она его увидела, ее охватил безумный страх.

— Здравствуйте, моя дорогая, похоже, вы не слишком рады встрече со мной?.. Наши друзья были немного удивлены вашим поспешным отъездом. Как себя чувствует мадам Тавернье? Говорят, ей лучше… А наш дорогой месье Тавернье?.. Он, как выяснилось, прекрасный пилот.

Во время этого монолога Самюэль поднялся и стоял в стороне, просматривая рекламные проспекты. Леа поняла: Вандервен не должен был узнать, что она знакома с братом Даниэля. Она попыталась улыбнуться.

— Здравствуйте, Рик… Я удивлена, не ожидала вас увидеть. У вас все в порядке?

— Как видите, я в прекрасной форме. Аргентинский климат идет мне на пользу. Вам, кажется, тоже… Вы становитесь все красивее.

— Спасибо.

— Я приехал на несколько дней в Буэнос-Айрес. Вы окажете мне честь пообедать или поужинать со мной?

— С большим удовольствием, но сегодня и завтра я занята.

— Тогда, например, послезавтра. Поужинаем вместе? В девять часов?.. Вас это устраивает?

— Да-да, очень хорошо. Где вы остановились?

— Здесь, конечно. Мы спим с вами под одной крышей. Я вас оставлю. У меня важная встреча. Так не забудьте: послезавтра… Я на вас рассчитываю.

Рик Вандервен отдал ключи портье и вышел из отеля, махнув Леа рукой.

Тщетно она пыталась убедить себя, что информация, полученная о Вандервене, не заставляла заподозрить его в причастности к делам Джонса и Бартелеми. Его пребывание на вилле Ортисов указывало на то, что он один из них. В этом холле она чувствовала себя в высшей степени уязвимой, выставленной на всеобщее обозрение: не нужно было, чтобы кто-нибудь уловил связь между ней и Самюэлем.

— Идите за мной, — сказала она шепотом, слегка коснувшись его.

Леа дошла до станции метро «Сан-Мартин». Самюэль следовал за ней. В полупустой вагон вошли они одни. Слежки за ними не было. Леа накрыла своей рукой руку Самюэля. Какое-то время они молчали.

— Я пришел, чтобы попросить вас уехать во Францию…

— Как, и вы тоже? Но почему вам всем так хочется выпроводить меня отсюда?

— Ваше место не здесь. Я всегда был против того, чтобы вмешивать вас в эти дела, вопреки мнению Сары.

— Сара не имеет никакого отношения к моему приезду в Аргентину.

— Это неважно. Вы должны уехать.

— Нет.

— Но, в конце концов, наша борьба вас не касается!..

— А вы забыли, что они убили мою сестру?.. Почему вы отказываете мне в праве на месть?

Поезд замедлил ход и остановился.

Они вышли из метро и оказались на площади Республики, напротив обелиска. Какое-то время они шли, затерявшись в толпе.

— О моем отъезде мы поговорим в другой раз. Мне надо вам кое-что рассказать. Я пыталась дозвониться Саре, но у нее никто не отвечает. Я знаю, где скрывается Роза Шеффер.

— Что? Что вы такое говорите?

— Я знаю, где скрывается Роза Шеффер: в отеле «Парагвай» на улице Эсмеральда.

— Но это…

— Да, это совсем близко отсюда.

— Пойдемте туда.

— Вы больше не настаиваете на моем отъезде?

Самюэль не ответил, ускорив шаг. Они свернули на улицу Эсмеральда. Леа с трудом поспевала за ним.

— Это здесь.

Перед ними было обветшалое здание с галантерейной лавкой на первом этаже.

— Осторожнее!

Леа стремительно вошла в магазин, Самюэль последовал за ней.

Продавщица сделала шаг навстречу им.

— Добрый день, сеньора, добрый день, сеньор, что вам угодно?

Что ответить? Леа воспроизвела движение иголки с ниткой.

— Вам нужны нитки? Какого цвета?

— Голубого.

— Вы мне объясните, что происходит? — спросил Самюэль.

Леа внимательно смотрела на отражение в витрине.

— Я видела, как к нам приблизился Бартелеми.

— Вы думаете, он нас заметил?

— Не думаю.

— Пожалуйста, сеньорита. Цвет вас устраивает?

— Да, спасибо.

Выходя, Леа положила катушку в карман.

— Надо вернуться сюда с кем-нибудь, кто говорит по-испански, чтобы попытаться узнать, на каком этаже они остановились, — сказал Самюэль. — Пойдемте к Амосу и Ури.

— Значит, я могу остаться здесь?

Самюэль пожал плечами. На такси они доехали до квартиры доктора Рикардо Лопеса. Его предупредили, и он сразу же задействовал двух лучших агентов из своей организации. В ожидании их возвращения он распорядился подать гостям легкий завтрак. Когда они закончили пить кофе, в дверь позвонили. Это была Сара.

— А, так вот ты где! — воскликнула она, увидев Леа. — Ты не забыла, что мы идем в Каса Росада? Что она здесь делает? — спросила она, обернувшись к Самюэлю.

Он не успел ответить, в дверь снова позвонили. На сей раз это были аргентинцы, возвращавшиеся с улицы Эсмеральда. Когда они поведали о результатах своей миссии, всем показалось, что Сара словно возродилась.

— Теперь ей от меня не уйти, — сказала она, неприятно улыбнувшись.

— Надо заставить ее выйти из норы. Но прежде надо определить местонахождение ее телохранителей.

— Их трое, — сказал один аргентинец, — полицейский — креол в штатском — наблюдает за домом из кафе напротив, еще один метис и немец.

— Ты знаешь этого метиса?

— Да, это очень опасный бандит, его часто использует полиция в своих грязных разборках.

Врач казался обеспокоенным.

— Это очень неприятно, — сказал он. — Значит, полиция замешана в их делах. Предстоит ожесточенная борьба.

— Что вы собираетесь предпринять? — спросила Сара.

— Продолжать наблюдение и попробовать войти в доверие к одному из телохранителей.

— Вероятно, они очень недоверчивы.

— Ни один аргентинец не устоит перед красивой женщиной.

— Что вы имеете в виду?

— Мы пошлем Кармен на разведку в кафе.

— Ой! Нет, только не Кармен, — воскликнула Леа.

— Кармен — одна из наших лучших агентов. Кроме того, она восхитительна.

«Именно поэтому и не надо», — подумала Леа.

Сара подошла к ней.

— Ты хорошо поработала, моя дорогая. Ты не забыла, что мы приглашены на чай?.. Нам только-только хватит времени, чтобы переодеться. Мы должны прекрасно выглядеть.

Эва Перон восседала в кресле с высокой золоченой спинкой, обитом красным бархатом, в одной из гостиных Каса Росада. Она была в изысканном белом платье с искусной драпировкой. Ее окружали очень элегантные женщины. Леа и Сара тоже принадлежали к их числу, но их наряды не были такими вычурными.

— Я рада вновь видеть вас, сеньора Тавернье, и вас тоже, сеньорита.

Леа не поняла, что она сказала, но с улыбкой поприветствовала ее.

— Мы с дамами обсуждаем роль женщины в нашем обществе. Я много думала об этом. Генерал помогал мне в моих размышлениях… Своим терпением и участием он помог мне понять различные аспекты бесчисленных проблем женщин в нашей стране и во всем мире. Эти беседы позволили мне лишний раз убедиться в его гениальности. Без сомнения, миллионы мужчин каждый день, как и он, сталкиваются со все более острой проблемой женщины в обществе. Таков уж наш тревожный век. Но, я думаю, очень немногие из нас, как генерал, серьезно исследовали эту проблему. Феминистки в других странах могут сказать, что в-таком начале женского движения мало женского… Разве это не означает начать в какой-то мере с признания превосходства мужчины? Эта критика меня не интересует. Я взяла на себя определенную миссию и должна выполнить роль духовного вождя женщин этой страны.

— Самомнения ей не занимать, — прошептала Сара на ухо Леа.

— Ты потом мне перескажешь, я ничего не поняла, — ответила та.

Подали чай.

— Молодые люди, идите сюда, — подозвала Эва Перон нескольких мужчин, присутствовавших на приеме.

Они подошли.

Полковник Мерканте, иезуит отец Бенитес и крупный судовладелец Альберто Додеро бросились к ней. Громко, так, чтобы все услышали, красавица Эва сказала:

— Я приняла приглашение генерала Франко поехать с официальным визитом в Испанию, затем я отправлюсь в Рим просить папу молиться за Перона и за аргентинский народ. Свое европейское турне я завершу в Париже.

— Можно ли себе представить посла, более привлекательного, чем вы?! — сказал Альберто Додеро, целуя ей руку.

Жена президента гортанно засмеялась.

Для Леа это общество резко отличалось от того, в котором вращалась Виктория Окампо. Здесь все было слишком вычурно, даже вульгарно, и никто не подходил к ней, обращаясь на ее родном языке, тогда как в кругу Виктории Окампо все говорили по-французски в самых изысканных выражениях. При этом Леа не испытывала неприязни к Эве Перон. Она даже восхищалась этой артисточкой, очерняемой в аристократических кругах Буэнос-Айреса, которая сумела в таком молодом возрасте — они с Леа были почти ровесницами — стать первой дамой государства. Ни за что на свете Леа не захотела бы оказаться на ее месте…

Наконец Сара сделала знак, что пора уходить.

Они перешли площадь Майо. Леа направилась к одному из такси, стоявших перед собором.

— А не пройтись ли нам пешком? Я хочу прогуляться, — сказала Сара.

— Как хочешь, пойдем через улицу Флорида, посмотрим витрины.

