Режин Дефорж

Голубой велосипед

Памяти князя Ивана Вяземского

Пролог

Пьер Дельмас обычно поднимался первым, выпивал скверный кофе, который служанка держала для него подогретым на старой плите. Затем свистнув собаку, выходил. Зимой еще в полной темноте, а летом в тоскливом предрассветном полумраке. Он любил почувствовать запах земли, пока вокруг все еще спит. Наступающий день часто заставал его на террасе, где он сидел, повернувшись в сторону моря, к темной линии Ланд. В его семье говорили, что сожалел он только о том, что не стал моряком. В Бордо еще ребенком он долгие часы проводил на набережной Шартон, глядя, как причаливают или уходят в море суда. Он воображал себя капитаном одного из этих кораблей, рассекающих волны, несущихся навстречу бурям, единственным хозяином на борту после Бога. Однажды его нашли спрятавшимся в трюме отправляющегося в Африку угольщика. Ни лаской, ни угрозами его не заставили рассказать, как ему удалось забраться на борт, и почему без всяких видимых причин он решился бросить обожавшую его мать. С той поры он больше никогда не бродил по набережным, заваленным грузами, пахнувшими ванилью, асфальтом и приключениями.

Как и отец, Пьер Дельмас стал виноделом. Может быть, неудовлетворенная страсть к морю заставляла его год за годом прикупать гектары сосновых лесов, обдуваемых западными ветрами? В тридцать пять лет он почувствовал потребность обзавестись семьей. Несмотря на предлагавшиеся ему прекрасные партии, он отказался взять жену из бордоского общества. В Париже у одного из своих друзей, торговца вином, он познакомился с Изабеллой де Монплейне и влюбился в нее с первого взгляда.

Ей недавно исполнилось девятнадцать лет, но выглядела она старше из-за грустного выражения прекрасных серых глаз и тяжелой копны черных волос, оттягивавшей назад ее голову. К Пьеру она была нежно внимательна, хотя временами и казалась меланхоличной и далекой. Ему хотелось согнать выражение тоски с ее лица, и он бывал остроумен без нарочитости. Когда же она смеялась, он чувствовал себя счастливейшим из людей. Ему нравилось, что в отличие от большинства уважаемых бордоских дам она не принесла в дань моде свои пышные волосы.

Изабелла де Монплейне была единственной дочерью богатого землевладельца с Мартиники. До десяти лет она воспитывалась на этом острове, на всю жизнь сохранив присущие его жителям певучий выговор и грацию движений. За внешней беззаботностью скрывался сильный и гордый характер, еще больше окрепший с годами. После смерти матери, очаровательной креолки, горевавший отец доверил дочь своим сестрам, Альбертине и Лизе де Монплейне, двум живущим в Париже старым девам. Через шесть месяцев скончался и он, оставив в наследство дочери огромные плантации. Не слишком надеясь на удачу, Пьер Дельмас очень скоро признался ей, что любит ее и мечтает на ней жениться. К его удивлению и радости, девушка ответила согласием. Через месяц в церкви Святого Фомы Аквинского состоялся пышный обряд венчания. Новобрачные совершили длительную поездку на Мартинику, а затем поселились в Монтийяке вместе со старой гувернанткой Руфью; Изабелла не захотела с ней расстаться.

Несмотря на то, что она не была местной уроженкой, ее быстро приняли и родственники мужа, и соседи. Ко дню свадьбы она получила солидное приданое, которое потратила на украшение своего нового жилища. Как старый холостяк Пьер использовал лишь две-три комнаты, совершенно забросив остальные. Все переменилось меньше, чем за год, и к рождению их первой дочери, Франсуазы, дома было не узнать. Через два года родилась Леа, а еще три года спустя — Лаура.

Хозяина поместья Монтийяк Пьера Дельмаса считали самым счастливым человеком в крае. От Ла-Реоли до База, от Лангона до Кадийяка было много тех, кто завидовал его спокойному счастью в окружении жены и трех очаровательных дочерей.

Усадьбе Монтийяк принадлежало немало гектаров плодородных земель и леса, но главным образом виноградников, дававших очень недурное белое вино, близкое к прославленным сотернам. Оно удостоилось многих золотых медалей. Получали здесь и красное вино с прекрасным букетом. Назвать усадьбу дворцом было бы, пожалуй, слишком для этого здания, окруженного винными погребами, с расположенными рядом фермой, амбарами, конюшнями и сараями. Дед Пьера сменил чудесную местную округлую черепицу розового или темно-коричневого оттенка на считавшийся более шикарным шифер. К счастью, погреба и хозяйственные постройки сохранили старые крыши. Серый шифер придавал дому почтенный и чуть тоскливый вид, отвечавший мещанскому духу бордоского прародителя.

В поместье, великолепно расположенное на холме над Гаронной и краем Лангонне, между Верделе и Сен-Макером, въезжали по обсаженной платанами дороге, рядом с которой торчала старая голубятня. Аллея проходила мимо фермы и хозяйственных построек по улице (так издавна назывался проход между фермой и хозяйственными постройками, ведущий к огромной кухне, на деле служившей главным входом в усадьбу). Только посторонние входили через заставленный разностильной мебелью вестибюль с огромным ярким ковром на черно-белых каменных плитах. Радостную ноту привносили старинные тарелки на белых стенах, миленькие акварели и прекрасное зеркало в стиле Директории. Миновав эту гостеприимную прихожую, посетитель оказывался во дворе, где росли две большие липы, под которыми с наступлением хорошей погоды располагалась обычно вся семья. О более тихом уголке невозможно было и мечтать: огороженный почти со всех сторон зарослями сирени и бирючины, двор меж двух каменных столбов ворот выходил к длинной лужайке, спускавшейся к террасе, откуда виден был весь край. Справа — небольшая рощица и утопающий в цветах сад, а дальше, до самого Бельвю, — виноградники, окружавшие усадьбу со всех сторон.

Пьер Дельмас научился любить землю и поклонялся ей почти так же, как своим дочерям. Он был вспыльчив, легко уязвим. Слишком рано умерший отец оставил Монтийяк на его попечении, потому что братья и сестры Пьера пренебрегали поместьем, находя его и слишком удаленным от Бордо, и малодоходным. И он твердо решил преуспеть. Чтобы выкупить у братьев их долю наследства, он занял деньги у своего друга Раймона д'Аржила, богатого землевладельца из окрестностей Сент-Эмильона. Вот так, не став единственным хозяином после Бога на палубе корабля, он превратился в единственного хозяина Монтийяка.

1

Август подходил к концу. Вторая дочь Пьера Дельмаса, Леа, которой недавно исполнилось семнадцать лет, сидела, полузакрыв глаза и болтая ногами в полосатых тапочках, на еще горячей каменной ограде террасы Монтийяка. Ее лицо было обращено к долине, откуда вечно тянуло запахом моря и сосен. Оперевшись руками о камень ограды, она целиком отдалась радости ощущения жизни своего тела под легким белым платьем. Блаженно вздохнув, она, медленно изогнувшись, потянулась, совсем как ее кошка Мона, когда та просыпалась на солнце.

Леа, как и отец, любила поместье, знала все его уголки. Ребенком она пряталась за связками виноградной лозы, за рядами бочек, гонялась за двоюродными братьями и сестрами, сыновьями или дочерьми соседей. Ее неразлучным товарищем по играм был сын мастера-винодела Файяра Матиас. Преданный ей всей душой, будучи старше на целых три года, он таял от малейшей ее улыбки. Вьющиеся волосы Леа были вечно спутаны, коленки расцарапаны, а на лице горели огромные фиолетовые глаза, прикрытые пушистыми черными ресницами. Ее любимой забавой было испытывать Матиаса. В день, когда ей исполнилось четырнадцать, она попросила его:

— Покажи, как занимаются любовью.

Опьянев от счастья, он обнял ее, нежно целуя утонувшее в сене лицо. Полуприкрытые фиолетовые глаза внимательно наблюдали за каждым движением юноши. Когда он расстегивал ее белую блузку, она приподнялась, чтобы ему помочь. А потом с запоздалой стыдливостью прикрыла наметившиеся груди, почувствовав, как поднимается в ней незнакомое желание.

Откуда-то из-за хозяйственных построек до них донесся голос Пьера Дельмаса. Матиас замер.

— Продолжай, — шепнула Леа, прижимая к себе курчавую темноволосую голову юноши.

— Твой отец…

— Ну и что? Испугался?

— Нет, но если бы он нас застал, мне стало бы стыдно…

— Стыдно? Почему? Что дурного мы делали?

— Сама прекрасно знаешь. Твои родители всегда хорошо относились к моим и ко мне.

— Но раз ты меня любишь…

Он пристально на нее посмотрел. Как хороши были ее золотые волосы, в которых застряли травинки и засохшие цветы, сверкающие глаза, мелкие зубки меж приоткрытых губ, девичьи груди с торчащими сосками. Сейчас она была прекрасна.

Матиас протянул и снова опустил руку. Словно обращаясь к самому себе, он произнес:

— Нет, это было бы дурно! Только не таким способом…

Потом добавил окрепшим голосом:

— Да, я тебя люблю. И именно потому, что люблю, не хочу… Ты госпожа из усадьбы, я же…

Отодвинувшись, он сполз вниз.

— Матиас…

Он не отозвался, и она услышала, как захлопнулась дверь амбара.

— Какой дурак…

Она застегнула блузку и заснула до вечера, пока ее не разбудил второй удар звавшего к ужину колокола.

Вдали, на колокольне Лангона или Сен-Макера, пробило пять часов. Гоняясь за двумя молодыми людьми, сбегавшими по лужайке к террасе, весело лаяла собака с фермы Султан. Рауль Лефевр обогнал своего брата Жана и первым подбежал к ограде, на которой сидела Леа. Задыхаясь, они облокотились на камень по сторонам от девушки, которая, глядя на них, состроила гримаску.

— Не очень-то вы торопились. Я было подумала, что вы предпочли эту дуреху Ноэль Вильнев, которая на все готова, только бы вам понравиться.

— Она не дура! — воскликнул Рауль. Брат толкнул его ногой.

— Нас задержал ее отец. Вильнев убежден, что война неминуема.

— Война, война, только о ней и разговору. Тоска берет. Меня это не интересует, — резко сказала Леа, перекинув нога через стенку ограды.

В едином театральном порыве Жан и Рауль упали к ее ногам.

— Прости нас, царица наших ночей, солнце наших дней. Забудем о войне, заставляющей страдать юношей и девушек. Твоя роковая красота не снисходит до этих жалких подробностей. Мы любим тебя несравненной любовью. О, царица, кого из нас двоих ты предпочтешь? Выбирай. Жана? Счастливчик! Меня же мгновенно убьет отчаяние, — растянувшись на земле с раскинутыми руками, декламировал Рауль.

Лукаво поглядывая, Леа обошла распростертое тело и, толкнув ногой, перешагнула через него. И мелодраматично произнесла:

— Мертвый он даже крупнее.

Взяв за руку Жана, который тщетно пытался сохранить серьезность, она потянула его за собой.

— Оставим здесь этот смердящий труп. Пойдемте, мой друг. Поухаживайте за мной.

Рауль и Жан Лефевры обладали недюжинной силой. Первому было двадцать один, второму — двадцать лет, и они, как близнецы, были привязаны друг к другу. Если Рауль совершал проступок, Жан сразу же брал вину на себя, если Жану доставался подарок, он немедленно дарил его брату. Обучаясь в средней школе Бордо, они приводили в отчаяние преподавателей своим безразличием к занятиям. Но, в течение многих лет, тащась в хвосте, все-таки сумели, хоть и запоздало, получить аттестат. Исключительно, чтобы доставить удовольствие матери Амелии, утверждали они. Прежде всего, затем, нашептывали другие, чтобы избежать ремня, которым порывистая женщина, не колеблясь, потчевала свое многочисленное и буйное потомство. Овдовев очень молодой и оставшись с шестью детьми на руках, из которых младшенькому было едва два года, она твердо взяла в руки управление винодельческим хозяйством мужа — Вердере.

Ей не очень нравилась Леа, которую она находила дурно воспитанной и невыносимой. Ни для кого не было тайной, что Рауль и Жан Лефевры влюблены в девушку, более того, для других парней это было предметом подшучивания, для других девушек — предметом раздражения.

— Перед ней невозможно устоять, — говорили парни. — Когда из-под опущенных ресниц она смотрит на нас, мы сгораем от желания ее обнять.

— Она дразнит вас, — отвечали девушки. — Стоит ей увидеть, что мужчина интересуется другой, как она принимается строить ему глазки.

— Может быть. Но с Леа можно говорить обо всем: о лошадях, виноградниках и многом другом.

— У нее вкусы и замашки деревенщины, она ведет себя не как положено светской девушке, а словно мальчишка. Разве девушке можно смотреть, как телятся коровы, как спаривают лошадей, причем делать это одной либо в сопровождении мужчины или прислуги? Вставать по ночам, чтобы со своей собакой Султаном полюбоваться лунным светом? Ее мать в отчаянии. Леа отослали из школы-пансиона за непослушание. Ей бы взять за образец родную сестру Франсуазу. Вот примерная девушка…

— Но такая скучная! Она думает только о музыке да нарядах.

Власть Леа над мужчинами была безраздельной. Перед ней не мог устоять ни один. Молодые и старые, батраки или землевладельцы — все они были околдованы девушкой. За одну ее улыбку многие были готовы творить глупости. И ее отец первым.

Когда она совершала какой-нибудь проступок, то шла к нему, в его кабинет, и пристраивалась у него на коленях, свернувшись калачиком в его руках. В эти мгновения Пьера Дельмаса охватывало такое чувство счастья, что он закрывал глаза, чтобы полнее им насладиться.

Рывком вскочив, Рауль присоединился к Леа и Жану.

— Ку-ку, я воскрес. О чем вы тут болтали?

— О приеме, который устраивает месье д’Аржила, о платье, которое Леа должна надеть.

— Какое платье ты ни наденешь, я твердо убежден в том, что ты будешь самой красивой, — обхватывая Леа за талию, сказал Рауль.

Она со смехом увернулась.

— Прекрати, щекотно. Праздник будет великолепным. Лоран в день своего двадцатичетырехлетия станет его героем. Сначала состоится пикник, потом бал, затем ужин, а еще и фейерверк. Вот так-то!

Жан заметил:

— Лоран д'Аржила по двум причинам будет героем дня.

— Почему? — спросила Леа, оборачивая к Жану миленькое личико в пятнышках веснушек.

— Не могу тебе сказать. Пока что это секрет.

— Что? У тебя есть от меня тайны? А ты? — повернувшись к Раулю, спросила Леа. — Тоже в курсе?

— Да, чуточку…

— Я считала себя вашей подругой, думала, что вы меня любите достаточно сильно, чтобы ничего не утаивать, — сказала Леа, опускаясь на небольшую железную скамейку у стены винного погреба и притворяясь, что вытирает слезы подолом юбки.

Шмыгая носом, она уголком глаза наблюдала за братьями, которые посматривали на нее со смущенным видом. Заметив их колебания, Леа нанесла последний удар, подняв к ним залитое слезами лицо.

— Уходите, вы причиняете мне боль. Не хочу вас больше видеть.

Решился Рауль:

— Так вот… завтра месье д’Аржила объявит о свадьбе своего сына…

— Свадьбе сына?

Мгновенно прекратив ломаться, она яростно проговорила:

— Ты совсем спятил. У Лорана нет ни малейшего желания жениться, он сказал бы мне.

— Ему просто не представилось случая. Да ты же и сама прекрасно знаешь, что он с детства помолвлен со своей кузиной Камиллой д'Аржила, — продолжал Рауль.

— С Камиллой д'Аржила? Но он ее не любит! Все это было детской сказочкой для развлечения родителей.

— Ошибаешься. Завтра будет объявлено об официальной помолвке Лорана с Камиллой. А из-за войны они поженятся очень скоро…

Леа больше не слушала. Минуту назад жизнерадостная и веселая, теперь она почувствовала, как ее охватывает паника, ее бросает то в жар, то в холод, боль сжимает и сердце, и голову. Лоран? Женится? Это же невозможно… О Камилле все говорили только хорошее, но ему не подходит эта горожанка, эта вечно погруженная в свои книги интеллигентка. Не может он обвенчаться с ней, потому что любит-то меня… Недавно я в этом убедилась, он так взял меня за руку, так на меня посмотрел… Я же знаю, чувствую…

— Гитлеру наплевать…

— Но Польша все-таки…

Увлекшись беседой, братья не заметили внезапной перемены в настроении Леа.

Она громко произнесла:

— Мне нужно его повидать.

— Что ты сказала? — переспросил Жан.

— Ничего. Я говорила, что мне пора домой.

— Уже? Мы же только что сюда пришли.

— Я устала, у меня разболелась голова.

— В любом случае я хочу, чтобы завтра в Белых Скалах ты танцевала только с Раулем и со мной.

— Ладно, ладно, — поднимаясь, сказала Леа, только чтобы от них отвязаться.

— Ура! — дружным хором закричали они. — Передай маме наше почтение.

— Обязательно. До завтра.

— Не забудь. Ты танцуешь только с нами.

Толкаясь, словно два щенка, Рауль и Жан убежали.

«Что за дети!» — подумала Леа и, решительно повернувшись спиной к дому, направилась к часовне, где привыкла переживать свои детские огорчения.

Еще маленькой девочкой, поссорившись с сестрами или наказанная Руфью за невыполненные домашние задания, а особенно, когда ее поругивала мать, она пряталась в одной из часовень для того, чтобы успокоить свою боль или гнев. Она обошла стороной ферму Сидони, бывшей кухарки усадьбы, оставившей свою работу скорее из-за болезни, чем по возрасту. В знак благодарности за хорошую службу Пьер Дельмас предоставил ей дом, откуда была видна вся округа. Леа приходила туда поболтать со старухой, которая при каждом таком посещении старалась ее угостить рюмочкой черносмородиновой наливки собственного приготовления. Она весьма гордилась этим напитком и всегда ожидала похвал, которые Леа никогда не забывала высказать, хотя не переносила черную смородину. Сегодня, однако, слушать болтовню Сидони, и пить наливку было свыше ее сил.

Запыхавшись, рухнула она на первую ступеньку часовни и опустила голову на ладони. Ее пронзила ужасная боль, в висках стучало, гудело в ушах, во рту горчило. Подняв голову, она сплюнула.

— Нет, невозможно! Это вранье!

Из ревности! Вот почему братья Лефевры все ей рассказали. Неужели можно жениться только потому, что ребенком был помолвлен? К тому же Камилла с ее благонравием и меланхоличностью, со здоровьем, которое многие называли хрупким, с мягкими манерами не слишком красива, чтобы нравиться Лорану. Как, наверное, скучно было бы жить с такой женщиной? Нет, Лоран просто не мог быть в нее влюблен, он любил Леа, а не ту тощую жердь, не умеющую даже правильно держаться на лошади или всю ночь танцевать до упаду… Он влюблен в нее, она уверена. Нельзя было не заметить его привычки удерживать ее руку или глазами искать ее взгляда. Еще вчера на пляже она откинула голову назад… И почувствовала, что он просто умирает от желания ее поцеловать. Само собой разумеется, он ничего не предпринял… Эти молодые люди из хорошего общества были такими зажатыми из-за своего воспитания! Как они ее раздражали! Нет, Лоран не мог быть влюблен в Камиллу.

Эта уверенность придала ей смелости. Преисполненная решимости до конца разобраться в том, сколько правды в этой сказке, и заставить Лефевров дорого заплатить за свой скверный розыгрыш, она опять выпрямилась. Подняв голову к трем крестам, прошептала:

— Помогите мне.

Ее отец провел в Белых Скалах целый день и вскоре должен был вернуться. Леа решила направиться ему навстречу. От него она узнает всю правду.

По дороге Леа с удивлением увидела, что тот сам идет к ней.

— Вижу, как ты несешься, сломя голову, словно за тобой черти гонятся. Снова поссорилась с сестрами? Ты вся красная и волосы взлохмачены.

Встретив отца, Леа попыталась придать лицу более спокойное выражение. Торопливо, как пудрятся при появлении неожиданного гостя, Леа схватила отца под руку, заставила себя улыбнуться и, положив голову ему на плечо, сказала:

— Папочка, мне так приятно тебя видеть. Я как раз спешила к тебе навстречу. Какой прекрасный выдался день, не так ли?

Немного опешивший от этой болтовни, Пьер Дельмас прижал дочь к себе. Впереди он видел склоны холмов под виноградниками, чья совершенная упорядоченность порождала впечатление полного покоя.

— Да, прекрасный день. И еще мирный. Может, последний?

Леа глупо возразила:

— Последний? Но почему? Еще и лето не окончилось. Да и осень в Монтийяке всегда самое лучшее время года.

Пьер Дельмас отодвинулся и задумчиво произнес:

— Да, действительно, лучшее время года. Однако беззаботность твоя меня поражает. Вокруг все предвещает войну, а ты…

— Войну? Какую войну? — сердито оборвала она отца. — С меня хватит этих разговоров о войне… Гитлер не совсем сошел с ума, чтобы объявлять войну Польше. Но даже если он ее начнет, нам-то что за дело? Пусть поляки сами разбираются.

— Замолчи, ты не понимаешь, что говоришь, — воскликнул он, схватив ее за руку. — Никогда не повторяй ничего подобного. Ведь между нашими странами существует союз. Ни Англия, ни Франция не могут отказаться от своих обязательств.

— Русские же стали союзниками Германии.

— К их величайшему стыду. Наступит день, когда Сталин поймет, что его обвели вокруг пальца.

— Ну а Чемберлен?

— Чемберлен поступит так, как того требует честь. Он подтвердит Гитлеру свою решимость соблюсти англо-польский договор.

— И что тогда?

— Тогда? Начнется война.

Картины войны заполнили молчание отца и дочери. Леа нарушила его:

— Но Лоран д'Аржила утверждает, что мы не готовы, что наше вооружение — производства 14–18-х годов и годится разве что для военных музеев, что у нас практически нет авиации, а наша тяжелая артиллерия уязвима…

— Для особы, не желающей слышать о войне, ты, как я вижу, осведомлена о нашей военной мощи совсем неплохо. Даже лучше своего отца. А что ты скажешь о доблести наших солдат?

— Лоран говорит, что наши солдаты не хотят воевать…

— Им, однако, придется…

— …они все погибнут ни за что, в чужой для них войне…

— Они отдадут жизнь за свободу…

— …свободу? Где она, эта свобода, для погибшего? Я не хочу умирать, я не хочу, чтобы умер Лоран.

Голос ее дрогнул, и она отвернулась, чтобы скрыть от отца слезы.

Потрясенный словами дочери, тот ничего не заметил.

— Леа, будь ты мужчиной, я сказал бы, что ты трусишь.

— Не знаю, папа, извини меня. Я причиняю тебе боль, но мне так страшно.

— Нам страшно всем…

— Не Лорану. Он говорит, что выполнит свой долг, хотя уверен, что нас разгромят.

— Те же пораженческие речи я слышал сегодня от его отца…

— Так ты был в Белых Скалах?

— Да.

Нежно улыбаясь отцу, она взяла его за руку и потянула за собой.

— Пошли, папа. Пора возвращаться. Иначе мы запоздаем, и мама начнет волноваться.

— Ты права, — сказал он, улыбнувшись ей в ответ.

Они остановились в Бельвю, чтобы поприветствовать Сидони, которая только что закончила ужинать и, сидя на стуле перед домом, наслаждалась вечерней прохладой.

— Ну как вы, Сидони? В порядке?

— Могло бы быть и хуже. Пока стоит прекрасная погода, солнышко прогревает мои старые кости. К тому же, месье, разве здесь может не радоваться сердце?

Широким жестом она повела вокруг, показывая на открывающийся чудесный пейзаж. По ее словам, в ясные дни из ее дома видны Пиренеи. В закатных лучах изумрудно заблестели виноградники, зазолотилась пыль на дорогах, побелела черепица винных погребов, и залитый морем света мир выглядел обманчиво спокойным.

— Заходите. Вы же не откажетесь выпить капельку?

До них донесся звон зовущего к ужину колокола, что позволило им ускользнуть от смородиновой наливки.

Шагая под руку с отцом, Леа спросила:

— О чем, помимо войны, вы разговаривали с месье д'Аржила? О завтрашнем приеме?

Стремясь загладить у дочери впечатление от недавнего разговора, Пьер Дельмас ответил:

— Праздник будет замечательным. Такого давно у нас не видели. Раскрою тебе один секрет, если побожишься не выдавать его сестрам. Они не способны держать язык за зубами.

Ноги Леа внезапно налились свинцом, и она замедлила шаг.

— Секрет?

— Завтра месье д'Аржила объявит о предстоящей женитьбе сына.

Леа остановилась не в силах вымолвить ни слова.

— Ты не спрашиваешь, на ком?

— На ком? — едва слышно выговорила она.

— На своей кузине Камилле д'Аржила. Никого это не удивило, но из-за слухов о войне Камилла захотела приблизить время бракосочетания… Но что с тобой?

Пьер Дельмас поддержал дочь. Казалось, та готова была упасть.

— Милая моя, ты так побледнела… Что случилось? Ты не больна? Неужели из-за женитьбы Лорана? Уж не влюблена ли ты в него?

— Да, я его люблю, а он любит меня!

Совершенно ошеломленный, Пьер подвел Леа к скамейке на обочине дороги и, усадив, опустился рядом.

— Что такое ты говоришь? Он ведь не мог признаваться тебе в любви, зная, что ему предстоит женитьба на своей кузине. Почему ты решила, что он тебя любит?

— Я это знаю. И все.

— И все?

— Скажу ему, что люблю, и он не женится на этой дурочке.

Пьер Дельмас сначала с грустью, потом строго посмотрел на дочь.

— Прежде всего, Камилла д'Аржила не дурочка. Она — очаровательная, хорошо воспитанная и очень образованная девушка. Именно такая жена нужна Лорану.

— Уверена, что нет.

— Лоран — юноша твердых принципов; девушке вроде тебя с ним быстро бы наскучило.

— Мне все равно. Я его люблю таким, каков он есть. И я ему скажу…

— Ты ничего ему не скажешь. Не хочу, чтобы моя дочь бросалась на шею человеку, который влюблен в другую.

— Неправда. Именно меня он любит.

Глядя на потрясенное лицо своего ребенка, Пьер Дельмас на мгновение заколебался. Но потом бросил:

— Тебя он не любит. Мне он сам с радостью сообщил о своей помолвке.

Вырвавшийся из груди его дочери крик был для него ударом. Его Леа, совсем недавно малюткой спасавшаяся у него на руках от волков из сказок доброй Руфи, его Леа была влюблена!

— Моя рыженькая, моя козочка, моя красавица, умоляю тебя…

— Папочка… ох, папочка!

— Успокойся, успокойся, я с тобой… вытри слезки… если твоя мама увидит тебя в таком состоянии, ей станет дурно. Обещай мне, что будешь умницей. Тебе нельзя унижаться до признания Лорану в любви. Тебе надо его забыть…

Леа не слушала отца. В ее потрясенном сознании постепенно утверждалась мысль, которая ее успокоила. Взяв у отца носовой платок, она громко высморкалась, «не как светская дама», заметила бы Франсуаза, и подняла к отцу заплаканное, но улыбавшееся лицо.

— Ты прав, папа. Я о нем забуду.

Наверное, написанное на лице Пьера Дельмаса в тот момент удивление выглядело комичным, потому что Леа громко расхохоталась.

«Решительно ничего не понимаю я в женщинах», — с немалым облегчением произнес он про себя.

Леа бегом поднялась к себе в комнату. Радуясь, что ускользнула от зорких глаз Руфи, ополоснула лицо холодной водой и причесалась. Снисходительно окинула взглядом свое отражение в зеркале. «Ничего, ущерб не слишком велик», — подумала она. Ее глаза разве что блестели чуть больше обычного.

2

Под предлогом мигрени, вызвавшей озабоченность Руфи и матери, ласково потрогавших ее лоб и единодушно нашедших его горячим, Леа не сопровождала семью в почти ежедневной прогулке, а скрылась в комнате, которую все еще называли «детской».

На самом деле это была просторная комната в старом крыле дома, где располагались помещения для прислуги и чуланы. Здесь же находилась обширная свалка разного хлама. Особую радость ребятни, когда в плохую погоду они играла в переодевания, вызывали плетеные из ивняка сундуки, забитые одеждой. Там же хранились портновские манекены с такой широкой грудью, со столь гротескными изгибами, что выглядели пародиями на женское тело. Ящики были переполнены книгами, полученными Пьером Дельмасом и его братьями в качестве школьных наград. По этим весьма содержательным книгам Леа и ее сестры научились читать. В этой комнате с широкими потолочными балками, с высокими окнами, до подоконников которых дети не могли дотянуться, с полом из потускневших, рассохшихся и местами разбитых паркетин, прикрытых выцветшими старыми коврами, где стены были оклеены блеклыми обоями с почти стершимся рисунком, находилось второе убежище Леа. Именно здесь, среди поломанных игрушек своего детства, забившись в угол высокой железной кровати, в которой спала до шести лет, она читала, мечтала, плакала, баюкая старую любимую куклу или же свернувшись калачиком, поджав коленки к подбородку, спала, обретая в этой позе ясность духа улыбчивого и спокойного ребенка давних лет.

Уходящий день тускло, оставляя тени по углам, освещал комнату. Устроившись на кровати, Леа обхватила колени руками, нахмурила брови и невидящим взглядом уставилась на портрет далекого предка. Как давно полюбила она Лорана д’Аржила? Любила всегда? Нет, это неправда. Еще в прошлом году она вовсе его не замечала, как, впрочем, и он ее. Все началось в этом году, во время последних пасхальных каникул, когда он приехал повидать своего заболевшего отца. Как всегда во время таких приездов, он счел своей обязанностью нанести визит мадам и месье Дельмасам.

В тот день Леа была одна в малой гостиной, погрузившись в чтение последнего романа Франсуа Мориака, их ближайшего соседа. Увлеченная чтением, она не слышала, как открылась дверь. Зябко вздрогнув от ворвавшегося в дом свежего, пахнущего сырой землей весеннего воздуха, Леа подняла глаза. С удивлением она увидела высокого светловолосого красавца в костюме наездника, еще державшего в руках хлыст и жокейскую шапочку; он с таким видимым восхищением ее разглядывал, что она испытала жгучее удовольствие. Растерявшись, Леа не сразу его узнала. Сердце ее билось все сильнее. Он улыбнулся. Наконец узнав его, она вскочила и в детском порыве бросилась ему на шею.

— Лоран…

— Леа?

— Да, это я.

— Неужели такое возможно? В последний раз, когда я вас… тебя видел, ты была еще ребенком. В разорванном платье, с растрепанными волосами, исцарапанными ногами, а теперь… я вижу восхитительную девушку, элегантную (он покружил ее словно для того, чтобы лучше рассмотреть), изысканно причесанную (в тот день она отдалась в руки Руфи, которая укротила ее кудри и уложила их замысловатыми прядями, придавшими ей облик владелицы средневекового замка).

— Так я тебе нравлюсь?

Больше, чем я могу выразить словами.

Громадные фиолетовые глаза наивно заморгали, как обычно, когда Леа хотелось понравиться. Сколько раз в такие мгновения ей повторяли, что она неотразима!

— Я не устаю тобой любоваться. Сколько тебе лет?

— В августе исполнится семнадцать.

— Моя кузина Камилла старше тебя на два года.

Почему испытала она такую горечь, услышав это имя? Вежливость требовала справиться о семье, с которой она была хорошо знакома, но сама мысль о том, чтобы выговорить имя Камиллы, была непереносима.

Лоран д'Аржила спросил, как поживают ее родители, ее сестры. Не сознавая смысла его вопросов, она наугад, как язык повернется, отвечала то «да», то «нет», прислушиваясь лишь к звучанию голоса, от которого вся трепетала.

Он удивленно замолчал, пристальнее к ней приглядываясь. Леа была убеждена в том, что он обнял бы ее в тот момент, если бы не вошли мать и сестры.

— Леа, что это значит? Пришел Лоран, а ты нас не позвала.

Молодой человек поцеловал протянутую ему руку.

— Сегодня я, наконец понял, от кого у Леа такие чудные глаза, — сказал он, поднимая голову.

— Замолчите, нельзя слишком часто повторять Леа, как она хороша. Она и так чересчур в этом уверена.

— Ну а нам? — хором воскликнули Франсуаза и Лаура.

Нагнувшись, Лоран взял маленькую Лауру на руки.

— Хорошо известно, что женщины из Монтийяка — первые красавицы в крае.

Мать оставила Лорана на ужин. Леа не освободилась от его обаяния и после того, как он в первый раз заговорил о вероятности войны. Уезжая, он целовал ее в щеку дольше, она была в этом уверена, чем сестер. От волнения на мгновение Леа закрыла глаза. Когда же, наконец снова их открыла, то увидела, что за ней со злым удивлением наблюдает Франсуаза. На лестнице, ведущей в верхние покои, та ей шепнула:

— Этот не про тебя.

Погруженная в счастливые воспоминания о прошедшем вечере, она не приняла вызова Франсуазы, что изумило ту даже больше всего остального.

По щеке Леа сбежала слеза.

Ночь уже опустилась. Тихий до той поры дом зазвучал голосами вернувшихся с прогулки людей. Леа угадывала, как отец разводит в камине огонь, чтобы рассеять вечернюю сырость, и усаживается в свое кресло, поставив ноги на каминную подставку для дров и взяв с овального столика газету и очки; как мать с нежным, прекрасным лицом работает над вышивкой при свете лампы под розовым шелковым абажуром; как Руфь, придвинувшись к торшеру, заканчивает подшивать подолы их юбок к завтрашнему празднику; как Лаура забавляется с головоломкой или играет с одной из так ею любимых крошечных кукол. Зазвучали первые такты шопеновского вальса — это села за рояль Франсуаза. Леа любила слушать игру сестры, у которой находила талант, но о чем, впрочем, никогда той не говорила… В холодном мраке детской ей сегодня недоставало семейного тепла, которое временами ее раздражало. Ей очень хотелось вдруг оказаться в ногах у матери, на маленькой, принадлежащей только ей табуреточке, и любоваться языками пламени или же, положив голову на материнские колени, помечтать о любви и славе, или же почитать, или же, что было бы особенно хорошо, посмотреть альбомы со старыми фотографиями, которые мать берегла, как реликвии.

С начала лета Лоран зачастил в Монтийяк, заглядывая туда почти каждый день. Он брал Леа с собой, и они галопом носились на своих лошадях по виноградникам. Иной раз он приезжал на новом, недавно приобретенном автомобиле и приглашал ее покататься по окрестностям или погонять на бешеной скорости по прямым дорогам через Ланды. Положив голову на спинку сиденья открытой машины, Леа в таком положении не уставала от монотонного мелькания сосновых крон, устремленных ввысь, к бездонной голубизне неба. Во время поездок они редко оставались вдвоем, но она была убеждена в том, что спутники находились с ними только ради соблюдения приличий. И была признательна Лорану за то, что тот не проявлял неуклюжей услужливости братьев Лефевров. Да и говорить он мог не об одних только виноградниках, лесах и лошадях. Она уже забыла о том, что пока они не встретились снова, на нее наводили тоску его тонкие суждения об английских и американских романистах. Чтобы ему понравиться, Леа прочитала Конрада, Фолкнера и Фицджеральда на языке оригинала, что было для нее тяжким испытанием, потому что по-английски она читала очень плохо. Обычно столь нетерпеливая, она научилась сносить его приступы меланхолии, во время которых война казалась ему неотвратимой.

— Столько погибнет людей из-за второразрядного акварелиста! — горько говорил он, намекая на юношеское увлечение Гитлера живописью.

Вознаграждаемая улыбкой, нежным взглядом или рукопожатием, она мирилась в нем с тем, что ее раздражало в других.

— Леа, ты здесь?

Через открытую дверь в комнату проник прямоугольник света. Леа вздрогнула, услышав голос матери. Маленькая кроватка скрипнула, когда она вскочила.

— Да, мама.

— Что ты делаешь в такой темноте?

— Я размышляла.

Она ладонью прикрыла глаза от резкого света лампочки.

— Пожалуйста, мамочка, выключи свет.

Изабелла Дельмас выполнила просьбу и, проходя вперед, переступила через груду книг, загораживавших проход. Сев у подножия кровати на разбитую молитвенную скамеечку, она погладила растрепанные волосы дочери.

— Скажи, дорогая, что не так?

Леа ощутила, как поднимается в горле комок слез, и ее охватило желание довериться матери. Но зная, как строга та в таких вещах, она не поддалась соблазну открыться в своей любви к мужчине, который вскоре венчается с другой. Ни за что на свете Леа не хотела бы причинить страдание этой сдержанной женщине, которой восхищалась, которую боготворила и, на которую так хотела бы походить.

— Малышка моя, поделись со мной. Не смотри на меня, как загнанный в ловушку звереныш.

Леа попыталась улыбнуться, что-то сказать о завтрашнем празднике, о своем новом платье, но голос ее сорвался, и в слезах бросилась она на грудь матери, шепча:

— Я боюсь войны!

3

На следующий день с раннего утра дом наполнился возгласами, смехом и беготней трех сестер. Руфь уже просто не знала, за что хвататься, чтобы удовлетворить требования трех «малышек». Где только она не искала сумочки, шляпки, туфли…

— Поторапливайтесь. Ваши дядюшки и ваши кузены и кузины уже скоро будут.

Действительно, у сараев только что остановились три лимузина. Старший брат Пьера Дельмаса, Люк, знаменитый в Бордо адвокат и ярый поклонник Морраса, приехал с тремя младшими детьми — Филиппом, Коринной и Пьером. Леа их не любила, находя снобами и лицемерами; исключение составлял Пьер, которого все звали Пьеро, чтобы отличить от крестного отца; похоже, он обещал вырасти другим. К двенадцати годам он умудрился быть исключенным — за наглость и богохульство — из всех церковных учебных заведений Бордо и теперь, к вящему неудовольствию отца, продолжал образование в светском лицее.

Вдова-полковница Бернадетта Бушардо перенесла всю потребность любить на единственного своего сына Люсьена, который родился незадолго до того, как она овдовела. В свои восемнадцать лет юноша больше не мог выносить материнскую заботливость и ждал лишь первого случая, чтобы ускользнуть из дома.

Доминиканец Адриан Дельмас, «совесть семьи», имел обыкновение поддразнивать своего брата Пьера. Среди его племянников и племянниц только Леа не испытывала робости перед монахом, гигантом, выглядевшим особенно внушительно в длинной белой рясе. Замечательный оратор, он выступал с проповедями по всему миру и, зная множество языков, регулярно переписывался с религиозными деятелями всех вероисповеданий.

В обществе Бордо, как и в собственной семье, его считали революционером. Разве не он укрывал у себя после падения Барселоны покинувших свою страну испанских беженцев, этих растлителей монахинь и разорителей склепов? Разве не он был приятелем английского писателя-социалиста Джорджа Оруэлла, бывшего лейтенанта 29-й дивизии, который, прежде чем попасть во Францию, где Адриан оказал ему гостеприимство, раненый брел под палящим солнцем, ночуя под открытым небом в зарослях кустарника или в разрушенных домах? Единственный из братьев, он осудил как несправедливое Мюнхенское соглашение и предсказал, что трусость не позволит избежать войны. Один месье д'Аржила разделял это мнение.