Они обменивались лишь незначащими репликами, пока не дошли до редакции газеты «Ла Насьон». Несколько мужчин с газетами в руках комментировали свежую информацию. На первой странице был виден заголовок.

— «Арест в Монтевидео нацистского преступника», — перевела Сара.

— Ты думаешь, Франсуа имеет к этому какое-нибудь отношение?

— Это мы узнаем позже, — лаконично ответила Сара.

Впереди показался отель «Плаза».

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила Сара.

— Иду в кино с Викторией Окампо. Кажется, в «Амбас-садоре» идет фильм с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман. Затем мы поужинаем вместе с ее сестрой Сильвиной и ее зятем. А ты?

— Я останусь дома. Я жду новостей от Франсуа и Самюэля, он должен зайти. Если я тебе понадоблюсь, то я дома.

Они обнялись. Леа внезапно спросила:

— Как ты?

Это было так неожиданно, что Сара пришла в замешательство.

— О чем ты?

— Просто спросила.

— Ну, а все же?

— Ты ведешь себя так, словно Даниэль жив… Ой, мне больно!

Сара так сильно схватила Леа за руку, что она вскрикнула.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Оставь меня, сумасшедшая!

— Больше, чем тебе кажется, — сказала Сара, отпуская ее. — Но в том, что касается Даниэля, ты не ошиблась. Ты думаешь — все как раньше, но знай, что и он, и я остались там; и даже если казалось, что мы живы, что у нас были какие-то эмоции, — это лишь отблеск воспоминаний о том, что было когда-то. Мы живые мертвецы. В конце концов, умер он или не умер, какая разница? Что это меняет? Можешь, ты мне это сказать, ты, которая, кажется, вполне жива?

Мужчины проходили мимо, глядя на этих двух красивых молодых женщин, говоривших, должно быть, о тряпках с таким серьезным видом. Ведь известно, что только пустяки имеют значение для женщин.

Портье вручил Леа ключ вместе с запиской, которую она сразу же прочла. Записка была от Эрнесто.

«Дорогая Леа, я не смогу сегодня встретиться с тобой, приехали мои родители из Кордовы. Я думаю о тебе с нежностью».

«Жаль, что мне так нравится этот мальчик», — думала она, поднимаясь на лифте.

В ее номере в вазах стояли два букета: один — роскошный, другой — простой и изящный. Оба букета были присланы из цветочного магазина на первом этаже отеля. Первый был от Рика Вандервена, второй — от Эрнесто.

Проведя вечер с Викторией Окампо, Леа вернулась очень поздно. Она плохо спала, от запаха цветов, присланных Вандервеном, у нее разболелась голова. Франсуа не звонил, Кармен тоже. Она не могла не волноваться за свою новую подругу. «Я боюсь, как бы с ней чего-нибудь не случилось», — думала Леа. Встав в плохом настроении и с сильной мигренью, в конце дня она решила пойти к доктору Рикардо Лопесу. Придя на улицу Сан-Мартин-де-Тур, она испытала чувство неловкости: в доме было многолюдно, кто-то то и дело сновал взад-вперед. Леа вспомнила, что почувствовала то же самое на авеню Анри-Мартен в Париже, перед дверью в кабинет палача Мазуи, из лап которого ей удалось вырвать Сару. Она раздумывала, заходить или нет, но в это время в холле появился Ури.

— Не стойте здесь, проходите.

В квартире доктора она застала взъерошенного Самюэля и Амоса.

— У вас есть какие-нибудь новости от Тавернье? — спросили они.

— Нет. Что-нибудь случилось?

— Кармен исчезла.

— Исчезла?

— Да. Вчера вечером, ближе к полуночи, она познакомилась с полицейским в штатском, дежурившим в кафе. Она позвонила сюда и отчиталась. С тех пор мы ничего о ней не знаем.

— Может быть, она заночевала у какой-нибудь подруги?

— Нет, она предупредила бы нас. Тем более, что сегодня во второй половине дня она должна была снова пойти в кафе. Но там ее никто не видел.

— А полицейский был там?

— Да. И, похоже, он нервничал.

— Вы не звонили на радио?

— Звонили. Но там ее тоже никто не видел.

— Что я могу сделать?

— В данный момент ничего. Наши аргентинские товарищи занимаются этим.

— А Сару предупредили?

— Да. Она на обеде в посольстве Франции, с которого не могла уйти. Но она скоро придет, ее ждет наш товарищ.

Вам не стоит здесь оставаться. Я попрошу проводить вас в отель. Постарайтесь не выходить до нашего приказа.

Подавленная Леа не сопротивлялась. У нее было то же чувство опасности, что и во время войны, но здесь, в чужой стране, не зная языка, она не представляла себе, что предпринять. Где могла быть Кармен? Может быть, в отеле ее ждет записка? С этой слабой надеждой она обратилась к портье.

— Нет, мадемуазель, для вас нет никакой записки.

— Спасибо.

29

Леа заказала ужин в номер, попыталась читать, напряженно ожидая телефонного звонка. Ближе к одиннадцати, не выдержав, она переоделась и спустилась в бар, где заказала себе бокал шампанского, затем еще один.

— Грустно, наверное, пить одной.

Перед ней стоял Рик Вандервен. Наконец хоть кто-нибудь, с кем можно поговорить! Леа даже забыла о своем предубеждении к нему.

— Вы правы. Садитесь, Рик. Закажите еще шампанского. Сегодня у меня настроение напиться.

— Официант, бутылку лучшего шампанского, какое у вас есть.

— Хорошо, сеньор.

— Вам надо залить какое-нибудь горе?.. В таком случае надо было позвонить дяде Рику!

Дядя Рик! Какой он смешной. Ладно, сегодня вечером она удовлетворится его присутствием. Официант принес заказанную бутылку, открыл ее и налил в их бокалы. Леа подняла свой бокал.

— О, оно, пожалуй, еще лучше, чем предыдущее.

— За ваше здоровье, моя очаровательница. А, правда, что вчера вы были на приеме у жены президента?

— Да; откуда вы знаете?

— В Буэнос-Айресе все быстро становится известным. И эта странная мадам Тавернье тоже была там. Довольно красивая женщина, несмотря на легкие шрамы на щеках… можно подумать, что это ожоги от сигарет…

Если бы Леа не выпила три бокала шампанского, она, конечно, была бы более внимательной. Но сейчас… она только попросила, чтобы ей принесли еще выпить. Вандервен мгновенно исполнил ее желание.

— Вы виделись с очаровательной Кармен?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Да просто из любопытства: мне показалось, что на теплоходе вы очень подружились. Несмотря на ее легкомысленный вид, она прелестна.

— Я с ней вижусь время от времени. Налейте мне выпить.

— Сеньорита, вас к телефону.

— Спасибо.

Леа зашла в кабинку и закрыла за собой дверь.

— Алло!

— Леа!.. Это я… Я кое-что узнал насчет Кармен… Умоляю тебя, будь осторожнее… Старайся не выходить одна. Завтра я сажусь на теплоход, идущий в Буэнос-Айрес. Я увижусь с тобой, как только приеду… хорошо?

— Как ты захочешь.

— Ты все еще сердишься на меня за тот вечер?.. Прости меня, я ревнив… я люблю тебя…

«Я тоже люблю тебя, — подумала она, — мне так тебя не хватает».

— Алло?.. Ты меня слышишь?.. Не молчи же, скажи что-нибудь…

— Мне тебя не хватает…

— Я плохо тебя слышу… Алло… алло… что ты сказала?

Их прервали.

Леа медленно опустила трубку, охваченная безумным желанием оказаться в объятиях своего возлюбленного. Завтра… он будет здесь завтра… Он сказал ей, чтобы она была осторожнее. Разве она рисковала? Леа в задумчивости вернулась за стол. Эти советы относительно осторожности — касались ли они Рика Вандервена? Она никак не могла составить себе представления об этом Рике Вандервене. Почему она столько раз подозревала, что он нацист?

— У вас обеспокоенный вид, о чем вы думаете?

— Я размышляю, не нацист ли вы.

«Почему я это сказала? — подумала она. — Я с ума сошла».

Она почувствовала, что краснеет.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он поинтересовался с иронической улыбкой:

— Почему вы мне это говорите?

Что ему ответить?.. Надо что-то придумать.

— Я не знаю. Эта мысль пришла мне в голову.

— Это как-то связано с телефонным звонком?

— Вовсе нет. Ведь месье Джонс и Бартелеми — нацисты?

— Я не знаю. И даже если так, какое это имеет отношение ко мне?

Леа допила свой бокал, и он его тут же наполнил.

— В Южной Америке много нацистов.

— Это еще не доказывает, что я один из них.

— Вы правы. Значит, просто создалось такое впечатление.

— Это опасные впечатления. Вы не делились ими с вашими друзьями Тавернье?

Прежде чем ответить, Леа выпила.

— Да.

— Ну и что они говорят?

— Что вы гражданин Голландии и вне всяких подозрений.

— Это, кажется, должно бы вас успокоить.

— Действительно, я совсем успокоилась.

— Я в восторге от этого. Не годится, чтобы в вашей очаровательной головке появлялись такие мысли.

— Почему?

— Потому что это пагубные мысли.

Что за игру она вела?.. Должно быть, это все от шампанского. Рик не мог быть нацистом, несмотря на его сомнительные связи.

— Вы давно знакомы с сеньором Ортисом?

— Да, у нас были деловые отношения еще во время войны.

— А он не нацист?

Прежде чем ответить, он внимательно на нее посмотрел.

— Вы повсюду видите нацистов. Это навязчивая идея. Давайте же сменим тему, я отвезу вас в ресторанчик, где танцуют танго.

— Но уже слишком поздно!

— Но не для Аргентины и не для танго. Пойдемте, это в двух шагах отсюда, между Коррьентес и Сармьенто.

Несмотря на поздний час, на улице Флорида было много народу, в основном мужчин. Было очень тепло. Они остановились перед мигающей вывеской «Марабу Майпу». Столы, накрытые красными скатертями, стояли вокруг танцевальной площадки. Оркестр играл румбу. Вокруг шевелились шторы из разноцветных жемчужин. Игра света создавала мерцающее многоцветье. Не успели они сесть за столик, как к ним приблизился метрдотель с бутылкой шампанского в серебряном ведерке, которую он тут же откупорил.

— Но… ведь мы ничего не заказывали?

— Здесь догадались, что вам по вкусу.

Леа выпила. Вышла пара танцоров, исполнявших танго: она в коротком платье из черного атласа с разрезом, из-под которого виднелись длинные ноги в ажурных чулках; он в светлом костюме и шляпе, что придавало ему сходство с Карлосом Гарделем. Он торжественно вел свою гибкую партнершу, облик которой выражал смесь чувственности и презрения. Печальная, глубокая, ностальгическая музыка потрясала Леа, наполняла ее печалью. Ей нравилась грусть, исходящая от этой музыки, романтичной и в то же время какой-то болезненной. На какое-то мгновение ей показалось, что она танцует с Франсуа. Что она здесь делает?.. Музыка стихла, публика зааплодировала, бурно выражая свое одобрение.

— Я бы хотела вернуться. Я устала.

— Не раньше, чем вы потанцуете со мной.

Усталая, немного опьяневшая, Леа позволила вести себя, но мысли ее были далеко. Тело ее послушно следовало ритму, но она оставалась равнодушной к желанию партнера, которое чувствовала безошибочно.

— Я хочу вас, — прошептал он ей на ухо.

Она издала гортанный смешок, который ввел его в заблуждение, и вздрогнула, почувствовав его губы на своей шее.

— Леа, вы хотите?

— Что? — спросила она томным голосом.

— Заняться любовью.

— Нет.

Это «нет» прозвучало резко и оскорбительно. Он яростно притянул ее к себе.

— Почему?

— У меня нет желания.

— Я убежден в обратном.

— Это ваше дело. Проводите меня. Я хочу вернуться.

— Грязная маленькая потаскушка! Ты думаешь, что можешь безнаказанно надо мной издеваться?

Леа отстранилась и подошла к столику. Она залпом осушила свой бокал. Когда она ставила его, то встретилась взглядом с мужчиной, облокотившимся на стойку. Почему-то ей уже знаком этот взгляд… лицо в витрине… Джонс… Она была в опасности. Она встала и, пошатываясь, сделала несколько шагов. Мужчина отошел от стойки и направился к ней. Леа остановилась и поискала глазами Рика Вандервена. Он исчез. Ее охватила паника.

На улице было уже не так жарко. Стало меньше народу. Ни одного такси не видно. «Не выходи одна», — кажется, это ей советовал Франсуа. По улице Флорида она пошла, как ей казалось, решительным шагом. Юноши оборачивались на эту красотку, которая шла одна и при этом не очень уверенно держалась на ногах.

— Вам далеко?

— Не можем ли мы вам помочь?

— Могу ли я проводить вас?

Эта улица Флорида была поистине бесконечной. Она обернулась, и ей показалось, что за ней шел тот человек из бара. Она бросилась бежать.

На Вьямонте кто-то схватил ее за руку. Леа закричала, но, ощутив острие ножа на своей шее, умолкла. Рядом остановилась машина. Не отпуская Леа, нападавший открыл дверцу и втолкнул ее в салон большого лимузина. Она почувствовала запах кожи, табака, и все…

Главное — не открывать глаза, лишь бы утихла головная боль. Нельзя пить столько шампанского. Надо как можно скорее принять ванну, чтобы смыть это отвратительное ощущение грязи. Леа осторожно приподняла веки и тут же опустила их. Ей показалось, что она слышала стон… значит, кошмарный сон продолжался! Надо бы проснуться, встать, дозвониться до Сары и Самюэля. Она вновь открыла глаза: нет, это не сон.

Сколько же времени она провела здесь, в этом омерзительном и плохо освещенном месте? Она снова услышала стон, на этот раз более отчетливо. Несмотря на то, что руки и ноги ее были связаны, Леа удалось выпрямиться. В нескольких шагах от нее лежало чье-то тело, связанное и сотрясаемое дрожью. Она попыталась встать, сделала несколько шагов и упала около этого дрожащего тела. Это желтое платье… намокшее… в пятнах… кажется, она уже где-то его видела… Опять это ощущение беспомощности, безвыходности!.. Зло, снова зло… Кармен…

— Кармен!

На какое-то мгновение Кармен перестала дрожать. Связанными руками Леа попыталась повернуть ее. Нет, этого не может быть: один глаз закрыт, все лицо в кровоподтеках, рот в крови…

— Кармен, скажи что-нибудь… дорогая моя, умоляю тебя…

Та попыталась улыбнуться надорванными губами, потом сморщилась от боли. Два зуба были выбиты.

— Леа… и тебя тоже?

— Да, Кармен.

Прижавшись к подруге, Леа разрыдалась.

— Не плачь… я хочу пить… успокойся.

Сколько раз ей говорили «успокойся»? Она устыдилась своих слез и подняла голову. Они изуродовали не только лицо Кармен, но и руки, грудь… такие же ожоги, как и у Сары… Нет! Ведь война кончилась; Аргентина — это не Германия и, тем не менее… эта красивая девушка была изуродована, пальцы ее разбиты, грудь обожжена, юбка зажата меж ног… и кровь… сколько крови!

Крики Леа заставили Кармен вскочить.

— Прекрати, они вернутся… замолчи же… я ничего не сказала. Не знаю почему, но я ничего не сказала… Они хотят добраться до Сары и остальных. Ты тоже ничего не говори.

— Но я не хочу, чтобы мне делали больно!

Несмотря на страдания, эта реплика вызвала у Кармен улыбку, но тут же раздался ее крик.

— Прости меня, я Бог знает, что говорю. Кто тебя так?

— Женщина.

— Женщина? Но как это возможно? О! Нет…

Образ Сары с мертвым ребенком… разбитая голова младенца… смеющийся врач… Роза Шеффер… Подавленная Леа почувствовала, что разум оставляет ее. Тем не менее, надо было что-то делать. Она не позволит себя избить так, как избили Кармен. Сначала надо отделаться от всех этих веревок. Онемевшими пальцами она после нескольких попыток смогла развязать веревку из пеньки, стягивавшую ее лодыжки. Потом она начала зубами рвать ту, что была у нее на запястьях, но лишь туже затянула веревку. Пот струился по лицу и спине Леа, ее цветастое платье прилипло к телу. В погребе, где они находились, были только ящики, трубы — ни одного острого предмета. Ей показалось, что стоны Кармен становились все слабее… Молодая аргентинка потеряла сознание. «Так даже лучше, — подумала Леа. — Она меньше страдает…» Вдруг она услышала шум голосов… немецкую речь… Леа съежилась рядом со своей подругой.

— Где эта девчонка?.. Что-то я ее не вижу.

— Здесь, доктор, ей удалось развязать ноги.

Это были Роза Шеффер и Бартелеми, за ними — человек из бара.

— Вот эта проклятая маленькая француженка… Красивая девочка… Жаль! Я надеюсь, эта менее упряма, чем молодая аргентинка… Она мертва?

— Еще нет, — сказал Бартелеми, ударив Кармен ногой. Она застонала. Он заставил Леа встать.

— Так прикончите же ее.

— Нет! — закричала Леа.

Роза Шеффер расхохоталась.

— Мы не были уверены, что ты понимаешь по-немецки… Это хорошо, это позволит нам выиграть время. Назови имена и адреса членов сети твоей подруги-еврейки… Ты не желаешь отвечать?.. Если ты будешь упорствовать, у тебя никогда больше не будет возлюбленного… Ну что же вы ждете — прикончите ту девку.

— Умоляю вас, не убивайте ее!

— Нет, — сказала Роза Шеффер.

Бартелеми перерезал горло Кармен так быстро, что Леа не сразу поняла, что произошло.

Это отвратительное лезвие в крови… бульканье, содрогающееся тело… и эта голова, которая, казалось, ни на чем не держалась… Леа соскользнула на пол и посмотрела перед собой, не понимая, что она видит.

— Кармен, — тихо пролепетала она.

Пощечины привели ее в чувство.

— Ты будешь говорить, мерзавка!

— Теперь это бесполезно. Она ничего не понимает. Пусть придет в себя…

— У нас не так много времени, вы должны уехать завтра.

— Я знаю, подождите еще немного. Привяжите ее получше.

— Что будем делать с телом?

— Засуньте его в мешок, там будет видно.

Человек из бара и Бартелеми положили труп в большой джутовый мешок и бросили его в угол.

Сидя в одиночестве на грязном полу, Леа качалась взад-вперед со странной улыбкой.

Она услышала шум голосов; похоже, происходила какая-то драка.

Дверь в погреб внезапно открылась. Показался мужчина с ружьем. Леа перестала раскачиваться и подняла глаза. «Я сейчас умру», — подумала она. Почему он развязывал ее? Она почувствовала, что какая-то теплая жидкость течет у нее по ногам. Ничто не могло ее остановить. Это бесчеловечно!..

— Не бойтесь, я пришел спасти вас.

Он действительно сказал: спасти ее?.. Смешно… Он помог ей встать. Мокрая юбка прилипала к бедрам. Ей стало стыдно… Она оперлась на него, чтобы подняться по ступенькам. Просторный продовольственный магазин. Ни единого человека. Который час? А какой сегодня день? Вечерний свет, большой лимузин… запах кожи и табака…

— Вы не забыли, что сегодня мы договорились поужинать вместе? — спросил Рик Вандервен, трогаясь с места.