Раймон д'Аржила и Адриан были старыми друзьями. Оба любили Шамфора, Руссо и Шатобриана, но спорили из-за Золя, Жида и Мориака, снова сходясь во взглядах на Стендаля и Шекспира. Их литературные споры могли тянуться часами. Когда отец Дельмас приезжал в Белые Скалы, слуги говорили между собой:

— Смотрите-ка, снова святой отец со своим Золя. Пора бы ему понять, что хозяин того не переносит.

Из всех девушек только Леа была одета в темное платье, резавшее глаз в этот летний полдень.

Ей пришлось долго уламывать мать, чтобы та разрешила ей сшить это платье из тяжелого черного шелка в мелкий цветочек. Его линии подчеркивали тонкость талии, пышность груди и крутизну бедер. На голые ноги были обуты лодочки из красной кожи. Украшенную букетиком цветов в тон к лодочкам черную соломенную шляпку она лихо сдвинула набекрень. В руке держала опять же красную сумочку.

Само собой разумеется, первыми к ней подбежали братья Лефевры. Затем ее расцеловал Люсьен Бушардо, шепнувший перед тем Жану на ухо:

— А наша сестричка здорово сложена.

В свою очередь подошел Филипп Дельмас и, покраснев, тоже поцеловал сестру. Сразу же отойдя от него, Леа повернулась к Пьеро, который бросился к ней на шею, сбив шляпку.

Отвечая поцелуем на поцелуй, Леа сказала:

— Пьеро, я очень рада тебя видеть!

Расталкивая толпу поклонников, наконец, сумел пробиться к девушке и доминиканец в белой рясе.

— Дайте же мне пройти и обнять крестницу!

— Дядюшка Адриан, как это хорошо, что вы приехали! Но что с вами? Вы выглядите озабоченным.

— Пустяки, милочка, пустяки. Как же ты выросла! А ведь когда-то я держал тебя над купелью! Теперь надо бы подумать и о твоей свадьбе. Мне кажется, женихов у тебя хватает!..

— Ох, дядюшка! — промурлыкала она, поправляя шляпку.

— Поспешим, поспешим! Иначе рискуем опоздать в Белые Скалы. Все по машинам! — с несколько натужной веселостью выкрикивал Пьер Дельмас.

Не торопясь, все двинулись к хозяйственным постройкам, где были припаркованы автомашины. К вящему разочарованию братьев Лефевров, в ее честь до блеска надраивших свою старушку «сельтакатр», Леа захотела сесть рядом с крестным.

— Проезжайте вперед со своей таратайкой. Встретимся в Белых Скалах. Дядюшка, ты позволишь мне вести?

— А ты умеешь?

— Да. Только маме не говорите. Папа иногда позволяет мне водить и учит правилам дорожного движения. Это самое трудное. Надеюсь вскоре сдать экзамены.

— Но ты же слишком молода.

— Папа говорит, что это удастся устроить.

— Буду удивлен. А пока покажи мне, что же ты умеешь.

Вместе с ними в машину поднялись Люсьен, Филипп и Пьеро. Подобрав белую рясу, монах сел последним, перед тем рукояткой заведя мотор.

— Провались ты…

Леа слишком резко тронулась с места.

— Извините меня, дядя. Я еще не освоилась с вашим автомобилем.

После нескольких толчков, изрядно перепугавших пассажиров, Леа наконец справилась с машиной.

В поместье месье д'Аржила Белые Скалы вблизи Сент-Эмильона они прибыли почти самыми последними. Длинная дубовая аллея вела к дворцу конца семнадцатого века, изысканная архитектура которого находилась в решительном контрасте с псевдоготикой второй половины девятнадцатого века, характерной для соседних усадеб. Лоран и его отец были очень привязаны к своему жилищу, на содержание и украшение которого не жалели средств.

Когда Леа выбиралась из автомобиля, ее платье задралось, высоко обнажив ноги. Рауль и Жан Лефевры не смогли удержаться от восторженного свиста, но смутились под раздраженными взглядами женщин.

Слуга отогнал машину на задний двор.

В толпе собравшихся перед усадьбой гостей Леа искала только одного человека — Лорана. Небольшая группа направилась к хозяину дома.

— Леа, наконец-то ты здесь. Без твоей красоты, без твоей улыбки ни один праздник не может считаться удавшимся, — сказал Раймон д'Аржила, сердечно глядя на нее.

— Здравствуйте, месье. А Лоран здесь?

— Конечно. Не хватало только, чтобы он отсутствовал! Он показывает Камилле последние переделки в доме.

Леа вздрогнула. Сразу померкло солнце прекрасного сентябрьского дня. Пьер Дельмас заметил, как резко изменилось настроение дочери, и увлек ее в сторону.

— Прошу тебя. Только без сцен и без слез. Не хочу, чтобы моя дочь стала посмешищем.

Леа подавила рыдания.

— Вздор, папочка. Просто я немного устала. Как только поем, все пройдет.

Сняв шляпку, она с высоко поднятой головой присоединилась к своим поклонникам. Те расположились у большого заставленного напитками стола. Она улыбалась их словам, смеялась их шуткам, попивая восхитительный «Шато-д'Икем». А в голове не переставала звучать фраза: «Он с Камиллой».

Праздник обещал быть великолепным. На безоблачном небе сияло солнце; политые накануне лужайки ярко зеленели и пахли свежескошенной травой; благоухали куртины роз. В большой бело-серой палатке расположился обильный стол, за которым стояли слуги в белых куртках. Там и сям под зонтами были разбросаны столики, садовые кресла и стулья. Светлые туалеты женщин, их движения, их смех придавали толпе веселую ноту, которая резко контрастировала с мрачным выражением на лицах некоторых мужчин. Даже Лоран, ради которого и собрались все эти люди, показался Леа побледневшим и напряженным, когда, наконец появился вместе с девушкой, одетой в простое белое платье, чье нежное личико сияло от счастья. При их появлении все приглашенные, кроме Лауры, поправлявшей волосы, зааплодировали.

Раймон д'Аржила подал знак, свидетельствующий о том, что он хочет сказать несколько слов.

— Мои дорогие друзья, сегодня, 1 сентября 1939 года, мы собрались, чтобы отпраздновать день рождения и помолвку моего сына Лорана с его кузиной Камиллой.

Аплодисменты возобновились с новой силой.

— Спасибо, друзья, спасибо, что вы пришли. Видеть вас здесь, у себя дома, для меня радость. Давайте в этот праздничный день выпьем, поедим и посмеемся…

От волнения голос месье д'Аржила сорвался. Улыбающийся сын выступил вперед:

— Давайте начнем праздник!

В окружении поклонников Леа устроилась в стороне. Все добивались чести ей услужить. Вскоре перед ней выстроилась дюжина тарелок с закусками. Она смеялась, болтала и строила глазки под взглядами других девушек, огорченных тем, что им недосталось ухажеров. Никогда не выглядела она такой радостной. Но от самой легкой улыбки ей сводило скулы, а ногти яростно впивались во влажные ладони, болью смягчая страдание, от которого разрывалось ее сердце. А когда она увидела приближавшегося к их группе Лорана, которого, как и раньше, держала под руку слишком откровенно счастливая Камилла, ей показалось, что сейчас она умрет.

— Привет, Леа. У меня еще не было времени с тобой поздороваться, — поклонившись, сказал Лоран. — Камилла, ты помнишь Леа?

— Конечно, я ее и не забывала, — сказала Камилла. — Как бы я могла ее позабыть?

Глядя на соперницу, которую считала ниже себя, Леа встала. Она напряглась, когда Камилла расцеловала ее в обе щеки.

— Лоран мне так много о тебе говорил. Мне хочется, чтобы мы стали друзьями.

Она словно бы не замечала неохоты, с которой Леа отвечала на ее поцелуи. Камилла вытолкнула перед собой скромно выглядевшего юношу, своего брата.

— Ты припоминаешь моего брата Клода? Он умирает от желания снова с тобой встретиться.

— Здравствуй, Леа.

Как похож он был на свою сестру!

— Пойдем, дорогая. Нельзя забывать и остальных приглашенных.

Леа с таким чувством обреченности посмотрела им вслед, что с трудом сдержала слезы.

— Могу я к вам присоединиться?

— Уступи ему свое место, — резко сказала Леа, толкнув сидевшего справа от нее, Рауля Лефевра.

Удивленный и огорченный Рауль поднялся и подошел к брату.

— Ты не находишь, что сегодня Леа какая-то странная?

Не отвечая, Жан пожал плечами.

Леа протянула Клоду заваленную копченостями тарелку.

— Держите, я к ней не прикасалась.

Взяв тарелку и покраснев, Клод поблагодарил ее.

— Вы еще побудете в Белых Скалах?

— Не думаю, если учесть, что готовится…

Леа не слушала. Ее внезапно пронзила мысль: «Ведь Лоран даже не знает, что я его люблю».

На ее лице это открытие отразилось таким облегчением, сопровождалось таким взрывом веселого смеха, что все изумленно на нее посмотрели. Поднявшись, она направилась к купе деревьев, которую называли рощицей. Клод д'Аржила и Жан Лефевр бросились за ней. Но она их осадила без всяких церемоний.

С виноватым видом они прошли к дому, где сгрудились приглашенные.

— Ты считаешь, что будем воевать? — спросил Рауль Лефевр у Алена де Рюссе, который был чуть старше него, а потому выглядел более способным дать серьезный ответ.

— В этом нет никакого сомнения, вы же слышали передачу вчера вечером: немедленное возвращение Данцига Германии вслед за предложениями, изложенными Гитлером польскому уполномоченному, предъявленный Польше ультиматум, истекающий вечером 30 августа. Сегодня 1 сентября. Можете быть уверены, что в этот час гауляйтер Форстер провозгласил присоединение Данцига к рейху, а Германия вторглась в Польшу.

— Значит, война? — произнес внезапно охрипшим голосом Жан Лсфевр.

— Да, это война.

— Здорово, пойдем сражаться, — хвастливо воскликнул Люсьен Бушардо.

— Да, и мы победим, — заявил Рауль Лефевр с мальчишеской горячностью.

— Я не так в этом убежден, как ты, — устало произнес Филипп Дельмас.

Леа бегом пересекла луг, за которым находилась рощица. Оттуда, оставаясь в тени деревьев, можно было охватить взглядом все поместье д'Аржила. Это были прекрасные земли, более плодородные и лучше расположенные, чем Монтийяк, дающие более щедрый урожай. Леа всегда любила Белые Скалы. Глазами собственницы созерцала она эти поля, эти виноградники, эти рощи и эту усадьбу.

Нет, никто не понял бы и не холил бы эти земли лучше, чем она, за исключением ее отца и месье д’Аржила… и, конечно, Лорана. Лоран… нет ни малейшего сомнения в том, что он любит ее. Но не знает, что и она в него влюблена. А ведь она лишь чуть моложе Камиллы. Камилла… Что он нашел в этой худышке, такой плоской, так плохо одетой, такой неуклюжей, будто она только вчера вышла из своего монастыря? А ее прическа… Да разве можно так причесываться в наше время? Корона из светлых косичек! Не хватает только эльзасского пучка! В дни патриотического накала это был бы просто подарок!.. А ее лицемерная любезность! «Я так хотела бы стать вашей подругой». И что там еще?.. Нет, решительно Лоран не любит эту преснятину. Как истинный джентльмен он считает себя обязанным выполнить обещание, данное едва не в колыбели. Но как только он узнает, что Леа его любит, тотчас же разорвет помолвку и убежит с ней.

Целиком ушедшая в свои восторженные мечты, Леа не заметила прислонившегося к дереву мужчину, который с улыбкой на нее посматривал.

Уф! Она почувствовала себя увереннее. Для того, чтобы привести в порядок свои мысли, ничего нет лучше одиночества. Она успокоилась, теперь все пойдет так, как ей хочется. Она поднялась и пристукнула твердым кулачком по ладони жестом, позаимствованным ею у отца, жестом, которым тот сопровождал только что принятое важное решение.

— Я его добьюсь!

Взрыв смеха заставил ее вздрогнуть.

— Уверен в этом, — поддакнул лицемерно-почтительный голос.

— Вы меня испугали. Кто вы?

— Друг месье д'Аржила.

— Меня бы это удивило. Ох, простите…

Он снова расхохотался. «Почти красив, когда смеется», — подумала Леа.

— Не извиняйтесь, вы не ошиблись. Между весьма достойными господами д’Аржила и вашим покорным слугой существует очень мало точек соприкосновения, если исключить кое-какие интересы. К тому же мне было бы страшно скучно в их обществе.

— Как вы можете такое говорить! Они самые вежливые и образованные люди в крае!

— Именно это я и говорил.

— Ох…

Леа с любопытством взглянула на собеседника. Впервые она слышала, чтобы с такой свободой говорили о владельцах Белых Скал. Стоявший перед нею мужчина с нагловатыми голубыми глазами, выделявшимися на очень загорелом и скорее некрасивом лице с жесткими чертами, сверкающими белыми зубами меж полных губ, был высок, тщательно причесан. Он жевал отвратительно пахнувшую смятую сигару. Однако изысканный, превосходно сшитый костюм из темно-серого материала в тонкую белую полоску решительно не вязался с его вызывающим видом и ужасной сигарой.

Отгоняя тошнотворный запах, Леа взмахнула рукой.

— Может, дым вам неприятен? Я приобрел эту скверную привычку в Испании. Теперь, когда я оказался допущен в лучшее бордоское общество, придется снова привыкать к «гаванам», — сказал он, отбрасывая сигару и тщательно затаптывая ее ногой. — Правда, есть риск, что с началом войны их будет не хватать.

— Война… война… У вас, мужчин, только это слово на языке. Зачем воевать? Меня это не интересует.

Мужчина с улыбкой поглядел на нее. Так смотрят на раскапризничавшегося ребенка.

— Вы правы. Только грубиян может досаждать столь очаровательной девушке такими незначительными вещами. Лучше поговорим о вас. У вас есть жених? Неужели нет? Никогда в это не поверю. Только что видел вас в окружении стайки молодых людей, выглядевших весьма вами увлеченными. Конечно, за исключением самого счастливого жениха…

Присевшая было Леа, вскочила.

— Вы мне надоели, месье. Позвольте мне присоединиться к друзьям.

Он склонился перед ней в ироничном поклоне, который привел девушку в бешенство.

— Я вас не задерживаю. У меня нет ни малейшего желания причинить вам неприятность или ссориться из-за вас с вашими воздыхателями.

Не попрощавшись и высоко держа голову, Леа прошла мимо и удалилась.

Мужчина сел на скамью и, вынув сигару из кожаного портсигара, откусил зубами и выплюнул ее кончик, раскурил, задумчиво глядя на отдаляющийся силуэт забавной девочки, которая не любила войну.

Под заинтересованными взглядами гостей музыканты принялись расставлять на площадке между деревьями свои инструменты.

Возгласы друзей приветствовали возвращение Леа.

— Где ты была? Мы тебя повсюду разыскивали.

— Не слишком это мило с твоей стороны — так нас бросить.

— Послушайте, — вмешалась ее кузина Коринна. — Леа предпочитает юнцам из хороших семей общество людей зрелых, немножечко таинственных.

Движением бровей Леа выразила свое недоумение.

— На кого ты намекаешь?

— Ты не заставишь нас поверить в то, будто ничего не знаешь о Франсуа Тавернье, с которым ворковала в рощице.

Пожав плечами, Леа жалостливо посмотрела на девушку.

— Охотно уступила бы тебе общество этого господина. Сегодня видела его впервые, а имя узнала от тебя. Что тебе сказать? Не моя вина, что мужчины меня предпочитают тебе.

— Особенно мужчины такого типа…

— Право, ты начинаешь мне надоедать! Раз месье д'Аржила принимает его у себя, он не может быть так уж ужасен.

— Думаю, Леа права. Если месье д'Аржила принимает Тавернье в своем доме, значит, он этого достоин, — заметил Жан Лефевр, заторопившийся на выручку своей подруги.

— Ходит слух, что он торговец оружием и целые тонны его сбыл испанским республиканцам, — пробормотал Люсьен Бушардо.

— Республиканцам! — закатывая в ужасе глаза, воскликнула Коринна Дельмас.

— Ну и что? Ведь не могли же они сражаться безоружными? — заметила Леа раздраженным тоном.

В это мгновение ее взгляд встретился со взглядом дяди, отца Адриана, глядевшего на нее, как казалось, с одобрительной улыбкой.

— Как ты можешь говорить такие вещи! — воскликнула Коринна. — Это же чудовища, насиловавшие монашек, выбрасывавшие трупы из могил, убийцы и истязатели.

— А те, другие? Они не убивали и не пытали?

— Но это же коммунисты, антиклерикалы…

— Ну и что? И у них есть право на жизнь.

— Как только у тебя язык поворачивается говорить все эти ужасы? Ведь вся твоя семья, Дельмасы, молилась за победу Франко.

— Может быть, мы ошибались.

— Что за разговор для таких очаровательных красавиц! — заметил, подходя, отец Адриан Дельмас. — Не лучше ли вам настроиться на танцы? Оркестр уже на месте.

Словно вспорхнувшая стайка голубей, окружавшие Леа юноши и девушки метнулись к площадке, устроенной в конце лужайки под обширным навесом с завернутыми вверх краями. Леа не шелохнулась.

— Кто такой Франсуа Тавернье?

Доминиканец выглядел и удивленным, и смущенным этим вопросом.

— Право, не знаю. Он из богатой лионской семьи, с которой порвал, как говорят, из-за истории с какой-то женщиной и политических разногласий.

— А это правда, что он поставлял оружие?

— Ничего об этом не известно, он человек скрытный. Но если действительно он этим занимался, то хотя бы отчасти спас честь Франции, которая не слишком красиво себя проявила в этом деле с испанской войной.

— Дядюшка, как ты, священник, можешь говорить подобные вещи? Разве папа не оказал поддержку Франко?

— Да, да. Но и папа может ошибаться.

— Дядя, ну тут ты преувеличиваешь, — сказала, громко смеясь, Леа.

В свою очередь рассмеялся и Адриан Дельмас.

— Ах, какая ты хитрая! А я-то думал, что все эти истории, как ты их называешь, совсем тебя не интересуют.

Взяв дядю под руку, Леа неторопливо повела его к танцплощадке, откуда уже доносились звуки бешеного пасодобля, продолжая беседу.

— Я всем это повторяю. Если их слушать, они только о войне и говорят. А говорят они все, что им на ум взбредет. И я предпочитаю, чтобы они помалкивали. Но тебе-то могу признаться: все это меня очень интересует. Тайком я прочитываю все газеты, слушаю радио, особенно из Лондона…

— А сегодня утром ты его слушала?

— Нет, из-за праздника у меня не было времени…

— Леа, наконец-то! Ты не забыла, что обещала мне танец? — произнес Рауль Лефевр.

— И мне тоже, — сказал его брат.

С сожалением покинула Леа своего дядю и позволила увлечь себя на площадку. Адриан Дельмас обернулся. Покуривая свою мятую сигару, на танцующую Леа смотрел Франсуа Тавернье.

Почти час Леа не пропускала ни одного танца, взглядом не переставая искать Лорана. Где он мог быть? Она видела, как вместе с Франсуазой подошла Камилла. Следовало бы воспользоваться моментом. Она танцевала с Клодом д’Аржила, который с каждой минутой выглядел все более и более влюбленным. Во время вальса-бостона ее тело чуть обмякло.

— Леа, что с тобой?

— Ничего, простая слабость. Я немного устала. Ты не проводишь меня в какой-нибудь спокойный уголок? И не принесешь стакан воды?

Клод засуетился и отвел ее подальше от шума, в тень дерева на полдороге от дома к танцплощадке. Бережно он усадил Леа на скамейку.

— Не двигайся, отдохни, я сейчас вернусь.

Как только он отошел, Леа вскочила и побежала к дому. Там вошла в оранжерею, предмет гордости Белых Скал. Влажный воздух обволакивал тело. Звуки оркестра доносились сюда отдаленным шумом. Самые экзотические растения ползли по полу, взбирались к застекленным сводам. Среди зелени вилась каменная дорожка. Он вела к искусственному гроту, с камней которого свисали гроздья орхидей. В вестибюль усадьбы отсюда выходила дверь. Леа ее толкнула. В большой гостиной звучали голоса ее отца, дяди Адриана и месье д'Аржила. Она прислушалась. Похоже, Лорана с ними не было. Его не было и в библиотеке, и в малой гостиной. Она вернулась в зимний сад. В воздухе носился аромат легкого табака — сигарет Лорана. В полумраке рядом с высокой вазой, из которой выползали длинные стебли белых цветов с навязчивым запахом, мерцала красная точка.

— Леа?.. Ты?.. Что ты здесь делаешь?

— Я искала тебя.

— Неужели тебе так надоели поклонники, что ты убегаешь с праздника? — подходя, спросил он. Как красив он был в этом тусклом, падавшем ему на лицо свете! Разве можно его не любить? Она протянула руку.

— Лоран…

Словно не заметив ее волнения, он взял в руку ее нервные пальцы.

— Что случилось?

Леа провела языком по пересохшим губам. Ее рука трепетала в ладони Лорана. Она почувствовала, что и его бьет дрожь! Спазм отпустил горло, чувственная волна пробежала по всему телу, и, полуприкрыв глаза, она прошептала:

— Я люблю тебя.

Она испытала огромное облегчение, едва выговорив эти слова. Ее лицо с полузакрытыми глазами потянулось к мужчине в ожидании поцелуя. Но его не последовало. Открыв глаза, она на шаг отступила.

Лоран выглядел ошарашенным и недовольным. Таким бывал отец, когда она совершала какую-нибудь глупость. Что особенно удивительного она сказала? Ведь не мог же он не догадываться, что она в него влюблена, раз он за ней ухаживал, а она эти ухаживания принимала? Почему он молчит? Он улыбнулся. «Фальшиво», — подумала она.

— …Ничто не доставляет мне большую радость, чем твоя дружба, моя маленькая Леа…

О чем он говорит? О какой еще дружбе?

— …твои ухажеры начнут ревновать…

Что такое он несет? Я же призналась ему в любви, а он мне говорит о воздыхателях?

— Лоран, — воскликнула она. — Перестань меня поддразнивать. Я тебя люблю, и ты это знаешь. И тоже меня любишь.

Пахнувшие табаком пальцы прикоснулись к ее губам.

— Леа, замолчи. Не надо говорить вещей, о которых потом пожалеешь.

— Никогда, — выкрикнула она, отталкивая прижатую к ее губам руку. — Я тебя люблю и хочу. Я желаю тебя столь же сильно, как и ты меня. Посмей только возразить, посмей сказать, что меня не любишь!

Леа никогда не забыть потрясенного лица Лорана. Казалось, перед ее взором рождается и одновременно исчезает целый мир. За обладание этим созданным для спокойной, безоблачной любви умом сцепились радость и страх.

В те мгновения красота Леа была поразительной. Все в ней ждало поцелуя: и растрепавшиеся от гнева волосы, и оживленное лицо, и сверкающие глаза, и припухшие губы.

— Отвечай. Ведь ты меня любишь, не так ли?

— Да, люблю, — с трудом прошептал он.

От озарившей ее радости Леа стала еще прекраснее.

Молодые люди обнялись, а их губы сомкнулись в пугающе жадном поцелуе. Вдруг Лоран оттолкнул ее. С полуоткрытым влажным ртом Леа изумленно на него посмотрела.

— Леа, мы сошли с ума. Забудем об этом.

— Нет, я тебя люблю и хочу выйти за тебя замуж.

— Я же должен жениться на Камилле.

Растерянно глядевшие на него фиолетовые глаза постепенно темнели.

— Но ты же меня любишь! Если брак тебя пугает, давай уедем. Хочу только одного — жить с тобой.

— Это невозможно. Отец объявил о моей помолвке с Камиллой. Если я порву помолвку, это убьет их обоих.

Леа ударила его в грудь кулаком.

— А ты не боишься, что умру я?

Эта фраза заставила Лорана улыбнуться. Он взял Леа за плечи и, покачивая головой, сказал:

— Нет, только не ты. Ты сильная, тебя ничто не может задеть. Есть в тебе инстинкт жизни, которого совершенно лишены Камилла и я. Мы принадлежим к слишком древнему роду. Наша кровь оскудела, наши нервы изношены. Мы нуждаемся в покое наших библиотек… Нет, дай мне высказаться. Камилла и я похожи, мы одинаково рассуждаем, любим один и тот же строгий, посвященный знанию образ жизни.

— И я тоже люблю учиться.

— …Конечно, — продолжал он устало. — Но тебе очень скоро со мной наскучит: ты любишь танцевать, любишь флирт, шум, свет, все, что я не переношу…

— Разве ты не флиртовал со мной?

— Нет, не думаю. Моя ошибка в том, что я слишком часто с тобой встречался, слишком часто оставался с тобой наедине…

— …и заставил меня поверить в то, что влюблен.

— Этого я не хотел. Мне доставляло столько удовольствия видеть, как ты живешь… такая свободная, такая гордая… такая прекрасная… я был спокоен, совершенно не думая о том, что ты способна заинтересоваться таким скучным человеком, как я.

— Никогда мне не было с тобой скучно…

— …я был признателен, что ты меня выслушиваешь. В тебе все славило самое естественное, что только есть в жизни.

— Но ты же меня полюбил, ты сам сказал.

— Я был не прав… Любить тебя — это любить невозможное счастье…

— Нет ничего невозможного. Нужно лишь немного дерзания.

Задумчиво, невидящим взглядом, Лоран смотрел на Леа.

— …Верно, немножко дерзания… А дерзости-то мне и не хватает.

В последние минуты Леа физически ощущала, как в ней нарастает волна гнева. Черты ее лица обострились, и она выкрикнула:

— Вы трус, Лоран д'Аржила! Вы меня любите, признаетесь мне в этом и позволяете, чтобы меня перед всеми унижали. Вы предпочитаете мне недотрогу, скверно сложенную и некрасивую, которая наградит вас кучей крикливых и уродливых ребятишек.

— Замолчи, Леа. Не говори так о Камилле.

— Так я и испугалась! Чем тебя завлекла эта курица? Разве что ты любишь ее подавленный вид, ее взгляды исподлобья, скучные мины, тусклые волосы…

— Леа, пожалуйста…

— Почему ты заставил меня поверить в твою любовь?

— Но, Леа…

В своем озлоблении она была не способна признать, что Лоран никогда не переступал границ дружбы. К тому же к гневу примешивалась досада на то, что ее отвергли. Бросившись на него, она с размаху отвесила ему пощечину.

— Ненавижу тебя…

На бледном лице молодого человека появилось красное пятно.

Сама грубость жеста успокоила Леа, но она оставалась в плену захлестнувшего ее отчаяния. Опустившись на пол и прижавшись лбом к гроту, спрятав лицо в сложенных руках за распущенными волосами, она разразилась рыданиями.

Лоран смотрел на нее с выражением глубочайшей грусти. Он приблизился к вздрагивавшей от горя девушке, чуть прикоснулся пальцами к ее мягким волосам, а затем повернулся и вышел. Дверь мягко захлопнулась.

Тихий скрип задвижки в петле прервал рыдания Леа. Теперь все было кончено, она все испортила, никогда не простит он ей этой смешной сцены, оскорблений. Негодяй!.. Дать ей так унизиться! Всю жизнь ей не забыть пережитого стыда.

Она с трудом поднялась на ноги, тело болело, как после падения, на щеках выступили пятна.

— Негодяй, негодяй, негодяй…

Ударом ноги отшвырнула она горшок с хрупкой орхидеей, который разбился о камни.

— Долго ли еще будет продолжаться эта комедия? — раздался в полумраке чей-то голос.

Сердце Леа остановилось, в горле пересохло. Она резко обернулась.

Франсуа Тавернье медленно выступил вперед. Вздрогнув, Леа скрестила на груди руки.

— Может, хотите, чтобы я вас согрел? Или принести вам коньяку?

Покровительственный и издевательский тон больно хлестнул по самолюбию девушки.

— Мне ничего не нужно. Что вы здесь делали?

— Отдыхал в ожидании встречи с месье д'Аржила. Это запрещено?

— Вы могли бы дать знать о своем присутствии.

— Дорогая моя, вы мне просто не оставили времени. Я дремал. А проснулся, услышав, как вы признаетесь в сжигающем вас пламени сыну нашего хозяина. Какой порыв! Какая страсть! Сын месье д’Аржила не заслуживает такого отношения…

— Запрещаю вам говорить о нем в таком тоне.

— Ох, извините. Мне не хотелось бы вас обидеть, но согласитесь, этот очаровательный джентльмен вел себя, как болван, отвергнув столь заманчивые… и недвусмысленные предложения…

— Вы грубиян!

— Может быть. Но если бы вы проявили хотя бы малейший интерес к моей особе, я бы…

— Не представляю, какая женщина могла бы испытывать хотя бы малейший интерес к личности вроде вас.

— Малышка, на этот счет вы заблуждаетесь. Женщины, особенно настоящие, любят, когда с ними не слишком церемонятся.

— Несомненно, женщины, у которых вы бываете, но не девушки…

— Хорошо воспитанные? Такие, как вы?

Ее запястья вдруг были крепко схвачены широкой ладонью. С удерживаемыми за спиной руками она оказалась плотно прижатой к мужчине, который был свидетелем ее унижения. От охватившей ее ненависти Леа закрыла глаза.

Насмешливый огонек в глазах Франсуа Тавернье погас, и он смотрел на нее так, словно пытался проникнуть в самые сокровенные мысли.

— Отпустите, я вас ненавижу!

— Моя дикарочка, а гнев вам к лицу.

Губы мужчины прикоснулись к губам удерживаемой им девушки. Она молча бешено забилась. Одной рукой тот сжал ее сильнее, заставив вскрикнуть, второй схватил за растрепавшиеся волосы. Пахнущие вином и табаком губы стали настойчивее. Ярость захлестывала Леа… Вдруг она обнаружила, что отвечает на поцелуй этого мерзавца… Откуда вдруг такая слабость во всем теле, такая восхитительная тяжесть внизу живота?

— Нет!

Она с воплем высвободилась.

Что же она вытворяет? Просто сошла с ума! Позволить мужчине, которого презирает, которого предпочла бы видеть мертвым, обнимать ее! И это, будучи влюбленной в другого! Если бы еще эти отвратительные поцелуи не доставляли ей удовольствия!

— Негодяй!

— Ваш лексикон не богат. Совсем недавно вы говорили то же самое другому.

— Вы невыносимы.

— Сегодня. А завтра?

— Никогда! Лучше пусть начнется война, только бы вы исчезли!

— Что касается войны, то ваше желание исполнится. Но не слишком рассчитывайте на мое исчезновение. У меня нет намерения оставить свою шкуру в этой заранее проигранной войне.

— Трус! Как только вы можете такое говорить?

— Не вижу, что трусливого в ясности мысли? К тому же такого же мнения придерживается ваш дорогой Лоран д'Аржила.

— Не оскорбляйте человека, великодушия которого не способны понять.

Даже грубое слово не задело бы Леа сильнее этого громкого хохота.

— Вы мне отвратительны!

— У меня только что сложилось иное впечатление.

Собрав остатки своего достоинства, Леа вышла, хлопнув дверью.

У подножия широкой, ведущей в покои лестницы, посреди выстланного белым мрамором вестибюля Леа металась, как человек, не знающий, куда же ему приткнуться.

Из-за стены кабинета месье д'Аржила донеслись возгласы, чьи-то восклицания. Внезапно дверь с силой распахнулась. Леа отскочила в тень портьеры, скрывавшей идущую в подвал лестницу. В центре вестибюля находились Лоран д'Аржила и Франсуа Тавернье.

— Что происходит? — спросил Тавернье.

— По радио передают обращение Форстера о насилии над Данцигом, а также «о согласии на воссоединение с рейхом».

Лоран д'Аржила был так бледен, что Франсуа Тавернье спросил с большей иронией, чем ему самому хотелось бы:

— Вы не знали?

— Знал, конечно, но мой отец, Камилла, отец Адриан, месье Дельмас и некоторые другие условились сохранить это известие в тайне, чтобы не портить последний праздник мирного времени.

— Ба, раз уж вы думаете, что так будет лучше… А Польша? Что сообщают о Польше?

— С 5.45 утра бои идут по всей линии фронта, а Варшава подверглась бомбардировке.

Вбежали Жан и Рауль Лефевры.

— Только что из Лангона вернулся Венсан Леруа — объявлена всеобщая мобилизация.

За их спиной толпились встревоженные гости, стремившиеся услышать подробности. Некоторые из женщин уже плакали.

В сопровождении отца Адриана и Пьера Дельмаса из своего рабочего кабинета вышел месье д'Аржила. Внезапно ссутулившийся, он бормотал:

— Друзья мои, друзья мои.

Через открытую дверь кабинета послышалось потрескивание радиоприемника, затем зазвучали немецкие, польские голоса, пока, наконец не стал слышен более отчетливый голос переводчика.

Кто-то прибавил громкость.

«Мужчины и женщины Данцига, пришел час, наступления которого все мы желали вот уже двадцать лет. С сегодняшнего дня Данциг вернулся в лоно великого немецкого рейха. Нас освободил наш фюрер Адольф Гитлер. Впервые знамя со свастикой развевается над общественными зданиями Данцига. Начиная с сегодняшнего дня, оно также развевается над всеми бывшими польскими зданиями и в порту».

Пока диктор комментировал согласие Гитлера на возвращение Данцига в рейх и описывал народное ликование, украшенные флагами памятники, среди немногочисленных собравшихся царило безмолвие.

Словно разговаривая с самим собой, отец Адриан прочитал:

«Статья первая: конституция вольного города немедленно утрачивает силу».

Невозмутимый голос диктора продолжал: «Сегодня утром Германия начала военные действия против Польши».

— Это война, — умирающим голосом произнесла, падая в кресло, Бернадетта Бушардо.

— Ох, Лоран!

Камилла бросилась в объятия своего жениха. Глаза ее были полны слез.

— Не плачь, дорогая, все закончится очень быстро.

Стоявшая совсем близко Леа смотрела на них. В общем переполохе никто не обратил внимания на ее бледность, на ее рассыпавшиеся волосы. Она уже забыла о сцене в зимнем саду, о своей отвергнутой любви, думая только о возможной гибели Лорана.

— А я-то предполагал, что вы его ненавидите, — шепнул ей на ухо Тавернье.

Покраснев, Леа обернулась и свистящим полушепотом ответила:

— Ненавижу я вас. Желаю, чтобы вы первым погибли на этой войне.

— Сожалею, но, как я вам уже говорил, у меня нет намерения доставить вам такое удовольствие. Потребуйте у меня все, что вам заблагорассудится — драгоценности, меха, дом, — я охотно брошу все к вашим ногам. Однако к своей жизни, какой бы жалкой она ни была, я привязан.

— Только вам одному она и дорога. А о том, чтобы выйти за вас…

— Кто же говорил вам о браке? Лично я стремлюсь к тому, чтобы стать вашим любовником.

— Него…

— Да, знаю, я негодяй.

— Тише, тише, говорит Гитлер.

4

Изабелла настояла на том, чтобы родственники мужа переночевали в Монтийяке. Раскладушки расставили в гостевых комнатах, в спальнях трех сестер и в детской. В знак особой милости Леа уступила свою детскую кроватку-убежище Пьеро, который по достоинству оценил этот жест.

Забыв о войне, сестры и братья весь вечер помогали Руфи и горничной Розе переносить и раскладывать постели. По всему дому звучали смех, крики и шум бегающих детей. Запыхавшись, молодые люди, закончив работу, падали на кровать, на подушки или на пол детской, предпочитая гостиной, где собрались их родители, эту заставленную комнату, несмотря на то, что в воздухе стояла поднятая слишком энергичной метлой Розы пыль.

Сидя на своей кровати рядом с Пьеро, Леа играла в карты. Мысли ее были заняты другим, и она проигрывала. С раздражением отбросив карты, она в задумчивости прижалась к железной спинке кровати.

— О чем ты думаешь? Играть будешь?

— Она думает о Франсуа Тавернье, — сказала Коринна.

— Он только с ней и разговаривал, — добавила Лаура.

— Вы ошибаетесь, она думает совсем не о Франсуа Тавернье, — просюсюкала Франсуаза.

— О ком же тогда? — спросила Коринна.

Тасуя карты, Леа пыталась сохранить внешнее безразличие. На что намекала эта язва? Еще в раннем детстве Франсуаза раньше всех остальных догадывалась, о чем думает ее младшая сестра, какие глупости натворила, угадывала места, где та прячется. Это приводило Леа в такую ярость, что она била свою старшую сестру. Сколько раз Руфи приходилось разнимать их… Франсуаза не могла удержаться и постоянно следила за своей сестрой, рассказывая матери о самых мелких ее проступках. Не переносившая доносительства, Изабелла Дельмас сурово ее наказывала, что еще больше разжигало соперничество двух сестер.

— О ком же? — хором спросили обе кузины.

Франсуаза с улыбкой злого удовлетворения на лице заставила их ждать.

— Она мечтает о Лоране д'Аржила.

— Но он же помолвлен с Камиллой!

— Это невозможно!

— Ты с ума сошла!

— Уверена, что ты ошибаешься.

Эти возгласы гудели в голове Леа, видевшей перед собой непомерно увеличившееся недоумевающее лицо Пьеро.

— Да нет, поверьте мне. Она влюблена в Лорана д'Аржила.

С пугающей стремительностью соскочив с кровати, Леа, прежде чем Франсуаза успела сделать хотя бы движение, схватила ее за волосы. Несмотря на неожиданность, та отреагировала мгновенно. Ее ногти впились в сестрину щеку. Появились капельки крови. Но Леа была сильнее, она быстро справилась с сестрой, сев на нее верхом, схватила за уши и принялась бить головой об пол. Все кинулись их разнимать. И после того, как им это удалось, бедная Франсуаза еще какое-то время оставалась лежать неподвижно.

Шум и крики встревожили старших.

— Леа, ты невыносима. Почему ты ударила сестру? — строгом голосом спросила Изабелла Дельмас. — В вашем возрасте…

— Мамочка…

— Иди в свою комнату, обойдешься без ужина.

Гнев Леа мгновенно остыл. Ей хотелось бы рассказать матери, как несчастна она, как сильно нуждается в ласке, в утешении. Та же, напротив, ее поругала и прогнала. Может, Леа и раскаялась бы, если бы не уловила торжествующей ухмылки Франсуазы. Подавив слезы, она прошла с высоко поднятой головой мимо осуждающе смотревших на нее родственников. Лишь дядя Адриан сделал ласковое движение и добро улыбнулся, словно говоря: все это пустяки. Его движение едва не сломило ее выдержки. Она поспешила убежать.

— Бедная моя Изабелла, вы еще намучаетесь с этой малышкой, — сказала золовке Бернадетта Бушардо.

Ничего не ответив, Изабелла покинула детскую.

Леа не послушалась матери и не отправилась в свою комнату. Выбежав в сад, пересекла двор и через виноградники заспешила к Бельвю. Чтобы не проходить перед домом Сидони, она перелезла через окружавшую поместье ограду и пыльной дорогой, а потом тропкой зашагала к часовне. Окрепший влажный и теплый ветер вынудил ее на полпути сначала замедлить шаг, а потом и вообще остановиться.

Скрестив на груди руки, словно для того, чтобы сдержать рвущееся из груди сердце, и постепенно успокаиваясь, смотрела она на угрожающе нависшее над равниной небо. Все вокруг под порывами обезумевшего ветра скорчилось, сжалось, будто пытаясь укрыться от несущейся с моря бури. Мгновение за мгновением темнело небо с принимавшими пугающие очертания облаками.

Ураган разметал ее волосы, и они развевались над головой, напоминая змей Горгоны. Замерев, созерцала Леа это успокаивающее душу бушевание стихии. Она чувствовала, как передается ей дрожь земли, как под кажущимися горячими каплями начинавшегося дождя мало-помалу выделяются тяжелые, бьющие в ноздри, пьянящие больше самого крепкого вина запахи земли. Быстро намокшее платье прилипло к телу, подчеркивая его линии, и оно выглядело даже более нагим, чем если бы было совершенно обнаженным. Под ветром твердели соски грудей. Синяя молния разорвала облака, и от последовавшего почти сразу же удара грома содрогнулась земля.

Леа закричала. Капли дождя слезами стекали по озаренному первобытным ликованием лицу. Ее сотряс приступ дикого, раскрепощающего смеха, сопровождаемый новым ударом грома. Смех превратился в крик, крик торжества и радости жизни. Она соскользнула на дорогу, превращенную ливнем в липкую грязь. Ее губы прикасались к еще теплой от солнца земле, погружались в ее мягкую массу. Языком лизала она эту глину, вкус которой, казалось, содержал в себе все ароматы Монтийяка. Ей хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, дабы, переварив, возродить в виноградниках, цветах и деревьях дорогого ей края. Девушка перевернулась на спину, подставив свое измазанное лицо небесной влаге.

Проснувшись утром следующего дня совершенно разбитой, она попробовала вспомнить, что же случилось накануне. Разбросанная вокруг постели грязная одежда напомнила ей о вчерашней грозе и о том, что ей предшествовало. Ее охватило глубокое отчаяние. Впервые в жизни не получила она того, чего хотела. В тщетной попытке спрятаться от огорчения она натянула на голову одеяло. Но шум шагов, зовущие голоса доносились до нее и через это укрытие. Отбросив одеяло, она села.

Боже мой! Что скажет Руфь, увидев ее ночную рубашку, ее испачканные грязью простыни? В дверь постучали.

— Леа, Леа! Вставай! Лоран и Камилла приехали попрощаться с нами.

Скинув рубашку, она бросилась в ванную и, пустив воду, смыла с лица и тела следы грязи. С силой расчесала волосы, которые так спутались, что вырывались целыми прядями. Схватила первое подвернувшееся под руку платье, то серое холщевое, которое раньше особенно любила, но теперь уже и слишком узкое, и слишком короткое. Обув пару старых сандалий, полетела по лестнице вниз.

В большой гостиной вокруг Лорана и Камиллы собралась вся семья. Лица молодых людей посветлели, когда они увидели свою подругу с раскрасневшимся от бега лицом, в сияющей короне растрепанных волос, в платье, из которого она выросла и теперь для нее чересчур тесном.

Леа сдержала свой порыв и не бросилась на шею Лорану. Ценой усилия, заставившего ее затрепетать, она сохранила внешнее спокойствие и мягко спросила:

— Лоран, ты уже уезжаешь?

— Мне надо в полк.

Клод добавил:

— А я еду в Тур. Мой полк там.

Стремясь сбить с толку отца, сестер и Лорана, Леа взяла Клода за руку и отвела в сторону.

— Обещай, что будешь осторожен.

— Обещаю. А ты будешь иногда вспоминать обо мне, пока я буду на фронте?

— Только тем и буду занята.

Клод не уловил иронии в ее голосе. От наплыва счастья юноша даже стал заикаться:

— Так… так… ты… меня… немного любишь?

В это мгновение Леа услышала за спиной голос Лорана:

— … мы поженимся, как только я получу увольнительную. Камилла очень этого хочет.

От боли она опустила голову. По ее щеке сбежала слеза. И Клод снова обманулся:

— Леа, ты плачешь?.. Из-за меня?.. Так ты меня любишь?

Ей все же удалось не проявить своего скверного настроения. Как мог он подумать, что она заинтересуется столь бесцветным, столь похожим на его собственную сестру существом? Отомстить! Наказать Лорана за его трусость, Камиллу за ее любовь, а Клода за глупость!

Она подняла голову, строго глядя на потерявшего голову юношу.

— Конечно, я тебя люблю.

— Значит, ты хотела бы выйти за меня замуж?

— Естественно.

— Когда?

— При твоей первой же увольнительной.

— Давай выйдем.

С властностью, отнюдь не присущей его характеру, Клод схватил Леа за руку и увлек из гостиной в сад. За купой гортензий он привлек ее к себе и поцеловал. Девушка чуть было его не оттолкнула, но одумалась, решив, что через это надо пройти. Боже, как он был неуклюж! Вспомнив о поцелуе Лорана, грубо стертом поцелуем Франсуа Тавернье, она содрогнулась всем телом. Брат Камиллы опять-таки обманулся.

— Ты меня любишь?

Леа едва не расхохоталась.

— Так ты бы согласилась?

— С чем?

— Чтобы я попросил твоей руки у твоего отца?

Леа почувствовала, что все ее будущее зависит от этого ответа. Умно ли выходить замуж за бедного юношу только для того, чтобы наказать Лорана? Не пострадает ли первой она сама?

За кустами мелькнул силуэт Франсуа.

— Да, любимый, — сказала Леа, обнимая Клода.

Как только они вернулись в дом, Клод д'Аржила попросил Пьера Дельмаса о личной встрече. Когда после короткой беседы они вышли, лицо Пьера Дельмаса было мрачным.

Под серым облачным небом на дорожках парка постепенно высыхали лужи. Воздух был тяжел. У конюшен гудели тучи мух. Леа толкнула дверь амбара, сколоченного из посеревших от времени досок. Как в дни детства, забралась она по лестнице на стог сена и утонула в его пахучей и колючей массе.

Она задумалась над тем, что сейчас произошло. Лоран и Камилла уехали, а она сразу же убежала, чтобы укрыться от недоумевающего взгляда страдавшего отца. При одном воспоминании об этом во рту появился неприятный привкус. Она была не в силах разговаривать с ним. Закрыв глаза, она хотела забыться сном.

Совсем ребенком, когда ее ругала мать или же надоедали все и она сама себе, Леа часто прибегала к этой форме укрытия. И каждый раз сон ее не подводил. Но сегодня он не приходил. Чувствуя себя чуть ли не преданной, Леа без конца крутилась в сене.

Чье-то тело прижалось к ней.

— Матиас, что на тебя нашло?

Друг детства обнял ее и, осыпая поцелуями, бормотал:

— Дрянь… жалкая дрянь…

— Остановись… Отпусти меня… Ты делаешь мне больно!

— Ты ничего подобного не говорила Клоду д’Аржила, когда он тебя целовал.

Отталкивая его, Леа рассмеялась:

— Ах вот как!

— Что это за «вот как!» Может, тебе этого недостаточно?

— Не понимаю, какое тебе до этого дело? Целую того, кого захочу.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что этот щенок тебе нравится?

— Ну и что? Не понимаю, какие у тебя-то могут быть возражения?

Матиас сердито посмотрел на подругу, но постепенно его взгляд смягчился.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю.

С такой нежностью выговорил он эти слова, что Леа почувствовала волнующее удовольствие. Она погладила юношу по густым волосам и сказала с большим чувством, чем сама хотела:

— И я тебя, Матиас.

Они оказались в объятиях друг друга.

В ласках горе Леа находило облегчение. В поцелуях она постепенно забывала и о Лоране, и о Клоде, и о своих муках. Несомненно, она бы отдалась вся целиком, если бы вдруг не послышался голос отца. Вырвавшись из объятий Матиаса, она спрыгнула на утоптанную землю амбара.

Множество раз Леа с ловкостью кошки спрыгивала со стога. Но сейчас подвернула щиколотку. Леа вскрикнула. Тотчас же рядом оказался Матиас.

— Моя нога!

Отец услышал ее восклицание. В дверном проеме показалась его высокая фигура. Увидев лежавшую на земле дочь, он бросился к ней и оттолкнул юношу.

— Что с тобой?

— Пустяки, папа. Я вывихнула ногу.

— Покажи-ка.

Пьер Дельмас дотронулся до ноги, и Леа вскрикнула. Щиколотка стала вдвое толще. Отец осторожно приподнял дочь.

— Матиас, попроси Руфь вызвать врача.

Вскоре обложенная подушками Леа оказалась на диване в гостиной. Прибыл доктор Бланшар. Ощупав и перевязав больную ногу, он успокоил родителей:

— Великолепное растяжение. Ничего серьезного. Неделя полного отдыха, а потом она снова сможет бегать и скакать.

— Неделя в постели? Я не выдержу, доктор.

— Не беспокойтесь. Быстро привыкните.

— Сразу видно, что беда не с вами, — буркнула Леа.

Чтобы ухаживать за Леа было легче, Изабелла распорядилась уложить ее на первом этаже, на диване в кабинете отца. Такое решение заставило Леа улыбнуться. Она любила эту комнату с ее заставленными книжными шкафами стенами, с выходившей на самую красивую часть парка застекленной дверью. Оттуда можно было видеть виноградники и рощи.

В конце дня пришли попрощаться братья Лефевры. Она была с ними так нежна, так мягка, так кокетлива, что каждый из них ушел убежденным в том, что именно он избранник ее сердца.

— Тебе недостаточно бегать за Лораном, компрометировать себя с Франсуа Тавернье, флиртовать с Клодом и Матиасом, ты еще должна вскружить головы этим простофилям Лефеврам, — сказала присутствовавшая при этой сцене Франсуаза. — Ты просто…

— Дети, хватит ссориться! Франсуаза, твоей сестре плохо, она нуждается в отдыхе. Оставь же ее в покос, — строго сказала вошедшая в комнату мать.

Она присела рядом с Леа.

— Тебе еще больно?

— Чуточку. В ноге постреливает.

— Это нормально. Напомни мне вечером дать тебе успокоительное.

— Мамочка, как приятно болеть, если ухаживаешь ты…

Леа притянула к себе материнскую руку и поцеловала.

Взволнованная Изабелла ласково погладила руку Леа. Соединенные взаимной нежностью, мать и дочь долго не говорили ни слова.

— Правда ли то, что мне сказал отец?

Леа убрала руку и сразу замкнулась.

— Ответь мне. Верно ли, что ты хочешь выйти замуж за Клода д’Аржила?

— Да.

— Ты его любишь?

— Да.

— Мне эта любовь кажется слишком внезапной. Ты его не видела целый год. Может, я чего-то не знаю?

Страстное желание все рассказать, во всем признаться и получить утешение охватило Леа. Но она справилась с этим порывом: только бы не причинить горя матери, не разочаровать, успокоить.

— Да, — твердо выговорила она. — Я его люблю.

5

Лежа на заваленном газетами с отцовского стола диване, Леа через открытую дверь прислушивалась к окончанию передававшейся по радио речи Эдуарда Даладье.

«…Мы ведем войну, потому что нам ее навязали. Каждый из нас находится на своем посту на земле Франции, на земле свободы, где уважение человеческого достоинства нашло одно из последних своих убежищ. Вы объедините все свои усилия с глубоким чувством единства и братства ради спасения Отечества. Да здравствует Франция!»

Рядом с диваном, на низенькой скамеечке, сидел Клод д'Аржила. С рукой в гипсе на перевязи.

— Не будь этой проклятой руки, я показал бы бошам, на что способен французский воин.

— Ты сам виноват. Чего ради потребовалось тебе скакать сломя голову на несчастной старой кляче твоего дяди?

— Ты права, — жалобно произнес он. — Но я был так счастлив. Ты согласилась выйти за меня, и мне хотелось мчаться, кричать встречному ветру о моей радости быть любимым. Тобой!

— Бедняжка Клод, из нас вышла очаровательная парочка калек.

— Конечно, тебе это не понравится, но я, скорее рад этому глупому случаю. Другие твои поклонники уже уехали, а я получил возможность наслаждаться твоим обществом. Ты говорила еще раз с родителями о нашей свадьбе? Я все рассказал Камилле. Она сказала, что будет счастлива принять тебя в качестве сестры.

— Почему ты все ей выболтал? Я хотела, чтобы это оставалось между нами, пока папа не даст своего согласия! — с гневом воскликнула Леа.

— Но, дорогая… Камилла — моя сестра. Я всегда ей все рассказываю.

— Так вот, следовало бы помолчать.

— Какой сердитой ты выглядишь иногда… А умеешь быть такой мягкой!

— Совсем я не добрая! Не люблю, когда другие в курсе моих дел.

— Но Камилла — это не «другие».

— Ох, хватит. Ты мне надоел со своей Камиллой. Уходи, оставь меня одну!

— Леа…

— Уходи, я устала.

— Верно, я забылся. Как я груб! Извини меня… Скажи, ты меня прощаешь?

— Да, да!

— Спасибо, любимая. До завтра, — сказал Клод, беря руку, которую Леа неохотно ему протянула.

— Да, до завтра.

Вскоре после его ухода зашел Пьер Дельмас.

— Ну, как себя чувствует наша больная?

— Очень хорошо, папа. И все же быстрее бы это закончилось. По мне словно муравьи бегают.

— Потерпи, котеночек. Вспомни Киплинга…

— «Торопливость погубила желтую змею, возжелавшую проглотить солнце».

— Вижу, ты не забыла советы своего старика-отца. Применяй их на деле, и увидишь, как они верны.

— Не сомневаюсь, папочка, — вздохнула Леа.

Сев за письменный стол, Пьер Дельмас надел очки, переложил с места на место несколько бумаг, просмотрел газеты, выдвинул ящик, задвинул его, погрузился в созерцание потолка, потом встал и подошел к окну.

Словно разговаривая сам с собой и глядя в сад, он сказал:

— А дни становятся короче.

Леа внимательно всматривалась в массивный силуэт отца. Ей показалось, что его широкие плечи слегка ссутулились, что волосы еще больше побелели. Странно, он выглядел хрупким. Она усмехнулась этому наблюдению. Пьер Дельмас хрупкий? Он, способный рывком поднять бочонок и валить сосны их ландского леса столь же быстро и умело, как настоящий лесоруб?

— Папочка! — воскликнула она в порыве нежности.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Любишь и хочешь меня оставить? — поворачиваясь и подходя к ней, выговорил он.

— Это не одно и то же.

Вздохнув, Пьер Дельмас опустился на низенькую скамеечку, хрустнувшую под его тяжестью.

— Ты уверена, что хочешь замуж за этого однорукого?

Упрямо опустив голову, Леа не ответила.

— Не с досады ли?

Вспыхнув, Леа встряхнула взлохмаченными волосами.

— Брак — вещь серьезная. Он связывает тебя на всю жизнь. Ты хорошо подумала?

Во что бы то ни стало, следует убедить отца, что она искренне влюблена в Клода, а «дело Лорана» — забытая детская выходка.

— Я мало знала Клода. Но встретив на празднике, поняла, что именно его и люблю. А по отношению к его кузену испытывала лишь чувство дружбы, которое спутала с любовью.

Пьер Дельмас смотрел на нее с сомнением.

— И все-таки в тот вечер у часовни ты мне показалась куда более искренней, чем сейчас.

Сердце Леа сжалось. Она испугалась, что у нее может недостать сил и дальше ломать комедию.

— В тот вечер у часовни я была утомлена, расстроена, сердита, что Лоран сам не известил меня о своем браке. А ведь я думала, что он в меня влюблен, мне было приятно кокетничать с ним. Мне безразлично то, что он женится. К тому же он так скучен, что я просто не понимаю, как Камилла его переносит.

— Я тоже так думаю. На мой взгляд, девушке вроде тебя больше подошел бы один из братьев Лефевров.

— Но, папочка, они всего лишь мои товарищи.

— Товарищи? Моя бедная девочка, ты совсем не разбираешься в мужчинах. Эта парочка сходит по тебе с ума, и они не одни такие… А теперь я пойду лягу. Спокойной ночи, мой котеночек.

Радуясь, что может быть послушной, она очень быстро заснула, а засыпая, все думала, как это чудесно, когда отец, которого ты нежно любишь, зовет тебя «мой котеночек».

Вскоре Леа вполне поправилась и смогла возобновить свои прогулки, теперь уже в сопровождении Клода. Приближался сезон сбора винограда, и, как каждый год, Монтийяк кипел работой. Той осенью молодежи не осталось, ее заменили женщины. На несколько дней война отошла на второй план; виноград не ждал.

Надвигалась гроза, и каждый торопился как можно успешнее завершить работу, пока она не разразилась. Вопреки обыкновению никто не остановился передохнуть в четыре часа. Сбор винограда следовало закончить до грозы. Но в пять первые капли дождя, за которыми быстро хлынули целые потоки, вынудили работников остановиться. Быки вскоре доставили в укрытие под широким навесом телеги с переполненными виноградом бочками.

В амбаре были расставлены длинные, накрытые снежно-белыми скатертями столы, на которых в изобилии громоздились паштеты, мясо, птица, сыры, дымящиеся супницы и графины с вином. Прежде чем войти, сборщики винограда омывали руки в громадной бочке с водой у двери. Затем рассаживались по своим местам вокруг столов.

За трапезой главенствовал Пьер Дельмас, а Изабелла в переднике поверх летнего платья вместе с Франсуазой, Лаурой и Руфью обслуживала столы. Мозоли на ладонях Леа подтверждали, что поработала она на славу. Она уселась рядом с отцом. Она обожала эти амбарные пиршества по случаю окончания сбора винограда. Каждый год это был истинный праздник, растягивавшийся на много дней. Со всех окрестностей стекалась молодежь, и смех, танцы, песни не прекращались. Однако в этом году сердце к празднику не лежало. За столами в основном сидели женщины да редкие старики. Наверняка каждый вспоминал отсутствовавших, радостное веселье прошлых сборов винограда. И трапеза началась при общем молчании. Пьер Дельмас, сам переживавший то же горе, что обрушилось на его гостей, встал и поднял стакан:

— Давайте выпьем за здоровье наших воинов и с хорошим настроением сделаем ту работу, которую они не могут выполнить.

— За здоровье наших воинов! — воскликнули собравшиеся.

Леа положила ладонь на колено отца, который снова поднял стакан. На этот раз только ради нее.

— Пью за твое счастье, дорогая, — произнес он вполголоса.

6

— Ox, Леа, я так рада, что ты выходишь за моего брата! Пока вы не найдете себе квартиры, поживите с нами, на Реннской улице.

— Но у меня нет желания перебираться в Париж, — воскликнула Леа.

— Придется, дорогая. Как только война закончится, Клод продолжит учебу.

— А я? Чем мне заниматься в это время?

Камилла засмеялась:

— Я помогу тебе открыть Париж. Убеждена, что ты его полюбишь. Это самый красивый город на свете. Мы будем посещать выставки, музеи, бывать на концертах. Мы посетим Оперу, Комеди Франсез…

— Все это замечательно, и все же я предпочитаю Монтийяк.

— Ты права. Монтийяк, как и Белые Скалы, чудесен. Но ничто не заменит Парижа.

— Не думала, что ты можешь быть такой несерьезной.

У Камиллы округлились глаза:

— Как ты можешь такое говорить? Любить город, где есть место для всего на свете, не значит быть несерьезной. Лоран такой же, как и я. Он считает, что в Париже лучше работается. Там все под рукой. Библиотеки…

— Не люблю библиотек. Я считаю, что это кладбища книг.

— Ох!

Леа сознавала, что перегибает, но Камилла со своим Парижем и жаждой культуры действовала ей на нервы.

Устав спорить, Пьер Дельмас уступил дочери. Он дал согласие на брак. Клод д’Аржила благодарил его с таким ликованием, что в душе у Пьера мелькнула надежда на то, что, может быть, его малышка все-таки будет счастлива. Что касается Изабеллы, то она ограничилась тем, что крепко прижала дочь к своей груди.

Франсуаза прошептала:

— На безрыбье и рак рыба.

Только Лаура и Руфь открыто выражали свое одобрение будущего брака. Лаура — потому, что любила свадьбы, а Руфь думала, что в результате «эта сумасбродка остепенится».

Немного погодя после официального извещения о помолвке оба семейства были совершенно потрясены, а Леа чуть не выдала себя, когда пришло сообщение, что лейтенант Лоран д’Аржила был ранен, спасая солдата, упавшего на минном поле. Пьер Дельмас вместе с дочерью находился в тот момент в Белых Скалах. Увидев, как побледнел месье д'Аржила, Камилла поняла, что с ее женихом что-то произошло. Вскочив на ноги, вся дрожа, подошла она к дяде:

— Лоран?

Поднялся и Пьер Дельмас.

— Ответьте, прошу вас. Что случилось с Лораном? — умоляла Камилла.

— Ничего серьезного, дитя, ничего серьезного, — смог выговорить месье д'Аржила. — Ранен в руку.

В этот момент слуга принес телеграмму. Месье д'Аржила протянул ее другу:

— Пьер, распечатайте. У меня не хватает духа.

Пьер покорно вскрыл телеграмму. Широкая улыбка озарила его лицо.

— От Лорана. Он совершенно здоров, завтра будет здесь.

— Завтра?

— Да, завтра. Посмотрите сами.

Камилла вырвала листок, который Пьер протягивал опешившему отцу.

— Ох, дядюшка. Все правда. Завтра Лоран будет с нами, — проговорила сквозь рыдания Камилла.

В течение всей этой сцены Леа держалась в стороне, сначала сдерживая желание зарыдать, а потом закричать от счастья. Лоран жив! Он вскоре вернется, она его увидит! Она закрыла глаза. Ее вернул к жизни голос Камиллы:

— Дядюшка, давайте воспользуемся этим случаем, чтобы приблизить срок нашей свадьбы. Уверена, что и Лоран желает этого больше всего.

— Как тебе угодно, Камилла. Как ты ни поступишь, все будет хорошо.

— Леа, а почему бы и тебе не обвенчаться в Сен-Макорс, как и нам? Было бы прекрасно справить наши свадьбы в один и тот же день.

Дура! Леа было, в общем-то, наплевать, где венчаться, раз Лоран женится не на ней. Ни за что на свете не хотела бы она услышать, как мужчина, которого она любит, соглашается взять в жены другую женщину. Она резко ее оборвала:

— Я хочу венчаться в Верделс. Папа, поехали. Мама ждет.

Всю обратную дорогу Леа с трудом сдерживала слезы. Она чувствовала, с какой тревогой посматривает на нее Пьер Дельмас. Обычно такая разговорчивая, на этот раз она односложно отвечала на вопросы отца, и вскоре тот замолк.

Дома в Монтийяке ей недостало мужества переносить уколы Франсуазы. Она убежала в детскую, где, свернувшись калачиком на своей кровати, оставалась до ужина. Ее страдальческие глаза были сухими.

Проснувшись на заре, Леа не могла усидеть на месте. Накануне Клод обещал ей позвонить сразу же, как только приедет Лоран. Она без конца металась по всему дому. Изабелла наконец отправила ее в Бельвю узнать, как поживает Сидони:

— На свежем воздухе тебе станет лучше.

В бешенстве неслась она к Бельвю, рискуя вывихнуть ногу на размытой недавними дождями и разбитой телегами дороге. Запыхавшись, села передохнуть на скамейку перед домом. Радостно лая и прыгая вокруг, старый пес Сидони устроил ей торжественный прием. На шум хозяйка открыла дверь.

— Это ты, малышка? Почему не зашла? Ты же вся мокрая! Быстрее в дом, иначе простудишься.

Сопротивляться Сидони было невозможно. Леа покорилась судьбе и, поцеловав пожилую женщину, прошла в дом.

— Что-нибудь серьезное стряслось дома, раз ты так бежала?

— Нет, нет! Мама послала меня узнать, не нуждаешься ли ты в чем-нибудь.

— Твоя мать — замечательная женщина! Передай ей, что я чувствую себя так хорошо, как только старость позволяет. Ах, милочка! Старость — это самое худшее, что только может приключиться с человеком.

— Послушай, Сидони, все-таки лучше быть старой, чем мертвой.

— Так ли? Это говорят, пока молоды, пока кровь в жилах кипит, пока можно подняться по лестнице, не боясь поскользнуться, пока можно быть полезной. А посмотри на меня. Какая от меня польза? Я — лишний груз для твоего отца, лишняя забота для твоей матери.

— Не надо этого говорить, Сидони. В Монтийяке все тебя любят, ты же знаешь.

— Конечно, знаю. Но это не мешает мне чувствовать себя обузой. Особенно сейчас, с началом этой треклятой войны. Даже вязать не могу, из моих скрюченных пальцев и крючки, и шерсть выскальзывают. А мне так бы хотелось связать носки для наших солдат! Ведь им, бедолагам, было так холодно в прошлую войну!

По ее морщинистой щеке сбежала слеза. С тяжелым сердцем смотрела Леа, как стекала она, расползаясь в морщинках в уголке рта. В порыве нежности Леа бросилась к ногам старухи. Она упала на колени, как некогда в детстве, когда бывала очень огорчена и прятала лицо в ее пахнувшем хлебом и стиркой переднике. Как давным-давно, рука, теперь изуродованная тяжким трудом на земле, нежно погладила золотистые волосы.

— Красавица ты моя, не расстраивайся. Я старая болтливая дура, плачу не переставая. Не обращай внимания. Это из-за грозы ломит мои кости, и я все вижу в черном цвете. Ну, взгляни на меня. Что же происходит с этим ребенком? Ведь не скажешь: вот девушка, которая вскоре замуж выходит. Представляю, какое лицо состроил бы твой жених, если бы увидел тебя такой, с глазами и носом красными, как у белого кролика. Ты помнишь белых кроликов? Чего только ни приходилось выдумывать, когда наступало время их забивать. Ты никак не хотела с этим мириться. Расставив руки, становилась перед клетками, крича: «Только не их; это же принцессы, превращенные в кроликов злыми феями!» Твоему отцу и мне приходилось пускаться на разные хитрости, чтобы до них добраться. Ждали, пока не наступит ночь, и в клетки клали столько лент, сколько там было зверушек, чтобы на следующий день ты поверила, будто кролики снова превратились в принцесс и, уходя, забыли свои ленты…

Воспоминание об этой сказке из детства вызвало улыбку на губах Леа.

— Какой же я была глупышкой, верила в волшебные сказки!

— А теперь не веришь? Напрасно. Кто сделал тебя такой красивой? Конечно, существует Боженька, но и без волшебства не обошлось.

Леа смеялась.

— Перестань, Дони. Я больше не ребенок.

— Для меня ты всегда останешься моей малюткой, дитятей, которого у меня самой не было, — сказала она, заставив Леа встать и крепко прижав к груди.

Обе женщины долго не произносили ни слова. Сидони первой прервала молчание. Вынув из кармана фартука платок в клетку, она шумно высморкалась и вытерла глаза.

— Ладно, нехорошо распускать нюни. Скажи матери, пусть не беспокоится. Мне ничего не нужно. Поблагодари мадемуазель Руфь за вчерашнее посещение… Где же была моя голова? Ты не можешь уйти, не выпив стаканчик черносмородиновой наливки.

— Спасибо, Сидони. Не беспокойся из-за меня.

— Не спорь! Не спорь!

7

— Лоран д'Аржила, согласны ли вы взять в жены присутствующую здесь Камиллу д'Аржила?

— Да.

Это «да», произнесенное твердым голосом, пронеслось под готическими сводами и поразило Леа прямо в сердце. Она ощутила, как деревенеет тело, стынет кровь в жилах, останавливается сердце и ее охватывает смертельный холод.

Краски витражей, освещенных праздничным солнцем, закружились, как в калейдоскопе, окрасив в цвета радуги алтарь, где служил священник, образовав нимб вокруг одетой в кремовое Камиллы и превратив в костюм арлекина мундир Лорана. «Как у моей старой куклы Жана», — мелькнула у Леа мысль. Отдельные части волшебной игрушки постепенно заполняли всю церковь, а собравшиеся будто растворялись. Очень скоро из этой движущейся пестрой массы выделилась лишь одна холодная серая статуя. Леа испытала огромное облегчение, обнаружив, что, закрыв глаза, оказывается единственной владычицей этих красок. Гул отбросил красные цвета, будто струей крови, к возникшим на мгновение сводам; звук повыше рассеял синие краски, в то время как зеленые развернулись темным ковром, на который лепестками упали желтые, розовые и фиолетовые пятна. Затем, по мере того, как шум, словно по мановению палочки, невидимого дирижера, все больше нарастал, краски сгрудились в чудовищные образы, а их пугающую — уродливость подчеркивала жирная черная линия, которой они были обведены. Вдруг перед Леа выросла еще более страшная сатанинская фигура. Охвативший ее ужас был так силен, что она вскрикнула.

Откуда тянуло этим невыносимым жаром? Кто отогнал чудовищ? Куда исчезли яркие танцующие краски? Почему все выглядело таким мрачным? А эта разрывавшая сердце и стучавшая в висках музыка?..

— Мадемуазель, не угодно ли вам собрать пожертвования?

Чего добивался от нее этот колосс в красном? Зачем обращался к ней этот человек в смешном костюме, в шляпе с пером? Что невыносимо сдавливало ей руку?

— Леа…

— Мадемуазель…

Она повернулась налево и различила, как в тумане, лицо жениха. Пожатие? Его ладони? Она резко высвободилась. По какому праву осмелился он к ней прикоснуться? А что это за тип в красном протягивал ей обтянутую белым шелком корзиночку? Чтобы она собирала пожертвования?.. А что дальше? Неужели он не понимал, как ей непереносима сама мысль о том, что придется ряд за рядом обойти всех присутствовавших, одной рукой поддерживая платье из светло-розовой кисеи, а в другой держа корзиночку?

Привратник настаивал:

— Мадемуазель, не угодно ли вам собрать пожертвования?

— Нет, спасибо, — ответила она сухо.

Тот удивленно на нее посмотрел. Обычно молоденькие девушки любили собирать пожертвования, потому что у них появлялась возможность похвастаться своим нарядом… Он огорченно повернулся к Франсуазе, которая торопливо согласилась. Ее улыбка была торжествующей…

Наконец служба закончилась. Перед алтарем, заваленным грудами белых цветов, молодожены выслушали поздравления родных и друзей.

Когда подошла очередь Леа, которую только гордость удерживала на ногах, похорошевшая, чуть раскрасневшаяся Камилла протянула к ней руки и прижала к груди.

— Моя Леа, скоро наступит твой черед. Будь так же счастлива, как я сейчас.

Леа равнодушно позволила себя обнять. В ее потрясенном сознании кружились слова, за которые она цеплялась: «Это неправда… это лишь сон, дурной сон… это неправда, мне привиделось, это дурной сон… неправда…»

Подталкиваемая Клодом, она неподвижно замерла перед Лораном.

— Расцелуй его, — сказал Клод.

Ликующая музыка органа сопровождала шествие. В длинном платье из поблескивающего на солнце кремового сатина, под вуалью из слегка пожелтевших от времени кружев, которые много поколений женщин из рода д'Аржила носило на своих свадьбах, шедшая чуть впереди Камилла была восхитительна. Легкая ручка новобрачной лежала на руке мужа, который предупредительно подстраивался под ее походку. В платьях из розовой кисеи сзади шли восемь подруг невесты со скрытыми под капорами милыми личиками… Леа не переносила кисею и розовый цвет.

На паперти сгрудилась многочисленная толпа, возгласами приветствовавшая новобрачных.

Для традиционного снимка длинноволосый фотограф, с пышным бантом на шее, разместил свадьбу перед высоким порталом. На одной из фотографий Леа шевельнулась, и ее лицо вышло таким расплывчатым, что его трудно узнать; на второй она так наклонила голову, что виден был лишь верх ее широкого капора.

Когда Леа вместе с Клодом, Люсьеном и Лаурой в машине дяди Адриана уезжала из Сен-Макера, сильнейший приступ тошноты заставил ее, согнувшись пополам, броситься к обочине дороги.

— Да ведь бедная крошка вся горит! — воскликнул, поддерживая ее голову, Адриан. После того как рвота прекратилась, побледневшая Леа рухнула на траву.

Адриан поднял ее и отнес в машину.

— Меня знобит, — прошептала девушка.

Люсьен вынул из багажника плед и укутал ее.

Установив тяжелую форму кори, доктор Бланшар предписал строгую диету и полнейший покой.

Намеченную на ноябрь свадьбу пришлось отложить, и Клод в отчаянии вернулся в полк, даже не попрощавшись с невестой.

Хотя отец, мать и Руфь денно и нощно не отходили от нее, Леа долго не поправлялась. За сорок лет практики доктор Бланшар никогда не сталкивался с такими тяжелыми проявлениями болезни. Он даже начал бояться, уж не предвещает ли это приближение эпидемии. Его страхи не подтвердились, и болезнь Леа оказалась единичным случаем.

Почти каждый день в Монтийяк приходили длинные послания от Клода д'Аржила. Они оставались нераспечатанными на столике у изголовья постели в спальне Леа. Каждую неделю Изабелла извещала несчастного воина о состоянии здоровья его невесты. В конце третьей недели Леа смогла сама приписать к письму матери несколько слов.

Клод д'Аржила, однако, так их никогда и не прочитал. Он погиб от взрыва гранаты во время учений, незадолго перед тем, как письмо пришло в его лагерь.

Считая поправлявшуюся девушку все еще слишком слабой, от нее долго скрывали это известие.

Как-то раз, теплым декабрьским полднем Леа, опираясь на руку Руфи, прогуливалась по террасе. Она чувствовала, что силы понемногу возвращаются к ней.

— А теперь пора возвращаться. Для первого раза достаточно.

— Побудем еще немного, Руфь. Мне так хорошо!

— Нет, малышка, — твердо сказала гувернантка.

Леа знала, что при определенных обстоятельствах сопротивляться Руфи невозможно. И не стала настаивать.

А чья это тоненькая фигурка торопливо приближается к ним? Почему эта траурная вуаль? Замерев, Леа с нарастающим ужасом смотрела на женщину во вдовьем платье.

— Лоран?

Воплем, спугнувшим с дерева птиц, вырвалось у нее из груди ненавистное и любимое имя. Руфь с удивлением на нее посмотрела.

Женщина в трауре уже находилась совсем рядом.

— Лоран, — простонала, стягивая на груди шерстяную накидку, Леа.

Женщина приподняла вуаль, и открылось взволнованное лицо Камиллы. Она протянула руки к Леа, и та, вся сжавшись, дала себя обнять.

— Бедненькая ты моя…

— Лоран?

— Как ты великодушна, что думаешь о других. С Лораном все в порядке. Он просил меня крепко тебя обнять и передать, что наш дом всегда останется и твоим.

Леа больше ее не слушала. После приступа отчаяния в ней вспыхнула безумная радость. С сияющей улыбкой обняла она Камиллу.

— Как ты меня напугала! Зачем же эти тряпки? По кому же ты носишь траур?

— Ох, Леа! Так ты не знаешь?

— Что же я должна знать?

Камилла, закрыв лицо руками, опустилась на землю.

— В конце-то концов, что же произошло? Что с тобой? Почему ты в таком состоянии? Руфь, почему Камилла в трауре?

— Умер ее брат!

— Ее брат? Какой брат?.. Ох, не хочешь ли ты сказать?..

Руфь кивнула.

— Клод?

«Теперь мне не придется говорить ему, что я и слышать не хочу о нашем браке», — помимо воли подумалось Леа, покрасневшей от стыда, что подобная мысль пришла ей в голову. От смущения ее глаза наполнились слезами. Обманувшись, Камилла воскликнула:

— Ох, моя бедняжечка!

Леа поправлялась на глазах. Несмотря на сильные холода, от которых у нее краснели щеки и нос, она возобновила долгие прогулки на лошади с отцом по виноградникам и лугам. Казалось, что война далеко.

Стремясь ее развлечь, Пьер Дельмас предложил вместе съездить в Париж, куда ему было нужно по делам. Они могли остановиться у тетушек Изабеллы — Лизы и Альбертины де Монплейне. Леа с восторгом согласилась. В Париже ей удалось бы повидать Лорана, которого недавно перевели в военное министерство.

8

В Париж отец с дочерью прибыли вечерним поездом. Вокзал был освещен так скудно, что едва можно было что-то разглядеть. Стояла глухая ночь. Тьму не могли рассеять редкие фонари с их тусклым светом. После бесконечного, как им показалось, ожидания они поймали такси с закрашенными фарами, которое медленно повезло их вдоль набережных.

У Леа складывалось впечатление, что едут они по городу-призраку, так редки были машины и пешеходы. Отдельные синеватые огни лишь подчеркивали фантастичность окружающего.

— Вот Нотр-Дам, — произнес Пьер Дельмас.

Леа различила лишь черневшую на фоне неба громаду.

— А это площадь Сен-Мишель.

Так это здесь находился такой веселый, такой всегда оживленный прославленный Латинский квартал? Зябко кутавшиеся редкие тени, явно стараясь избегать друг друга, двигались торопливым шагом. Словно отвечая на ее мысли, отец сказал:

— Как все тоскливо, как все изменилось! В прошлом в это время все кафе на площади и бульваре еще были открыты.

Погрузившись каждый в свои мрачные размышления, они больше не обмолвились ни словом, пока не приехали на Университетскую улицу.

Прием, оказанный Лизой и Альбертиной, вернул на их лица улыбки. В столовой, казавшейся очень просторной благодаря обоям, на которых панорамно изображалась сцена отплытия кораблей к далеким островам, был красиво накрыт стол. Ребенком Леа, приезжая к тетушкам, каждый раз превращала эту комнату в свой мир. Едва увидев незакрытую дверь, она проскальзывала под стол, накрытый длинной скатертью. Из этого укрытия она видела корабли, огромные полыхающие цветы и темно-синее море. Сколько путешествий совершила она в детстве на волшебной каравелле, образуемой столом под тяжелой темно-зеленой скатертью с длинными кистями! Стены повествовали о наполненной приключениями яркой жизни, которая напоминала ей легенды, рассказываемые Изабеллой каждый раз, когда девочкам хотелось послушать о ее далекой родине, которой они никогда не видели.

— Тетя Альбертина, какое счастье! Здесь все осталось по-прежнему.

— Миленькая, а почему ты хочешь, чтобы что-то изменялось? Разве недостаточно, что меняемся мы сами?

— Но, тетушка Альбертина, вы совсем не изменились. Я всегда вас такой и знала.

— Ты хочешь сказать, что всегда помнила меня старухой?

— Ах, нет, тетя Альбертина. Ни вы, ни тетя Лиза никогда не состаритесь.

Альбертина, расцеловав Леа, усадила ее за стол. Пьер Дельмас сел напротив.

— Вы наверняка проголодались. Пьер, Эстелла, приготовила для вас телятину со сморчками именно так, как вы любите, — сказала Альбертина.

— Она вспомнила, что вы любите вкусно поесть, — жеманно добавила Лиза.

— Чувствую, что я у вас поправлюсь на несколько килограммов, а ваша племянница будет меня ругать.