30

Спустя несколько минут после того, как увезли Леа, перед магазином остановились два автомобиля. Удивленные зеваки увидели, как четверо мужчин вошли внутрь. Под куртками у них явно было оружие.

— Почему здесь никого нет?

— Это липовое предприятие, оно служит прикрытием нацистским торговцам. Все немногочисленные служащие — немцы. Но кто-нибудь всегда охраняет это заведение. Поэтому надо быть осторожнее. Пусть Амос останется у входа и наблюдает за тем, что происходит на улице. Франсуа и Ури, пойдемте за мной.

Похоже, в помещении никого не было.

— Посмотрим в погребе, — сказал Нарсисо Коломер, выступавший в роли гида.

— Не понимаю, почему двери открыты, — сказал Франсуа Тавернье. — Можно подумать, что это ловушка.

Он едва договорил, как тут же раздался выстрел. Пуля пробила этажерку в нескольких сантиметрах от его головы. Он бросился на пол. Амос и Ури выстрелили. Раздался крик. Мужчина рухнул между ящиками. Из-за металлической балки над ними другой мужчина выстрелил в сторону Нарсисо, но тот оказался проворнее и сразил стрелявшего. Тот упал. Наступила тишина.

Оставив Амоса и Ури наблюдать за первым этажом, Тавернье и Коломер спустились в погреб. Франсуа быстро вернулся и буквально рухнул на ящик.

— Что там?

Он знаком дал понять, что не может говорить. Молодые люди сами спустились в погреб. Вернувшись, Ури плакал. Нарсисо и Амос поднялись наверх бледные, глаза их горели гневом. В течение нескольких мгновений было слышно только прерывистое дыхание четверых мужчин.

— Мы отомстим за нее, — сказал Ури, вытирая слезы.

В машине Леа начала понемногу приходить в себя.

— Можно сказать, что я появился вовремя, — сказал Рик Вандервен, положив руку ей на колено.

— Спасибо, — пробормотала она.

Лимузин быстро ехал по бульварам Буэнос-Айреса. Мало-помалу дома попадались все реже, асфальт сменился землей. Перед ними простирались пампасы.

— Куда мы едем?

— Я провожаю вас в одно надежное место.

— Как вы меня нашли?

— Я проследил за вами, но не смог вмешаться сразу же.

— Вы видели, что они сделали с Кармен? Надо сообщить в полицию.

— Ваши друзья позаботятся об этом.

Что он хотел этим сказать? В голове у нее все смешалось. Надо было скорее все это обдумать.

— Я не понимаю.

— Тем не менее, все очень просто. Разве господа Тавернье, Бен Зоар, Зедерман и Даян — не ваши друзья?

Откуда ему были известны фамилии Амоса, Самюэля и Ури? Сердце ее заколотилось, руки стали влажными.

— Вы тоже являетесь членом сети мстителей?.. Они почти нашли вас.

— Но почему же тогда…

— …я вырвал вас из рук Розы Шеффер?..

В ее сознании все перевернулось… Он знал Розу Шеффер! Но тогда… Она попыталась открыть дверцу.

— Не делайте этого, вы разобьетесь.

Он выхватил пистолет.

— Если вы попытаетесь выйти, я прострелю вам колено.

Леа не удалось сдержать слезы.

— Не плачьте, прекрасное дитя, слезы портят ваше очаровательное личико. Послушайте, я обещаю вам, что если вы мне расскажете то, что вам известно об организации ваших еврейских друзей, ваша жизнь будет спасена. Слово офицера СС.

СС? Он в самом деле сказал «СС»? В этом слове сконцентрировались все ужасы войны. Она вновь увидела своих убитых друзей, расчлененные трупы из лагеря Берген-Бельзен, изуродованное тело Кармен… Она отпустила ручку дверцы и буквально рухнула на Рика Вандервена.

Франсуа Тавернье сообщил в посольство Франции об исчезновении Леа. Его и посла, по их просьбе, принял начальник полиции генерал Веласко.

— Я хорошо помню мадемуазель Дельмас. Очаровательная девушка. У нее, без сомнения, какое-нибудь любовное приключение. Вам не следовало бы беспокоиться, господин посол. В наше время молодые девушки из Европы…

— Генерал Веласко, мы уверены, что речь не идет о приключении…

— Ваши информаторы осведомлены лучше моих?

— Дело не в информаторах, но есть свидетели того, как мадемуазель Дельмас силой затащили в машину. Один из свидетелей запомнил номер машины.

— Почему же он не обратился в полицию своей страны?

— У него возникли некоторые опасения.

— Месье Тавернье, честному человеку незачем бояться полиции.

— Конечно…

— Как его имя?

— Я не запомнил.

— Вы смеетесь надо мной, месье Тавернье… Вы утверждаете, что располагаете свидетельством исчезновения мадемуазель Дельмас, но не помните имени свидетеля?

— Однако это так, — холодно ответил Франсуа.

Генерал Веласко поднялся.

— Хорошо, месье… Вы правильно поступили, придя ко мне. Несмотря на то, что у меня мало материала, я распоряжусь, чтобы начали следствие… Я непременно буду держать вас в курсе дела.

— Проклятый лицемер!

— Успокойтесь, мой дорогой, придите в себя, — сказал Владимир д'Ормессон. — Наши службы тоже займутся следствием.

— Но Леа могут убить раньше, чем они закончат. Вы же знаете, что они сделали с Кармен Ортега.

Посол обескураженно вздохнул.

— Я прошу вас, Тавернье, будьте осторожны…

— На что мне ваши советы быть осторожным?.. Именно это я советовал Леа два дня назад.

— Подвезти вас?

— Спасибо, я пойду пешком.

Машина уехала.

— Мое имя Альберт ван Северен, я фламандец. Я был одним из первых волонтеров Фламандского легиона вместе с моим товарищем депутатом Реймондом Толленаре. Мы чувствовали себя очень близкими по духу Германии. В начале войны Толленаре писал в газете нашей партии «Вольк ен Стат»: «В этом мире выжидателей, англофилов и трусливых обывателей мы не скрываем нашей поддержки борьбы, которую ведет Германия. Мы в том же лагере, и больше чем когда-либо ее борьба есть наша борьба!» По окончании «Радом» нам присвоили звание унтерштурмфюреров СС. Мы сражались под Ленинградом. Там Толленаре, мой товарищ, мой брат, был убит 21 января 1942 года. Его смерть укрепила мою веру в Гитлера. Фламандский легион сражался так геройски, что рейхсфюрер Гиммлер сказал про нас: «Фламандцы дерутся, как львы!» Я был ранен близ Волхова и попал вместе с моими людьми в окружение, но смог освободиться. За это я был удостоен Железного креста. Проведя несколько месяцев в госпитале, я вновь отправился на фронт со штурмбригадой «Лангемарк». На Одере попал в плен, сумел бежать и присоединился в Ганновере к Йефу ван де Виле и Аугусту Борису. Меня представили вождю валлонского народа Леону Дегрелле, который с честью носил звание фламандца. В конце войны с группой бывших бойцов дивизии «Викинг» мы решили покинуть родину, чтобы впоследствии взять реванш. Нас, сражавшихся за эти идеалы, было много. С каждым днем к нам присоединяются все новые бойцы, и мы не позволим так называемым еврейским борцам встать у нас на пути. Мы уничтожим их всех. Мы закончим дело, начатое…

— Замолчите! — крикнула Леа.

Не обращая внимания на то, что его перебили, Альберт ван Северен, он же Рик Вандервен, продолжил:

— …немецким народом. Вот что мне непонятно — как такая женщина, как вы, связалась с этим сбродом. Что касается Тавернье, вашего любовника, его участие мне тем более непонятно.

— А вам не приходила в голову мысль, что мы боремся за свободу и человеческое достоинство?

— Только не надо высоких слов, прошу вас. Свобода есть достояние избранных, массы созданы для того, чтобы подчиняться. Так будьте любезны, расскажите все, что вы знаете о нас. Откуда вы узнали, что еврей Ледерман был задержан в усадьбе Ортиса, и как вам удалось предупредить Тавернье и госпожу Окампо? Вы-таки меня провели, какое-то время я принимал вас за восхитительную идиотку. Даже в усадьбе Ортиса я все еще сомневался…

— А насчет Кармен вы тоже сомневались?

— Нет, мы очень скоро узнали, что она коммунистка… То, что случилось с Кармен, должно бы сделать вас более осмотрительной. Мне было бы жаль вновь передать вас в руки моих товарищей…

— А сами вы не беретесь за грязную работу?

— Это близко к истине. Существуют исполнители и те, кто отдает приказы. Расскажите мне все с самого начала.

Главное — выиграть время.

— Сейчас посол Франции, должно быть, уже проинформирован о моем похищении…

— Возможно, и что же?

— Вмешается полиция.

— Это бы меня очень удивило. Начальник полиции генерал Веласко не является нашим противником. Кроме того, мы далеко от Буэнос-Айреса. Здесь, в Аргентине, каждый является хозяином на своей земле. Все гаучо нашего друга, предоставившего нам эту усадьбу, преданы хозяину. У вас нет ни малейшего шанса сбежать, отсюда. Оставьте всякую надежду, вы в нашей власти. Скажите мне все, что вы знаете, если не хотите дождаться прихода доктора Шеффер. Она очень разгневана после смерти своей подруги. За неимением Сары Мюльштейн она отомстит вам.