— Хи-хи-хи, — захихикали старые девы. — Он все такой же шутник.

Леа наслаждалась едой. Видя ее аппетит, Пьер не мог не подумать о несчастном, так быстро забытом Клоде.

В своей спальне, когда-то бывшей комнатой ее матери, Леа обнаружила великолепный букет чайных роз и визитку. Очарованная красотой цветов, она взяла карточку и прочла: «Новой парижанке с нежностью. Камилла и Лоран». Удовольствие оказалось испорчено: что ей было за дело до нежности Камиллы? Ну а свою нежность Лоран мог бы оставить при себе, раз уж присоединял ее к пожеланиям жены. Порвав карточку, в скверном настроении она легла спать.

На следующее утро ее разбудили чудный запах какао и сверкающее солнце, от которого она спряталась под одеяло.

— Опустите занавески…

— Вставай, лентяйка. Разве можно валяться в постели в такую погоду? Ты знаешь, который час?

Леа осмелилась высунуть из-под одеяла кончик носа.

— Ну?

— Скоро одиннадцать. Твой отец уже давно ушел, а Камилла д’Аржила звонила два раза, — сказала Альбертина, ставя поднос с завтраком рядом с кроватью.

— А ну ее! — усаживаясь, произнесла Леа.

Альбертина тем временем протянула ей поднос.

— Почему ты так говоришь? Со стороны Камиллы было очень любезно справиться о тебе.

Леа предпочла ничего не ответить и устроилась удобнее.

— Тетушка, как ты добра! Здесь все, что я люблю! — сказала она, вонзая зубы в золотистую горячую булочку.

— Ешь, ешь, моя дорогая. Объявлено о целом ряде ограничений. Сегодня день пирожных, но без мяса, завтра будут закрыты кондитерские, а мясные лавки открыты. Надо привыкать.

— Ну как? Проснулась? — спросила Лиза, просовывая нос в приоткрытую дверь. — Как выспалась?

— Здравствуй, тетушка. Спала, как убитая. В этой комнате все так напоминает о маме, что, мне кажется, она вообще ее не покидала.

Расцеловав ее, сестры вышли.

Леа проглотила еще три булочки и выпила две чашки какао. Наевшись, отодвинула поднос и вытянулась, скрестив руки под головой.

Проникавший в комнату через одно из приоткрытых окон сквозняк мягко колыхал тюлевые занавески. Весеннее солнце наполняло жизнью холст Жуй, возвращало яркость выгоревшей синеве обоев.

Леа было нетрудно представить себе мать в этой комнате, такую мягкую и спокойную. О чем мечтала юная Изабелла весенними утрами? Думала ли она о любви, о браке? Стремилась ли она получить от жизни все, обнимать любимого человека, ждала ли она ласки, поцелуев? Нет, невозможно. Она выглядела такой далекой от всего этого.

В глубине квартиры зазвонил телефон. Через несколько секунд в комнату легко постучали.

— Войдите.

Распахнулась дверь — и вошла крупная женщина лет пятидесяти в бледно-серой блузке и безупречно белом закрытом переднике.

— Эстелла, как я рада вас видеть! Как вы?

— Хорошо, мадемуазель Леа.

— Эстелла, что за церемонии! Поцелуйте же меня!

Кухарка и одновременно горничная сестер Монплейне не заставила себя упрашивать. В обе щеки расцеловала она девушку, которую носила на руках, когда та была еще ребенком.

— Бедненькая моя! Какое горе!.. Ваш жених…

— Молчите, не хочу, чтобы мне о нем говорили.

— Ну, конечно… Извините меня, моя малышка. Я такая неловкая…

— Нет, нет!

— Ох, совсем забыла… мадемуазель. Мадам д'Аржила просит вас к телефону. Она звонит уже в третий раз.

— Знаю, — раздосадованно процедила Леа. — Телефон, как и раньше, в малой гостиной? — продолжала она, надевая подаренное ей матерью к Рождеству домашнее платье из бархата цвета граната.

— Да, мадемуазель.

Босиком Леа пробежала по длинному коридору и вошла в малую гостиную, излюбленную комнату сестер де Монплейнс.

— Смотри-ка, — заметила Леа. — Они поменяли обои. И правильно сделали. Эти веселее.

Она подошла к консоли, на которой лежала снятая трубка.

— Алло, Камилла?

— Леа, ты?

— Да, извини, что заставила тебя ждать.

— Неважно, дорогая. Я так счастлива, что ты в Париже. Прекрасная погода. Ты не хочешь прогуляться после обеда?

— Если тебе удобно.

— Я заеду за тобой в два часа. Тебя устроит?

— Очень хорошо.

— До скорой встречи. Если бы ты знала, как я рада, что снова тебя увижу.

Ничего не ответив, Леа повесила трубку.

Сидя на скамейке в саду Тюильри, две молодые женщины в трауре наслаждались возвращением солнечной погоды после зимы, на долгие недели укрывшей Францию толстым слоем снега. Весна наконец-то наступила, и все говорило об этом: мягкость воздуха, чуть более яркий свет, окрасивший розовым цветом здания на улице Риволи и фасад Лувра, садовники, рассаживавшие на клумбах первые тюльпаны, взгляды прохожих на ножки двух сидевших женщин, некая томность движений, более громкие, чем обычно, возгласы гоняющихся друг за другом по саду детей и прежде всего тот особый неуловимый аромат, что весной появляется в воздухе Парижа и тревожит даже самые здравые умы.

Как и Леа, Камилла отдалась чувству блаженства, стиравшему с души и порожденное смертью брата горе, и боязнь, что война, вдруг разгоревшись, унесет и ее мужа. Оказавшийся около ноги мяч оторвал ее от этих раздумий.

— Простите, мадам.

Камилла улыбнулась стоявшему перед ней светловолосому мальчугану и, подобрав мячик, протянула ему.

— Спасибо, мадам.

С нахлынувшей на нее нежностью Камилла вздохнула:

— Как он очарователен! Посмотри, Леа, у него волосы такого же цвета, что и у Лорана.

— Не нахожу, — сухо ответила та.

— Как бы мне хотелось иметь такого же ребенка!

— Что за вздорная мысль заводить детей сейчас. Надо совсем голову потерять!

Резкие нотки в ее голосе заставили Камиллу подумать, что она больно задела приятельницу, вспомнив о счастье быть матерью в то время, как Леа только что потеряла жениха…

— Прости меня, я такая эгоистка. Можно подумать, что я совершенно забыла о бедняге Клоде, тогда как… тогда как мне его страшно недостает, — произнесла она, разражаясь рыданиями и опустив голову на ладони.

Две женщины замедлили шаг и сочувственно посмотрели на сотрясавшуюся от рыданий тоненькую фигурку. Их взгляды окончательно вывели Леа из себя.

— Прекрати устраивать сцену.

Камилла взяла протянутый подругой платок.

— Извини. Я лишена и твоего мужества, и твоего достоинства.

Леа с трудом сдержала себя, чтобы не сказать, что дело не в мужестве и не в достоинстве. К чему превращать в своего врага жену того, кого она любит и кого встретит уже сегодня вечером, ибо Камилла пригласила ее с ними поужинать.

— Вставай, пойдем. Не хочешь выпить чаю? Может, знаешь местечко неподалеку?

— Прекрасная мысль. Что если мы зайдем в «Ритц»? Это совсем рядом.

— Согласна на «Ритц».

Выйдя из Тюильри, они направились в сторону Вандомской площади.

— Не могли бы вы быть внимательнее? — воскликнула Леа.

Выбегавший из прославленной гостиницы мужчина сбил бы ее с ног, если бы в последнее мгновение ее не удержали две сильные руки.

— Извините меня, мадам. Но… разве это не обворожительная Леа Дельмас? Моя дорогая, несмотря на переодевание, я никогда вас ни с кем не спутаю. У меня сохранились о вас неизгладимые воспоминания.

— Может, вы меня освободите? Вы мне делаете больно.

— Простите эту невольную грубость, — улыбаясь, сказал он.

Сняв шляпу, Франсуа Тавернье склонился перед Камиллой.

— Здравствуйте, мадам д’Аржила. Вы меня припоминаете?

— Здравствуйте, месье Тавернье. Я не забыла никого из тех, кто присутствовал на моей помолвке.

— Слышал, что ваш муж сейчас в Париже. Не хочу быть нескромным, но по кому вы носите траур?

— По моему брату, месье.

— Искренне соболезную, мадам д'Аржила.

— А меня уже больше ни о чем не спрашивают? — в ярости, что о ней забыли, сказала Леа.

— Вас? — шутливо спросил он. — Предполагаю, что вы вырядились в черный из кокетства. Наверное, кто-то из ваших ухажеров заметил, что он вам к лицу, подчеркивает цвет вашего лица и волос.

— Ох, месье. Замолчите! — воскликнула Камилла. — Как вы можете такое говорить!.. Мой брат Клод был ее женихом.

Будь Леа понаблюдательнее и не так раздражена, она бы заметила, как менялось выражение лица Франсуа Тавернье, за удивлением последовали сострадание, затем сомнение и наконец ирония.

— Мадемуазель Дельмас, на коленях умоляю вас о прощении. Не знал, что вы увлечены месье д’Аржила и намеревались выйти за него замуж. Примите мои самые искренние соболезнования.

— Моя личная жизнь вас не касается. Мне нет дела до ваших соболезнований.

Вмешалась Камилла:

— Месье Тавернье, не сердитесь. Она сама не знает, что говорит. Ее потрясла смерть брата. Они так нежно любили друг друга.

— Убежден в этом, — подмигивая Леа, произнес Франсуа Тавернье.

Так значит, этот мужлан, этот прохвост, этот негодяй не забыл сцену в Белых Скалах, и у него хватает наглости дать ей это понять. Леа взяла Камиллу под руку.

— Камилла, я устала. Давай вернемся.

— Нет, не сейчас. Пойдем выпьем чаю, дорогая. Тебе это поможет.

— Мадам д'Аржила права. Рекомендую почаевничать в «Ритце». Тамошние пирожные — истинное наслаждение, — произнес Тавернье манерно, что столь решительно не вязалось со всем его обликом.

Леа едва не расхохоталась. Но улыбки, на мгновение озарившей ее нахмуренное лицо, сдержать не смогла.

— Вот так-то лучше! — воскликнул тот. — Ради вашей улыбки, увы, такой мимолетной, — уточнил он, глядя на ее сразу помрачневшее лицо, — готов на вечные муки.

Стоявший у большого черного лимузина мужчина в серой ливрее с фуражкой в руке, державшийся после начала разговора чуть поодаль, приблизился.

— Извините меня, месье, но вы опаздываете. Министр вас ждет.

— Спасибо, Жермен. Но что такое министр в сравнении с очаровательной женщиной? Пусть ждет! Тем не менее, мадам, должен вас покинуть. Вы позволите, мадам д'Аржила, в ближайшие дни засвидетельствовать вам свое почтение?

— Вы мне доставите большое удовольствие, месье Тавернье. И мой муж, и я будем в восторге.

— Мадемуазель Дельмас, могу я надеяться на счастье снова увидеть вас?

— Месье, меня бы это удивило. В Париже я пробуду недолго и очень занята встречами с друзьями.

— В таком случае мы увидимся. Меня переполняют дружеские чувства по отношению к вам.

Наконец распрощавшись, Франсуа Тавернье сел в машину. Захлопнув за ним дверцу, шофер проскользнул за руль и мягко тронулся с места.

— Ну, так мы пойдем пить чай?

— Мне показалось, ты хочешь вернуться…

— Я передумала.

— Как угодно, дорогая.

Готовясь к встрече гостей, Камилла заканчивала расставлять цветы в столовой своей очаровательной квартиры на бульваре Распай, которой сочетание очень красивой мебели в стиле Людовика XIV и современной обстановки придавало вид утонченной роскоши. Вся ушедшая в спокойное удовольствие приготовлений, наполняющих обычно гордостью молодую супругу, Камилла не слышала, как вошел Лоран. Она легко вскрикнула, когда тот поцеловал ее в шею над черными кружевами воротничка крепового платья.

— Ты меня напугал, — нежно сказала она, обернувшись с букетом первоцветов в руке.

— Как прошла твоя прогулка с Леа?

— Хорошо. Бедняжка все еще не пришла в себя от горя. Она то грустна, то весела, то подавлена, то слишком энергична, мягка или груба. Не знала, что и делать, чтобы доставить ей удовольствие.

— Надо было пойти с ней туда, где больше народа.

— Так я и поступила, пригласив ее выпить чаю в «Ритце», где мы встретились с Франсуа Тавернье.

— Ничего удивительного. Он там живет.

— Со мной он был очарователен, полон сочувствия. Но с Леа очень странен.

— Что ты хочешь сказать?

— Можно было подумать, что ему хотелось ее поддразнить, вывести из себя и это ему вполне удалось. Ты его немного знаешь, что он за человек?

Прежде чем ответить, Лоран собрался с мыслями.

— Трудно сказать. В министерстве кое-кто считает его негодяем, способным на все ради денег; другие — одним из тех, кто прекрасно разбирается в обстановке. Никто не ставит под сомнение его храбрость, — о ней свидетельствует его ранение в Испании, — его ум и его знания… У него репутация женолюба, имеющего многочисленных любовниц и нескольких преданных друзей.

— Этот портрет и не очень убедителен, и не очень привлекателен. Что ты сам о нем думаешь?

— У меня, право, нет собственного мнения. Он мне симпатичен и неприятен одновременно. По многим вопросам наши взгляды совпадают, особенно о слабости военного командования и глупости нынешнего выжидательного курса, отрицательно влияющего на моральное состояние войск. Я поддержал сделанный им убийственный анализ русско-финской войны, несмотря на цинизм его высказываний… По отношению к нему я испытываю определенную сдержанность: он меня очаровывает, но чуть погодя возмущает. Можно было бы сказать, что он начисто лишен нравственных чувств. Или весьма умело их скрывает. Что еще добавить? Это слишком сложная личность, чтобы ее можно было определить несколькими словами…

— Впервые вижу, что ты в растерянности.

— Да, склад его ума мне не понятен. Что-то ускользает от меня. У нас одинаковое воспитание, мы заканчивали одни и те же школы, принадлежали к близким кругам, почти одинаковы наши литературные и музыкальные вкусы; мы путешествовали, изучали, размышляли. Меня это привело к снисходительности по отношению к роду человеческому, к желанию встать на защиту наших свобод, а его — к жесткости, безразличию к тому, что касается будущности мира.

— Мне он не показался ни жестким, ни безразличным.

Лоран с нежностью посмотрел на молодую женщину.

— Ты сама так добра, что просто не можешь представить зла в другом человеке.

Звякнул звонок.

— А вот и наши гости. Встреть их, а я посмотрю на кухне, все ли готово.

«Какая тоска этот ужин!» Никогда в жизни Леа так не скучала. Разве можно выдержать более пяти минут болтовни Камиллы и сестер де Монплейне, способных разговаривать только о трудностях со снабжением в Париже, о гражданской обороне и прислуге? Еще хорошо, что у них не было детей, иначе пришлось бы выслушивать суждения о сравнительных достоинствах сгущенного или порошкового детского молока, о разных способах заворачивать младенцев. И даже отец, не слишком-то хорошо разбиравшийся в этих делах, вступал в разговор!

Что касается Лорана, то брак явно не пошел ему на пользу. Он явно поправился, волосы его поредели, зубы не сверкали, как прежде, а взгляд угас. И понятно. Могло ли быть иначе, имея под боком такую зануду? Несмотря на этот потускневший образ, жизнь Леа замерла с той минуты, как она перешагнула порог квартиры. Как все-таки он был красив, изящен, элегантен! Его сияющие глаза смотрели на нее с восхищением, которого он не пытался скрыть. А когда он ее обнял и прижал к себе? Дольше, чем позволяли приличия, думалось ей. Губами прикасаясь к ее волосам, к ее щекам… Что такое он сказал? «Она ему, как сестра»? Откуда у него возникла эта вздорная мысль?.. Его сестра!.. И что он еще добавил?.. «Клоду бы это понравилось». Что было ему известно о желаниях покойного? А она? Разве ей нечего было сказать? «Этот дом — и твой тоже». Очень любезно. Но пусть лучше слишком не настаивает, она вполне в состоянии поймать его на слове. Но лишь одного ей хотелось бы от него; чтобы его губы прижимались к ее губам. Она ограничилась двумя словами:

— Спасибо, Лоран.

Такой радости ждала она от этой встречи, а все обернулось скукой, сделавшей ее несправедливой даже к своему возлюбленному.

Прошло две недели, и все это время Леа почти каждый день виделась с Лораном. К несчастью, никогда наедине. Ради нескольких мгновений рядом с ним она смирялась с присутствием Камиллы, чья любезность была ей все более и более отвратительна. В редкие минуты объективности и хорошего настроения она признавала, что Камилла менее скучна, чем большинство женщин, и не жалеет сил, чтобы ее развлечь. Разве не соглашалась Камилла при всей робости перед условностями сопровождать ее в кино и театры? И это — несмотря на траур! У Леа стояло перед глазами, как та, сняв со шляпки длинную черную вуаль из крепа, медленно сворачивала ее, причем сама эта медлительность красноречивее слов говорила о ее горе. Она это сделала, чтобы ей понравиться, после того, как Леа заявила, что ей надоело выходить в город вместе с вдовой: у нее портится настроение, ее тошнит…

Однажды утром Пьер Дельмас зашел в комнату дочери, завтракавшей в постели.

— Здравствуй, дорогая. Ты довольна своим пребыванием в Париже?

— Ох, да, папа! Хотя и забавляться не забавлялась.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что «не забавлялась»? Ты каждый день выходишь, побывала в музеях, универсальных магазинах, плавала на лодке в Булонском лесу. Чего еще тебе не хватает?

— Мне бы хотелось сходить на танцы, побывать в «Фоли-Бержер», ну, развлечься.

— Ты понимаешь, что говоришь? Четыре месяца назад погиб твой жених, а ты думаешь только о танцах. Неужели у тебя нет сердца?

— Погиб он не по моей вине.

— Леа, ты переходишь всякие границы. Никогда не верил, что ты влюблена в беднягу Клода, но, право, ты меня разочаровываешь.

Словно пощечина, задел Леа презрительный тон отца. Внезапно ощутив себя такой несчастной, такой непонятой и одновременно такой незащищенной, она разрыдалась.

Пьер Дельмас был способен вынести все, но только не слезы любимой дочери.

— Малышка моя, это ерунда, пустяки. Понимаю, как тяжело в твоем возрасте лишать себя удовольствий. Вернемся домой, с нами будет мама, мы возобновим наши прогулки…

— Не хочу возвращаться в Монтийяк.

— Почему, если ты скучаешь в Париже?

Леа не отвечала.

— Дорогая моя, ответь же.

Прекрасно зная, что при виде ее слез он сделает все, что ей будет угодно, она подняла к отцу заплаканное лицо.

— Я хотела бы записаться в Сорбонне на курс литературы, — едва слышно сказала она.

Пьер Дельмас с удивлением на нее посмотрел.

— Что за странная мысль! В другое время не сказал бы «нет». А ты не забыла, что идет война?

— И вовсе не странная. Туда ходят и Камилла, и многие ее приятельницы. Ну а война еще не у нас на дворе. Пожалуйста, скажи «да», папочка.

— Мне надо посоветоваться с твоей матерью и спросить у тетушек, согласятся ли они тебя приютить, — сказал Пьер Дельмас, пытаясь оттолкнуть осыпающую его поцелуями дочь.

— Позвони маме. Тетушками я займусь сама, — сказала она, соскакивая с постели. — К тому же, — добавила она, — Камилла приглашает меня к себе, если возникнет хоть малейшая проблема.

— Вижу, мне предстоит иметь дело с настоящим заговором. Куда ты идешь сегодня?

— Еще не знаю. Мне должна позвонить Камилла. А ты чем будешь занят?

— У меня встреча и деловой обед.

— Не забудь, вечером мы ужинаем у Лорана. Он хотел бы познакомить с нами кое-кого из своих друзей.

— Не забуду. До вечера.

— До вечера. И не забудь позвонить маме!

Едва дверь захлопнулась, как Леа пустилась в пляс. Она была уверена в том, что добьется от отца того, о чем только что его попросила. Итак, она перешла в наступление. Накануне она сказала Камилле, что намерена сделать несколько покупок, а своим теткам — что обедает с Камиллой. Как хорошо быть свободной, иметь целый день в своем распоряжении! Как удачно, что стоит замечательная погода! Она сможет обновить миленький костюмчик, который тайком приобрела в той шикарной лавке в предместье Сент-Оноре. Со шляпкой, сумочкой, туфлями и перчатками. Ухлопала все свои сбережения. Напевая, она двинулась в ванную комнату. Ее широкий белый халат, в который она завернулась, выходя оттуда, так благоухал духами «После дождя», что проходившая мимо Альбертина осведомилась, не опрокинула ли Леа флакон.

Скоро одиннадцать. Если она намерена успеть в военное министерство к полудню, ей следует поторапливаться. Она быстро оделась. При прикосновении к бледно-розовому шелку блузки Леа вздрогнула от удовольствия. Ей чудесно шла и юбка из тяжелого черного крепа. Костюм великолепно подчеркивал тонкость талии. На взбитых волосах она укрепила одну из тех изумительных шляпок, что находят только в Париже, нечто вроде крошечного барабанчика из черной соломки, скромно украшенного розовыми цветочками и вуалью. Этот чуть строгий туалет не старил Леа, но удовлетворял ее желание выглядеть дамой; его дополняли лодочки на высоком каблуке, перчатки из мягчайшей кожи и крошечный в тон шляпке платочек в нагрудном кармашке. Прежде чем выйти из дома — последний взгляд, чтобы проверить шов на чулках и общее впечатление; ей так понравился отраженный зеркалом шкафа образ, что она, радостная от счастья, ему улыбнулась.

Теперь требовалось улизнуть не замеченной тетушками или Эстеллой, которые не преминули бы заметить, что девушке в трауре неуместно носить розовые цветы на шляпке.

За спиной Леа в доме на Университетской захлопнулись ворота. Она вздохнула с облегчением. Зябко дрожа, свернула в сторону Сен-Жерменского бульвара, чтобы поймать такси. Как холодно! Солнце обманывало, вернулась зима. К счастью, правительство позволило топить до 15 апреля!

В сопровождении восхищенных взглядов мужчин и часто завистливых — женщин ей пришлось дойти до Сен-Жермен-де-Пре, прежде чем она сумела найти такси. На стоянке водители, опершись спинами о свои машины и покуривая либо притопывая ногами, чтобы согреться, подставляли лица солнцу. Леа села в первую машину. За рулем устроился еще молодой мужчина в невероятной клетчатой кепке.

— Куда едем, весеннее черненькое солнышко?

— Пожалуйста, в военное министерство.

— Пусть будет министерство.

Леа подошла к посыльному.

— Я хотела бы видеть лейтенанта д'Аржила.

— Вам назначена встреча?

— Да, — смущенно пробормотала она под впечатлением от места, где, словно в зале ожидания вокзала, перемешались солдаты и офицеры всех родов войск.

— Леа, что ты здесь делаешь?

— Мадемуазель говорит, что у нее назначена встреча с вами.

Лоран поднял брови, но, заметив виноватый вид Леа, увлек ее за собой, сказав:

— Это верно. — И обращаясь к Леа: — Что случилось? Ничего серьезного?

— Нет, мне просто захотелось тебя повидать, — ответила она, искоса на него поглядывая. — И с тобой пообедать, — быстренько добавила она.

— Вот это прекрасная мысль. К счастью, я как раз свободен. Зайдем в мой кабинет. Я позвоню Камилле, чтобы она знала, где нас найти.

— Нет, не надо! — воскликнула Леа.

Лоран удивленно посмотрел на нее, и она продолжала более мягко:

— Сейчас Камилла занята и не может с нами пообедать: ей еще надо многое купить к сегодняшнему вечеру.

— Верно, я и забыл о приеме. Где бы ты хотела пообедать?

— В самом шикарном месте.

— Согласен, — засмеялся он. — Что ты скажешь о «Максиме»?

— Замечательно.

Министерский шофер высадил их на Королевской улице. Со своей привычной вежливостью их встретил метрдотель Альбер.

— Столик месье д'Аржила.

При появлении Леа поднялось немало голов. Под розовой шелковой блузкой ее сердечко отчаянно билось. Усевшись, она оглянулась по сторонам, не пытаясь скрыть своего любопытства и удовольствия находиться в одном из самых прославленных ресторанов мира. Все казалось ей необыкновенным: цветы в серебряных вазах, фарфор, хрусталь, быстрое и бесшумное обслуживание, зеркала, до бесконечности отражавшие розовый свет из-под абажуров, драгоценности женщин, их шляпки, кружево гардин, красный цвет бархата на темном дереве стенных панелей. Здесь все дышало роскошью; война была далеко.

— Как похож на Мориса Шевалье! — шепнула она на ухо Лорану.

— Это он и есть. А там, в глубине, Саша Гитри. За соседним столиком красавица Мари Марке.

Метрдотель протянул им меню.

— Чего бы ты хотела поесть?

— Мне все равно. Уверена, здесь все вкусно. Выбери и для меня.

Когда заказ был сделан, подошел официант.

— Что вы желаете пить, месье?

— Шампанское! — воскликнула Леа.

— Вы слышали? Мадемуазель хочет шампанского.

Шампанское принесли быстро.

— Выпьем за нас, — подняв бокал, предложила Леа.

— За нас и тех, кого мы любим, — добавил Лоран.

Глядя друг на друга, они молча выпили.

Леа расцветала под взглядом любимого человека. Сетка вуали придавала оттенок таинственности ее своевольному личику, больше чувственности — ее влажному рту. Взгляд Лорана она ощущала, словно ласку, и с расчетливым кокетством подняла вуаль, полностью открыв лицо.

— Как же ты хороша!

На этот взволнованный возглас Леа ответила торжествующим смехом. Лоран сжал лежавшие на белой скатерти ладони. Это движение заставило ее вздрогнуть, как если бы его пальцы сомкнулись на ее руках. Движением, сохранившимся у нее с детства, но поразительно чувственным в этих обстоятельствах, она указательным пальцем и мизинцем сжала нижнюю губу.

— Прекрати.

Пальцы повисли в воздухе, а Леа состроила нарочито удивленную гримаску. От объяснений Лорана спасло появление официанта с блюдами, на которые проголодавшаяся Леа жадно набросилась. В два счета с копченой лососиной было покончено.

— Гм, как вкусно!

И без всякого перехода продолжала:

— Ты думаешь, война вскоре возобновится?

Вопрос так ошеломил его своей неожиданностью, что Лоран чуть было не опрокинул рюмку.

— Да, я должен вернуться в свой полк.

Глядя на Лорана расширившимися глазами и чувствуя остановившееся вмиг сердце, Леа спросила:

— Когда?

— Послезавтра.

— Куда?

— Под Седан.

— Ты сказал Камилле?

— Все не хватает смелости.

Едва притронувшись к следующему блюду, Леа выпила несколько бокалов шампанского. Постепенно исчезли образы убитого или раненого Лорана. Хмельная эйфория придала иное направление ее мыслям.

— Поговорим о другом, ладно? — предложила она, положив ладонь на его пальцы.

— Ты права. К чему омрачать последние мгновения счастья и покоя? В самые тяжелые минуты буду вспоминать твой прекрасный образ розово-черной дамы.

Положив подбородок на ладонь, Леа с полуприкрытыми глазами подалась вперед.

— Ты же видишь, что любишь меня.

Лицо Лорана вспыхнуло от юношеской застенчивости.

— Не отрицай, я это чувствую. Нет! Помолчи, дай мне сказать. Ты наговорил бы одних глупостей. Я люблю тебя, Лоран. Я полюбила тебя даже больше с того дня, когда тебе в этом призналась. Я обручилась с Клодом, чтобы отомстить, чтобы причинить тебе боль. К счастью, он… Нет, этого я не хотела сказать. Я хотела сказать, что опять свободна.

— Ты забываешь, что я — нет.

— Верно. Но ты же любишь меня.

— Неправда. Но даже если бы и так, неужели ты считаешь меня мерзавцем, способным бросить Камиллу? Особенно…

— Особенно?

— Да это же дорогой д'Аржила!

— Тавернье! Как вы поживаете?

Он был потрясающе элегантен. «Настоящий выскочка», — обманывая саму себя, подумала Леа, увидев перед собой высокую фигуру в безупречно скроенном костюме мышиного цвета.

— Увы, не так хорошо, как вы. В восторге, что снова вижу вас, мадемуазель Дельмас.

Леа в бешенстве тряхнула головой, что заставило нахала улыбнуться.

— Вижу, вам это не доставило такого же удовольствия. Позвольте откланяться. Сегодня вечером мы сможем побеседовать подольше.

Взмахнув рукой, Тавернье удалился, по дороге поздоровавшись с двумя-тремя посетителями.

— Не могу его видеть. Наверное, я его неправильно поняла. Неужели ты пригласил его на сегодняшний вечер?

— Да, он уже много раз говорил, что хотел бы повидать Камиллу.

— Ну что же, сегодня она поразвлечется.

— Ты несправедлива. Он бывает и забавен, и очарователен.

— Трудно поверить. Он не отесан. Мне здесь надоело. Давай уйдем.

Погода испортилась: солнце вроде не скрылось, хотя небо и помрачнело.

— Похоже, пойдет снег, — произнес Лоран, направляясь к министерской машине, которая только что подъехала к тротуару.

— Да, поехали. Мне зябко.

— Неудивительно. Ты недостаточно тепло одета. Садись быстрее в машину.

Усадив Леа, он прикрыл ее плащом и обнял за плечи.

Несколько секунд они ехали в молчании.

— Пожалуйста, на Университетскую улицу.

— Обними меня покрепче. Так теплее, — опуская голову на плечо спутника, сказала она.

Леа прикрыла глаза. Она чувствовала, что молодому человеку передается ее волнение. Вскоре она не могла больше сдерживаться.

— Поцелуй меня.

Лоран попытался не обращать внимания на тянувшиеся к нему губы, но Леа медленно привлекла его к себе. И он перестал сопротивляться. Забыв о Камилле, о присутствии шофера, он впился в ее губы, и время перестало для них существовать. Когда он, наконец смог оторваться, машина медленно скользила по Университетской.

— У какого номера остановиться, лейтенант? — хрипло спросил смущенный водитель.

— Остановите здесь.

— Хорошо, лейтенант.

Леа смотрела на него с торжествующим видом. «Словно зверь», — мелькнула у Лорана мысль. Попытавшись привести себя в порядок, он руками пригладил растрепавшиеся волосы. Автомобиль остановился. Не дожидаясь, пока шофер откроет ей дверцу, Леа со шляпкой в руке вышла из машины. Лоран проводил ее до подъезда.

— Извини меня за то, что произошло.

— К чему извиняться? Было очень приятно, разве нет? Не делай такой мины, быть влюбленным — еще не катастрофа. До вечера, моя любовь.

Лейтенант д'Аржила на мгновение замер у захлопнувшейся перед ним двери.

Хотя отец и настаивал на том, чтобы Леа поторопилась со своим туалетом, они прибыли с двадцатиминутным опозданием на устраиваемый в их честь Лораном и Камиллой прием. В тот вечер она обновляла длинное облегающее платье из черного сатина, купленное ею вскоре после приезда в Париж. Увидев свою дочь в платье, плотно, будто сверкающая вторая кожа, обтягивавшем ее тело и открывавшем руки и плечи, которые из-за черной ткани, подчеркивавшей их белизну, выглядели вызывающе обнаженными, Пьер Дельмас воскликнул:

— Ты не можешь явиться в таком виде!

— Право, папа! Такова Мода, все женщины носят облегающие платья.

— Может быть. Но для молодой девушки оно неприлично. Сними его.

Глаза Леа потемнели, губы сжались.

— У меня нет другого платья. Или я пойду в этом, или не пойду вообще.

Зная дочь, Пьер Дельмас понимал, что переубедить ее не удастся.

— Набрось хотя бы шаль, — капитулировал он.

— У меня есть кое-что получше… Посмотри, что мне одолжила тетя Альбертина. Свою пелерину из чернобурки.

Ее туалет завершали длинные бриллиантовые серьги, одолженные у Лизы и придававшие впечатление хрупкости затылку с зачесанными вверх волосами.

Молоденькая горничная провела их к заваленному одеждой гардеробу. Под раздраженным взглядом отца Леа сбросила свою пелерину. Все взгляды обратились на нее, когда, опираясь на руку отца, держа сумочку из черно-белого стекляруса, она свободной походкой вошла в гостиную.

— Как ты хороша, Леа! — воскликнула Камилла, одетая в простенькое длинное платье из черного крепа с юбкой в сборку, с белым, скромно украшенным камеей корсажем и рукавами до локтей. — У меня есть для тебя сюрприз. Посмотри, кто у нас.

— Рауль! Жан!

Как ребенок, бросилась Леа обнимать братьев Лефевров. Оба были в военной форме.

— Какое счастье! Что вы делаете в Париже?

— Были в увольнении, — ответил Рауль.

Жан уточнил:

— Возвращаемся на фронт.

— Наш поезд отправляется завтра утром, и мы зашли повидать Камиллу и Лорана, которые и пригласили нас к себе на вечер.

— Мы хотели к тебе зайти, но Камилла сказала, что ты придешь и что тебе надо бы устроить сюрприз.

— Просто замечательно, — с сияющей улыбкой посмотрев на Камиллу, сказала Леа.

— Пойдем, я тебя познакомлю с нашими друзьями.

Леа поочередно начала здороваться с генералом, с полковником, с академиком, с известным писателем, с прославленным художником, с милой женщиной, с двумя дамами зрелого возраста и с… Франсуа Тавернье.

— Снова вы!

— Какой любезный прием! Не могу не узнать вашего обаятельного характера.

Леа решительно повернулась к нему спиной.

— …оборотная сторона не хуже…

Она стремительно повернулась:

— Оставьте ваши грубости!

— Моя дорогая, если женщина надевает платье определенного рода, то не для того, чтобы мужчины замечали лишь его цвет. Вы так не думаете? Справьтесь у нашего дорогого Лорана д'Аржила.

— О чем следует меня спросить? — осведомился Лоран, остановившийся рядом.

— Мадемуазель Леа очень хотела узнать, к лицу ли ей платье и нравится ли оно вам.

— Очень, — пробормотал Лоран. — Извините, кажется, Камилла ищет меня, — сказал он, отходя.

— Вы грубиян! — бросила Леа, обращаясь к Франсуа, который громко расхохотался. Прямо перед подходившим к нему генералом.

— Ну как, Тавернье? Удалось?

— Еще нет, генерал.

Леа направилась к буфету, где Рауль и Жан жарко спорили с ее отцом.

— Мы говорили о родных местах, — сказал Рауль. — Вы когда возвращаетесь?

— Думаю, что побуду здесь еще недолго. Мне хотелось бы прослушать курс в Сорбонне. Папа, ты звонил маме?

— Да.

— Она согласна?

— О Сорбонне она заметила, что учебный год уже давно начался, но ты можешь остаться на пару недель, если тетушки не возражают.

— Конечно, они согласны. Спасибо, папочка. Ты тоже задержишься?

— Не могу. Я уеду через два дня.

Рауль принес Леа бокал шампанского и отвел в сторону.

— Тебе бы не следовало здесь оставаться. Война вскоре возобновится. Ситуация может стать опасной.

— Уж не воображаешь ли ты, что немцы будут в Париже? Вы же их остановите. Ведь вас же больше?

— Это не имеет отношения к делу. Они лучше подготовлены, их вооружение современнее, а авиация сильнее.

— Может и так, но вы храбрее.

Рауль покачал головой.

— Храбрость, скажу тебе, перед их танками…

— Послушай, я так счастлива тебя видеть. Не порти вечер.

— Ты права. Выпьем за победу и за тебя, нашу красавицу!

Леа, Рауль и Жан прошли в комнату, соединенную двустворчатой дверью с гостиной, где находились гости. Ее стены были заставлены книгами, на каминной доске из белого мрамора стояла великолепная бронзовая фигура всадника, окруженного волками. В камине горел огонь. Леа устроилась в одном из двух стоявших у камина кресел. Братья уселись у ее ног.

Трое молодых людей молча разглядывали мерцающие огоньки. Их убаюкивало потрескивание горевших поленьев, идущее от пламени тепло.

Вот уже несколько минут Франсуа Тавернье с бокалом шампанского в руке приглядывался к ним. Он испытывал инстинктивную симпатию к двум молодым парням, простосердечность и мужество которых были столь очевидны. Его забавляло их увлечение своей кокетливой подружкой, и он задумался о том, что же произойдет, если она вдруг отдаст предпочтение одному из них.

Леа шевельнулась, потянувшись с блаженным мурлыканьем. Ее протянутые к огню руки, плечи, ее лицо были озарены золотистым сиянием, на фоне пламени вырисовывалась тонкая линия профиля. Когда она наклонила голову, стал виден ее ждущий поцелуя или страстного укуса затылок.

Франсуа Тавернье столь резко поднес бокал к губам, что капли шампанского брызнули на его безупречный смокинг. Ему была нужна эта девушка. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь с такой силой желал бы женщину. Что было в ней особенного? Конечно, красива, даже очень красива, но, в общем-то, это был еще ребенок, наверняка еще девица. А его всегда ужасали глупые, сентиментальные и неизменно рыдающие над утраченной девственностью девицы. Эта, впрочем, была явно другой закваски. В его ушах еще звучал ее страстный голос, когда она объяснялась в любви с этим теленком д'Аржила. Если бы с подобными словами она обратилась к нему, он не раздумывая бросил бы ее на диван или утащил на сеновал. Он был уверен в том, что ей бы понравилось тонкое покалывание сеном нежных ягодиц. Его плоть набухла… Придет день, когда она будет ему принадлежать!

Обернувшись к двери, Леа заметила устремленный на нее горящий взгляд. И не обманулась на счет его значения. Она любила эти недвусмысленные упорные взгляды. Хотя тот, кто смотрел, и был ей ненавистен, она испытала жгучий укол удовольствия, от которого сжала ноги. Легкое движение не ускользнуло от Франсуа Тавернье, который улыбнулся с чувством самодовольного самца. Улыбка вызвала раздражение у Леа, не догадывавшейся, что за ней скрывается более серьезное чувство.

— Вы что, приросли к месту?

— Смотрю на вас.

Вложенная в эту фразу сила еще больше раздразнила девушку. С нарочитой неторопливостью она поднялась.

— Пошли отсюда, — обратилась она к братьям Лефеврам. — И здесь нельзя посидеть спокойно.

Не дожидаясь их, она направилась в гостиную. Когда она проходила мимо Франсуа Тавернье, тот ее остановил, схватив за руку, и напряженно произнес:

— Не люблю, когда со мной так обращаются.

— Тем не менее, вам следует к этому привыкать, если, на мою беду, нам еще предстоит встречаться. Отпустите меня.

— Прежде… позвольте дать вам совет… да, знаю, он вам ни к чему. Не оставайтесь в Париже, скоро здесь будет опасно.

— Вы наверняка ошибаетесь. Раз вы здесь, а не на фронте, как все мужчины, достойные ими называться, опасно не будет.

От оскорбления он побледнел, скулы заходили, взгляд стал злым.