Леа уже не слушала его, она погрузилась в глубокую безысходность, без вопросов, без сопротивления, непоколебимую и спокойную. Ощущение этой безысходности делало ее… безмятежной, да-да, безмятежной. Она чувствовала себя погруженной в какую-то темную зыбь, неодолимую, мощную, неистовую, она все глубже уходила в мир траура, где царствовало зло. Чтобы вынести эту боль, не надо было сопротивляться, надо было позволить унести себя далеко, так далеко, чтобы стать недосягаемой. Да, недосягаемой, плывущей к неприступным берегам…

— Но это уж слишком… Вы меня не слушаете!

Леа смотрела на него, но не видела. Она как бы говорила ему: «Там, где я сейчас, вам до меня не достучаться». Этот фламандец-эсэсовец, казалось, растерялся, видя тихое страдание, в которое была погружена эта красивая женщина. Он чувствовал, что достаточно протянуть руку, чтобы схватить ее, заключить в объятия и подчинить своему желанию, не встретив иного сопротивления, кроме ее потерянного взгляда. Но не этого он хотел от нее. Какое, в конце концов, имело значение то, что она была врагом? Разве не эту женщину он возжелал с первого взгляда? В своей солдатской жизни он знал лишь проституток и нескольких бедолаг, изнасилованных после штурма. Эти объятия не принесли ему ничего, кроме отвращения к самому себе и ненависти к этим безвольным или охваченным ужасом существам. Появление Леа на теплоходе заронило в его душу подозрение о существовании чего-то иного, нежели соединение двух тел украдкой. Он сказал ей тихо и просительно:

— Говорите же, заклинаю вас, говорите.

Леа медленно покачала головой.

Впервые в жизни он боялся… боялся за нее. Он знал, что она должна была говорить, добровольно или по принуждению. Пытки были ему отвратительны, он считал их недостойными солдата, но остальные… Например, Роза Шеффер…

— Дайте мне сигарету.

Он поспешно протянул ей пачку «Каррингтон».

— У вас больше ничего нет? — спросила она, вытягивая сигарету из пачки.

— Благодаря регистрационному номеру, указанному свидетелем, мы выяснили имя владельца машины: это богатый виноторговец из Чили Раймондо Наварро, постоянный посетитель «ABC». Когда он приезжает в Буэнос-Айрес, то по вечерам пьет пиво с бывшими гестаповцами. Он — большой друг Генриха Дорже, бывшего до войны советником Центрального банка Аргентины, и Людвига Фреде. Нам известно, что именно Фреде было поручено укрывать нацистские сокровища. Некоторые наши информаторы утверждают, что часть этих сокровищ находится в Чили в руках главарей секретного нацистского общества.

Франсуа Тавернье ходил взад-вперед по комнате, внимательно слушая доктора. В углу Амос Даян и Ури Бен Зоар готовились к бою.

— В настоящее время Раймондо Наварро вне досягаемости. Мы знаем, что он часто наведывается в усадьбу в ста километрах к северу от столицы. Два наших агента отправились туда. Если они найдут эту усадьбу, то сообщат нам по радиосвязи. Пока же нам надо разойтись. Леа знает этот адрес… У меня есть небольшой домик у реки в Санс Исидро, это дом родителей моей жены. Я почти уверен, что он не известен ни полиции, ни нашим врагам. Там есть лодка с мотором. Так что в случае нападения мы сможем бежать. Недалеко от церкви в Сан-Исидро находится магазинчик. Его хозяева — наши друзья. Это одно из мест, где мы встречаемся. К вечеру мы обо всем сообщим туда. Пароль: «Где находится дом священника?» Надо ответить: «Святого отца нет дома». Сегодня во второй половине дня на площади Майо будет проходить демонстрация железнодорожников. Мы думаем, что под прикрытием этого мероприятия Роза Шеффер выйдет из своего убежища. Многие наши люди дежурят у ее дома и в окрестностях. С ними Сара.

— Сара?.. Но это же безумие. Роза Шеффер сразу же узнает ее, — сказал Тавернье.

— Мы ей не раз говорили об этом, но ничто не заставило ее изменить свое решение. С ней Самюэль.

31

Молодая блондинка в черных очках, полностью скрывавших ее глаза, наблюдала, как люди в рабочих комбинезонах собирались на площади Майо. Оттуда до нее доносился глухой навязчивый звук.

Роза Шеффер ушла с улицы Эсмеральда и зашла в церковь Маипу. Блондинка последовала за ней, но почти сразу же вышла. Она сделала знак мужчине, и он тоже вошел. Чуть позже две монахини и священник покинули церковь. Несмотря на этот маскарад, Сара узнала Розу Шеффер, которая не обратила на нее никакого внимания, хотя и столкнулась с ней нос к носу. Один из двух мужчин был, должно быть, Бартелеми.

Проспект Майо был заполнен толпой, размахивающей флажками и скандирующей перонистские лозунги. Барабанный бой придавал демонстрации драматический оттенок. Крики усиливались. Хуан Перон и Эва только что появились на балконе Каса, Росада. Собравшиеся скандировали имена президента и его жены под барабанный бой:

— Перон!.. Эва!..

Стояла невыносимая жара. Пот градом струился по голове Сары под париком.

В парке Колон народу было не меньше. Недалеко от Луна-парка Сара увидела Самюэля. Кто-то толкнул ее и прошептал:

— Внимание, их машины здесь. Наши осведомители хорошо поработали.

— Доктор! Что вы здесь делаете?

— Я хотел удостовериться, что все идет нормально. Видите белый грузовичок? Там внутри наши люди. Подойдите к нему не спеша, постучите два раза, потом еще один раз сзади — и вам откроют.

— Нельзя ли попытаться взять их прямо сейчас?

— Нет, повсюду осведомители. Лучше установить за ними слежку.

Сара села на заднее сиденье машины. Внутри мужчина в наушниках налаживал радиосвязь.

За рулем машины, которая находилась позади грузовика, сидел Амос, рядом с ним — Ури. Оба были в головных уборах, скрывавших верхнюю часть лица. Самюэль и доктор Лопес сели в другую машину. Машина Розы Шеффер тронулась. За ней последовал доктор Лопес, потом грузовичок и, наконец, Амос.

Движение было оживленным, попадалось много пешеходов. Поэтому ехали медленно. На проспекте Коррьентес и за пределами площади Республики машины немного ускорили ход.

Сара сняла парик и встряхнула короткими волосами. В машине было очень жарко. Молодой аргентинец, сидевший за рулем, нервно курил, и от его сигареты распространялся неприятный запах. Они ехали на север.

— Они направляются к усадьбе Кастелли, — сказал доктор Лопес, — именно туда поехал Раймондо Наварро.

— Вы в этом уверены? — спросил Самюэль.

— Одно из двух: если они поедут прямо, значит, они направляются туда, если же свернут налево, их маршрут неизвестен.

— Но мы не можем так долго следовать за ними. Они, в конце концов, все поймут.

— Успокойтесь. На следующей развилке наши пути разойдутся. Наша машина и грузовичок поедут друг за другом, тогда как Амос и Ури последуют за ними.

Машина Розы Шеффер поехала прямо. Теперь асфальт кончился, и машины двигались в облаке пыли. Вскоре Амос был вынужден съехать с дороги, окаймленной деревьями, и, отдалившись настолько, что его не было видно, остановился, убедившись, что остальные машины продолжали путь. За ними следовал большой лимузин.

— Они тоже приняли меры предосторожности, — заметил Ури.

Вскоре к ним присоединился грузовичок, затем машина доктора Лопеса и Самюэля.

— У них только одна машина, предназначенная для защиты. Пока все идет по плану, — сказал доктор. — Через пятнадцать минут мы продолжим путь.

— Мне удалось связаться с месье Тавернье, — сказал радист. — Они направляются именно в усадьбу Кастелли. По имеющейся информации, это настоящий тайный лагерь. Месье Тавернье поедет в аэроклуб и догонит нас на самолете.

— Спасибо, Карлос.

Уже спустилась ночь, когда Роза Шеффер и ее сообщники прибыли в небольшую усадьбу Кастелли. Она находилась в лесу, за ее пределами простирались пампасы. Подъехать незамеченными было практически невозможно. Их встретил Рик Вандервен.

— Этот костюм вам очень к лицу! — расхохотался он.

— У меня нет настроения шутить, — парировала доктор Шеффер, срывая капор.

От ее грубоватой красоты почти ничего не осталось. Лицо ее оплыло, а взгляд был затравленным. Волосы, выкрашенные под седину и растрепанные, делали ее старше своих лет.

Они направились к дому.

Роза Шеффер рухнула на старый диван.

— Дайте мне чего-нибудь выпить, а потом я хотела бы принять ванну.

— Выпить — без проблем, а вот что касается ванны, тут есть только жалкий душ со ржавой водой. Придется вам довольствоваться этим.

Она безнадежно махнула рукой.

— Где я могу снять этот маскарадный костюм?

— Идите за мной.

Когда они вернулись, волосы ее были собраны в пучок на затылке, а вместо одежды монахини она надела брюки и мужскую рубашку. В таком виде ее свирепый нрав становился заметнее. Она взяла стакан, протянутый ей Вандервеном.

— Она сказала что-нибудь?

С момента ее приезда он опасался этого вопроса.

— Я думаю, она ничего не знает.

— Меня бы это удивило. Где она?

— В одной из комнат.

— Проводите меня туда.

— Позже, нам надо поговорить.

Солдат, не испытавший страха под Ленинградом, дрогнул под взглядом Розы Шеффер.

— Как хотите.

Во время ужина они говорили о своих дальнейших планах, в частности, о путешествии в Бразилию. Было уже довольно поздно, когда она сказала:

— Ну а теперь пойдемте, посмотрим на эту малышку.

— Я видел всего трех часовых снаружи. Один — на вышке ветряной установки, второй — перед домом, и еще один — сзади, — сказал Ури.

— Сколько их внутри? — спросил доктор Лопес.

— Не меньше пяти, возможно, больше.

— Тавернье прибыл?

— Да, его самолет в трех километрах, он должен скоро прийти.

— Кажется, все спокойно.

— Слишком спокойно. До сих пор все было чересчур просто.

— Амосу удалось проскользнуть под ангаром, я попытаюсь сделать то же самое.

— Я иду с вами, — сказала Сара.

— Нужно, чтобы кто-нибудь из нас смог справиться с часовым, который стоит за домом.

— Доктор, доверьте это мне. У меня есть привычка к такого рода делам, — сказал Ури.

Часовой, поднявшийся на вышку ветряной установки, закурил: в темноте на мгновение вспыхнул огонек.

— Они не слишком осторожны, — заметил Самюэль.

Ури пополз в сторону дома, его совсем не было заметно. Добравшись до освещенного места, он обогнул его, оказался позади здания и исчез из поля зрения своих товарищей.

— Сколько времени они уже там находятся? — спросил подошедший Франсуа Тавернье.

— Около двух часов.

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Во всяком случае, никакого шума не было. Ури взял на себя одного из часовых. Посмотрите, вот и он.

На мгновение силуэт Ури оказался освещенным, затем вновь слился с темной травой. Внутри усадьбы не заметно было никакого движения.

— Готово, — сообщил Ури, подойдя к ним.

— Вы ничего не заметили?

— Леа в одной из комнат в той половине, я узнал ее силуэт…

— Она там одна?

— Мне кажется, да… На окне толстая решетка. А где Сара?

— Она под навесом.

— Тавернье, как вы думаете, возможно снять часового, стоящего у двери? — спросил Самюэль.

— Это нелегко. Надо найти способ привлечь его сюда…

— Педро, все в порядке? — крикнул часовой с вышки ветряной установки.

— Все нормально, Марселло.

— Тебе надо пойти проведать Энрике, я подежурю за тебя.

— Хорошо.

Педро оставил пост. Он шел с ружьем в руках, через плечо было перекинуто пончо.

— Надо не упустить эту возможность, — сказал Франсуа и пополз в направлении Педро.

Несколько мгновений спустя Педро вернулся, укутанный в пончо, и вновь приступил к дежурству.

— Марселло?

— Да.

— Все в порядке.

— Хорошо.

Педро закурил.

— Что случилось с Тавернье? — спросил доктор Лопес.

— Ничего. Это он занял место часового, — ответил Самюэль.

— Браво.

Едва успев войти в комнату, где находилась Леа, Роза Шеффер поинтересовалась, почему она не привязана.

— Усадьба хорошо охраняется, ей не удастся сбежать, — ответил Рик Вандервен.

Он не заметил у нее в руке хлыст. Она резко махнула им в сторону Леа, которая, закричав, закрыла лицо руками. Роза Шеффер успела ударить Леа три раза, прежде чем Рик отреагировал и схватил нацистку за руку.

— Что с вами? Оставьте меня!

— Не трогайте ее, я говорю вам, что она ничего не знает.

В руке Розы Шеффер появился пистолет.

— Выйдите. Вы тряпка. Я уверена, что эта девчонка что-то знает, и она мне это скажет… Выйдите или я выстрелю.

— Рик, не оставляйте меня… Осторожно!

Болеадорас, брошенные человеком, переодетым священником, опутали ноги Вандервена, и он упал.

— Лейтенант ван Северен! Я перестал вам доверять некоторое время назад. Надо приставить к нему надежную охрану.

Мужчина и женщина, переодетые священником и монахиней, вытащили Рика Вандервена из комнаты, предварительно связав его по рукам и ногам.

Застыв на месте, Леа смотрела, как к ней приближалась та, что убила ребенка Сары и стольких ни в чем не повинных женщин. Она знала, что от нее не дождешься жалости.

Франсуа Тавернье подскочил, услышав крик Леа.

— Марселло, ты слышал? Кажется, нам надо туда пойти.

— Ты думаешь? Но нам приказано не двигаться с места.

— Пойдем, говорю тебе, там драка.

Марселло ловко спустился с вышки ветряной установки и подошел к Тавернье.

— Но ты же не…

— Нет, — сказал Франсуа и вонзил ему нож в сердце.

Тот бесшумно рухнул на землю.

Самюэль Зедерман и доктор Лопес подбежали к нему. Услышав еще один крик, Тавернье рванулся к двери.

— Тише, — предостерег Рикардо Лопес. — Если они услышат, что мы здесь, то могут сразу же ее убить.

Франсуа весь покрылся потом. Не выпуская из рук автомата, он осторожно повернул ручку двери. Большая плохо освещенная комната, казалось, была пуста… До них донесся смех, затем стоны…

— Посмотрите, — тихо сказал Самюэль.

В углу лежал мужчина со связанными руками и ногами и с кляпом во рту. Он стонал.

— Но ведь это наш давний приятель ван Северен! — воскликнул только что подошедший Ури.

Он вытащил кляп у него изо рта и приложил палец к губам. Тот кивнул в знак согласия.

— Леа там, поторапливайтесь, — сказал он, обращаясь к Тавернье.

— Мерзавец, — сказал Франсуа, ударив его прикладом, — это вы привезли ее сюда.

— Это сейчас не имеет значения, торопитесь, — пробормотал Рик, вытирая разбитый нос. Лицо его было в крови.

Леа снова закричала. Обезумев от страха, Франсуа кинулся в направлении двери, указанной Риком. Леа, обнаженная по пояс, привязанная за запястья к балке и со связанными ногами, раскачивалась из стороны в сторону. У Франсуа вырвался звериный вопль, и он выстрелил в женщину, которая наклонилась за оружием, валявшимся у нее в ногах. Роза Шеффер бросила зажженную сигарету и отбежала за кресло, спинка которого разлетелась на куски. Доктор Лопес упал, задетый Бартелеми. Тот бросился к окну, но автоматная очередь остановила его. Он рухнул посреди комнаты. Через наполовину пробитую решетку в комнату проникли Амос и Сара.

— Где Большая Берта? Не убивайте ее… Это моя добыча!

В комнате прогремели выстрелы, остановив мстителей на какое-то время. Амос перешагнул через труп Бартелеми и вбежал в комнату. В дверях лежал незнакомец с разбитым лицом. Рядом с ним пытался подняться раненный в плечо Самюэль.

— Сколько их? — крикнул Амос, пнув ногой Рика Вандервена.

— Восемь, но мы ждем подкрепления. Развяжите меня, я помогу вам…

— Ты над нами издеваешься, дерьмо.

От ударов фламандец потерял сознание.

Не обращая внимания на Розу Шеффер и Сару, Франсуа отвязывал Леа. Увидев ожоги и синяки на ее груди, он выругался сквозь зубы. Затем бережно положил ее на диван, наполовину скрытый в алькове.

— Любовь моя, прости меня, — пробормотал он, накрывая ее одеялом.

Надо как можно скорее найти воды и оказать ей помощь. Он вышел, не удостоив взглядом Сару и Розу.

— Развяжите меня, я помогу вам, — с трудом выговорил Рик Вандервен.

— Где я могу взять воду и бинты? — спросил Тавернье.

— В буфете около двери. Развяжите меня, я пойду за водой. Как она?

Какое-то мгновение двое мужчин смотрели друг другу в глаза. Франсуа наклонился и кинжалом перерезал веревки, которыми был связан Рик. В их сторону стреляли, и они бросились на пол.

— Прибыло подкрепление, — выдохнул Вандервен, взяв пистолет, протянутый ему Самюэлем.

Они ползком приблизились к входной двери. Перед ними упал какой-то мужчина. Не поднимаясь, Тавернье заслонил его собой. Он несколько раз выстрелил, задев двух человек. Затем на ходу перезарядил свой автомат.

— Проходите здесь! — услышал он крик из-за навеса.

Франсуа пошел в указанном направлении, за ним поспешил Самюэль.

Граната, брошенная Ури, взорвалась. Машина вспыхнула. Из нее выскочили три человека, на ходу сбивая огонь с одежды, и побежали в сторону леса. Один за другим они исчезли из виду. К ним, передвигаясь зигзагами, приближался Амос. Он был уже совсем близко, когда рядом с ним взорвалась граната.

— Амос! — крикнул Ури, бросаясь к нему.

Самюэль прикрыл глаза здоровой рукой. Франсуа беспомощно смотрел, как Ури прижимал к себе искромсанное тело своего друга. Вандервен выстрелил в направлении ветряной установки. Кто-то упал в огонь.

Слышно было только потрескивание углей и плач Ури. Подошли Франсуа Тавернье и Рик Вандервен. Ури поднялся, лицо его было в слезах. Он вскинул автомат и стал надвигаться на фламандца. Тот медленно поднял руки вверх. Раздалась автоматная очередь. Сраженный Рик упал к ногам Франсуа.

Как хищницы, две женщины молча двигались по кругу, не отводя друг от друга глаз. В обеих жила одна и та же ненависть, уничтожившая всякий страх. На них было жутко смотреть: всклокоченные волосы, искаженные лица, на губах пена. У Сары было оружие, у ее соперницы — нет. Слышалось лишь их прерывистое дыхание.

В алькове Леа пришла в сознание. Кажется, только что она видела Франсуа… Нет, это ей приснилось, она была одна… Одна?.. Да нет же. Сара улыбалась, и это было чудовищно. Они сошли с ума… Выпустив автоматную очередь, Сара прострелила своей противнице правую ногу… Зловещая улыбка исчезла… Сара выстрелила в другую ногу. Немка больше не кричала… Лежа на спине, она напоминала искалеченное насекомое…

— Теперь ты в моей власти, — сплюнула Сара.