— Не будь вы девчонкой, я ответил бы вам кулаком.

— Не сомневаюсь в том, что женщины — единственный противник, с которым вы умеете воевать. Отпустите меня, вы делаете мне больно.

Без видимой причины он разразился громким хохотом, заглушившим шум разговоров. И отпустил руку, на которой остались красные пятна.

— Вы правы, только среди женщин есть достойные меня противники, и, должен признать, я не всегда их побеждаю.

— Меня удивляет, что вы вообще побеждаете.

— Еще сами убедитесь.

— Уже убедилась, месье.

Леа подошла к Камилле, болтавшей с одной из своих приятельниц.

— У меня создалось впечатление, что наша юная подруга что-то не поделила с Тавернье, — заметила молодая красивая женщина.

Леа посмотрела на нее с тем высокомерным видом, который иной раз принимала, если ей задавали нескромный вопрос.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Хорошо знающая месье Тавернье мадам Мюльштейн рассказывала нам о нем в самых лестных выражениях, — торопливо вмешалась Камилла.

Леа не ответила, ожидая продолжения с едва скрываемым вызовом.

— Мой отец и мой муж весьма его уважают. Лишь он один помог мне добиться, чтобы их выпустили из Германии.

— А почему им захотелось покинуть Германию? — чуть ли не против воли спросила заинтригованная Леа.

— Да потому что они евреи.

— Ну и что?

Сара Мюльштейн посмотрела на эту прекрасную юную девушку в узком платье из черного сатина, и ей вспомнилось, как несколько лет назад в Берлине она входила в роскошное кабаре рука об руку со своим отцом и молодым супругом, обновляя, как и эта девушка, новое платье из сатина, но белого. Узнав ее отца, всемирно известного дирижера Исраеля Лазара, к ним бросился управляющий, предлагая лучший столик. Они последовали за ним, но путь преградил высокий светловолосый мужчина с раскрасневшимся лицом, державший в руке рюмку коньяка. Он обратился к ее отцу:

— Исраель Лазар.

Ее отец остановился, улыбнувшись, и поклонился в знак приветствия. Но тот воскликнул:

— Ведь это же еврейское имя!

В просторном красно-черном зале стихли все разговоры; был слышен только рояль, отчего напряженность в наступившей тишине была еще заметнее. Управляющий сделал попытку вмешаться, однако офицер с такой силой его оттолкнул, что тот, задев официанта, упал. Несколько женщин закричали. А офицер схватил Исраеля Лазара за лацканы смокинга и плюнул ему в лицо, вопя о ненависти к евреям. Вступился муж Сары, но был оглушен ударом кулака.

— Разве вы не знаете, что в этой стране не терпят евреев? Что их ставят ниже собак? Что хорош только мертвый еврей?

Рояль замолк. Вокруг Сары все завертелось. Она удивилась тому, что скорее изумлена, чем испугана, и замечает совершенно посторонние подробности: платье, идущее красивой блондинке, прекрасное жемчужное ожерелье седой дамы, красивые ноги сгрудившихся у занавеса танцовщиц. Она услышала, как кричит:

— Папа!

Сопровождавшие офицера солдаты окружили ее, говоря, что она недурна для еврейки. Один из них протянул руку к белому платью. Словно в кошмарном сне, она услышала, как трещит рвущаяся ткань. Очнувшийся муж бросился было к ней. О его голову разбили бутылку. С залитым кровью лицом он медленно рухнул снова.

На белом платье появились красные пятнышки. Не пытаясь прикрыть обнаженную, залитую кровью грудь, она ошеломленно опустила голову. Затем странно посмотрела на свои пальцы. И тогда пронзительно закричала.

— Заткнись, грязная тварь! — рявкнул офицер.

Выплеснутый ей в лицо коньяк обжег глаза и ноздри, остановив ее вопль. От запаха спиртного ее затошнило. Она наклонилась, и ее вырвало. Она не заметила движение офицера. Ударом сапога прямо по животу ее отбросило к колонне.

— Дрянь, она меня всего загадила!

С этого мгновения мир утратил свои очертания: и муж, валявшийся на полу, и она сама в собственной блевотине, и ее отец, которого волокли за длинные седые, постепенно красневшие волосы, выкрики, свистки, сирены, наконец, последние слова, услышанные уже после того, как за ней захлопнулись дверцы машины скорой помощи.

— Помилуйте, это же евреи…

— И что дальше? — переспросила Леа.

— А дальше, — произнес мягкий голос Сары Мюльштейн, — их бросают в лагеря, истязают, убивают.

Леа с недоверием посмотрела на нее, но темные глаза были искренни.

— Простите меня, я не знала.

9

На следующий день Леа разбудил звонок Лорана, приглашавшего вместе пообедать в «Клозери де Лила». Леа не сомневалась в том, что еще до наступления вечера он станет ее любовником. Одеваясь, выбрала шелковое белье цвета «сомон» с оторочкой из кремовых кружев. Было свежо, и она надела черное шерстяное платье-рубашку с белым пикейным воротничком, придававшим ей вид школьницы. Расчесала волосы, оставив их свободно ниспадающими на плечи. По ее мнению, их золотой ореол удачно контрастировал с ее строгим обликом. На плечи накинула сшитое портным из Лангона драповое пальто и решила после многочисленных проб не надевать шляпку.

Приехала она слишком рано и пешком поднялась по бульвару Сен-Мишель. Прогулка ее оживила, и она вошла в ресторан с сияющим лицом.

И строгие деревянные панели, и обитые бархатом скамьи, и бармен, виртуозно обращавшийся со сверкающим шейкером, — все ей здесь понравилось. Она оставила пальто в руках гардеробщицы. Лоран, с озабоченным видом читавший «Фигаро», ожидал ее у бара. Он заметил Леа лишь после того, как она села напротив.

— Дурные новости?

— Леа, извини меня, — сказал он, делая вид, что намерен встать.

— Сиди. Я так счастлива, что тебя вижу.

— Здравствуй. Выпьешь чего-нибудь?

— То же, что и ты.

— Официант, пожалуйста, портвейн.

Заранее покорная всем его желаниям, Леа влюбленно на него посмотрела.

Подошел метрдотель.

— Месье, ваш столик готов. Не хотите ли пересесть?

— Да. Нам будет там спокойнее. Пусть туда перенесут и бокал мадемуазель.

Едва они сели, как официант принес портвейн, а метрдотель протянул им карту.

— Сегодня, месье, день без мяса и пирожных, — сказал он таким огорченным тоном, что Леа едва не прыснула от смеха. — Но у нас есть превосходная рыба.

— Чудесно. Ты не хочешь устриц на закуску? Последние в сезоне и здесь всегда очень хороши.

Поднося рюмку к губам, Леа сказала:

— Ну и хорошо.

По совету официанта Лоран с редким для винодела безразличием выбрал мерсо.

«Каким усталым и озабоченным он выглядит», — подумала девушка.

— Что-то не так?

Лоран посмотрел на нее, словно стремясь запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица. Под этим пристальным взглядом Леа расцвела.

— Ты очень красива… и очень сильна.

Брови Леа вопросительно поднялись.

— Да, ты сильная, — продолжал он. — Не мучаясь вопросами, ты подчиняешься собственным порывам. Ты, как зверек, лишена всякого нравственного чувства и не заботишься о последствиях ни для себя, ни для других.

К чему он клонит? Чем предаваться философствованию, лучше бы признался ей в любви.

— Но я, Леа, не такой, как ты. Мне хотелось тебя увидеть, чтобы сказать о трех вещах и попросить об одной услуге.

Им подали устриц, затем вино. Любовь отнюдь не лишала Леа аппетита, и она жадно набросилась на устриц. Забыв о еде, Лоран замолчал и растроганно наблюдал за ней.

— Ты был прав. Они очень вкусны. А ты не ешь?

— Я не голоден. Хочешь еще?

— А можно? — с жадностью, вызвавшей улыбку на хмуром лице Лорана, спросила Леа.

— Что же ты хотел мне сообщить?

— Сегодня вечером я уезжаю.

— Сегодня вечером!..

— В полночь. Мне надлежит вернуться в полк, он в Арденнах.

Леа отодвинула блюдо с устрицами. В ее глазах вспыхнуло волнение.

— Ожидается немецкое наступление.

— Войска его остановят.

— Как бы мне хотелось обладать твоей уверенностью!

— Ты говоришь, как Франсуа Тавернье.

— Вероятно, Тавернье лучше, чем кто бы то ни было, информирован о ситуации. К сожалению, штаб генерала Гамелена к нему не прислушивается.

— Меня это не удивляет. Разве можно ему доверять? Что еще хотел ты мне сказать?

Не глядя на нее, Лоран бросил:

— Камилла ждет ребенка.

От этого удара Леа закрыла глаза. Она ухватилась за край стола. В отчаянии от вызванной им боли, Лоран, встревоженный ее бледностью, положил на ее ледяную ладонь судорожно сжатую руку.

— Леа, посмотри на меня.

Никогда ему не забыть этого взгляда раненого зверя. Ее немое страдание было свыше того, что он мог перенести. А одинокая слеза, сбегающая по нежной щеке, исчезнувшая было в уголке рта, но снова возникшая и стекающая вниз по подбородку к шее, оставляющая влажный след!

— Любовь моя, не плачь. Мне хотелось тебе сказать, что и я тебя люблю.

Что он произнес? Что любит ее? Но это значит, что ничего еще не потеряно! Зачем же она плачет? Камилла ждет ребенка. Ну и великолепно. На долгие месяцы это сделает ее страшной, в то время как она… Сейчас не время портить себе лицо слезами. Он любит ее, он только что сам в этом признался. Жизнь чудесна!

Без всякого перехода она вдруг рассмеялась, вытирая глаза салфеткой.

— Если ты меня любишь, остальное неважно. Мне совершенно все равно, ждет Камилла ребенка или нет. Я хочу тебя одного.

С усталой улыбкой посмотрел он на нее, затрудняясь дать ей понять, что, по его убеждению, у их любви нет будущего. А теперь он еще и был сердит на себя за то, что считал предательством по отношению к своей жене.

— Повтори, что ты меня любишь.

— Люблю я тебя или нет, это ничего не меняет в наших отношениях. Камилла — моя жена.

— Меня это не интересует. Единственное, что я знаю: ты меня любишь, а я люблю тебя. Ты женат, ну и что? Неужели это нам помешает заняться любовью?

Какой она была желанной, произнося слова, смысла которых, наверное, не понимала. Но следующая фраза Леа доказала ему, что невинен-то был он.

— Мы могли бы пойти в гостиницу. Их множество на Монпарнасе.

Не веря своим ушам, он покраснел, и прошло какое-то время, прежде чем он смог ответить.

— Об этом не может быть и речи.

Глаза Леа округлились.

— Но почему? Ведь я же сама тебе предлагаю?

— Хочу забыть то, что слышал.

— Сам не знаешь, чего же ты хочешь. Желаешь меня и не осмеливаешься себе в этом признаться. Ты жалок.

Подавленный Лоран с грустью на нее посмотрел.

Перед ними остывала рыба, к которой никто из них не притронулся.

— Мадемуазель, вам не понравилось? Не хотите ли что-то другое?

— Нет, все было очень хорошо. Дайте мне счет.

— Хорошо, месье.

— Налей мне выпить.

Сдерживая напряжение, переполненная глубоким отчаянием, Леа не спеша выпила.

— О чем ты хотел меня попросить?

— К чему говорить об этом? Ты все равно не согласишься.

— Позволь мне судить самой. Так о чем речь?

Лоран со вздохом ответил:

— Я бы хотел, чтобы ты приглядела за Камиллой. Доктор опасается тяжелого течения беременности и настаивает на том, чтобы она до родов соблюдала постельный режим.

— Как это мило вспомнить обо мне! — с иронией произнесла Леа. — Неужели нет никого, кто мог бы о ней позаботиться?

— Нет. У нее был брат, но теперь остались только отец да я.

— Почему бы не отправить ее в Белые Скалы?

— Врач боится дорожных осложнений.

— А ты сам не боишься оставлять твою драгоценную беременную женушку на руках ее соперницы, уж не говоря о немцах, которые, если верить тебе и твоему дружку Тавернье, очень скоро будут в Париже?

Лоран закрыл лицо руками. Этот жест отчаяния взволновал Леа, но она не смогла сдержать улыбки, видя, как держит себя ее возлюбленный.

— Ну, хорошо. Я позабочусь о твоей семье.

Лоран недоверчиво поднял на нее глаза, в которых стояли слезы.

— Так ты согласна?

— Я же говорю тебе. Но не думай так дешево от меня отделаться. Я тебя люблю и сделаю все, чтобы ты забыл Камиллу.

10

И через восемь дней после отъезда Лорана Леа все еще не могла понять, какому порыву поддалась. Когда, уступая настойчивым приглашениям, она, наконец решилась, оказанный ей Камиллой сердечный прием был просто невыносим.

Камилла лежала в постели в своей комнате. При появлении Леа хотела подняться, но ее остановило головокружение. Она протянула к гостье свои похудевшие руки.

— Дорогая, я счастлива тебя видеть.

Леа присела на краешек кровати и, несмотря на отвращение, не могла не ответить на поцелуй. Со злобным удовлетворением заметила она, как скверно выглядит молодая женщина, какие круги у нее под глазами.

— Лоран рассказал тебе о ребенке? — покраснев, спросила она, сжимая в горячих ладонях нехотя оставленную ей руку.

Леа молча кивнула.

— Он сказал, что ты согласилась присмотреть за мной. Как мне тебя благодарить? Ты так добра. После отъезда Лорана я чувствую себя совершенно одинокой. Если перестаю о нем думать, то сразу же вспоминаю бедного, так глупо погибшего брата. Трепещу за ребенка, которого ношу… Мне в этом стыдно признаться, но тебе-то я все могу сказать, не так ли? Я боюсь, ужасно боюсь боли и боюсь умереть.

— Не будь дурой. Никто не умирает, производя на свет ребенка.

— То же самое мне говорит и врач, но я чувствую себя такой слабой. Ты пышешь здоровьем и силой… Тебе меня не понять.

— От стенаний тебе лучше не станет, — в раздражении остановила ее Леа.

— Ты права, извини.

— Есть известия от Лорана?

— Да, у него все хорошо. На фронте тихо. Он не знает, чем занять своих людей, которые скучают и убивают время за картами и вином. Единственная его радость — это лошади, к которым он снова вернулся. В последнем письме он подробно описал Дикарку, Мальчугана, Спешитихо и Таинственного.

В дверь постучали — горничная сообщила о приходе врача. Леа воспользовалась его появлением, чтобы распрощаться, пообещав вернуться завтра.

На следующий день Леа, верная данному обещанию, снова отправилась повидать Камиллу. Погода стояла замечательная. На тротуарах, на террасах кафе Сен-Жерменского предместья было людно, словно все парижане вышли на прогулку. На углу улицы Бак и Сен-Жерменского бульвара образовалась огромная пробка. Скорее от веселья и желания пошуметь, чем от нетерпения клаксоны автомашин гудели не переставая. Если бы не довольно большое количество солдат и офицеров, никто бы не подумал, что страна воюет.

Проходя мимо книжного магазина «Галлимар» на бульваре Распай, Леа решила туда заглянуть, чтобы купить Камилле книгу. Совершенно не представляя литературных вкусов приятельницы, она в растерянности остановилась перед рядами выставленных книг.

— Не могу ли я вам помочь, мадемуазель?

Обратившийся к ней мужчина был одет в элегантный серый костюм, высок ростом, с круглым, чуть полноватым лицом, с ярко-синими глазами под густыми длинными ресницами, придававшими его взгляду нечто женственное. У него был сочный, хорошо очерченный рот. Машинально мужчина поправил желтую в зеленый горошек бабочку. Приняв его за книготорговца, Леа ответила:

— Благодарю за предложение. Для больной подруги ищу нечто такое, что может ее развлечь. Но не знаю, что ей нравится.

— Возьмите для нее вот эту книгу. Она наверняка ей понравится.

— «Школа покойников»… Луи-Фердинан Селин… Вы думаете? Выглядит она несколько зловеще.

— Очевидно, — заметил мужчина, с трудом сдерживая насмешливую улыбку. — Селин — самый подходящий автор для человека в подавленном настроении. Читать его легко, стиль неподражаем, а рассуждения, одновременно комичные и возвышенные, ставят его в первый ряд писателей нашего времени.

— Благодарю вас, месье. Беру эту книгу. Сколько я вам должна?

— Не знаю. Кассирша вам скажет. Извините меня, мне пора идти.

Взяв со стола серую фетровую шляпу, он, уходя, поклонился Леа.

— Вы берете эту книгу, мадемуазель? — спросила продавщица.

— Да, мне ее порекомендовал только что вышедший господин. Она хорошая?

— Если вам ее посоветовал месье Рафаэль Маль, значит, да, — с широкой улыбкой поддакнула продавщица.

— Он управляющий магазина?

— О нет. Месье Маль — один из самых постоянных наших покупателей. Очень образованный человек, знающий, как никто, современную литературу.

— А чем он занимается?

— Точно никто не знает. У него то много денег, а то он занимает направо и налево. Он интересуется картинами, предметами искусства, вроде бы еще и старыми изданиями. Он еще и писатель. В издательстве «Н.Р.Ф» у него вышли две книги. Их заметили.

Рассчитавшись, Леа вышла. Странное впечатление оставила у нее эта встреча. Со свертком в руке она пошла по бульвару Распай.

Леа уже подходила к дому Камиллы, когда оттуда вышел мужчина. Она сразу же узнала Тавернье.

— Что вам здесь понадобилось?

Сняв шляпу, он ответил:

— Я наносил визит мадам д’Аржила.

— Не думаю, что это доставило ей удовольствие.

— Вы ошибаетесь, дорогая. Она чрезвычайно дорожит моим обществом. Меня же находит забавным.

— Меня это не удивляет. Вечно она ошибается в людях.

— Не во всех, лишь в некоторых… вроде вас, — произнес он задумчиво.

— Что вы этим хотите сказать?

— Она вас не воспринимает такой, какая вы есть на самом деле. И вас любит.

Леа пожала плечами, будто говоря: «А мне какое дело?»

— Да-да! Она любит женщину, которая пытается увести у нее мужа. Ведь в этом вы поклялись в своей очаровательной головке?

Леа вспыхнула, но сумела подавить свой гнев. С невинной улыбкой она ответила:

— Как только вы можете говорить подобные ужасы! Я уже давно все позабыла. Лоран для меня сейчас только друг, в момент отъезда, доверивший мне свою жену.

— Не похоже, что это вас развлечет.

Леа разразилась молодым откровенным смехом.

— Вот тут вы правы. Камиллу интересуют лишь скучные вещи.

— Ну а вас?

— У меня есть желание все узнать, все увидеть. Не будь моих тетушек, следящих за каждым моим шагом, и не будь войны, забравшей всех молодых парней, я бы каждый вечер ужинала в роскошных ресторанах, танцевала в кабаре, часами просиживала в барах.

— Какая чудесная программа! А что вы скажете, если я заеду за вами к семи часам? Сначала отправимся выпить по рюмочке, затем в мюзик-холл, потом поужинаем в каком-нибудь модном уголке, а в завершение потанцуем в кабаре или послушаем русские песни.

При этом перечислении удовольствий глаза Леа расширились, как у ребенка на его первом рождественском празднике. Этот дерзкий характер, жажда жизни и откровенная чувственность так ему нравились, что Тавернье пришлось сделать над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы не заключить ее в объятия!

— Это было бы здорово, я так скучаю!

Признание было сделано таким жалобным тоном, да еще таким очаровательным ротиком, что благие намерения Тавернье едва не рухнули. Чтобы скрыть смятение, он захохотал.

«Истинный волк, — подумала Леа. — Он, как и все остальные. Буду из него веревки вить».

— Значит, договорились? К семи заеду за вами. Пока же созвонюсь с вашими тетушками, чтобы испросить их позволения.

— А если они откажут?

— Знайте, моя красавица, никогда еще женщина не отказывала мне в том, о чем я ее прошу, — произнес он с иронией, которую Леа приняла за самодовольство.

— Посмотрим, что скажут тетушки, когда я вернусь.

Перемена в ее настроении не ускользнула от Франсуа Тавернье, который, расставаясь, подумал: «А нет ли у нее чувства юмора?»

Когда Леа вошла в белую с бежевым комнату Камиллы, та стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. В своем домашнем платье из кремового сатина она как бы сливалась с окраской стен и ковра. Услышав хлопнувшую дверь, обернулась.

— Почему ты поднялась? — воскликнула Леа. — Думаю, ты обязана оставаться в постели.

— Не сердись на меня. Я себя чувствую намного лучше. Ко мне заходил месье Тавернье. Он очень меня поддержал.

— Встретила его у подъезда.

— Он тревожится о нас и считает, что нам следует уехать из Парижа. Я ему сказала, что беспокоится он напрасно: на фронте спокойно. Так спокойно, что генерал Энтзингер пригласил на театральный праздник в своей ставке все парижское общество.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Лоран пишет об этом в своем письме. Я получила его сегодня.

— Как он поживает?

— Очень хорошо. Просит тебя обнять и сказать, что ему доставило удовольствие твое письмецо. А у тебя есть известия от родителей?

— Да, мама зовет меня домой.

— Ох! — простонала, опускаясь в кресло, Камилла.

— Не волнуйся. Я ответила, что не могу бросить тебя здесь одну. Ты же во мне нуждаешься!

— И это чистая правда! Я только что говорила месье Тавернье: присутствие Леа меня успокаивает, придает мне силы и мужество.

Не отвечая, Леа позвонила горничной.

— Помогите хозяйке лечь в постель. Теперь, Камилла, тебе надо лечь. Ах, забыла! Я же принесла тебе книгу.

— Спасибо, дорогая, что ты об этом подумала. Кто автор?

— Какой-то Селин. Мне сказали, что он великий писатель.

— Селин! Ты уже читала его произведения?

— Нет. А ты?

— Пробовала. Но он описывает такие жестокие, такие ужасные вещи…

— Наверное, ты его с кем-то путаешь. Некто Рафаэль Маль уверял меня, что это очень забавная книга.

— Как ты назвала его?

— Рафаэль Маль.

— Ясно, он просто посмеялся над тобой. Это грязный тип, который пачкает все, к чему прикасается, а самое большое для него удовольствие — делать гадости, и прежде всего своим друзьям.

Горячность Камиллы поразила Леа. Она никогда не слышала, чтобы та с такой жесткостью о ком-то говорила.

— Что же он сделал?

— Мне — ничего, но довел до отчаяния, ограбил особу, которую Лоран и я очень любим.

— Я ее знаю?

— Нет.

Леа вернулась на Университетскую как раз в тот момент, когда посыльный принес три огромных букета роз. Лиза и Альбертина восторгались ими:

— Какая прелесть!

— Этот Тавернье — настоящий светский человек. Таких больше не встретишь!

Леа находила очаровательными этих двух старых дев, которые не просто прожили вместе всю свою жизнь, но вообще ни разу даже на день не расставались. Альбертина, пятью годами старше сестры, естественно, возглавила семью, управляя оставленным родителями имуществом, держа прислугу в железных рукавицах, решая, какие поездки совершить и работы предпринять. Таких женщин зовут бой-бабами.

С начала войны Лиза жила в постоянном страхе и плохо спала, просыпаясь от малейшего шороха и держа свой противогаз всегда рядом. Даже отправляясь к подруге на другую сторону улицы или на воскресную обедню в церковь Святого Фомы Аквинского, она перебрасывала противогаз через плечо. Ею прочитывались все газеты, прослушивались все радиопередачи — от Радио-Париж до Радио-37, от парижской радиостанции до передатчика Иль-де-Франса. После захвата Польши она уложила свои вещи. Добилась от сестры, чтобы та продала их старый великолепный «рено» с кузовом работы Артюра Булоня и купила семейную модель «вивастеллы», потому что та быстрее и просторнее. После нескольких поездок по Парижу, чтобы дать возможность умевшей водить Альбертине, освоиться с новой машиной, автомобиль отправили в гараж в Сен-Жерменском предместье, поручив механику поддерживать его в состоянии полной готовности. Если бы вдруг тот позабыл об этом, появление Лизы с ее противогазом быстро бы призвало его к порядку.

— Леа, девочка. Этот любезный месье Тавернье вызвался пригласить тебя на концерт в пользу военных сирот.

— И вы дали согласие? — Леа почти не скрывала улыбки, вызванной уловкой Тавернье.

— Естественно. Несмотря на твой траур, ты можешь принять приглашение на благотворительный концерт, — заявила Альбертина.

— Будет ли это прилично? — ханжеским тоном переспросила Леа, все с большим трудом сдерживая взрыв бешеного смеха.

— Конечно, это весьма воспитанный человек, друг министров и самого президента.

— К тому же его принимает твоя подруга Камилла. Этим все сказано, — поддакнула Лиза.

— Значит, если Камилла его принимает, я могу без колебаний воспользоваться его приглашением?

— Полюбуйся, как нежны эти розы! — показывая Леа на букет, воскликнула Лиза.

Осторожно разворачивая бумагу, в которую были уложены темно-желтые розы, Альбертина спросила:

— А почему ты не посмотришь на свои?

Леа разорвала упаковочную бумагу, раскрыв великолепные белые с алой каймой по краю лепестков розы. Меж стеблей оказался просунут конверт. Леа торопливо спрятала его в карман костюма.

— Определенно, цветы для мадемуазель Леа — самые красивые, — заметила только что вошедшая в малую гостиную Эстелла. Она принесла хрустальную вазу с водой.

— Тетушка, вы не одолжите мне свою чернобурку?

— Конечно, дорогая моя. Эстелла принесет ее к тебе в комнату.

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, когда она уже заканчивала одеваться. «Приехал», — подумала она. В высоком зеркале перед ней предстало отражение, которому она с удовольствием улыбнулась. Тавернье оказался прав: платье ей шло, подчеркивая фигуру. Тем не менее, ее раздражало, что пришлось уступить высказанной в записке просьбе: «Наденьте прежнее платье, вы так в нем красивы!» В любом случае у нее не было выбора, это было ее единственное длинное платье.

Чтобы скрыть от теток голые плечи, она, прежде чем выйти из комнаты, накинула чернобурку. Сестры громко смеялись шуткам облокотившегося на камин Франсуа Тавернье, когда она присоединилась к ним в малой гостиной.

— Добрый вечер, Леа. Давайте поторопимся. Будет неудобно, если мы приедем позже президента.

— Действительно, поспешите, — сказала Альбертина, на которую упоминание о президенте произвело впечатление.

Франсуа Тавернье распахнул дверцу стоявшего у самого подъезда великолепного красно-черного «бугатти». Чертовски приятен был аромат кожи в роскошном автомобиле. Машина сорвалась с места с глухим ревом.

— Что за прекрасная машина!

— Был уверен, что она вам понравится. Таких чистокровных скакунов скоро перестанут изготовлять, так что пользуйтесь.

— И почему же? Ведь все больше людей будет ездить в автомобилях.

— Вы правы. Но в этих моделях выражен определенный стиль жизни, который исчезнет в этой войне…

— Только ни слова о войне. Иначе я сразу же выхожу.

— Извините меня, — он схватил ее руку и поднес к губам.

— Куда вы меня поведете?

— Не тревожьтесь. На благотворительный концерт, о котором я говорил вашим тетушкам, не поведу. Но будьте уверены, завтра вы сможете прочесть в «Тан» и «Фигаро», что «советник при министре внутренних дел месье Франсуа Тавернье присутствовал на благотворительном концерте в Опере в обществе восхитительной и элегантной мадемуазель Леа Дельмас».

— Как же так?

— У меня есть знакомые в этих газетах, и они согласились оказать мне маленькую услугу. Что вы скажете относительно того, чтобы выпить в баре ресторана «Куполь», бармен там готовит прекрасные коктейли, а затем послушать Жозефину Бекер и Мориса Шевалье в «Парижском казино»?

Леа нашла Жозефину Бекер великолепной, но Морис Шевалье ей не понравился.

— Вы не правы, — сказал ей Франсуа Тавернье, — именно он олицетворяет сегодня дух Франции.

— Значит, мне не нравится этот дух, состоящий из беззастенчивости, самодовольства, снисходительности к собственным порокам и врожденной пошлости.

— Какая вы все-таки странная девушка! И кокетливая, и глубокая! Какой женщиной вы будете? Мне бы хотелось посмотреть на вас уже взрослую.

В просторном вестибюле «Парижского казино» толпа сгрудилась у дверей, видимо, обсуждая понравившийся спектакль.

— А я проголодалась, — сказала Леа, беря под руку своего спутника.

— Сейчас поедем. Я хотел свозить вас в «Монсеньор», но там даже для меня не нашлось свободного столика. Заказал столик в «Шехерезаде», где выступает Лео Мержан. Тамошний русский оркестр — один из лучших в Париже. Думаю, вам он понравится.

То ли водка, то ли черная икра, то ли шампанское и скрипки, но Леа почувствовала, что ее охватила и понесла радость жизни, от которой ей захотелось громко смеяться и опустить голову на плечо Тавернье. А тому было забавно наблюдать, как молодая женщина расцветает от удовольствия. Она попросила оркестр сыграть медленный вальс и без церемоний пригласила своего спутника. Была она такой гибкой, двигалась с таким чувственным изяществом, что вскоре весь зал смотрел на медленно скользящую пару.

Франсуа Тавернье чувствовал, как трепещет она в его объятиях. Он прижал ее крепче, и вскоре они двигались по танцевальной площадке как, казалось, единое существо.

И после того, как музыка стихла, они продолжали вальсировать. Потребовались смех и аплодисменты зала, чтобы они «спустились на землю».

Не обращая внимания на посетителей, Франсуа Тавернье не отпускал Леа от себя.

— Вы прекрасно танцуете, — убежденно заметила она.

— Вы тоже, — восхищенно ответил он, провожая ее к столику.

— Как прекрасна жизнь! Пить, танцевать — вот так бы мне хотелось провести ее всю! — воскликнула Леа, протягивая пустой бокал.

— Девочка, вы уже много выпили.

— Нет, хочу еще.

Франсуа Тавернье махнул метрдотелю. Почти мгновенно возникла новая бутылка шампанского. Оркестр исполнял «Очи черные», и под чарующие звуки этой мелодии они молча выпили.

— Поцелуйте меня. Хочу, чтобы меня целовали.

— Даже я? — наклоняясь, спросил он.

Настойчивое покашливание совсем рядом прервало их поцелуй. У стола стоял очень бледный молодой человек со шляпой в руке.

— Лорио, что вам угодно, старина?

— Могу ли я поговорить с вами, месье? Это крайне важно.

— Простите, я ненадолго.

Тавернье проследовал за Лорио к бару. После короткого и оживленного разговора он с угрюмым лицом вернулся к Леа.

— Пойдемте. Мы уезжаем.

— Уже? А который час?

— Четыре утра. Ваши тетушки будут волноваться.

— Да нет. Они знают, что я с вами. По их мнению, вы человек очень приличный, — фыркнув от смеха, произнесла она.

— Хватит, пора ехать.

— Но почему?

Не отвечая, он бросил на столик несколько купюр и схватил Леа за руку, торопя встать.

— Гардеробщица, пальто мадемуазель!

— Выпустите меня. Объясните, в конце концов, что происходит?

— А то, дорогая, — ответил он глухо, — что в этот момент немцы бохмбят Кале, Булонь и Дюнкерк, с воздуха захватывают Голландию и Бельгию.

— Ах нет! Боже мой, Лоран!..

Еще несколько мгновений назад напряженное лицо Франсуа Тавернье стало злым. Какую-то долю секунды они взглядами мерили друг друга. Дама из гардероба прервала эту немую схватку, помогая Леа накинуть чернобурку.

На обратном пути они не обменялись ни словом. Подъехав к дому на Университетской, Франсуа Тавернье проводил Леа до двери. Когда она вставляла ключ в дверной замок, он повернул ее к себе и, сжав ладонями ее лицо, страстно поцеловал. Она равнодушно не сопротивлялась.

— Раньше вы мне нравились больше.

Ничего не ответив, она спокойно повернула ключ в замке, вошла и захлопнула за собой дверь.

В тиши той майской ночи она слышала только стук собственного сердца и шум удаляющегося мотора.

Добравшись до спальни, она расшвыряла свою одежду, взяла лежавшую на разобранной постели ночную рубашку и скользнула под одеяло, натянув его себе на голову. Конечно, совсем не то, что ее кроватка в Монтийяке, но какое-никакое, а убежище.

Она заснула с именем Лорана на устах.

11

— Альбертина… Эстелла… Леа… боши идут, идут боши…

Первой выскочила из кухни с выпачканными в муке руками Эстелла, затем Альбертина, одетая в строгое домашнее платье из белой шерсти и державшая в руке авторучку, наконец взлохмаченная Леа в наброшенной на ночную рубашку чернобурке.

— Что ты так орешь? — строго спросила Альбертина.

— Боши, — прорыдала Лиза, жалкая в своем розовом пеньюаре, — захватили Бельгию, об этом они передали по радио.

— Боже мой, — перекрестившись, проговорила Эстелла. Пальцы в муке оставили на ее лбу белые пятна.

— Значит, мне не приснилось, — прошептала Леа.

Альбертина молча поднесла руку к горлу.

Не переставая, звонил телефон. Наконец Эстелла сняла трубку.

— Алло… не бросайте трубку, мадам… мадемуазель Леа, вас.

— Да, это я… вызовите врача… Его нет дома? Хорошо, ладно, успокойтесь. Сейчас буду.

Леа объяснила: слушая радио, Камилла почувствовала себя плохо. Горничная перепугана, а врача нет на месте. Надо идти туда.

— Мне пойти с тобой? — осведомилась Альбертина.

— Спасибо, но, право, не стоит. Эстелла, не могли бы вы дать мне чашечку кофе?

Камилла уже пришла в себя, когда пришла Леа.

— Мадемуазель Леа, я так испугалась. Подумала, что мадам умирает.

— Ладно, Жозетта. Лучше помолчите. Вы оставили сообщение врачу?

— Да. Он придет, как только вернется из больницы.

В комнате Камиллы было темно; небольшая лампа слабо освещала лишь уголок постели. Стараясь не наткнуться на мебель, Леа приблизилась. Лицо Камиллы выражало такую боль, что жалость охватила Леа. Нагнувшись, она тихонько прикоснулась ладонью к ледяному лбу.

Открывшая глаза Камилла ее не узнала.

— Молчи. Доктор сейчас будет. Я с тобой. Спи.

Молодая женщина слабо улыбнулась и закрыла глаза.

Леа оставалась в доме до прихода врача, появившегося вскоре после полудня. Выходя из комнаты, он выглядел озабоченным.

— Сейчас в Париже вы — единственная родственница мадам д'Аржила? — спросил он.

Леа чуть было не пустилась в объяснения насчет уз родства между ней и Камиллой, но потом раздумала.

— Да.

— Не скрою, что я встревожен. Этой женщине нужен полный покой. Рассчитываю на вас. Нельзя допустить, чтобы ее волновали.

— По нынешним временам это будет непросто, — с иронией заметила Леа.

— Знаю, знаю, — вздохнул врач, выписывая рецепт. — Но все-таки, насколько возможно, постарайтесь ее уберечь от волнений.

— Попытаюсь, доктор.

— Нужно, чтобы рядом с ней кто-то находился постоянно. Вот адрес сиделки. Позвоните ей от моего имени. Надеюсь, она свободна. Завтра зайду снова. Пока же строго соблюдайте все предписания. Они на рецепте.

Сиделка, мадам Лебретон, овдовевшая еще в войну 14-го года, прибыла к шести вечера и взялась за дело с решительностью, которая Леа не понравилась, но успокоила. Ей была невыносима мысль, что придется провести ночь в квартире Лорана и снова лицезреть слезы Камиллы. Записав ее номер телефона, мадам Лебретон сказала ей, что она может уйти, ни о чем не беспокоясь.

У сестер де Монплейне царил полнейший беспорядок. Лиза намеревалась немедленно двинуться в Монтийяк, тогда как ее сестра настаивала на том, что следует подождать дальнейшего развития событий.

Увидев тетю Лизу в дорожном костюме, со шляпкой набекрень, с прижатым к груди противогазом сидящей на одном из чемоданов, Леа засмеялась. Лиза сердито сказала:

— Всю ночь с места не двинусь.

Альбертина провела Леа в малую гостиную.

— Думаю, нам не удастся заставить ее внять голосу рассудка и придется уехать. К тому же звонили твой отец и мать, настаивая на том, чтобы ты поскорее вернулась домой.

— Я же не могу. Камилла больна, и нет никого, кто за ней бы присмотрел.

— Возьмем ее с собой.

— Ее нельзя тревожить.

— Но я же не могу бросить тебя одну в Париже! И отпустить одну эту безмозглую Лизу!

— Тетушка, это же нелепо. Немцы далеко, и наша армия их сюда не подпустит.

— Наверное, ты права, и мы напрасно беспокоимся. Попытаюсь урезонить Лизу.

Ей помог Франсуа Тавернье, который заехал справиться у Леа о здоровье Камиллы. К той его не допустила сиделка.

Он заверил трясущуюся Лизу, что, пока он в Париже, ей нечего бояться. Она согласилась не уезжать до понедельника, следующего за Троицыным днем, не сомневаясь в том, что Дух Святой осенит командующих вооруженными силами.

— К тому же, мадемуазель, разве мы не находимся под защитой Святой Женевьевы, покровительницы Парижа? Сегодня во второй половине дня большая толпа собралась в соборе Сен-Этьен-дю-Монт. Та же картина в Нотр-Дам, где премьер Поль Рейно в окружении министров-радикалов и епископов молил Святую Деву защитить Францию. В храме Сакре-Кёр на Монмартре на органе исполнили «Марсельезу». Небо с нами, не будем в этом сомневаться.

Франсуа Тавернье говорил так серьезно, что Леа, наверное, обманулась бы, если бы не подмигивание, показавшее, что на самом деле следует думать об этой тираде.

— Вы правы, — сказала успокоенная Лиза. — Бог с нами.

На следующий день к Камилле вернулись силы, а щеки порозовели. По ее просьбе Леа приобрела карту Франции, потому что ей хотелось, как она говорила, точно представлять, где находится Лоран, и наблюдать за продвижением французских войск в Бельгии. Большой холст Макса Эрнста был снят и заменен картой, где с помощью пестрых флажков Леа отмечала позиции французской и немецкой армий.

— К счастью, — сказала Камилла, — он не в армии Жиро, а в Арденнах, недалеко от линии Мажино.

— Франсуа Тавернье утверждает, что именно там находится самое уязвимое место французской обороны.

— Это неправда. Иначе в последние дни не было бы столько увольнительных! — горячо возразила Камилла.

— Мадам д'Аржила, подошло время укола, — войдя без стука, сказала мадам Лебретон. — Вам еще нужно и отдохнуть. Скоро появится доктор и будет недоволен, если найдет вас такой возбужденной.

Будто уличенный в шалости ребенок, Камилла покраснела, пробормотав:

— Вы правы.

— Мне пора идти, надо проверить, не натворила ли тетя Лиза каких-нибудь глупостей. Она так напугана, что способна на все, — поднимаясь, сказала Леа.

— Стоит мне подумать, что вы не уезжаете только из-за меня!

— Не заблуждайся. У меня нет сейчас ни малейшего желания уезжать. Здесь куда забавнее, чем в Лангоне и даже в Бордо.

— Забавнее, забавнее… — проворчала сиделка.

Леа и Камилла с трудом удержались от беззвучного хохота.

— Не забудь завтра захватить газеты.

— Завтра газет не будет. Троицын день, — ответила, поправляя шляпку перед зеркалом, Леа.

— Верно, совсем забыла. Помолюсь, чтобы этих гадких бошей прогнали. Приходи завтра пораньше.

— Договорились. Отдыхай.

Переходя улицу Гренель, Леа, углубившаяся в собственные мысли, толкнула прохожего. Извинившись, она узнала мужчину, посоветовавшего ей купить книгу Селина. Тот тоже ее узнал и, приподняв шляпу, поздоровался.

— Вашей подруге понравилась книга?

— Не знаю, но, похоже, вы посмеялись надо мной, рекомендуя ту книгу.

— Неужели вы так думаете?

— Да. Но это не имеет значения.

— Действительно. Извините, я не представился. Рафаэль Маль.

— Знаю.

Он посмотрел на нее с удивлением, к которому примешивалось беспокойство.

— Может, у нас есть общие друзья?

— Не думаю. Мне надо идти. До свидания, месье.

— Не уходите так, мне хотелось бы снова с вами встретиться. Как вас зовут?

Леа услышала, как отвечает, сама толком не зная, почему:

— Леа Дельмас.

— Ежедневно около часа дня я бываю на террасе кафе «Два болванчика» и был бы рад угостить вас.

Кивнув, Леа молча удалилась.

На Университетской стояла тишина: в квартире никого не было. С тревогой Леа спрашивала себя, не вернулось ли к Лизе страстное желание уехать, захватившее также Альбертину и Эстеллу. Но долго мучиться ей не пришлось — в сопровождении служанки вошли тетушки.

— Если бы ты видела, сколько собралось народу! И какой порыв! Бог не может нас покинуть, — воскликнула Лиза, снимая смешную розовую шляпку с крупным букетом фиалок.

Снимая серый жакет, Альбертина спокойно подтвердила:

— Да, это было волнующе.

— Уверена, эти молитвы и процессии не оставили бошам никаких шансов, — идя на кухню, добавила Эстелла.

— Откуда вы? — спросила Леа.

— Мы пошли в Нотр-Дам, куда на молебен приглашают всех парижан, — поправляя волосы перед одним из венецианских зеркал прихожей, ответила Лиза.

Леа вошла в малую гостиную, где ей бросился в глаза совершенно новый огромный радиоприемник.

— Приобретение твоей тети Лизы, — пояснила Альбертина, отвечая на немой вопрос Леа.

— Старый сломался?

— Да нет. Но ей хотелось, чтобы рядом с кроватью находился постоянно, денно и нощно, включенный приемник. Она слушает даже Лондон.

Леа повернула ручку аппарата. После недолгого молчания и потрескивания они услышали:

«…Первые составы с бельгийскими и голландскими беженцами прибудут на Северный вокзал послезавтра. Всем лицам, желающим выразить свое сочувствие к этим несчастным, следует обращаться во французский Красный Крест».

— Мы туда съездим, — твердо заявила Альбертина. — Леа, позвони механику в гараж; пусть завтра с утра он подгонит машину к дому. А я посмотрю с Эстеллой, что есть у нас дома из продуктов и одежды.

Приехав на следующий день к Камилле, Леа застала ее в слезах стоявшей на коленях перед радиоприемником, несмотря на мольбы зашедшей ее проведать Сары Мюлыптейн и ворчание мадам Лебретон.

— Оставьте меня, замолчите. Я хочу послушать последние известия, — кричала она. — Ах, это ты, Леа? Скажи им, пусть оставят меня в покое.

— Я скоро вернусь, — попрощалась Сара.

После ее ухода Леа властно вытолкала сиделку из спальни.

— Послушай, они повторяют коммюнике французской Ставки.

«…Между Намюром и Мезьером противник смог создать два небольших предмостных укрепления — в Уксе, к северу от Динана, и в Монтерме. Третье, более крупное, образовано в лесу Марфе, вблизи Седана…»

— Посмотри на карту, этот лес Марфе совсем рядом с частью Лорана.

Подойдя к карте, Леа сначала показала пальцем на Седан, а затем на Муари, где находился Лоран д'Аржила.

— Да нет, это в двадцати километрах.

— Что такое двадцать километров для танков и самолетов? Они бомбят всюду. Неужели ты забыла о том, что случилось в Польше, где кавалерия атаковала немецкие танки? Истреблены! Они были все истреблены! Не хочу, чтобы то же самое произошло с Лораном, — визжала Камилла.

Леа ничего не говорила, она рассматривала карту. Красный флажок, указывавший место, где располагался 18-й егерский, выглядел пятнышком крови на обозначавшем лес зеленом пространстве.

Камилла права. Двадцать, тридцать и даже пятьдесят километров — это не расстояние для танков. Где те пройдут, чтобы убить ее любимого: через Мюзон или через Кариньян? Для нее не существовало больше ничего, кроме деревушки Муари, ставшей центром мироздания и важнейшим пунктом всей войны. Требовалось как можно скорее узнать, что там происходит на самом деле. Кто бы мог об этом рассказать? Франсуа Тавернье? Он должен бы знать.

— Ты представляешь, как разыскать Франсуа Тавернье?

Камилла подняла залитое слезами лицо.

— Франсуа Тавернье? Прекрасная мысль! Вчера он заходил и очень меня успокоил. Он служит в управлении информации, которое находится в гостинице «Континенталь». Он записал свой номер в мой блокнот, он лежит рядом с цветочной вазой.

Записная книжка сразу же раскрылась на нужной Леа странице, целиком занятой внесенными красивым размашистым почерком именем и номером. Леа набрала номер. Сначала отозвался женский голос, осведомившийся, кто говорит, потом еще один, наконец, голос мужчины.

— Месье Тавернье?

— Нет, говорит Лорио. Мы встречались несколько дней назад.

— Простите, не припоминаю.

— В русском ресторане.

— Ох!

— Чем могу быть вам полезен, мадемуазель Дельмас? Месье Тавернье отсутствует.

— Когда он вернется?

— Не знаю. Он выехал на фронт по просьбе министра.

— Куда?

— К сожалению, мадемуазель, не могу сказать. Военная тайна. Как только он вернется, доложу ему о вашем звонке. Рассчитывайте на меня.

— Спасибо, месье. До свидания.

С жестом бессилия Леа повернулась к Камилле. Увидев измученные черты скорчившейся на полу молодой женщины, она невольно подумала: «Как же она его любит!»

— Вставай, — жестко сказала она.

Бледные щеки чуть порозовели.

— Да, извини. Я веду себя глупо. Лорану было бы за меня стыдно, если бы он меня увидел такой.

С трудом поднявшись, Камилла оперлась о кресло. Стоя, она покачнулась, но удержалась на ногах и под холодным, презрительным взглядом Леа прошла к кровати, на которую постаралась сесть спокойно, сжав зубы, чтобы не застонать от боли. Пальцы в синеватых жилках прижались к сердцу, рот приоткрылся в немой мольбе. Именно в это мгновение вошел врач.

— Боже мой!

Бросившись к больной, он мягко ее уложил.

— Позовите сиделку, — обратился он к Леа, открывая свою сумку.

Доктор заканчивал делать укол, когда Леа вернулась вместе с мадам Лебретон.

— Я же наказывал вам ее не покидать. Мадам д'Аржила едва не умерла, а эта, — он кивнул на Леа, — даже пальцем не шевельнула.

Леа уже намеревалась резко возразить, но вошла Жозетта, говоря, что о здоровье хозяйки справляется мадам Мюльптейн.

— Я ее приму.

Войдя в гостиную, Леа увидела, что Сара Мюльштейн прилегла на диван. Она приподнялась, но, узнав молодую женщину, снова вытянулась.

— Извините меня, что не встаю, но больше не в состоянии. Как дела у Камиллы?

— Скверно.

— Что мы можем сделать?

— Ничего, — входя, заметил доктор. — Она нуждается в полном покое. Мадемуазель Дельмас, не могли бы связаться с ее мужем?

— Доктор, он же на фронте! — воскликнула Леа.

— Правда, правда… из-за этой войны я совершенно потерял голову. Не перестаю думать об ее ужасах, обо всех смертях, оказавшихся бесполезными, раз она вернулась снова! Сейчас больная спит, — произнес он, платком протирая стекла очков. — Кризис миновал. Ей совершенно необходимо понять, что, не контролируя себя, она ставит под угрозу жизнь младенца. Я запретил ей слушать радиопередачи и читать газеты. Но в послушание не верю. Теперь я должен идти. Свои предписания я оставил мадам Лебрстон. Завтра зайду снова. До свидания, мадам.

Какое-то время Сара и Леа молчали.

— Бедняжка Камилла. Плохое выбрала она время, чтобы дать жизнь ребенку, — вздохнула Леа.

— Вы думаете? — вставая, спросила Сара. — А чем вы заняты сегодня вечером? Может, поужинаем вместе?

— С большим удовольствием, но сначала я должна заехать домой переодеться и предупредить тетушек.

— Вы прекрасно выглядите и так, а принять ванну сможете у меня. Позвоните своим тетушкам и скажите, что вернетесь к десяти.

Леа послушалась. На Университетской была одна Эстелла, сестры де Монплейне еще не возвращались.

Эстелла потребовала, чтобы Леа была дома вовремя.

Небольшой зал в «Друге Луи» был переполнен. Хозяин распорядился, раз они друзья месье Тавернье, поставить для них мраморный столик у входной двери, на которой молоденький официант, повесив табличку «Мест нет», задвинул занавеску из засаленного бархата. Она скрыла зал от взглядов с улицы.

Леа с любопытством осмотрелась. Впервые оказалась она в подобном заведении, которое решительно ни в чем не отвечало ее представлениям о шикарном ресторане.

— Я отвезу вас в модное бистро, — сказала ей, однако, Сара.

Отражаемый желтоватыми стенами свет придавал обедающим вид больных желтухой. Разбросанные под ногами по разбитому полу опилки образовывали влажные и грязные кучи, деревянные стулья были жесткими и неудобными, а шум и дым раздражали.

Официант умело накрыл столик. Безупречная белизна скатерти и салфеток, блеск хрусталя и серебра немного успокоили Леа. Чтобы не затягивать молчание, она наклонилась к спутнице:

— Вы часто здесь бываете?

— Довольно часто. Я вам уже рассказывала, что меня познакомил с этим местом Франсуа Тавернье. Паштет из гусиной печенки, мясо, дичь и вино здесь превосходны. Обстановка не слишком привлекательна, но отменная кухня и любезность персонала помогают быстро об этом забыть.

— Мадам, какого вина вам хотелось бы?

— Забыла название вина, которое обычно заказывает месье Тавернье. Нахожу его очень хорошим.

— Оно действительно превосходно. Это «Шато Лагуна».

— Чудесно, мы выпьем за его здоровье.

Леа как знаток попробовала вино.

По приезде в Париж Сара поселилась в отеле «Лютеция», чтобы, как она говорила, освободиться от повседневных хлопот. Два часа назад войдя в номер вместе с Леа, она отшвырнула туфли в дальний угол, а легкое пальто сбросила на одну из двух кроватей-близнецов, покрытых цветастым кретоном.

— Чувствуйте себя, как дома. Я пока налью воду.

Из ванны она вышла в длинном махровом голубом халате.

— Ванна наполнится очень быстро. Соли на полке. Не хотите чего-нибудь выпить? Себе я закажу коктейль «Александра». Бармен отеля готовит его великолепно.

— Согласна на «Александру», — ответила Леа, несколько смущенная раскованностью едва знакомой женщины.

Через четверть часа она в свою очередь вышла из ванны раскрасневшаяся, с высоко заколотыми волосами, завернувшись в сиреневый халат.

— Как вы еще молоды! — воскликнула Сара. — Никогда не встречала ни такого цвета лица, как у вас, ни такого взгляда, ни такого красивого рта. Могу понять, как легко в вас влюбиться.

Под этим потоком комплиментов Леа покраснела и почувствовала себя неловко.

— Держите. Вот ваш стакан. Я заказала столик в ресторане, который мне очень нравится. Надеюсь, и вам он придется по душе.

Болтая, Сара не переставала рыться в одном из многочисленных разбросанных по полу чемоданов и извлекла оттуда голубое белье и темно-серые чулки. Из другого чемодана достала несколько помятое платье из красной шерсти.

— Я ненадолго, — снова исчезая в ванне, сказала она.

«Какой беспорядок! — подумала Леа. — А мама еще жалуется, что я несобранная. Что бы она сказала, если бы у нее была дочь вроде Сары?» Не без удивления она вдруг сообразила, что уже много дней не вспоминала о матери. И решила написать ей длинное письмо.

— Включите радио, — крикнула из ванной Сара.

Леа оглянулась вокруг, отодвигая платья, пальто, газеты: ни намека на устройство, хотя бы отдаленно напоминающее радиоприемник. Сара вышла в короткой комбинации, вытирая полотенцем мокрые волосы.

— Почему вы не включили радио? Как раз время военных сводок.

— Я его не нашла.

— Ах, и правда. Совсем забыла, его взяли в ремонт. Вы еще не оделись?

Движением руки Леа показала, что ее платье находится в ванной.

— Где сегодня моя голова? Я действительно замоталась.

Вернувшись в комнату, Леа застала Сару под кроватью, где та искала свои туфли, в конце концов, обнаруженные в корзине для мусора!

Гарсон принес блюдо толстых ломтей байоннской ветчины и гусиный паштет, а официант налил вина.

— Кроме того, есть бычий бок, тушеное мясо по-провансальски, вырезка ягненка и голуби с зеленым горошком.

— Закажите голубей, они очень вкусны, — посоветовала Сара.

Улыбаясь, Леа кивнула.

— А теперь давайте выпьем за здоровье нашего друга Франсуа Тавернье, — поднимая бокал, предложила Сара.

— Мысль, приятная моему сердцу, — раздался у них за спиной веселый голос Тавернье. Слегка растрепанные волосы, свитер с высоким горлом и твидовый пиджак придавали ему более молодой, чем обычно, вид.

— Франсуа! — воскликнула Сара. — Какая приятная неожиданность! Я боялась, что вы погибли под немецкими бомбами.

— Так почти что и вышло, — наклонившись, чтобы поцеловать протянутую ему руку со сверкавшим, очень красивым бриллиантом, сказал он. — Добрый вечер, Леа. Ваши тетушки оправились от испуга?

— Добрый вечер. Пока да.

— Мне сказали, что вы звонили. Надеюсь, ничего серьезного?

— Вас хотела найти Камилла. Я думала, что вы на фронте.

— Там я и был. Вернулся во второй половине дня. По моему костюму вы можете видеть, что времени переодеться у меня не было. Вы меня извините? Хотя ваш столик и невелик, может быть, вы позволите мне присоединиться к вам?

— Что за вопрос! С удовольствием! — ответила Сара.

— Официант, принесите стул.

— Вам будет не очень удобно, месье Тавернье.

— Это неважно.

— Что вы хотели бы на ужин, месье?

— Бычий бок с кровью.

Официант вновь налил всем вина. Франсуа Тавернье молча, в глубокой задумчивости, выпил свой бокал. Леа умирала от желания спросить его о том, что он видел, но не решалась.

— Не томите же нас, месье, — воскликнула Сара. — Что же там происходит?

В темных глазах Тавернье мелькнула досада. Он взглянул на этих двух столь разных в своей красоте женщин: брюнетку с огромными карими глазами, с матово-белой кожей, большим носом с горбинкой и крупным ртом с прекрасными зубами и дикарку с растрепанными, ярко вспыхивающими на свету волосами, упрямым лбом, чувственными губами и странным взглядом, в котором хочется утонуть. И этот поворот головы в те мгновения, когда что-то привлекает ее внимание…

— Поговорим о другом, не хочу вселять тревогу в ваши очаровательные головки. Отложим этот разговор до завтра.

— Нет, сейчас, а не завтра, — порывисто выговорила Сара Мюльштейн, взяв Тавернье за руку. — У меня есть право знать, — продолжала она глухо. — Если нацисты выиграют эту войну, я больше никогда не увижу ни отца, ни мужа.

— Знаю, Сара, знаю.

— Нет, вам этого не понять. Вы не представляете, на что они способны…

— Успокойтесь, Сара. Все это я знаю не хуже вас. Несмотря на быстроту событий, я не утратил связей в Германии, и полученные мною известия недурны. Однако…

— Однако?

— …я задаюсь вопросом, будут ли они во Франции в безопасности?

— Как вы можете в этом сомневаться? Ведь Франция — свободная гостеприимная страна, колыбель Декларации прав человека. Никогда Франция не бросила бы евреев в тюрьму только потому, что они евреи.

— Меня восхищает ваша вера в справедливость моей страны. Искренне желаю, чтобы вы не обманулись.

— Ведь мы же выиграем войну? — впервые вмешалась в разговор Леа.

Франсуа Тавернье был избавлен от необходимости отвечать: начали подавать еду.

Все трое любили поесть. Сначала ели молча, но постепенно благодаря вину и прекрасной кухне принялись болтать. К концу ужина зазвучал смех и начало проявляться опьянение, особенно заметное у выпившей много вина Леа.

— Ох, уже половина одиннадцатого, — сказала она, вставая. — Тетушки будут волноваться.

— Пойдемте, я вас провожу. Запишите на мой счет, — оставив на столе чаевые, сказал Тавернье.

Тетушки были слишком утомлены, чтобы ей выговаривать, когда Леа вернулась домой. Они едва поздоровались с Сарой Мюльштейн и Франсуа Тавернье, думая только о том, как бы побыстрее добраться до своих постелей.

Перед уходом Сара расцеловала Леа в обе щеки и попросила:

— Сообщайте, как будут обстоять дела у Камиллы.

— Завтра позвоню, — сказал, пропуская Сару вперед, Франсуа Тавернье.

12

С того дня, 14 мая, когда Франсуа Тавернье объявил Леа, что Франция только что проиграла войну, события разворачивались слишком стремительно для нее.

Леа и Камилла наблюдали по карте за немецким вторжением, будучи не в силах поверить, что такое возможно, и трепеща за Лорана, от которого Камилла не имела известий с начала немецкого наступления 10 мая. Несмотря на цензуру газет и радио, они с болью в сердце догадывались, что тысячи французских солдат напрасно гибнут на дорогах Мааса и Соммы. Ходили самые тревожные слухи, разносимые толпами беженцев: о разграблении городов и деревень, о беспрерывных бомбежках, о разгроме 9-й армии под командованием Кора, а затем Жиро, который тщетно пытался собрать ее остатки, о развале 2-й армии, армии Лорана, которой командовал генерал Энтзингер, о шпионах, которых видели повсюду, о потерянных детях, о брошенных больных и стариках…

Франсуа Тавернье настоятельно советовал Леа и Саре покинуть Париж. Сара отказывалась, говоря, что если ее мужу и отцу удастся бежать из Германии, то они смогут встретиться только в Париже. Что касается Леа, то она не могла уехать, потому что состояние здоровья Камиллы после короткого улучшения снова ухудшилось.

Лиза добилась своего. Ненадолго успокоенная отстранением генерала Гамелена, а особенно назначением заместителем председателя совета министров маршала Филиппа Петена, она, в конце концов, все-таки поддалась панике: сестры де Монплейне вместе с Эстеллой покинули Университетскую улицу, доверив Леа Саре Мюльптейн и Франсуа Тавернье. Они так боялись упреков Изабеллы и Пьера Дельмасов, что до последней минуты не теряли надежды на то, что Леа отправится вместе с ними.

Главным образом для того, чтобы успокоить своего старого друга, Раймона д'Аржила, приходившего в отчаяние от одной мысли, что его невестка окажется в Париже одна, Пьер Дельмас с тяжелым сердцем позволил Леа остаться. После отъезда тетушек она переехала к Камилле.

Наконец 30 мая от Лорана пришли два письма, которые ликующая Жозетта принесла в гостиную, где у окна сидели Камилла и Леа.

— Мадам! Мадам! Письма от месье!

Не в состоянии произнести ни слова обе женщины с лихорадочно забившимися сердцами вскочили. Удивленная тем, что ее новость не была встречена с ожидаемым восторгом, горничная стояла, держа два плотных конверта с военными штемпелями в вытянутой руке. Камилла медленно села снова.

— Леа, у меня не хватает духа. Пожалуйста, вскрой их.

Не отвечая, Леа скорее вырвала, чем взяла, оба письма, разорвала указательным пальцем конверты и неловко развернула листки скверной бумаги в линейку, исписанные убористым почерком. Одно из писем было датировано 17 мая, второе — 28 мая.

— Прошу тебя, прочти, — сдавленным голосом произнесла Камилла.

— Женушка моя любимая, — начала Леа.

Слова прыгали у нее перед глазами. «Женушка моя любимая»… И не к ней были они обращены. Чтобы скрыть волнение, она подошла к окну.

— Продолжай, умоляю.

Ценой усилий, о которых Камилла не догадывалась, Леа монотонно принялась читать.

«Женушка моя любимая, в эти дни я столько думал о тебе, одинокой, в твоем положении, без известий обо мне. В Париже ты могла быть лучше осведомлена, чем мы здесь. Все просто невероятно! Тщетно пытаюсь я понять, что же случилось после того, как немцы захватили Бельгию и Люксембург. Я отправился исполнить свой долг. Вместо этого пришлось отступать. Из воинов мы превратились в беглецов, влившихся в колонны беженцев. Всюду переполненные автомобили, мотоциклы, велосипеды, чемоданы, набитые мешки. В ужасающей жаре вдоль дорог бредут вереницы мужчин, рыдающих женщин, кричащих детей.

С каждым днем вражеские бомбардировки становятся чаще. Опустевшие деревни подвергаются разграблению. Осталась одна скотина: свиньи, заблудившиеся телята, перепуганные куры, идущие за нами в ожидании дойки коровы.

Моя любимая, меня поддерживает лишь мысль о том, что сама ты в безопасности. Я бы так не хотел, чтобы тебе пришлось увидеть этих беженцев, валяющихся, будто трупы, по обочинам дорог и на полях, вопящих от ужаса, когда с самолетов их обстреливают пулеметными очередями.

Ты знаешь, война мне ненавистна. Но я стыжусь разгрома наших войск, я стыжусь растерянности наших командиров. Все эти дни думал о тебе, о нашем ребенке, о моем отце, о Белых Скалах, обо всем том, что составляет смысл моей жизни. И о чести… Иногда меня приводит в бешенство мысль, что я не в строю, что не гоню врага с оружием в руках. И меня буквально тошнит, хочется плакать при виде груд раненых, раздавленных, растерзанных лошадей. Все эти дни я спал в лесах, в амбарах, ел, что попадется под руку. Я измучен, измотан, унижен. Что же делать?»

Леа протянула Камилле странички первого письма, оставляя той удовольствие самой прочесть нежные слова, которыми оно заканчивалось и причинившими ей такую боль.

— Прошу тебя, дорогая. Прочти мне и второе письмо. Мы обе его любим, и я хочу, чтобы мы обе знали, что он делает, что с ним происходит!

Леа вздрогнула, спрашивая себя, что Камилла подразумевает под этим своим «мы обе его любим»? Неужели она догадалась, что Леа испытывает по отношению к Лорану? Или же просто глупо доверчива?

Второе письмо было помечено 28 мая 1940 года.

«Нежная моя подруга. Немало дорог осталось позади после написания моего предыдущего письма. Знаешь ли ты, что я всего в пятидесяти километрах от Парижа и меня мучает то, что я не могу с тобой увидеться, хотя знаю, как ты близко. Все твои письма прибыли одновременно. Я счастлив и меня успокаивает, что Леа находится рядом с тобой. Передай ей мою благодарность и мое уважение.

Получил я весточку и от отца. Увы, новости не слишком хороши. Боюсь, эта война, которой он так для Франции опасался, и наши неудачи ухудшают состояние его здоровья. У всех нас настроение скорее мрачное, а чтение газет, которые к нам приходят, отнюдь его не улучшает: бомбардировки Амьена, Аббевиля, Булони, Кале, почти полное окружение союзных дивизий во Фландрии, устранение Гамелена и его замена «молодым» Вейганом… Может быть, надежды и честь Франции окажутся спасены назначением маршала Петена на пост заместителя премьер-министра…

Посылаю тебе мой дневник, который вел все дни войны. Если хватит духа, почитай его. Может, тебе многое станет понятно. Извини, что я надоедаю тебе своими рассказами о проблемах со снабжением, о блужданиях по лесам. События мелкие, но они-то и заполняют мое существование после 10 мая. Как я тебе говорил, хорошо уже то, что не приходится стрелять.

Не из страха, — умоляю, поверь мне, — а из ненависти к пролитию крови. Тем не менее, немецкие победы, наша слабость, во всяком случае, на моем участке, вызывают во мне постоянное чувство стыда и боли.

Камилла, должен тебя покинуть. Полковник прислал мне приказ присоединиться к нему. Побереги себя, я тебя люблю».

Леа протянула Камилле листки дневника. Камилла положила их на колени, пытаясь сосредоточиться на первых страницах и повторяя, словно разговаривая сама с собой:

— У него все хорошо, он жив!

— Само собой разумеется. Иначе не писал бы, — в порыве раздражения заметила Леа.

Не отвечая, Камилла перелистывала странички дневника. С окаменевшим от потрясения лицом читала она описание, день за днем, разгрома, отдельные фразы прочитывала вслух.

«Ферре-сюр-Шьере, Бофор… Отправляюсь узнать новости… Полковника нет, и многие считают, что он погиб… Найти продовольствие, достать фураж… Один из моих подчиненных только что подорвался на мине. Пьяный солдат убил капрала… У меня стала навязчивой идеей организация вместе с Вяземским снабжения. Нам удалось выдоить приблудных коров и напоить детей… К вечеру вернулись самолеты, и их сопровождал ужасающий вой и взрывы бомб. Прижавшись к земле, мы узнали, что такое воющие бомбы… На краю канавы сидел оставшийся один сержант… Мы спим в амбаре».

— Бедный Лоран, — прошептала Камилла, — ведь спать он может только в постели.

Леа бросила на нее гневный взгляд.

— Послушай, Леа, — с радостью в голосе сказала Камилла. — 24 мая он останавливался в Шалоне.

«Незабываемо впечатление от того, что я снова в большом городе с гражданским населением, магазинами и кафе. Прекрасный ужин, коньяк, сигары: в войне иной раз бывают просветы. Чудесное чувство от свежих простыней после долгого купания в ванне».

Вне себя от ярости Леа смотрела, как Камилла заканчивает читать дневник.

— Завидую ему. Он хотя бы не обязан сидеть на одном месте.

— Как ты можешь так говорить! — воскликнула Камилла. — Лоран рискует жизнью не меньше своих товарищей.

— Может быть, но скучать ему некогда.

Камилла с горечью посмотрела на подругу.

— Неужели тебе так наскучило со мной? Я хорошо понимаю, что в роли сиделки нет ничего веселого. Не будь меня, ты бы давно вернулась к родителям. Ох, как же ты должна на меня досадовать! — разражаясь рыданиями, говорила Камилла.

— Перестань хныкать, тебе станет дурно, а эта Лебретон опять скажет, что я во всем виновата.

— Извини, ты права. Почему бы тебе не выходить чаще из дому? Сара Мюльштейн и Франсуа Тавернье тебя постоянно приглашают. Зачем ты им отказываешь?

— С меня достаточно и того, что я каждый день вижу их здесь.

— Но они же не приходят каждый день!

— Возможно, и все-таки слишком часто.

Камилла подавленно опустила голову.

— Мне они нравятся. Франсуа так добр, так весел…

— Не могу понять, что ты находишь в этом пристроившемся тыловике…

— Леа! Ты же хорошо знаешь, что это неправда. У него ответственная работа, и с ним часто советуются в правительстве.

— Бедняжка, ты слишком наивна. Прислушиваешься к его росказням о самом себе … И Сара такая же. Я бы не удивилась, если бы она оказалась шпионкой.

— Леа, ты преувеличиваешь. Похоже, читаешь слишком много плохих романов и смотришь жестокие фильмы…

— Убиваю время как могу.

— Леа, давай не будем ссориться. Лучше порадуемся, что Лоран жив-здоров.

— Сейчас важнее твое собственное состояние. Ты думаешь, врач позволит тебе уехать?

— Решительно себе это не представляю, — вздохнула Камилла. — Как бы мне хотелось оказаться в Белых Скалах, рядом с отцом Лорана. Я так боюсь за своего ребенка!

В дверь постучали. Вошла Жозетта.

— Мадам Мюльштейн и месье Тавернье.

— Проводите их, — с порозовевшим от удовольствия лицом воскликнула Камилла.

— Опять они, — сердито буркнула Леа.

С букетом роз Сара Мюльштейн пересекла комнату, чтобы расцеловать Камиллу. Заметив на кремовом шелковом одеяле листки писем Лорана, улыбнулась.

— Вижу, что у вас известия от нашего воина. Если судить по вашему лицу, а вы выглядите лучше обычного, и по почти что веселому взгляду, новости, должно быть, хорошие.

— Да. И я испытываю такое облегчение! Как хороши ваши розы! Вы так добры ко мне. Спасибо, Сара.

— Добрый день, Леа. Что за мрачный вид! Что с вами?

— Ничего. Мне скучно, — сказала Леа, позволяя Саре себя расцеловать.

— Дайте мне полюбоваться выражением вашего лица, наклонившись к руке Камиллы, говорил Франсуа Тавернье. — Честное слово, это верно, вы выглядите почти такой же свежей, как и ваши цветы.

— Думаю, вы чуточку преувеличиваете, — смеясь, проговорила молодая женщина. — А у вас, Сара, есть известия от мужа?

Прежде чем ответить, Сара сняла свою экстравагантную шляпку из черного фетра с длинным алым пером.

Устроившись на низенькой софе у самой кровати, она машинально подобрала плиссированную юбку.

— Да, вчера их получила…

— Я искренне за вас рада…

— …они отправили его в лагерь в Польше, — продолжала Сара.

— О нет! — вскрикнула Камилла.

Державшаяся в стороне Леа подошла к Тавернье и презрительно процедила:

— Вроде бы вы обещали вывезти его из Германии?

— Не удалось.

Сара устало подтвердила:

— Франсуа сделал все возможное.

— Почему вы так в этом уверены? — яростно бросила Леа.

— Леа!

— Оставьте, Камилла. Вы же знаете, что наша красавица считает меня шпионом, негодяем, а то и чем-то похуже, — с напускным безразличием произнес Тавернье.

— Позвольте мне, Франсуа, ей ответить. Из Лиона мне позвонил отец. Именно от него мне известны подробности задержания мужа. Нацисты отыгрались на нем за то, что не осмелились арестовать всемирно известного музыканта. Если бы не усилия Франсуа, в лагере оказался бы не только мой муж… Папа приезжает в Париж завтра.

В комнате воцарилась неловкая тишина. Ее нарушила Леа:

— Простите меня, Франсуа. И вы, Сара.

— Я уже говорил вам, Леа. Вы еще так молоды. Не поняв сути, торопитесь с выводами. Вам предстоит научиться подлинной осторожности. Вот вы повсюду видите шпионов. Бойтесь же пятой колонны, — сказала Сара.

Отвернувшись, чтобы скрыть досаду, Леа посмотрела на часы.

— Совершенно забыла, что у меня свидание. До вечера, Камилла. Оставляю тебя в надежных руках.

Выйдя следом, Франсуа Тавернье нагнал ее в прихожей, где она перед высоким зеркалом поправляла шляпку.

— Эта шляпка вам не идет, она вас старит. Будь у нее другой цвет, она прекрасно подошла бы вашей тетушке Лизе…

Леа гневно обернулась.

— Вы в этом не разбираетесь. Шляпка от Лпьес, ничего элегантнее просто не найти.

— Бедненькая вы моя, не пытайтесь строить из себя парижанку. Вы куда соблазнительнее в роли дикарки из Монтийяка, особенно если краснеете, как сейчас.

— Я совсем не покраснела, а ваше мнение мне безразлично. Оставьте меня в покое.

— Нет, мне надо с вами поговорить. Пройдемте в вашу комнату.

— И не думайте.

— Прекратите ломаться. И это тоже вам не к лицу. Пойдемте.

Схватив за руку, он потянул ее к одной из дверей.

— Отпустите меня или я закричу.

— Кричите, если нравится. Вы не хотите идти? Тогда я вас отнесу.

И подкрепляя слово делом, подхватил Леа, которая вопреки своим угрозам не закричала, хотя и попробовала вырваться, молотя его кулачками.

— Кажется, здесь и находится пещера девственницы? — плечом толкая приоткрытую дверь, произнес он.

— Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите.

— Слушаюсь, дорогуша.

Небрежным жестом Тавернье швырнул ее на кровать.

Задыхавшуюся от бессильной ярости Леа будто подбросило. Она сжалась в комок, приготовившись к схватке. Но Франсуа Тавернье оказался быстрее. Крепко схватив ее запястья, сел на кровать рядом.

— Грубиян, негодяй!

— Как я уже не раз вам говорил, ваш набор ругательств из самых скудных. Мало читаете. Ну, хватит забавляться. Мне нужно с вами поговорить. Будете слушать?

— Убирайтесь к…

— Ну, вы рискуете зайти слишком далеко. Если не станете держать себя в руках, я сам вас обниму.

Леа мгновенно прекратила перепалку.

— Вы хотели со мной поговорить. О чем же? — уже серьезно спросила она.

— Речь о Камилле и о вас. Вам следует уехать. В Париже вы не в безопасности.

— Сама знаю, — ответила Леа, потирая запястья. — Но разве моя вина, что доктор считает ее нетранспортабельной?

— Я поговорю с ним. Через несколько дней немцы будут в Париже. Сам я отправляюсь на фронт…

— Вот как! Какая забавная мысль! А я-то думала, что вы не любите проигранных дел…

— Действительно, я их не терплю. Но в данном случае речь о другом…

— Уж не о чести ли? — с издевкой спросила Леа.

Увидев его взгляд, она сжалась на постели, думая, что сейчас он ее ударит. Но удара не последовало, и она подняла глаза, чувствуя, как вся зарделась при виде его оскорбленного лица. Ее охватило желание броситься ему в объятия, просить и просить о прощении. Может, она так бы и поступила, если бы в это мгновение того не сотряс взрыв хохота.

— Честь! может быть… но я не достоин этого чувства! Надо, конечно же, зваться Лораном д'Аржила, чтобы представлять, что это такое…

— Оставьте Лорана и его честь в покос. Вернемся к нашему предполагаемому отъезду.

— Вы умеете водить?

— Да, получила в Бордо права перед тем, как отправиться в Париж.

— Я попытаюсь реквизировать, арендовать, купить или украсть санитарную машину или комфортабельный автомобиль, в котором Камилла смогла бы проделать весь путь лежа. С собой вы заберете мадам Лебретон и Жозетту.

— Как? Вы отправите нас одних?

— У вас есть иное предложение? Все здоровые люди на фронте. К тому же вы в состоянии справиться сама.

Не отвечая, Леа опустила голову. Это проявление беспомощности взволновало Тавернье. Собрав пряди ее тяжелых волос, он открыл ей лицо. Полудетские еще щеки были залиты слезами. Он нежно поцеловал ее глаза, а потом его губы соскользнули к ее губам, покорно принявшим прикосновение. Присев на постель, он уложил Леа рядом, отпустив ее волосы.

— Малютка, если вам будет от этого легче, поплачьте.

При звуке этого низкого и мягкого голоса, напомнившего ей отца, Леа разразилась рыданиями и прильнула к Франсуа.

— Мне хочется домой… Так боюсь, что Камилла потеряет ребенка… Что скажет Лоран?.. Почему за мной не приедет отец?.. Неужели правда, что немцы насилуют всех женщин?

— Не тревожься, дорогая. Ты будешь дома. Я все устрою…

— Но вы же сказали, что отправитесь на…

— Я все сделаю до своего отъезда.

Франсуа был немного сердит на себя за то, что пользовался ситуацией, что его поцелуи становились все настойчивее, а ласки более дерзкими, но оправдывал себя тем, что в результате Леа постепенно успокаивалась и сама начинала отвечать на его поцелуи.

Раскаты громких голосов в прихожей прервали короткое мгновение наслаждения.

Леа с нежностью отстранила Франсуа Тавернье и, встав, привела в порядок измятое платье.

— Не стойте, словно столб, уставившись на меня, а вытрите рот, он весь в помаде, и причешитесь, — сказала Леа, показывая на лежавшие на туалетном столике щетки.

Он с улыбкой ей подчинился.

— Похоже, перепалка идет между доктором и мадам Лебретон.

В дверь постучали.

— Мадемуазель Леа, это Жозетта. Врач хотел бы поговорить с вами.

— Хорошо. Передайте, я сейчас буду. Что он хочет мне сказать? — повернулась она к Франсуа.

Тот только развел руками.

— Должен вас покинуть. Мне надо подготовить завтрашнее совещание с участием Черчилля и трех его ближайших советников.

— Что вы ждете от этой встречи?

— Ничего существенного. Рейно желал бы добиться от английских военно-воздушных сил новых самолетов. Их он не получит. Не добьется он и того, чтобы блокированные в Дюнкерке французские войска были вывезены одновременно с британскими.

— Зачем же тогда эта встреча?

— Чтобы не терять контакт, чтобы уточнить позицию союзников, в частности в отношении сепаратного перемирия.

— Сепаратного перемирия?

— Об этом говорят. Лучше думайте о чем-нибудь ином. Хорошенькой женщине нет смысла ломать голову над такими проблемами. Они — дело сугубо мужское, — привлекая ее к себе, сказал он.

Она не сопротивлялась, глядя на него так, как прежде никогда не смотрела.

— Малышка, мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.

Он не поцеловал ее на прощание, и Леа выглядела разочарованной. Ее гримаска заставила его улыбнуться.

— На сегодня хватит. Сейчас же займусь поисками машины. Через пару дней дам вам знать. Послушайте, чего хочет доктор Дюбуа.

Не ответив, Леа вышла из комнаты.

— А вы не слишком торопились! Вы считаете, мадемуазель Дельмас, что у меня нет других дел, кроме как вас дожидаться? — воскликнул доктор при виде входившей в гостиную Леа.

— Извините, доктор. Я предполагала, что вы у мадам д’Аржила.

— Мадам д’Аржила чувствует себя превосходно. Речь не о ней…

Леа радостно вскрикнула:

— Значит, мы можем ехать!

— Это было бы возможно, не откажись мадам Лебретон от своих обязанностей под ерундовым предлогом.

— Ерундовые предлоги! — возмутилась сиделка, присутствия которой Леа не заметила. — Я узнаю, что мой тяжелораненый зять находится в Бретани, а моя дочь с двумя детьми хочет, во что бы то ни стало к нему ехать. И это вы называете ерундой?

— Ваша дочь достаточно взрослая, чтобы путешествовать без матери, — сердито произнес врач.

— С детишками трех и пяти лет? Сразу видно, доктор, что у вас никогда не было детей.

— По нынешним временам я только рад этому.