— Пошла ты… шлюха!

— Как и в Равенсбрюке, это будет длиться долго. Вспомни…

Выстрелами немке оторвало левую кисть, затем правую… Сара смеялась. На ее лице было выражение счастья, и от этого оно снова разгладилось и стало красивым… «Неужели такое возможно?» — думала Леа. Ее словно загипнотизировали. Повсюду была кровь… Сара была вся забрызгана ею… она смеялась… автомат она отбросила в сторону — он больше не был ей нужен. Она достала из кармана платья нож, вынула лезвие, затем, передумав, убрала его… Леа на диване встала на колени, прижав руки к груди… Сара склонилась над изуродованным насекомым… встала на корточки над своей добычей… Окровавленная масса издала вопль… Леа закричала… Сара все смеялась… между пальцами она перекатывала глаз… Леа бросилась прочь… Раздался выстрел.

— Нет… она моя!

Выстрелив Розе Шиффер между глаз, Тавернье прикончил ее.

Послышался голос Самюэля:

— Бог мой!..

32

Недели, последовавшие за смертью Амоса Даяна и Розы Шеффер, стали для всех сплошным кошмаром. Леа без конца представлялась Сара, размахивающая глазом своей мучительницы, ставшей жертвой… Присутствие Франсуа, поселившегося в отеле «Плаза», немного развеяло ее тоску. Она вновь встречалась с Эрнесто и подолгу гуляла с ним по Буэнос-Айресу. От своего отца он узнал о том, что произошло в усадьбе Кастелли, и старался отвлечь девушку от печальных воспоминаний. Виктория Окампо тоже пыталась это сделать, каждый вечер приглашая ее в кино.

Двадцать пятого мая, в день национального праздника, в театре Колон Леа увидела Эву Перон, блиставшую в ослепительном парчовом платье, в обществе Владимира д'Ормессона и послов Великобритании и Соединенных Штатов.

В июне Виктория Окампо повела ее на концерт Шарля Трене на радиостанции «Эль Мундо». Леа с Трудом сдерживала слезы: ей вспомнился Париж. В том же Месяце в «Политеомо» выступала Жозефина Бейкер. Когда она спела песню «Две любви у меня: моя страна и Париж», Леа расплакалась.

— Мне кажется, тебе пора вернуться домой, — нежно прошептал ей Франсуа.

Положив голову ему на плечо, она сказала:

— Я вернусь только вместе с тобой.

Самюэль Зедерман оправился от ранения и уехал в Мюнхен. Ури Бен Зоар, в отчаянии после смерти друга, слонялся по жарким улицам предместья де ла Бока, пытаясь обрести призрачное забытье в алкоголе и общении с девицами.

Опасаясь репрессий, доктор Рикардо Лопес, едва поправившись, скрылся в Боливии вместе с женой и детьми. Что касается Сары, в ней, казалось, что-то оборвалось. По настоятельной просьбе Франсуа Леа время от времени виделась с ней. Они даже возобновили занятия танго, но над Леа постоянно витал призрак Кармен.

Приближалась зима. В отеле «Плаза» шли приготовления к балу, на котором должен был собраться весь аргентинский бомонд. Франсуа подарил Леа великолепное платье из переливающейся голубой тафты.

Накануне бала она получила письмо с радостной вестью из Монтийяка.

«Дорогая моя сестра.

У Пьера появилась маленькая сестричка, мы дали ей имя в честь мамы — Изабелла. Алену и мне хотелось бы, чтобы ты была ее крестной матерью, а Шарль будет крестным отцом.

У меня чудесная дочка. Руфь утверждает, что она вылитая ты. Нам всем тебя не хватает. Когда ты вернешься?

Без тебя Монтийяк уже не тот. Урожай винограда обещает быть очень богатым. Видимо, это удачный год.

Я прощаюсь с тобой, малышка плачет, она хочет есть.

Поцелуй от нас Франсуа. Все обнимают тебя.

Франсуаза.

P.S. Я уже писала тебе, что я счастлива?»

Наконец Франсуаза обрела счастье! Придет ли оно когда-нибудь к Леа? Станет ли она счастливой вместе со своим возлюбленным? Она в этом сомневалась. Хотя он уже и не жил вместе с Сарой, она все равно ревновала к их дружбе. Однако Франсуа еще никогда не казался таким влюбленным, он все время был рядом с ней. Каждую ночь они засыпали в объятиях друг друга в сладком изнеможении.

Просторные залы отеля «Плаза» были ярко освещены, элегантные гости прогуливались по коридорам, оркестр исполнял модные мелодии. Леа танцевала и, как это всегда с нею происходило в танце, забывала о своих заботах и тоске. Франсуа отвел ее к столику, расположенному у края танцевальной площадки. Сара пошла в номер Леа, чтобы оставить там свое пальто, но ее долго не было. Свет погас, только танцевальная площадка осталась освещенной. В центре ее появилась пара исполнителей танго. После танца их проводили аплодисментами. В зале вновь стало светло, затем свет потух. Оркестр заиграл «Прощайте, друзья». Чья-то рука легла на обнаженное плечо Леа.

— Пойдем, — сказала Сара.

Леа чувствовала, что тело ее повинуется движениям рук Сары… Прощайте, друзья, вы спутники жизни моей… Слезы текут по ее щекам… Сара… прости… я не поняла… Скорее ко мне прикоснитесь в последний, наверное, раз… Музыка смолкла… музыканты взяли фальшивую ноту… как ты танцуешь, Сара… Смирившись с судьбой непреклонной, я скоро оставлю всех вас… Никогда еще ее тело так не сливалось с чьим-то телом… но почему, Сара… зачем?.. этот страшный крест на выбритом черепе… Устала противиться доле… нет, ты не шлюха… я люблю тебя, Сара… ты совсем на них не похожа… и властному зову судьбы… я чувствую, что ты вот-вот меня покинешь… ты не видишь их лиц… Но отблески светлых мгновений… Посмотри, они окружают нас… навеки пребудут со мной… унеси меня, Сара, унеси меня далеко от них… почувствуй мою руку, сжимающую твою… Никогда еще я так хорошо не танцевала танго… Прощайте, друзья… ты улыбаешься!.. ты поняла, что я тебе сказала без слов… дорогая моя… снова я узнаю твою улыбку… Леа тоже улыбнулась сквозь слезы… Я уведу тебя, Сара… Эта печальная музыка как будто создана для тебя… Оплачьте скупыми слезами… Как ты прекрасно танцуешь… вот увидишь… Мой бесповоротный уход… в тебе зло… я чувствую, что зло есть смерть… смерть… Сара… нет…

Франсуа Тавернье развел двух женщин. Он надавал Саре пощечин… Музыка смолкла. Присутствующие замерли в молчании. Сара стояла напротив: ослепительная, ангел смерти.

Ее тело было обтянуто вызывающим красным платьем с большим разрезом сбоку. Лицо светилось какой-то роковой красотой. На выбритом черепе помадой была нарисована свастика.

— Дайте, пожалуйста, сигарету.

Тут же ей протянули пять или шесть портсигаров, столько же зажигалок. Сара жадно затянулась.

Леа не испытывала теперь к Саре никакой ревности, лишь невыносимую жалость. Исполнив это скандальное танго, она показала всем, что ей больше нечего было делать в этом элегантном и цивилизованном обществе, что она порывала с ним, выходя за его пределы. Леа взяла из кармана смокинга Франсуа носовой платок и подошла к ней, чтобы стереть позорный символ. Сара ласково отвела ее руку.

— Оставь, ты сможешь стереть лишь видимую часть.

Франсуа Тавернье резко взял Сару за руку.

— Пойдем, я отведу тебя домой.

— Оставь меня, я пойду освежусь в номер к Леа… Нет, дорогая моя, не надо меня провожать. Я хочу побыть одна.

— Я не могу тебя отпустить, я иду с тобой.

Оркестр снова принялся играть. В глазах Сары мелькнул огонек.

— Не настаивай, мы увидимся завтра.

Она повернулась к собравшимся и выкрикнула:

— Прощайте, друзья!

Не обращая внимания на запрет подруги, Леа последовала за ней. Перехватив ее на выходе из гостиной, Франсуа попытался удержать Леа.

— Не ходи за ней.

Она хотела вырваться.

— Ее нельзя оставлять одну. Она внушает мне страх.

— Мне она тоже внушает страх.

Разговаривая, они дошли до лифта. Сара нажала на кнопку вызова. Леа старалась вырваться из жесткого объятия Франсуа, чтобы присоединиться к Саре, но у ее возлюбленного была железная хватка. Молодой лифтер открыл дверь. Войдя в лифт, Сара иронически помахала им рукой. Дверь закрылась. У Леа сжалось сердце.

Ни ему, ни ей не хотелось возвращаться в зал. Они оделись и вышли из отеля. Перейдя площадь Сан-Мартин, они пошли по улицам без всякой цели. Ночь была тиха и прохладна. Он обнял ее за плечи. Леа держалась напряженно и враждебно.

— Сегодня Сара показалась мне очень красивой, — произнесла она, как бы разговаривая сама с собой.

— Красивой?.. Да, в каком-то смысле… своего рода порочная языческая божественность была в ней… Ты была похожа на насекомое, запутавшееся в паутине черного паука… Ты казалась завороженной… Ваша пара производила очень странное впечатление, очень волнующее. Хотя это и настоящий скандал, я не жалею, что был там и видел их физиономии.

— Тогда почему же ты прервал наш танец?

— Потому что эго было непристойно.

Леа с раздражением отстранилась.

Не отдавая себе в том отчета, они дошли до посольства Франции. Недалеко от них резко затормозила машина. Франсуа сразу же насторожился. Какую глупость они совершили, выйдя на улицу без оружия! Из машины вышел мужчина. Тавернье с облегчением узнал в нем Владимира д'Ормессона.

— Дорогой мой, чего только не рассказывают о вас! Здравствуйте, мадемуазель Дельмас… Браво, все только об этом и говорят! Вы понимаете, какой это скандал?.. Мадам Тавернье должна как можно скорее покинуть Буэнос-Айрес. Что касается вас, мадемуазель Дельмас, я советую вам уехать во Францию. Завтра весь город заговорит об этом танго. Боюсь, что меня вызовут к министру внутренних дел, если не к президенту…

— Вам не кажется, господин посол, что вы немного сгущаете краски?

— Тавернье, вы не хуже меня знаете, что оппозиция постоянно упрекает правительство этой страны в так называемых симпатиях к фашистам. Перонисты очень обеспокоены тем, что произошло в усадьбе Кастелли… Жена французского дипломата, танцующая со свастикой на голове, — вы не находите, что это скандал? Зайдите в середине дня ко мне в посольство.

Кивнув Леа, он сел в машину.

Франсуа и Леа молча продолжали свой путь. Они зашли в большое кафе на проспекте, шумное и ярко освещенное. При их появлении сидевшие в кафе зашептались. Мужчины пристально смотрели на Леа. К ним подошел официант.

— Добрый вечер, что будете заказывать?

— Два коньяка, пожалуйста.

Напиток, который принес им официант, с трудом можно было назвать коньяком. Они выпили молча, думая каждый о своем. Леа вспоминала трагическое лицо Сары, как бы освещенное изнутри, нежную и насмешливую улыбку, блуждавшую у нее на губах, силу ее рук, ее нервное и гибкое тело, движениям которого тело Леа подчинялось, и главное — эту свастику, намалеванную на бритой голове. Не оставалось сомнений в том, что безумие овладевало ею… Разве не пыталась Сара все это время дать ей это понять? Леа же ничего не видела, ничего не хотела замечать: несмотря на ужас, который внушала ей Сара, она должна была попробовать понять ее и помочь ей. Вместо этого Леа всем своим поведением демонстрировала страх и отвращение. Она оттолкнула Сару, оставив наедине с ее чудовищным действом.

Мысленно Франсуа тоже казнил себя. Так же, как и Леа, он говорил себе, что мог бы быть более внимательным к Саре, пребывавшей в смятении. Он чувствовал себя виноватым в том, что оставил Сару во власти призраков и не убедил ее отказаться от мести. Зная ее, он должен был бы защитить ее от самой себя, воззвав к памяти ее отца, которого она обожала. Что бы ответил Франсуа, если бы тот спросил: «Что ты сделал с Сарой?»

Одновременно они протянули друг другу руки. Наконец они были вместе.

— Пойдем за Сарой, — сказал он.

Когда они вернулись в отель, бал был в самом разгаре. Они поднялись в номер Леа, дверь была открыта. Сары там не было… На подушке лежал конверт, адресованный Леа. На фирменном бланке гостиницы она прочла:

«Дорогая моя,

Скоро я присоединюсь к тебе в зале.

Я не знаю, буду ли я жива, когда ты прочтешь это письмо. Но мне необходимо его написать, чтобы попытаться объяснить тебе, почему я превратилась в чудовище. Я не стараюсь оправдаться, я сама внушаю себе ужас. За последние педели я поняла, что ненависть не приносит мира, но лишь отвращение к самому себе, и, тем не менее, я считаю ее необходимой. Просто я больше не хочу в этом участвовать. Не то, чтобы я ее утолила, но никакая месть не исправит причиненного зла. Они не только убили моего отца, мое дитя, искалечили меня навсегда, проведя надо мной чудовищные опыты, но они сделали меня соучастницей своих гнусностей. Именно этого ни я, ни Даниэль не могли себе простить. Мы оказались их сообщниками: он — выдав депортированного, укравшего кусок хлеба, я — украв одеяло у умирающей. Мы стали их сообщниками из-за бессилия и невозможности восстать против них. А главное — как простить себе то, что я выжила? Я чувствую, как ко мне подступает безумие, чувствую, что я одна в целом мире. Я убедилась, что, как и они, способна мучить беззащитное существо. Я тщетно повторяла себе, пытаясь найти хотя бы намек на оправдание: «Они действительно это делали». Я ищу в себе остатки гордости, которые бы удержали меня на этом зловещем склоне. Вспомни, я говорила тебе: «Я стану хуже них». В каком-то смысле это свершилось, и это и есть самое страшное зло, какое они еще могли мне причинить.

Мне вспоминаются слова Симона Визенталя и отца Анри. Оба они, еврей и католический священник, говорили о справедливости, о вере в человека. Я не верю в справедливость, не верю больше в человека. Отец мой был праведником, а они убили его. Даниэль — ребенком, с которого содрали кожу. Они и его убили. Амос был чистейшим человеком, они убили и его. Тысячи смертей не искупят ни одну из этих.

А, кроме того, существуешь ты, которую я любила и которой причинила столько зла. Я показала тебе все, что было во мне самого отвратительного, и принесла тебя в жертву, поставив твою жизнь на карту, дабы утолить свою жажду мести.

Ты единственная, у кого я молю прощения, потому что ты одна из немногих, заставляющих верить, что жизнь и любовь еще возможны. Скажи Франсуа, что я любила его как брата и что я сожалею, что преграждала вам путь друг к другу. Береги его, он любит тебя, и никогда еще двое не были так явно созданы друг для друга, как ты и он. Возвращайтесь во Францию, в эту страну, что так мне нравилась: там можно жить. Вернись на землю Монтийяка, хотя бы на какое-то время: эти места выковали тебя.

Я не хочу, чтобы ты сохранила гротескное воспоминание об этом танго. Вспоминай уничтоженную женщину, прогуливавшуюся с тобой по виноградникам и вокруг холма с крестом в Верделе. Твоя подруга, которая любит тебя,

Сара».

И еще несколько строк, написанных отрывистым почерком:

«Час пробил. Прости меня за это последнее испытание. Я чувствую, что подступает безумие. Прощай».

Лицо Леа исказилось. Она протянула письмо Франсуа. Пока он читал, она ходила из угла в угол, заламывая в отчаянии руки. Закончив читать, он страшно побледнел и, стиснув зубы, лег на кровать, обхватив голову руками.

— И это все, что ты считаешь нужным сделать сейчас?

— Больше ничего нельзя сделать.

Бросившись к кровати, она начала трясти его.

— Мерзавец! Это неправда, это не может быть правдой!

— Нет, это правда, и ты знаешь это не хуже меня. Для Сары не было другого выхода.

— Замолчи, я пойду за ней.

— Слишком поздно.

— Как ты можешь быть в этом уверен?

— Я знаю Сару, и на ее месте я сделал бы то же самое.

— Делай что хочешь, а я иду за ней.

Не дожидаясь лифта, Леа бегом спустилась вниз. Растолкав людей, стоящих в ожидании лифта, она спросила у портье:

— Вы не видели мадам Тавернье?

— Нет, мадемуазель, — ответил портье, — не видел с тех пор, как она поднялась.

— Это было уже давно.

— О да! Вы же были здесь, когда она вызвала лифт.

Значит, Сара не выходила из отеля.

В номере все было без изменений. Франсуа не двинулся с места.

— Пойдем со мной, — взмолилась она. — Сара в отеле.

Они поднялись на террасу, с которой открывался вид на город. Вдали виднелся порт. Послышался гудок корабля. Дул холодный ветер, Леа поежилась.

— Иди сюда. Здесь никого нет. Ты простудишься.

С сожалением она подошла к нему.

— Смотри!

Кто-то лежал в шезлонге. Они приблизились. Казалось, Сара спала. Черты ее лица разгладились, на губах блуждала счастливая улыбка. На полу, около ее свисавшей руки, лежал револьвер.

Сообщение о самоубийстве Сары после скандального бала было опубликовано на первых полосах аргентинских газет. На ее похоронах на кладбище де ла Реколета присутствовало всего пять или шесть человек. Был среди них и Эрнесто Гевара.

Неделю спустя Франсуа и Леа отплыли в Бордо на теплоходе «Кергелен». Их провожали Эрнесто и Ури. Поднимаясь на теплоход, Леа обернулась. Молодой аргентинец помахал ей рукой.

— Счастливо, Леа.

1

Охранники из среды заключенных.

2

Не знающие ни слова по-английски; девушки, которых укладывали в постель при помощи жестов (англ.).

3

Загородный дом, вилла (исп.).

4

Организация бывших эсэсовцев, сокращенно ОДЕССА (нем.).

5

Фюрер, вождь.

6

Адрес Министерства иностранных дел Франции в Париже. (Прим. перев.)

7

Буквально, «черные головы», прозвище крестьян, массами стекавшихся в Буэнос-Айрес в поисках работы (исп.).

8

Обладателем чисто мужских достоинств (исп.). (Прим. перев.)

9

Впоследствии известный джазовый музыкант. (Прим. перев.)

10

Впоследствии известный французский писатель. (Прим. перев.)

11

Сорт вина.

12

Американский быстрый танец (англ.).

13

Гаучо — пастух в Южной Америке.

14

Имеется в виду 2-я бронетанковая дивизия в составе французской армии.

15

Трущобы (португ.).

16

Портеньо — житель Буэнос-Айреса (исп.).

17

Буквально — самец (исп.).

18

Широкие мужские штаны из целого куска ткани (исп.).

19

Род лассо с камнями или шарами (исп.).

Content

Режин Дефорж
Черное танго

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

1