— Мадам Лебретон, вы же не можете бросить Камиллу одну, я же не способна за ней ухаживать, делать уколы.

— Мне очень жаль, но мне надо думать о собственной семье. Поместите ее в больницу.

— Вам прекрасно известно, мадам Лебретон, что сейчас в больницах нет мест, а некоторые из них вообще эвакуированы, — сказал доктор.

— Ничего не могу поделать, — сухо ответила сиделка. — Сегодня вечером я поездом еду в Ренн. Мадемуазель Дельмас, пора делать укол мадам д'Аржила. Если угодно, я покажу вам, как это делается. Ничего сложного.

Когда в сопровождении доктора Дюбуа обе женщины вошли в комнату Камиллы, Сара Мюльштейн еще была там.

Врач постарался взять веселый тон:

— Мадам Лебретон по семейным причинам вынуждена нас покинуть. Она сейчас покажет мадемуазель Дельмас, как сделать укол.

Побледнев, Камилла слабо улыбнулась.

— Надеюсь, мадам, — сказала она, — что причины не слишком серьезны. Благодарю вас за заботу. Бедная моя Леа, я доставляю тебе все новые хлопоты.

— Повернитесь, — пробрюзжала сиделка, подготовившая шприц.

Сара и врач отошли, а мадам Лебретон объясняла Леа:

— Посмотрите, это совсем не трудно. Быстро вводите иглу… медленно нажимаете…

13

Париж пустел.

Бомбардировка в понедельник, 3 июня, аэродромов Орли, Бурже и Виллакубле, заводов Ситроена и жилых домов в XV и XVI округах унесла около трехсот жизней. С раннего утра первые автомашины стали покидать город в южном направлении. Однако основная масса парижан ринулась к Лионскому и Аустерлицкому вокзалам, смешиваясь с потоком беженцев с севера и востока.

На площади Ссн-Сюльпис, которую Леа пересекала по пути в мэрию за карточками для трех обитательниц дома на бульваре Распай, царили оцепенение и тишина, в общем-то, типичные для августа. Без наклеенного внутри на карточку желтенького листочка талонов не выдавали сахара. Уже становились редкостью молоко, кофе и сливочное масло; нельзя было не задуматься над тем, что же люди вскоре будут есть на завтрак.

После двух часов ожидания Леа вышла из мэрии в сквернейшем настроении. Устав от долгого стояния в воняющих жавелевой водой, старой бумагой и потом коридорах, она присела на скамейку лицом к фонтану и плотнее запахнулась в плащ, который позаимствовала у Камиллы. Было совсем не жарко, угрожающие дождем облака проносились по небу, откуда каждое мгновение могла низринуться смерть. С раздражением вспоминала она о спокойствии Камиллы, когда завыли сирены, послышалось гудение самолетов, а потом и взрывы бомб. Леа настаивала на том, чтобы они спустились в подвал здания, превращенный в бомбоубежище. Но упрямица ничего не хотела слышать, заявляя, что предпочитает опасности быть заживо погребенной возможность видеть, как приходит смерть. Леа осталась с ней, зарыв голову в шелковые подушки, с гневом в душе; страх сводил судорогой живот.

А Франсуа Тавернье все не подавал признаков жизни! Невозможно, чтобы он отправился на фронт, не повидавшись с ней снова и, тем более, не сдержав обещания найти для них средство покинуть Париж. Уже наступило 6 июня.

— Вот эти нахмуренные брови явно не предвещают ничего хорошего, — сказал присевший рядом мужчина.

Леа уже хотела его осадить, как узнала Рафаэля Маля.

— Кого я вижу! Здравствуйте, так вы не уехали?

— Куда?

— Ну, хотя бы ко всем чертям!

— Знаете, дорогая, туда мы все сейчас направляемся. И не могу сказать, что это мне не нравится. Я всегда любил светловолосых чертей, особенно в мундирах. А вы нет? Хоть какая-то перемена после всех этих пузатых и розовеньких французов, после чужаков с кривыми носами.

— Замолчите, вы говорите гнусности.

— Что же здесь гнусного? Разве не из-за них, не из-за Блюма с его шайкой мы проиграли войну? Я их всех знаю, так что не спорьте. Я сам наполовину еврей.

— У меня есть приятельница-еврейка. Ее муж был арестован единственно потому, что он еврей.

— Ну и что? Вам это не кажется достаточным основанием?

— Чудовищно! — Леа вскочила.

— Ну, хорошо, хорошо. Успокойтесь. Я только пошутил, — сказал он, в свою очередь вставая и беря ее под руку.

Jlca нетерпеливо высвободилась.

— Извините, мне пора возвращаться.

— Подождите, у меня тоже есть приятельница, она поручила мне продать ее меха — великолепного серебристого песца. Я уступлю его вам за хорошую цену. Вы совершите превосходную сделку.

— Не знала, что вы занимаетесь мехами.

— В данном случае речь идет об услуге приятельнице, которой нужны деньги, чтобы уехать из Парижа. Что вы хотите! Она еврейка, и нацисты внушают ей страх. Мне скорее внушает страх скука. Если песцы вас не интересуют, у меня еще есть ковры, восхитительные старые коврики редкой красоты.

— Так вы еще и торговец коврами! А я-то думала, что вы писатель.

Лицо Рафаэля Маля с широким лысеющим лбом мгновенно утратило свое добродушно-насмешливое выражение. Усталая и горькая улыбка придала его бесхарактерной физиономии мрачноватое обаяние, которое подчеркивал пронзительный и умный взгляд.

— Да, я писатель. Писатель, прежде всего. Вы всего лишь женщина. Так что же можете вы понять в жизни писателя, в его повседневных метаниях между желанием жить и желанием писать? Они несовместимы. Я похож на Оскара Уайльда, мне хочется, чтобы талант пронизывал и мое творчество, и мое существование. А это невозможно. Я бешусь, но приходится выбирать: жить или писать. В себе, я знаю, я ношу великую книгу, но стремление участвовать в событиях нашего мира, в его страстях так меня влечет, что страдает работа. Как писали братья Гонкуры в своем «Дневнике», нужны «упорядоченные, тихие, спокойные дни, обывательское состояние всего бытия, сосредоточенность «ночного колпака», чтобы произвести на свет нечто великое, мятущееся, драматичное. Люди, которые слишком растрачивают себя в страстях или в суматохе нервного существования, ничего не сотворят и опустошат жизнь жизнью». Опустошение моей жизни жизнью — вот что со мной происходит. Вас, женщин, оберегает нехватка воображения, рождение ребенка — ваш единственный акт творения. Конечно, и среди вас попадаются величественные уроды, вроде мадам де Ноайль или Колетт, — ах, какой замечательный мастер слова эта женщина! — но редко. Истинный ум — начало по своей сути мужское.

— Ум? Мужское начало? Как вы осмеливаетесь это говорить в то время, как страна во власти лиц, по вашему утверждению, обладающих истинным умом, рушится самым плачевным образом!

— Мы побеждены высшим умом и силой, перед которой можем лишь склонить головы.

— Склонить головы перед этими дикарями?

— Мой котеночек, ваша головка хорошо работает, но она пуста. Вы лишь повторяете слова своего консьержа. Эта война, которую вы считаете варварской, станет для Франции благом. Еще в 1857 году Гонкуры — опять они! — писали: «Каждые четыре или пять столетий необходимо варварство, чтобы вдохнуть в мир новую жизнь. Иначе мир погиб бы от цивилизованности. Некогда в Европе, когда население какого-нибудь гостеприимного уголка в достаточной степени утрачивало жизненную силу, с севера ему на голову сваливались парни в шесть футов ростом и переиначивали породу». Немцы и станут теми парнями, которые в нашу обессилевшую расу вольют новую кровь возрождения. Поверьте мне, малышка, мошеннику и гомосексуалисту, внимательно наблюдавшему в литературных целях и иной раз в собственных интересах за тем думающим животным, которого называют человеком. Человеком, которого однажды Бог отринул с глаз долой. А тот, несчастная скотина, все никак не утешится. Вы помните прекрасную строфу Ламартина: «Человек — это павший ангел, вспоминающий о небесах»?

— У меня впечатление, что я слушаю дядю Адриана. Он у меня доминиканец, — насмешливо заметила Леа.

— Он сделал правильный выбор. «Человеку вроде него подойдет только ряса». Когда-то и я хотел стать отшельником. Я, еврей, принял христианство. Мое желание поддерживали друзья, ревностные католики. Но накануне пострига я бежал из семинарии и провел три дня в юношеском борделе. Ах, как там было божественно! После кислой вони семинарских подмышек, после изъеденных прыщами щек моих товарищей по комнате, неотвязная похотливость которых портила простыни и кальсоны, после утренних пробуждений, омрачаемых отвердевшей плотью под сутаной, какое это было счастье — ласкать, целовать нежные надушенные тела мальчиков-шлюх. Что вы, наверняка еще девственница, не ведающая даже пресных лесбийских объятий, в состоянии понять?

— Действительно, я этого не понимаю. Вы мне противны.

— Верно, я и есть отвратительный срамник, — со смехом воскликнул он. — Эй, мадама, не хочешь ковра? Или мех? Для тебя дам лучше цену. Ты мне нравишься.

Он состроил столь лукавую и одновременно мерзкую рожу, что Леа рассмеялась.

— Вы сошли с ума, мой бедненький Рафаэль. Сама не знаю, почему еще вас терплю.

— Потому что я вас забавляю, дорогуша, и мои вольные речи выводят вас из первозданного оцепенения. Надо расти, милашка, мы живем в эпоху, которая принадлежит отнюдь не детям.

Какое-то время они шли молча. На углу улиц Гренель и Сен-Пер Маль остановился.

— Не хотите заглянуть ко мне на чашку чая? Друг оставил мне восхитительную квартиру на Риволи. Вид на Тюильри очарователен.

— Благодарю вас, но сейчас это невозможно. Приятельница, у которой я живу, больна. Вероятно, она волнуется. Вот уже три часа, как меня нет дома.

— Значит, завтра? Обещайте, что придете. Мне хотелось бы подарить вам несколько дорогих для меня книг. Если люди хотят стать друзьями, так важно любить одни и те же книги.

Леа взглянула на него с симпатией, ей самой непонятной, которую не могла подавить.

— Обещаю. Если смогу, приду.

На конверте с грифом издательства «Н.Р.Ф.» он нацарапал адрес и номер телефона.

— Буду ждать вас после четырех. Позвоните, если не сможете зайти. Рассчитываю на вас, до завтра.

— До завтра, — ответила она, засовывая конверт в карман. И побежала по безлюдной улице Гренель к бульвару Распай.

Леа не успела даже вставить ключ в замочную скважину, как дверь торопливо открыла одетая в темно-синий костюм Камилла; костюм подчеркивал бледность ее исхудавшего лица и округлость живота.

— Наконец-то ты! — опираясь на стену, чтобы не упасть, сказала она.

— Ты совсем спятила? Почему ты встала?

— Шла искать тебя, — прошептала та, в обмороке соскальзывая по стене.

— Жозетта, Жозетта! Сюда! Скорее!

В дверном проеме своей комнаты появилась молоденькая горничная. Она вскрикнула, увидев лежавшую на полу без сознания Камиллу.

— Не стойте, как вкопанная. Лучше помогите мне.

Простоволосая, раскрасневшаяся Жозетта вместе с Леа, перенесла больную в ее комнату и уложила в постель.

— Разденьте ее, я сделаю укол.

Когда Леа вернулась со шприцем в руке, Жозетта укрывала Камиллу, на которой оставила лишь тончайшую комбинацию из розового шелка.

— Почему вы дали ей встать?

Стоявшая на коленях Жозетта рыдала у подножия кровати.

— Мадемуазель, я не виновата. Я готовила чай на кухне. Хозяйку оставила у радиоприемника, она была совершенно спокойна. И вдруг, — я чуть было чайник не уронила, — вижу ее у себя за спиной, босую, с обезумевшими глазами и без конца повторяющую; «Надо найти Леа, надо найти Леа…» Я попыталась отвести ее назад в постель, но она меня оттолкнула, сказав: «Укладывайтесь, идут немцы». Вот тогда-то я и перепугалась. Подумала, что она по радио слышала сообщение. Побежала собирать вещи, а хозяйка тем временем одевалась. Тут вы и появились… Скажите, мадемуазель, это правда, что идут боши?

— Ничего не знаю. Вызовите доктора Дюбуа. Пусть срочно приезжает.

— Хорошо, мадемуазель.

Нагнувшись над Камиллой, Леа попробовала дать той нюхательные соли. «А что если немцы действительно приближаются?» — подумала она, охваченная внезапным страхом.

— Мадемуазель, доктора нет, и никто не знает, когда он будет.

— Леа…

Камилла медленно приоткрыла глаза.

— Леа… ты здесь? я так испугалась, что ты уехала… По радио… говорят, что правительство скоро покинет Париж… — ухватившись за руку девушки, выговорила она.

— Ладно, успокойся. Я только что вернулась, на улицах немцев нет. Все спокойно, ты напрасно дергаешься. Лоран был бы недоволен, если бы знал, как глупо ты себя ведешь. Отдохни, постарайся заснуть. Скоро придет доктор Дюбуа, — солгала она.

— Прости меня. Без тебя мне становится так страшно!

Уже наступила ночь, когда Камилла заснула. А доктора все не было.

Леа проголодалась и отправилась на кухню в надежде перекусить. Пусто. За исключением нескольких окаменевших булочек ничего. В ярости начала она искать Жозетту, чтобы выругать за отсутствие еды. Она застала ее в темной комнате, совершенно одетую, готовую к отъезду, с чемоданом в руке.

— Чем вы заняты в этом мраке и почему в пальто и шляпке?

— Мадемуазель, я хочу уехать. Хочу вернуться в Нормандию к родителям.

Леа в ужасе на нее посмотрела.

— Вы хотите бросить меня одну с больной?

— Мне страшно, мадемуазель. Мне так страшно… я хочу домой.

— Прекратите хныкать. Немцы уже у вас. Если их нет сегодня, будут завтра. Вам лучше пойти и лечь.

— Ма..

— Замолчите. А завтра купите еды. Спокойной ночи.

Оставив несчастную девушку растерянной и плачущей, Леа вышла.

На следующий день, около шести утра, Леа разбудил звонок в дверь. Она подумала, что пришел доктор Дюбуа. Подобрав полы кимоно, она поднялась с дивана в комнате Камиллы, где провела ночь. Зевая, открыла дверь.

Перед ней стоял мужчина с грязным и заросшим многодневной щетиной лицом, в замызганном мундире.

— Лоран…

— Нет, это не Лоран, а всего лишь я. Похоже, моя дорогая, вы еще не совсем проснулись. Могу я войти?

Леа подвинулась, пропуская Франсуа Тавернье.

— Ну не пугайтесь. Уж не приняли ли вы меня за привидение?

— Почти что. Где вы пропадали все это время? Я звонила вам множество раз, но без толку.

— Вы можете судить по моей одежде, что я не из «Максима».

— Перестаньте шутить. Вы должны были мне позвонить, и я ждала.

— Как мило! Подойдите, дайте же мне вас обнять и вознаградить за такую верность!

— Отодвиньтесь, вы так грязны, что просто страшно.

— Что вы хотите, моя птичка! Война грязна. Но солдат никогда не теряет права на поцелуй красавицы.

Франсуа Тавернье привлек Леа к себе и расцеловал, несмотря на сопротивление. Почувствовав, однако, что ее упрямства не преодолеть, он отпустил ее.

— Расскажите, как чувствует себя мадам д'Аржила. Как у нее дела?

— Плохо.

— А что говорит врач?

— Жду его со вчерашнего дня. Вы нашли подходящую машину?

— Да. Все эти дни я не только воевал. Мне удалось раскопать «вивастеллу». В превосходном состоянии. Вы сумеете ее вести?

— Придется.

— За машиной я послал доверенного человека. Он доставит ее через пару дней.

— Через пару дней!

— Машина в Марселе.

— Мне следовало бы послушаться папы, уехать поездом.

— Я подумывал об этом. Но было бы невозможно перевезти не встающую на ноги Камиллу.

Снова звякнул входной звонок.

— Ох, доктор! — открывая дверь, воскликнула Леа.

Доктор Дюбуа выглядел немногим лучше, чем Франсуа Тавернье. И потрепанный костюм, и скверно выбритый подбородок, и покрасневшие веки свидетельствовали о его усталости и недосыпании.

— Раньше прийти не мог. Будьте так любезны, сварите чашечку кофе.

— Я бы тоже охотно выпил, — сказал Франсуа Тавернье.

— Посмотрю, есть ли кофе. Жозетта так напугана, что не решается выходить за покупками.

И действительно, на кухне не оказалось ни кофе, ни молока, ни хлеба.

— Сейчас все устрою, — сказал Тавернье, прошедший на кухню вслед за Леа. — Неподалеку от вас я знаю бистро, где не раз бывал. Хозяин меня выручит.

Пока закипает кофейник, я вернусь. А тем временем, пожалуйста, налейте мне ванну. К себе заскочить я не успею.

Он вернулся, неся большой бумажный пакет со свежемолотым кофе, бутылкой молока, коробкой шоколада, килограммом сахара и — о, чудо из чудес! — с двадцатью еще горячими рогаликами.

Франсуа Тавернье сам отнес поднос Камилле, которая, чтобы доставить ему удовольствие, попыталась проглотить один рогалик. Он же съел пять штук. Столько же Леа и три — врач. Насытившись, они долго сидели молча, пока Леа не обратилась к Франсуа:

— Если хотите принять горячую ванну, поспешите, пока вода не остыла.

— У меня уже не осталось времени. Я обязан представить доклад генералу Вейгану и встретиться с маршалом Петсном.

— В таком виде? — не удержался доктор.

— Почему бы и нет? Так выглядят сегодня все, кто гибнет из-за некомпетентности штаба, все солдаты разгромленных частей, мечущихся в поисках командования. А их лишь пытаются подальше оттянуть от Парижа.

— А потом, что вы предпримете потом? — спросила Камилла.

— Потом, мадам, отправлюсь умирать за Францию, — произнес он с театральным пафосом.

— Франсуа, не надо этим шутить. Мне будет так больно, если с вами что-то случится.

— Дорогая мадам д’Аржила, спасибо за эти слова. Обещаю постараться и остаться в живых. Доктор, — повернулся он к врачу, — как вы думаете, сможем ли мы перевезти нашу приятельницу?

— Мне это представляется безумно опасным и для ее сердца, и для ребенка. Тем не менее, если бомбардировки возобновятся, то… милостью Божьей. Я выпишу ей более сильнодействующие лекарства. Постараюсь снова зайти завтра.

— Мадам, мадемуазель… Немцы занимают Дьепп, Компьен и Руан. Даже Форж-лез-О, где живет моя крестная, — выкрикнула ворвавшаяся в комнату с куском рогалика в руке Жозетта.

Взяв под руку, Франсуа Тавернье вывел ее из комнаты даже быстрее, чем она туда влетела.

— Дурочка, вы хотите убить свою хозяйку?

— Ох, нет, месье, — зарыдала бедная девушка. — Но я думаю о моем отце, о матери, о моих младших братьях…

— Знаю, моя малышка. Через два дня вы сможете выбраться из Парижа вместе с мадам д'Аржила и мадемуазель Дельмас. Вы отправитесь в Жиронду, в поместье. И там будете в безопасности, — мягче добавил он, поглаживая ее волосы.

— Да, месье. Но когда же я снова увижу свою семью?

— Этого я не знаю. Может, и скоро. Жозетта, обещайте приглядывать за мадам д'Аржила.

— Хорошо, месье.

— Спасибо, Жозетта. Ты добрая девушка. У вас есть два дня, чтобы купить продукты на дорогу. Возьмите-ка, заодно купите хорошенькое платье.

— Ох, благодарю, месье, — почти успокоившись, сказала Жозетта, пряча деньги.

Леа и врач вышли из комнаты Камиллы.

— Если намерены встретиться с маршалом Петеном и правительством, поторопитесь. По радио только что объявили о предстоящем переезде правительства в Турень, — сказал доктор Дюбуа подавленно, протирая запотевшие очки. — До завтра.

Лестничная дверь захлопнулась за сразу вдруг сгорбившейся фигурой.

— Зачем позволять Камилле слушать последние известия? — спросил Франсуа Тавернье.

— Я ничего не могу поделать, — вздохнула Леа, зябко кутаясь в кимоно.

— Будьте мужественны. Самое трудное еще впереди. Обнимите меня.

Порывистым движением обхватив за шею наклонившегося к ней мужчину, Леа прижалась к нему.

Их губы сомкнулись с силой, причинившей им боль. Бежавшие из глаз Леа слезы придали их поцелую вкус капель морской воды. Выпустив ее затылок из сцепленных рук, но, не отпуская ее совсем, он чуть отстранился. Как прекрасна она была!

— Вы хоть немного любите меня? — не сдержался он.

Она отрицательно покачала головой.

Судорога боли пробежала по небритому лицу Франсуа. Впрочем, какая важность, в конце-то концов? Хватит и поцелуев. Снова привлек он ее к себе. На мгновение его ладони проскользнули под кимоно.

Когда он оторвался от нее, слезы у Леа уже высохли.

— Должен вас покинуть, мой друг, — с улыбкой сказал он. — Спасибо за столь любезный прием. До скорого. Хорошенько позаботьтесь о себе и Камилле. До свидания.

Леа молча смотрела, как он уходит. Указательным пальцем она машинально обводила контур своих влажных губ.

И у Леа, и у Жозетты совершенно выпало из головы, что день был воскресным. Большинство продуктовых магазинов оказалось закрыто. Им пришлось дойти до Сен-Жерменского рынка, где после стояния в длинных очередях они купили дюжину яиц, курицу, кролика, колбасу, сыр, два килограмма яблок и, поторговавшись, огромный окорок.

Уставшие, но гордые своими приобретениями, с пустым кошельком (цены уже взлетели!), они прошли по улице Дюфур, держа за ручки тяжело нагруженную сумку.

Стояла великолепная погода, но на улицах было пустынно: какие-то бедно одетые старушки с сетками для продуктов, босяки, привратники, по привычке подметающие перед подъездами, двое едущих на скрипящих велосипедах полицейских, наконец, столь перегруженная матрасом, зеркальным шкафом и целой стайкой оживленных детишек машина, что невозможно было представить, как же она все-таки едет. Реннская улица напоминала свинцовую реку с пустынными берегами. Внезапно с Сен-Жерменского бульвара выехала колонна грузовиков. Под плохо закрепленным брезентом Леа заметила груды торопливо перевязанных папок.

Накрыв мебель чехлами, Леа занялась чемоданами. Укладывая плащ Камиллы, она обнаружила в одном из карманов клочок бумаги, на котором Рафаэль Маль записал свой номер телефона и адрес. С раздражением вспомнила она о своем обещании зайти, в крайнем случае, позвонить.

Из-за деревьев бульвара в комнату через окно заглядывало солнце. Оно будто приглашало пройтись. Все выглядело таким спокойным, таким летним, слышно было лишь чириканье воробьев и воркование голубей.

Леа вдруг захлопнула крышку чемодана и, захватив легкую пелерину из черной шерсти, накинула ее на короткое черное платье из шелка в красный горошек. Перед венецианским зеркалом в прихожей поправила шляпку из черной соломки. Тихонечко приоткрыла дверь к Камилле. К счастью, та спала. На кухне Жозетта собирала корзинку с едой на дорогу.

— Мне надо побывать у знакомых. Это ненадолго.

— Мадемуазель, неосторожно выходить одной.

Леа предпочла не ответить.

За исключением отдельных легковушек и грузовиков, перегруженных всевозможным барахлом, Париж был пустынен. Перейдя Сену по Королевскому мосту, она заметила в стороне Большого Дворца поднимавшиеся к небу тяжелые черные клубы дыма. Заинтригованная, она, тем не менее, ускорив шаг, продолжала путь. Сад Тюильри был так же пустынен, как и парижские улицы.

На фоне потемневшего неба выделялся совершенный, сверкающе-белый в солнечных лучах крест, образуемый Обелиском и верхней частью Триумфальной арки на площади Этуаль. С трепещущим сердцем замерла она, снова увидев в грозовом освещении часовню в Верделе. Она даже пошатнулась, с такой силой охватило ее желание оказаться там, у подножия того креста, где молилась ребенком и плакала в юности.

Она прошептала:

— Боже мой!

В ней рождалась молитва к Богу ее детства. Но постепенно она переросла в состояние благоговения перед этой красотой. С сожалением оторвалась Леа от открывавшейся картины. Никого не встретив по дороге, она подошла к дому на улице Риволи, где жил Рафаэль Маль.

Одетый в марокканский халат из белой шерсти, он сам открыл ей дверь, удивленно на нее уставившись.

— Вы уже забыли, что заставили меня дать вам обещание зайти сегодня? — спросила она.

— Где моя голова? Извините меня, мой друг, но вы застали меня за приготовлениями к отъезду.

— Вы уезжаете?

— Завтра или послезавтра. Из-за продвижения немецких войск я теряю работу. Со дня на день, точнее сказать, с часу на час, шеф Всемирного радио ждет приказа об эвакуации из Парижа.

— И куда же?

— В Тур, конечно, куда перебралось и правительство. Если хотите, заберу вас с собой.

— Не говорите глупостей. Я и сама уезжаю через два дня.

— Где-то мы окажемся через пару дней? Присядьте, пожалуйста. Не обращайте внимания на беспорядок. Не хотите чаю?

— Предпочла бы что-нибудь прохладное.

— Не думаю, чтобы у меня что-то такое было, разве что вы пьете виски? Хозяин квартиры оставил мне два ящика. Один я уже выпил.

— Хорошо. Я еще никогда его не пила.

— Чувствуйте себя, как дома.

Леа огляделась. Гостиная, где она находилась, была заставлена всевозможными китайскими безделушками, среди которых одни вещи отличались редкостной красотой, как, например, длинный лакированный сундучок цвета «скарабея», а другие, вроде пестро раскрашенных фигурок, поражали редкой безвкусицей. Она подошла к открытому балкону, выходившему на Тюильри. Рафаэль с двумя стаканами янтарного напитка присоединился к ней.

— Пью за вашу красоту.

Леа, улыбнувшись, кивнула и подняла стакан. Выпив, сделала гримасу.

— Вам не понравилось?

— Странный вкус.

— Попробуйте еще. Вы увидите, к нему быстро привыкаешь.

Опираясь на балюстраду балкона, она неторопливо допила стакан. Тошнотворный запах черного дыма заставил ее сморщить нос.

— Что это? — спросила она.

— Горит с раннего утра где-то в районе Булонского леса. Давайте выпьем еще.

Они устроились на низком, заваленном подушками диване. Рафаэль спросил:

— В вашем чемодане еще осталось место?

— Смотря для чего.

— Вчера я обещал вам одолжить несколько книг, принадлежащих, на мой взгляд, лучшим творениям мировой литературы.

Взяв три лежавших на диване томика, он на мгновение заколебался, протягивая их Леа.

— Нет, я не одалживаю их вам, а дарю. Может быть, мы видимся с вами в последний раз. Сохраните их в память обо мне. Вот «Сумерки богов» Элемира Буржа. За этот роман я отдал бы всего Флобера. «Жизнеописание. Ранее»… Пожалуй, вы еще слишком молоды для этой вещи. Это творение человека зрелых лет, и оно должно бы сопровождать личность уже устоявшуюся. Ну, не беда! Вы прочтете ее позднее, в свое время. «Любимая» великой Колетт. У героини, личности замечательной, то же имя, что и у вас. В этом романе — все величие и вся слабость женщины. Хорошо бы вам походить на нее. А поэзию вы любите?

— Да, немного.

— Немного — это недостаточно. Почитайте Нерваля. Его отчаяние — самое проникновенное.

Как не похож был Рафаэль Маль в эти минуты на легкомысленного гуляку, при случае приторговывавшего коврами и мехами, на хроникера «Марианны» или парижского гомосексуалиста! И Леа поняла, что, даря ей книги, он вручал ей какую-то частицу самого себя.

— Спасибо, — поцеловав его в щеку, просто сказала она.

Чтобы скрыть волнение, он встал.

— Птичка моя, если бы мне довелось любить женщину, как бы я хотел, чтобы она походила на вас! — с поклоном произнес он.

Леа взглянула на часы.

— Мне пора: уже седьмой час.

— Я провожу вас. По нынешним временам молодой и красивой женщине опасно одной находиться на улице.

— Но ведь город совершенно пуст.

— Это-то и опасно. Поверьте любителю темных закоулков. Скверные мальчишки всегда прячутся в местах поспокойнее. Лучше избегать встреч с ними, если специально их не ищешь. Дайте мне ваши книги, я их заверну.

Он завязал три томика в роскошную шаль красного шелка, расшитую пестрыми цветами и птицами, сняв ее с высокого лакированного черного шкафчика, инкрустированного слоновой костью.

— Держите, этот узелок чудесно гармонирует с вашим туалетом, — сказал он, протягивая ей шелковый сверток. И открыл перед ней дверь.

— Вы не переоденетесь? — удивилась Леа.

— Разве вы не говорили мне, что Париж обезлюдел? Но даже если бы по его улицам шагали толпы? Не прекрасен ли я в этой хламиде? Арабское платье мне всегда казалось верхом шика.

Вонючий дым отравлял мягкую свежесть вечернего воздуха. Рафаэль взял Леа под руку.

— Если вы не против, давайте пойдем набережными. Может, мы в последний раз совершаем такую прогулку.

Напротив Института оказались открыты две лавчонки букинистов. Владелицей одной была полная неопределенного возраста женщина, хозяином другой — старик с усталым взглядом. Они приветствовали Рафаэля как старого знакомого, не обратив никакого внимания на его вид.

— Вы и сегодня открыты? Вряд ли у вас было много покупателей?

— Увы, месье Маль, бежали даже самые смелые. А ведь как горько покидать этот прекрасный город!

— Вам бы последовать этому примеру.

— Мне, месье? Никогда! Здесь я вырос. Я родился во дворе улицы Больших августинцев, учился на набережной Сен-Мишель, потерял невинность в тени Сен-Жюльен-ле-Пувр и венчался в соборе Сен-Северин. Моя покойная жена, дочь старьевщика из Бельвиля, похоронена на кладбище Пер-Лашез, моя дочь содержит бистро на Монмартре, старший сын имеет доходный магазин напротив Нотр-Дам, а мой меньшой, когда вернется с этой треклятой войны, займет мое место. У нас умирает и душа, и тело, если нас оторвать от Парижа. Поэтому мы остаемся, не так ли, Жермена?

Полная женщина с потемневшей, как у моряков, кожей громко поддакнула:

— Ты все сказал верно.

На этом они расстались.

Косые лучи солнца окрашивали розовым гротескные фигуры Нового моста. Перегруженные автомашины проезжали мимо в сторону бульвара Сен-Мишель. Они услышали из окна, как пробило семь.

— Поспешим, я опаздываю.

Они добрались до бульвара Распай, едва обменявшись по пути несколькими словами. Как добрые друзья, обнялись они у подъезда, пожелав друг другу удачи.

На следующий день Камилла получила письмо от Лорана. Он находился в окрестностях Бове, о котором писал как об очень красивом городе с величественным собором.

— Когда отправлено письмо? — спросила Леа.

— Второго июня. А что? Боже мой! Ведь Бове был позже разрушен, — прошептала Камилла, опускаясь на пол.

Леа была так ошеломлена, что у нее и мысли не мелькнуло поспешить на помощь бедняжке.

— Леа, — взмолилась та.

Столь глубоким было потрясение, что Леа ничего не слышала. Не сразу удалось ей выйти из оцепенения и позаботиться о Камилле, как того требовало ее состояние. Когда же кризис, наконец миновал, они упали друг другу в объятия и долго плакали. В этом положении и застал их доктор Дюбуа, постаревший на десять лет со вчерашнего дня. Несмотря на усталость, он сумел найти нужные слова, чтобы смягчить горе двух женщин.

Во вторник, 11 июня, жильцы дома на бульваре Распай были готовы к отъезду. Не хватало только автомашины. Начиналась долгая ночь ожидания.

Утро среды прошло в таком напряжении, что Леа предпочла выйти под тем предлогом, что надо узнать, отправляются ли поезда с Аустерлицкого вокзала. Она бодрым шагом шла по Сен-Жерменскому бульвару, минуя группы несчастных людей, толкавших перед собой детские коляски, ручные тележки и даже тачки, заваленные их жалкими сокровищами — настенными часами, пылесосом, швейной машинкой, барометром, аквариумом с золотыми рыбками, скатанными матрасами, портретом прародителя, увеличенной свадебной фотографией, птичьей клеткой, в которой испуганно скакали тощая канарейка или парочка горлиц, куклой с фарфоровой головой, выцветшим ковром… Много было бледных детей, женщин с измученными лицами, обессилевших стариков. Откуда они шли? Из пригородов, с севера, из Бельгии?.. На бульваре Сен-Мишель часть беженцев вливалась в поток, текущий к Люксембургскому саду, тогда как остальные продолжали, как и Леа, двигаться в сторону Аустерлицкого вокзала. Плотная толпа перекрывала подступы к нему. Среди застрявших там людей распространялись самые фантастические слухи.

— Боши в Энгиене…

— Нет, в Антверпене…

— Они взорвали нефтехранилища вокруг Парижа…

— Бомбили Версаль…

— Поезда больше не отправляются…

— Ворота вокзала закрыты.

Последнее было правдой.

Из-за решетки небольшой привокзальной площади железнодорожный служащий, взобравшийся на крышу автомобиля, обращался к толпе через громкоговоритель. С трудом удалось ему установить относительную тишину.

— Из соображений безопасности мы будем держать ворота закрытыми до 17 часов…

Со всех сторон раздались выкрики протеста.

— Тихо… Дайте мне сказать… Тихо…

Крики стихли.

— …это делается для того, чтобы отправить уже находящихся на вокзале пассажиров…

— А что дальше?

— Уедут все… На Аустерлицком и Монпарнасском вокзалах вводится двести тридцать восемь дополнительных поездов… В настоящее время каждые пять минут из Парижа отправляется поезд… Вы уедете все… Потерпите…

Леа с трудом пробиралась меж людьми, опустившимися прямо на мостовую и бросившими рядом свои вещи. Приблизившись к Ботаническому саду, она увидела, что на газонах тоже полно людей. Она пересекла сад, чтобы выбраться на улицу Линнея в надежде, что там не так людно. К ней привязался какой-то мужчина, волочившийся до улицы Эколь и моловший какой-то вздор, вскоре сменившийся непристойностями. Там он от нее по непонятной причине вдруг отстал.

Проходя мимо ресторана «Дюпон-Латен» она уловила запах жареного картофеля и вдруг почувствовала, как сильно голодна. В большом зале народу было немного. С наслаждением уплетала Леа жареный картофель, запивая пивом, а потом и кофе. Наевшись, направилась к Одеону, с трудом пробираясь через двигавшуюся к бульвару Сен-Мишель толпу.

Было четыре часа пополудни.

14

Машина приехала в пять утра. Ее привел совершенно измотанный молодой человек. Положив голову на руки, он уснул за кухонным столом перед чашкой кофе. Выпить его у него уже не хватило сил.

Леа воспользовалась моментом, чтобы с помощью Жозетты спустить в машину вещи и устроить Камиллу, которая не переставала повторять, что чувствует себя превосходно. Оставив машину под охраной Жозетгы, Леа поднялась разбудить водителя. После совсем недолгого отдыха тот очнулся совершенно одурманенным. Подогретый кофе помог ему чуточку прийти в себя.

Следуя указаниям Камиллы, Леа отключила счетчики газа и электричества и повернула ключ в дверном замке, спрашивая себя, вернется ли она сюда когда-нибудь.

Перед подъездом шофер заканчивал укладывать чемоданы и большой баул на крышу автомашины.

— Забыл представиться. Меня зовут Антуан Дюран. Я довезу вас до Этампа, где должен буду присоединиться к товарищам. Благодаря месье Тавернье у нас есть пропуск, разрешающий выехать через Орлеанские ворота, и шестьдесят литров бензина.

— А зачем пропуск, чтобы там проехать? — спросила Леа.

— Не знаю, мадемуазель. Но гражданских, стремящихся выехать из Парижа, направляют в сторону Итальянских ворот.

Им потребовалось три часа, чтобы добраться до Орлеанских ворот. Оттуда военные направляли толпу к Итальянским воротам. Проверив их документы, офицер дал им проехать. До национальной дороги № 20 они ехали, сопровождаемые градом оскорблений, и, прежде чем выбраться на ведущее к Орлеану шоссе, им пришлось пройти еще одну проверку. За исключением военных машин на шоссе движения не было. После Монлери они обогнали первых пешеходов. Одни женщины шли в мягких тапочках, другие — в туфлях на высоких каблуках, таща за собой торопливо одетых детей или толкая детские коляски, откуда из-за множества узлов выглядывали ребячьи головки. Юнцы тянули перегруженные ручные тележки, на которых иной раз сидел старик или инвалид. На шоссе попадалось много сбежавших солдат без шлемов, с блуждающим взглядом. Кто-то из них с винтовкой, кто-то с чемоданом. Они всячески старались скрыться от военной проверки.

Машине становилось все труднее продвигаться вперед в ширящемся потоке, который нес велосипеды, мотоциклы, кареты, бычьи упряжки, грузовики, трехколесные роллеры, пожарные машины, автомобили столь почтенного возраста, что трудно было понять, как они еще способны двигаться, и даже катафалки. Черепашьим шагом миновали Арпажон. К ним подошел солдат-регулировщик и предупредил, что обгон запрещен. Леа показала ему пропуск, но тот лишь поднял вверх руки, словно говоря: «Ну, раз так!» На перекрестках где летчик, где моряк или пехотинец пытались самим своим присутствием придать хотя бы видимость организованности горестному исходу. Проехав по полю вдоль дороги, шофер сумел обогнать около двадцати автобусов с заключенными и их тюремщиками. Из какой тюрьмы они были? Вскоре Антуану пришлось вернуться на шоссе. Под ослепительным солнцем, от которого заливало потом лица велосипедистов и пешеходов, медленная езда возобновилась.

На обочине дороги перед своим палисадником мужчина помятой алюминиевой кружкой стучал по ведрам с водой, чтобы привлечь внимание, и кричал беженцам:

— Эй! Выкладывайте денежки! Пятьдесят сантимов стакан, два франка — бутылка!

Его жена тут же собирала деньги, подавая людям кому стакан, кому бутылку.

— Какой позор! — возмутилась Камилла.

Водитель заметил:

— Вы еще не такое увидите, пока доедете.

Наконец они добрались до Этампа. Им понадобилось шесть часов, чтобы проехать сорок шесть километров.

Жители городка присоединялись к беженцам. Оставалась открытой лишь одна гостиница, где продавали кофе, хлеб, сыр. Люди вырывали еду из рук. Потребовалось больше двух часов, чтобы пересечь городок. Молодой человек был измучен до последнего предела и вел машину, как автомат, голова все чаще падала ему на грудь. Внезапно он сообразил, что уже выехал из Этампа, и, окончательно проснувшись, остановил машину.

— Дальше ехать с вами не могу. Советую пробираться проселочными дорогами.

Жозетта воскликнула:

— Вы же не бросите нас!

— У меня приказ, дальше ехать не могу.

В это мгновение, заглушая шум двигателей, детский плач, шаги тысяч людей, послышался пугающий гул.

— Быстрее выходите, — крикнул, выскакивая из машины, Антуан. — Ложитесь в кювет.

С помощью Леа Камилла вышла из автомобиля, в тщетной попытке самозащиты прижимая руки к животу. Заторопившись, она по пыльной траве скатилась в канаву рядом с трясущейся всем телом Жозеттой и четой прижавшихся друг к другу стариков.

Самолеты пролетали так низко, что можно было отчетливо разглядеть пилотов. Потом взмывали к безоблачному небосводу. Страх уже начал было отпускать людей, стали приподниматься головы, как вдруг, стремительно развернувшись, немецкие летчики обстреляли прижавшуюся к земле длинную неподвижную колонну беженцев.

Пыль, поднятая стучавшими по дороге пулями, обдала Леа. Самолеты возвращались во второй, в третий раз. Когда же прекратился их смертоносный рев, воцарилась долгая тишина и не сразу раздались первые стоны, первые возгласы, первые вопли. Черный тошнотворный дым, в котором смешались запахи человеческих тел, горящей резины и бензина, окутывал место обстрела. Первой поднялась ошеломленная, залитая кровью Жозетта. Медленно встала непострадавшая Камилла. Лежавшая рядом чета не шевелилась. Камилла тряхнула за плечо старика. Тот откатился, и оказалось, что одной пулей убило и жену, и его. Камилла с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Склонившись над телами, подавляя ужас, она закрыла им глаза.

Антуана не задело. Когда Леа встала на ноги, перед ней все поплыло, все завертелось. Не поддержи ее Камилла, она бы упала.

— Дорогая ты моя, тебя же ранило!

Поднеся ладонь ко лбу, и взглянув на нее, Леа увидела, что та вся в крови. Это произвело на нее странное впечатление, хотя не очень взволновало.

— Позвольте взглянуть; — произнес мужчина лет шестидесяти с пышной седой шевелюрой. — Я врач.

Из своей сумки он достал бинты и вату.

— Задета только бровь. Это не опасно. Я перевяжу потуже, остановлю кровотечение.

Слегка оглушенная Леа не сопротивлялась.

Она сидела на обочине и холодным взглядом наблюдала за тем, что происходило вокруг. Многие машины горели, но их автомобиль, к счастью, не пострадал. Там и здесь лежали безжизненные тела. Взывая о помощи, стонали раненые. Потребовался бы не один час, чтобы их всех вывезти. Никто не прикасался к еде. Было восемь вечера, когда Леа села за руль. Их водитель исчез. По настоянию Камиллы Леа согласилась подсадить в машину пожилую женщину, потерявшую своих близких.

Зрелище смерти и разрушений сопровождало их многие километры. С наступлением ночи усталая Леа съехала с национальной дорога № 20 в надежде найти открытое кафе или ресторан. Ничего. Все было заперто. Выехав за селение, где беженцы спали в воротах домов, в церкви, в школе, на площади и даже на кладбище, Леа остановила машину на краю поля. Четыре женщины вышли. Ночь была мягкой, небо усеяно звездами, воздух благоухал сеном. Жозетта достала корзинку, и проголодавшиеся женщины накинулись на еду.

Проснувшись с рассветом, они обнаружили, что одно колесо спустило. Не сумев его снять, Леа отправилась на поиски механика. Гараж, как и все другие заведения селения, был закрыт. На площади перед церковью монахини раздавали детям горячее молоко. Леа спросила у них, где можно получить помощь.

— Бедная малышка, никого здесь не осталось. Все здоровые мужчины на войне или бежали. Мэр, нотариус, врач, пожарные, учитель, булочники — все они укатили. Остался один кюре, а он очень стар. Сам Бог, моя девочка, покинул нас.

— Сестра Жанна, не лучше ли вам замолчать? Как осмеливаетесь вы усомниться в доброте Господней? — воскликнула одна из монахинь с узким измученным лицом.

— Матушка, простите меня. Но после нашего отъезда я видела столько горя, что все больше и больше сомневаюсь в этой доброте.

— Сестра Жанна, вы богохульствуете от усталости. Пойдите отдохнуть.

И повернувшись к Леа, сказала:

— Пойдемте, дитя. Я сменю вам повязку.

Опытными руками сняла она грязные бинты, очистила идущую вдоль брови рану. С помощью лейкопластыря укрепила на ней вату.

— Не слишком скверно. Следовало бы зашить в двух-трех местах.

— Я не буду изуродована?

— Успокойтесь, — молодо рассмеявшись, произнесла монахиня, — рана не помешает вам найти мужа.

Леа поблагодарила и пошла к автомобилю. Трижды просила она мужчин, несших тяжелые грузы, помочь ей. Даже не отвечая, те проходили мимо, отталкивая ее с дороги. Выйдя из селения, она обескураженно присела на придорожный столбик.

— Леа!

Она слишком устала, чтобы удивиться тому, что к ней кто-то обращается во вчера еще незнакомом ей месте. Подняв голову, она увидела грязного, покрытого пылью солдата с заросшим щетиной лицом, с непокрытой головой… Каска, привязанная к вещевому мешку, перекинутые через каждое плечо мешки, винтовка в руке… Он глядел на нее.

Леа приподнялась. Кто же был этот человек? Откуда знал ее имя? Однако этот взгляд… эти такие синие глаза…

— Матиас…

Вскрикнув, бросилась она к нему. Из рук мужчины выпала винтовка, и он обнял подругу.

— Матиас… Матиас…

— Ты… ведь это ты… — бормотал молодой человек, осыпая ее поцелуями.

— Какое счастье, что мы встретились! Что ты здесь делаешь?

Прежде чем ответить, он подобрал винтовку.

— Разыскиваю свой полк. Мне сказали, что он под Орлеаном. А ты, что делаешь ты на этой дороге? Я был уверен, что ты в Монтийяке, в безопасности.

— Я с Камиллой д'Аржила. Она на сносях, больна. Раньше уехать мы не могли. Просто удача, что мы тебя встретили: у нас поломка.

С каким облегчением встретили их появление Камилла, Жозетта и пожилая женщина!

— Леа, я так боялась, что с тобой что-то случилось! — сказала Камилла.

— В селении никого не нашла, кто бы нам помог. К счастью, встретила Матиаса. Ты помнишь Матиаса Файяра, сына мастера-винодела?

— Конечно. Как вы поживаете, Матиас?

Тот вздохнул:

— Так хорошо, как только возможно.

На церковной колокольне пробило девять часов.

Вел Матиас. Он пытался подъехать к Орлеану проселочными дорогами. Его присутствие успокаивало женщин. Камилла, Жозетта и пожилая дама спали. Ладонь Леа доверчиво лежала на бедре юноши.

По узкой белой дороге тянулась колонна машин и пешеходов, двигавшихся со скоростью похоронного кортежа. На обочинах брошенные, иной раз обгоревшие автомобили, трупы лошадей, собак, на полях — свежевыкопанные могилы, мебель, кухонные предметы, тележки, лопнувшие чемоданы — немые свидетели недавних бомбежек. Ветхий перегруженный автомобиль с двумя свернутыми матрасами наверху сломался прямо перед ними. Матиас вышел и помог откатить его в сторону. Плача, наблюдала за происходящим женщина с грудным ребенком на руках; двое детишек уцепились за ее юбку. Матиас, снова сев за руль, поехал дальше.

Когда к часу дня они остановились перекусить, оказалось, что машина проехала около тридцати километров.

В бане одного из селений удалось помыться, что придало им немного сил. Камилла выглядела плохо, черты ее лица обострились. Хотя временами ее лоб покрывался потом, из уст ни разу не вырвалась жалоба. Старуха, имени которой никто не знал, покачивала головой во вдовьей шляпке, повторяя с занудной монотонностью:

— Мишель, пригляди за детьми. Жорж, Лоик, вернитесь!

— Заставьте ее умолкнуть! — взорвалась Леа. — Заставьте ее умолкнуть!

Камилла обняла женщину без имени за сутулые плечи.

— Не тревожьтесь, мадам. Лоику и Жоржу нечего бояться, они со своей мамой.

— Мишель, пригляди за детьми…

Усталым движением исхудавшей руки Камилла прикрыла глаза. Пальцы стали так тонки, что она была вынуждена снять обручальное кольцо из боязни его потерять.

— Вы совсем не умеете управляться с пострадавшими рассудком, — произнесла Жозетта, постучав себя пальцем по лбу.

Взяв старуху за руку, она грубо ее дернула.

— Мамаша, или ты замолчишь, или тебя оставят на краю дороги. В пекле ты увидишь и своего Жоржа, и своего Лоика!

— Жозетта, как тебе не стыдно так обращаться с этой бедной женщиной! Отпусти ее! — воскликнула Камилла.

Жозетта неохотно подчинилась. Какое-то время каждый молча ел свое крутое яйцо или кусок колбасы, в то время как по узкому шоссе под побелевшим от зноя небом продолжалось скорбное шествие. Даже старуха, задремав, затихла.

— Надо трогаться, — сказал Матиас.

Они добрались до пригородов Орлеана, когда опустилась ночь. Ни одной открытой лавки, ни одного открытого дома; вслед за другими бежали и орлеанцы. Шатодэнский бульвар и предместье Баннье подверглись бомбежке. Внезапно разразилась сильнейшая гроза, еще более замедлив движение в никуда всех этих людей, выброшенных безотчетным страхом на дороги. Каждый устраивался, как мог, и находились не стеснявшиеся взламывать двери и окна покинутых жилищ.

Гроза закончилась так же внезапно, как и началась. Из разграбляемых домов выныривали тени, уносившие, не слишком скрываясь, картины, вазы, часы, шкатулки. Мародеры приступили к своей гнусной работе.

— Боюсь, нам придется переночевать в машине, — сказал Матиас, который за час не продвинулся ни на шаг.

— Мадемуазель, мадемуазель, мадам в обмороке!

— Ну что я могу сделать! Попробуйте дать ей капли.

Взяв протянутый Леа пузырек, Жозетта отлила микстуру в крышку термоса. Постепенно Камилла пришла в себя.

Они снова смогли продвинуться вперед на несколько метров.

Отупевшая толпа людей текла через предместье Баннье, но глядя перед собой и обтекая с двух сторон автомобиль. Не будь шума двигателей, тележных колес и медленного шарканья ног тысяч людей, можно было подумать, что в ночи, все еще рассекаемой белыми вспышками молний, видишь молчаливое шествие призрачной армии к месту ее неведомого назначения.

Справа виднелась почти пустынная улица. Людскую массу удерживало вместе отупение от множества перенесенных страхов и страданий. Что касается водителей автомобилей и возчиков телег, те спали на ходу. У перекрестка Матиас свернул и осторожно, с выключенными из-за боязни налета авиации фарами, углубился в темноту. Они оказались в районе, разрушенном недавней бомбардировкой. Над почерневшими развалинами стоял запах мокрой сажи и сырых подвалов. Несмотря на жару, Леа зябко передернула плечами. Они остановились на обсаженной липами маленькой площади, которую бомбы пощадили. Разминая затекшие за долгие часы неподвижности руки, все вышли из автомобиля. Каждый пошел оправиться за дерево.

Жозетта помогла Камилле улечься на газоне.

— Мне холодно, — прошептала Камилла.

Горничная прошла к машине, чтобы взять плед и накрыть ее. Прижав руки к животу, Камилла поблагодарила грустной улыбкой.

— Мадам, вам больше ничего не нужно?

Камилла отрицательно качнула головой и закрыла глаза.

Безымянная старуха углубилась в едва расчищенную от обломков улицу.

— Мишель, пригляди за детьми…

Прижавшись друг к другу, обнявшись за талию, Матиас и Леа шли вокруг площади.

У небольшого садика запах роз стал дурманящим. Матиас толкнул деревянную калитку.

Молодые люди оказались в тоннеле переплетшихся кустов роз. Белых, как можно было догадаться. Они уселись на широкой скамейке, где были брошены подушки, с наслаждением вдыхая напоенный ароматами цветов воздух.

Как далеко была от них в то мгновение война!

Стоило лишь закрыть глаза, как они мгновенно перенеслись в Монтийяк, на еще горячую от послеполуденного солнца скамью, где бывало, сидели лицом к виноградникам, спиной прижимаясь к каменной стене, по которой карабкался усеянный пахучими белыми цветами куст роз. Во время долгих летних вечеров, когда закат золотом обрызгивал старые камни, черепицу погребов и потемневшие доски сараев, они обязательно там останавливались. В те мгновения от земли веяло покоем, к которому были так чутки все обитатели Монтийяка.

Матиас сжал ее крепче. В объятиях друга детства Леа впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Ее заставили вздрогнуть всплывшие в памяти картины их забав на стогах сена, беготни по лугам среди высокой травы, опьянения при сборе винограда, велосипедных гонок по склонам Сен-Мексан и встреч при свете луны, когда они отправлялись на обследование пещеры в Сен-Макере или «каменных мешков» замка герцогов д'Эпернонов в Кадийяке.

Их губы страстно сомкнулись, дыхание перемешалось. Всю свою жажду жизни вложили они в этот поцелуй. Сильными руками Матиас только что не сорвал легкую блузку Леа. Ее тело облегала измявшаяся комбинация из белого шелка. Бретельки соскользнули, обнажив груди, соски которых задели влажную от пота гимнастерку. Грубая ткань заставила их напрячься еще больше. В них со стоном впился рот Матиаса. Леа мягко оттолкнула голову друга.

— Прекрати, Матиас, прошу тебя.

— Но почему?

Она ответила:

— Ты слишком увлекся.

— Тебе не хочется?

— Напротив. Но давай подождем немного.

Как же сильна была у этой пары, лежавшей в измятой одежде на деревянной скамейке с запрокинутыми головами, опьяненной запахом роз, уверенность в том, что вся жизнь у них впереди!

Пробило два часа.

— Леа, тебе надо хоть немного поспать.

Даже не поправив комбинацию, девушка вытянулась на скамейке и положила голову на ноги друга. Заснула она мгновенно. Он долго с нежностью смотрел на спящую. Вокруг было темно, лишь чуть белели ее груди. Чтобы избежать искушения, не охватить их ладонями, не впиться в них губами, Матиас поправил белье, застегнул блузку. Потом закурил сигарету.

После тревожного сна Камилла какое-то время не могла сообразить, где же она.

Все тонуло во мраке, и даже мирные липы нависали над ней с угрозой. Ее ребенок шевельнулся, и она почувствовала боль и радость. Опираясь о ствол дерева, она поднялась. «Слишком все спокойно», — подумала она, придерживая руками живот.

Сначала Камилла различила далекий гул. Может, гроза? Она прислушалась… Гроза приближалась… Гул нарастал… Рядом кто-то рухнул на землю…

— Мадам, мадам, самолеты…

Жозетта не успела закончить, как наступил ад: бомбы падали чередой, причем так близко от маленькой площади, что дрожала земля и рушились дома. Один за другим раздавались взрывы, и вскоре вокруг заполыхали пожары, сразу же осветившие липы.

Матиас заставил женщин отойти от машины, к которой они было бросились, и потянул их за собой к самой пустой части площади.

— Бензин! — крикнул он на ухо упиравшейся Леа.

— Похоже, бомбы упали на шоссе, где мы только что были, — заикаясь, выговорила Жозетта.

Вдали бомбежка продолжалась. Было слышно, как стучат пулеметы.

— Боже мой, где же зенитки? — недоумевал Матиас.

Он не мог знать, что в Орлеане больше не было ни одной батареи зенитных пушек. Рев самолетов удалялся… возвращался. Эскадрилья снова низко пролетела над городом. С пугающим грохотом упала большая бомба, разрушившая последние, еще стоявшие дома, гараж и особняк Сент-Эньян. На колонну беженцев обрушился град камней, железа и огня.

Через тихую еще совсем недавно площадь пробегали мужчины с искаженными ужасом лицами, в растерзанной одежде, обезумевшие женщины с крошечными израненными тельцами на руках, существа без лиц и без рук. С поразительной быстротой через площадь пропрыгало на одной ноге, смешно обутой в черный башмак, видение из кошмарного сна, без одежды, сорванной взрывом, оставлявшее за собой темный след лившейся из культи второй ноги крови. Не шевелясь, глазами, полными ужаса, смотрели Леа и ее спутники на этих несчастных. Осветив их своими фарами, промчалась пожарная машина. Рядом с ними остановился грузовичок. Пожилой мужчина в каске времен войны 14-го года выскочил из кузова:

— Никого не ранило?

— Нет, все в порядке, спасибо, — ответил Матиас.

— Э, да ты солдат… и молод. Поехали с нами. Мы — старики и не слишком крепки, — произнес мужчина, показывая на своих товарищей.

— Не ходи, Матиас, — цепляясь за него, закричала Леа.

— Нехорошо, мадемуазель, так поступать, — пробурчал старик. — Сотни несчастных погребены там, под развалинами. Надо их выручить.

— Он прав, Леа, отпусти его, — сказала Камилла.

— А мы? Что будет с нами, если мы останемся одни?

— Смотрю, и вы молоды. Пойдемте тоже с нами.

— Невозможно. Моя подруга больна.

— Ну что же, в путь! Хватит болтовни. Там гибнут люди.

Матиас отвел Леа чуть в сторону.

— Это бойцы гражданской обороны, я обязан им подчиняться. Садитесь в машину и попытайтесь добраться до мостов.

— Мы тебя здесь не бросим.

— Мне надо выполнить свой долг, будь то на фронте или здесь.

— Ведь война уже проиграна! — закричала Леа.

— Ну и что? Разве это довод? Не плачь, встретимся. Забери мою винтовку, вдруг пригодится. И побереги себя, я тебя люблю.

Сопровождаемый расстроенными возгласами трех женщин, Матиас забрал свой скарб и взобрался на грузовичок, который поехал в сторону пожарища.

Уронив голову на руки, Леа разрыдалась.

— Мадемуазель, пора ехать, — сказала Жозетта, поддерживавшая Камиллу, лицо которой еще больше осунулось.

— Ты права, хныкать бесполезно, — срывая отставшую из-за жары повязку, ответила Леа.

Вдвоем они уложили Камиллу на заднее сиденье.

— Спасибо, — сказала та. — А где пожилая дама?

— Она ушла уже давно, мадам, — ответила Жозетта, показывая рукой в сторону пожарища.

Будучи в полубессознательном состоянии, Камилла постанывала. Жозетта, высунув из машины голову, направляла Леа среди обломков, бьющих из лопнувших канализационных труб фонтанов, падавших с домов горящих досок.

— Осторожно, справа большая яма!

Совсем объехать ее не удалось, и толчок заставил Камиллу вскрикнуть, а Жозетту — выругаться. За их спиной рухнул дом, и камни застучали по кузову, сразу же покрывшемуся плотным слоем пыли.

— Я больше ничего не вижу! — крикнула Леа.

Остановившись, Леа попробовала включить щетки, но безуспешно.

— Вылезай, — приказала она Жозетте. — Протри стекло.

— Нет, мадемуазель. Мне страшно, — со слезами в голосе произнесла девушка.

Вытянув руку, Леа схватила ее за волосы.

— Вылезай, приказываю тебе выйти.

Посыпались удары, от которых та не пыталась защититься.

— Прекрати, Леа. Умоляю, перестань.

Своими слабыми руками Камилла попыталась остановить подругу.

— Пойду я сама. Дай тряпку.

— Ты сошла с ума. Ты даже на ногах стоять не можешь. Если уж хочешь помочь, передай мне плед.

Снаружи ее охватило дыханием пожара. С помощью пледа ей удалось смахнуть почти всю пыль. Неожиданно она услышала за спиной крик, а затем, несмотря на оглушительный грохот вокруг, шум падающего рядом тела. Она круто обернулась, готовая ударить пледом. Но ее рука повисла в воздухе.

В свете пожара стояла Камилла. Сжимая руками ствол винтовки, она остановившимся взглядом смотрела на землю. У ее ног валялся мужчина с окровавленным лицом. Рядом с ним поблескивало лезвие длинного мясницкого ножа. Потрясенная Леа нагнулась и встряхнула мужчину, тот остался неподвижен. Медленно выпрямившись, она посмотрела на свою спасительницу, словно увидев ее впервые. Нежная Камилла убила без колебаний! Где, такая слабая, нашла она для этого силы? Леа мягко забрала винтовку у нее из рук. И тогда, словно только этого жеста она и ждала, Камилла рухнула на колени рядом с телом.

— Боже мой, он мертв!.. Я не могла поступить иначе, ты меня понимаешь? Я видела, как он подходит с поднятым огромным ножом… Он намеревался тебя убить… А дальше, сама не знаю.

— Спасибо, — с теплотой, которой сама от себя не ожидала, сказала Леа. — Пошли, сядем в машину. Не будем здесь оставаться.

— Но я же убила человека! — выкрикнула кусавшая кулаки Камилла.

— У тебя не оставалось выбора, пошли.

С непривычной нежностью Леа поддержала Камиллу.

В течение всего происшествия Жозетта оставалась в машине.

— Помогите мне или я убью вас, — бросила Леа.

Девушка, словно автомат, выскочила из машины.

— Побыстрее.

Едва оказавшись в машине, Камилла потеряла сознание.

— Займитесь ею. Ну! Что с вами? Залезайте!

Вытаращенными глазами Жозетта смотрела на мостовую.

— Мадемуазель… он не умер… — выдохнула она.

Действительно, мужчина вставал на ноги, размахивая своим ножом и бормоча:

— Стерва… так со мной обойтись… шлюшки… я вам разрисую шкуру…

— Быстрее садись.

Пока Жозетта садилась в автомобиль, Леа спокойно отступила, зарядила винтовку, как ей показывал Матиас, когда они останавливались пообедать, и, по-прежнему отходя назад, прицелилась и выстрелила. Приклад больно ударил ее в плечо. В нескольких шагах впереди мужчина на мгновение потрясенно замер с поднятой рукой, а потом опрокинулся на спину. Посреди его лица зияла рана.

Прижимая винтовку к себе, Леа неподвижным взглядом смотрела на него.

На ее руку легла горячая ладонь Камиллы. Что она здесь делала? Неужели она не могла спокойно полежать на заднем сиденье? У нее хватало забот помимо жены Лорана д'Аржила. Лоран… Наверное, он уже погиб: на фронте, должно быть, хуже, чем в тылу. Да, но он — мужчина, солдат, у него была винтовка. Винтовка… Но ведь и у нее есть винтовка! Разве она только что не убила человека? Паф!.. Одним выстрелом. Отец был бы горд ее талантом стрелка. Разве не он научил ее прицеливаться на охоте и на ярмарках? Конечно, он бы гордился дочерью.

— Леа…

Нет, дочь Пьера Дельмаса так легко не сдастся: тот негодяй с разбитой рожей мог в этом убедиться. Ха-ха-ха! Хорошо же он теперь выглядит!

— Леа, иди сюда. Успокойся, все позади. Надо ехать.

Ох, черт возьми! С этой Камиллой не соскучишься.

Ехать? Она и сама знала, что пора ехать. Но куда? Кругом полыхало и начинало здорово припекать. Пыльной рукой он вытирала заливавший ей глаза и жегший рану пот, как вдруг к горлу подступила тошнота. Камилла ее поддержала, да она и сама оперлась о винтовку, когда ее вырвало.

— Теперь полегчало?

Леа что-то пробурчала в ответ. Да, полегчало, но не следует здесь больше оставаться.

— На этот раз он умер, — сказала Жозетта, когда обе молодые женщины устроились в автомобиле.

И это было единственное прощальное слово по тому бедняге.

Рассвет застал их на площади Дюнуа. Здесь дома не пострадали, имелся пункт неотложной медицинской помощи. Прямо на земле лежали десятки раненых, в основном тяжело пострадавших от огня. Среди них суетились монахини в испачканных кровью рясах. Леа выпрыгнула из машины.

— Сестра, где мне найти врача?

Монахиня с трудом поднялась.

— Дитя, их не осталось. Мы одни с нашей настоятельницей. Ждем машину, чтобы отправить раненых в больницу Сони или в лазарет.

— Это далеко?

— Не знаю. Мы из Этампа.

Растерянная Леа оглянулась. К счастью, Камилла, снова потерявшая сознание, не могла ни видеть, ни слышать. Она остановила пробегавшего мимо пожарного, почти ребенка.

— Пожалуйста, скажите, как проехать на мост?

— К мостам? Их сейчас взорвут. В любом случае туда не доехать. Нужны сутки, чтобы от Мартруа добраться до авеню Дофин по другую сторону Королевского моста. Отсюда лучше ехать к мосту маршала Жоффра.

— Как туда проехать?

— Обычно едут по улице Кульмьс или же по улице маршала Фоша. Затем выезжают на бульвар Рошплатт, пересекают его и спускаются к реке по одной из идущих от него улиц.

Отвернувшись, он понесся дальше.

На какое время застряла Леа в этом районе Орлеана, с Камиллой все еще в беспамятстве лежавшей на заднем сиденье, двигаясь вперед, отступая назад, объезжая, постоянно останавливаясь перед развалинами или установленными армией заграждениями из колючей проволоки? У нее болели шея, плечи, руки, рана на лбу причиняла нестерпимую муку, да еще эта жара!

После убийства незнакомого мужчины с ножом Жозетта обрела хладнокровие. Бросая восхищенные и боязливые взгляды на Леа, она старалась помогать, как умела, не боясь больше выскакивать из машины, чтобы убрать с дороги балку, мебель или какой-нибудь другой загораживавший проезд предмет. Ей придал уверенности этот поступок Леа.

— Мадемуазель, я проголодалась.

Конечно, вот уже много часов, как у них и маковой росинки не было во рту. И все же, как можно было в подобных обстоятельствах вспоминать о еде?

Они доехали до забитой людьми улицы у Сен-Жанских ворот. Миновав бульвар Рошплатт, снова оказались среди беженцев, в невероятной каше из лошадей, детских колясок, машин скорой помощи, военных в растерзанной форме, пьяных мужланов с рожами висельников, стариков на чьих-то милосердных плечах, затоптанных, потерявшихся, зовущих своих матерей ребятишек. Леа могла бы выключить двигатель: подталкиваемая толпой машина ехала бы дальше сама. Наконец Камилла приоткрыла глаза. Но сразу же снова закрыла.

— Ах, нет! Хватит! — крикнула Леа, боясь, что та опять потеряет сознание.

Ценой огромного усилия Камилла подняла голову.

— Жозетта, дайте мне микстуру и немного воды.

Еще теплая вода из термоса показалась ей чудесной.

— Еще, — попросила она окрепшим голосом.

Поднося стакан ко рту, она перехватила взгляд мальчугана, шагавшего рядом с машиной: побледневший и осунувшийся, он без конца облизывал потрескавшиеся губы.

— Держи, — сказала она, протягивая стакан через опущенное стекло.

Даже не поблагодарив, он жадно его схватил и, отхлебнув, передал молодой женщине в некогда, должно быть, элегантном черном костюме. Та пить не стала, а напоила хорошенькую девочку лет четырех-пяти.

— Спасибо, мадам, — сказала мать.

Камилла открыла дверцу.

— Садитесь.

После короткого колебания женщина пропустила вперед детей, а также пожилую даму в шляпке из черной соломки, державшуюся с большим достоинством.

— Моя мать…

Только тогда уселась и сама.

— Камилла, ты сдурела! Пусть эти люди немедленно выйдут!

— Умоляю тебя, дорогая, замолчи. Подумай, машина полупуста. Просто чудо, что у нас ее еще не отобрали. Теперь же свободных мест не осталось, и мы сами выбрали себе попутчиков.

Почувствовав основательность этих доводов, Леа промолчала.

— Спасибо вам огромное. Меня зовут Леменестрель. Наша машина сломалась в Питивье. Добрые люди сжалились над преклонным возрастом матери и взяли ее к себе в автомобиль. Мы же с детьми шли рядом. Но и их машина сломалась.

— Как же вы оказались в этом конце Орлеана, если шли из Питивье? — подозрительно спросила Жозетта, державшая на коленях дорожную карту.

— Сама не знаю. Французские солдаты направили нас к Лезобре, а дальше… не знаю. Во время жуткой ночной бомбежки мы потеряли наших новых друзей.

Камилла поделилась продуктами. С аппетитом были проглочены ломти зачерствевшего хлеба. Дети разделили между собой последние яблоки. Пожилая дама и девочка уснули.

Впереди остановился забитый архивами грузовик с устроившимися наверху ребятишками. Из него во все стороны повалил дым, и двигаться дальше он решительно отказался. Раздались крики, брань. На счастье, распахнулись высокие ворота, куда набежавшие люди его затолкали. В эту минуту и появились низко летевшие самолеты. Завопившая толпа попыталась вырваться из превратившейся в ловушку узкой улицы.

А летчики в небе от души забавлялись. Они совершали мертвые петли, возвращались, каждый раз принося очередную порцию смерти. Над Королевской и Бургундской улицами, над площадью Сент-Круа, над Луарой, прошел свинцовый ливень. В двух шагах, на улице Шеваль-Руж, была уничтожена колонна артиллерийских орудий. Небесные убийцы трудились на славу.

Подросток с оторванной рукой отлетел от капота автомобиля и, забрызгав кровью ветровое стекло, вскочил и бросился бежать вперед, зовя свою мать. Пулеметы скосили сразу пятерых или шестерых прохожих. Один из них с удивлением смотрел на вспоротый живот, откуда ему на ноги вываливались внутренности. Пытаясь скрыть от детей эти сцены ужаса, мадам Леменестрель прижимала к себе их головки; бабушка, закрыв глаза, молилась.

Помимо страха, Камилла и Леа испытывали одно и то же чувство гнева перед этим массовым уничтожением. Вдруг вспыхнула автомашина неподалеку от них. Оттуда с воплями выскакивали люди, их волосы и одежда горели. Одного из них опрокинула и раздавила обезумевшая лошадь, запряженная в фургон и сметающая все на своем пути. Несчастный взвыл, когда колесами ему переехало ноги. Он попытался вскочить, но огонь его опередил, и он затих. Вскоре от него осталась лишь бесформенная масса.

Распахнув дверцу автомобиля, Жозетта завизжала:

— Я не хочу так умереть!

— Стой! — в один голос закричали Камилла и Леа.

Ничего не слышавшая, перепуганная Жозетта бежала среди тел, скользила в крови, падала, поднималась, ища прохода в сумятице машин и людей.

Улица спускалась под уклон, и у Леа сложилось впечатление, что самолет поднимается по этой улице вверх, причем перед ним щелкают отскакивающие от мостовой пули. Все живое жалось к земле, и Жозетта, одна стоявшая среди бойни, смотрела, как надвигается на нее смертоносный вихрь.

Рот Камиллы исказился в немом крике, а сама она упала на плечо мадам Леменестрель.

Пулевой шквал с силой отбросил Жозетту назад; раскинув руки, она рухнула. Выскочив из машины, Леа бросилась к ней. С широко раскрытыми глазами Жозетта улыбалась, словно в мгновение кончины ее оставил всякий страх. Из простреленного горла, пульсируя, била кровь. Леа поискала по карманам платок, чтобы остановить кровотечение. Не найдя его, она сорвала с себя блузку и прижала к страшной ране. Тщетно, Жозетта уже была мертва.

«Это моя вина. Отпусти я ее к родителям, она осталась бы жива. Бедняжка, мы же с ней одногодки». С нежностью пригладила Леа светлые залитые кровью волосы, приговаривая, как некогда делала ее мать, когда дочь бывала чем-то очень огорчена:

— Не бойся… все позади… теперь поспи…

Мягко закрыла она глаза Жозетте. Оттащив тело в сторону, чтобы его снова не задели или не раздавили, прислонила его к воротам.

Сирены не дали сигнала отбоя воздушной тревоги, потому что никого не осталось, чтобы привести их в действие. Мало-помалу, уцелевшие люди поднимались, ошеломленно глядя на жуткую картину: на остовы автомобилей, искореженные обгоревшие велосипеды, изувеченные и обожженные тела, на онемевших от пережитого ужаса и куда-то бредущих детей, матерей, с воплем царапающих себе лица, на прижимающих к себе мертвую мать или жену мужчин, на кружащихся на месте в изорванных платьях, с окровавленными руками женщин, на зовущих на помощь раненых…

— Быстрее, надо расчистить путь, чтобы успеть добраться до моста, — торопил плотный мужчина со знаком ордена Почетного легиона в петлице.

Забыв о том, как выглядит, Леа кинулась помогать. К ней присоединилась мадам Леменестрель.

— Лучше вернитесь в машину, возьмите винтовку и проследите, чтобы у нас не угнали машину.

— Положитесь на меня, — возбужденно ответила та.

Много часов подряд, постепенно с ног до головы покрываясь кровью и грязью, Леа оттаскивала трупы, относила всяческие обломки. Уцелевшие солдаты 16-й армии помогали спасателям.

— Но… или мне привиделось? Неужели это вы, мадемуазель Дельмас?

Только один человек во всем мире мог еще найти в себе силы, чтобы шутить в подобных обстоятельствах.

— Франсуа! — воскликнула она, бросаясь в объятия грязного, заросшего щетиной Тавернье, который стоял перед ней. — Ох, Франсуа, это вы? Увезите меня отсюда поскорее, если бы вы только знали…

— Знаю, малышка, знаю. А где мадам д'Аржила?

— Там, в машине.

— Как она себя чувствует?

— Плохо. Жозетта погибла.

Когда они подошли к машине, не узнавшая сразу Леа мадам Леменестрель направила на них винтовку:

— Не подходите!

— Это я, мадам, с другом, который нам поможет.

— Простите меня. Только что двое жутких типов хотели захватить автомобиль. Они ушли лишь после того, как поняли, что я выстрелю. Но перед тем сказали, что скоро вернутся. И не одни. Ужасно, что они делают: снимают с мертвых драгоценности, берут деньги.

Уже опустилась ночь, когда Франсуа удалось открыть тяжелые ворота. Леа сумела загнать автомобиль в просторный квадратный двор с огромным платаном. Франсуа закрыл за ними ворота на массивный железный засов. Дом был цел, только выбиты стекла.

— Посмотрю, можно ли войти в дом, — сказала мадам Леменестрель после того, как помогла своей матери выбраться из автомобиля.

— Дети, побудьте с бабушкой.

Франсуа и Леа вынесли из машины бывшую в беспамятстве Камиллу. Она еле дышала.

— Мне удалось открыть дверь. Мы сможем уложить вашу подругу в постель. Дети, посмотрите, не попадутся ли вам свечи.

Брат с сестрой бегом взлетели по ступенькам крыльца. Камиллу поместили в комнате на первом этаже.

— Я за ней поухаживаю, — сказала мадам Леменестрель Леа. — Принесите мне воды.

Воды не было ни на кухне, ни в ванной. В углу двора Франсуа Тавернье заметил колодец. Грохот бьющегося о каменные стенки колодца пустого ведра напомнил Леа о колодце во дворе Монтийяка. Каким далеким казалось то время! Увидит ли она когда-нибудь родной дом? Словно в ответ на ее мысли возобновилась бомбежка, но на этот раз другого района города.

Франсуа натаскал в дом много ведер воды. Сидя на ступеньке у подъезда, Леа, положив подбородок на ладони, смотрела, как он работает.

— Уф! Наконец-то! Теперь дамы смогут помыться. А потом наступит наша очередь.

Еще раз набрав воды, он повесил ведро на крюк у колодца. И начал раздеваться. Догола.

Леа не отводила от него глаз. Она нашла красивой широкую загорелую грудь, блестевшую от пота в ночном полумраке, узкий таз, длинные волосатые бедра и плоть, белеющую на темном треугольнике.

— Чего же вы ждете? Вы же пугающе грязны!

Подчиняясь, Леа скинула испачканную юбку, изорванную комбинацию, трусики.

— Сначала вам покажется холодно, но увидите, как это здорово. К тому же я нашел полотенце и лавандовое мыло.

Он выплеснул часть воды ей на голову и плечи. Она вскрикнула, такой ледяной была вода. Франсуа намылил ее с головы до ног и тер с такой силой, будто хотел содрать кожу, смыть даже память о крови, испачкавшей ей тело. Леа не сопротивлялась. Ее возбуждали руки, которые сдавливали грудь, прикасались к ягодицам, к низу живота. Оставив ее на мгновение в мыльной пене, он вылил на нее остаток воды и протянул мыло.

— Теперь ваша очередь.

Никогда не думала она раньше, что поверхность мужского тела столь велика, что мужские мускулы могут быть так тверды. Под ее маленькими неловкими ладонями он постанывал от удовольствия. В темноте девушка почувствовала, как краснеет, натолкнувшись на восставшую плоть. Она присела, чтобы намылить ему ноги.

— Всегда мечтал увидеть вас такой.

Не отвечая, Леа намылила ему бедра, икры, щиколотки. Он ее приподнял.

— Перестаньте. Не хочу видеть вас у своих ног. Люблю вас гордой и строптивой.

Он привлек ее к себе. Их покрытые пеной тела скользили друг о друга. Губы сомкнулись. Все тело Леа напряглось, плоть Франсуа стала еще тверже.

Прекратившаяся было бомбежка, возобновилась. Но они не уходили в дом. Даже тогда, когда бомба упала совсем рядом, вызвав пожар, пламя которого осветило их тела. Желание словно бы охраняло их.

Она прошептала:

— Не хочу умирать, не испытав любви.

Франсуа укутал ее в банную простыню, взял на руки и внес в дом. Поднявшись по лестнице на второй этаж, вошел в одну из комнат и уложил в кровать, над которой висело распятие.

— Благословляю войну, отдавшую тебя мне, — сказал он, осторожно проникая в нее.

Страсть Леа была настолько сильна, что она не ощутила боли. В ней лишь нарастало желание раскрыться еще шире, чтобы он мог проникнуть в нее еще глубже. Наслаждение оказалось таким острым, что она закричала. Франсуа глядя, как извивается под ним ее тело, зажал ей рот. Она протяжно застонала, когда он вышел из нее, разлив семя по животу. Еще вся трепеща, она сразу же уснула.

Франсуа Тавернье больше не мог скрывать от себя, что влюблен в эту девчонку. Но любила ли она его? Он знал, что ему не следует принимать во внимание то, что сейчас произошло. В Леа он угадывал сильную чувственность. При существующих обстоятельствах она пошла бы на любовь с любым мужчиной, только бы тот не был слишком отталкивающим. Франсуа достаточно знал женщин, чтобы не сомневаться в этом. Лишь события да жажда жизни толкнули ее в его объятия. Его горечь была невыносима. Во сне она шевельнулась, прижалась к нему. В нем снова поднялось желание. Он вновь овладел ею, медленно проникнув в нее. Она со стоном проснулась. А удовольствие нарастало и нарастало, пока не захватило каждую клеточку его тела.

Солнце поднялось уже высоко, когда Леа разбудило звяканье ложки в кружке. Над ней наклонился свежевыбритый, с мокрыми волосами Франсуа, вновь натянувший грязные форменные брюки.

— Уже поздно, лентяйка. Вам пора вставать. Я обнаружил чай и печенье и приготовил для вас настоящий завтрак.

Что делала она, обнаженная, в этой постели с мужчиной, который не был Лораном? Ей разом припомнилось все, и она зарделась, как мак.

— Не краснейте. Это было чудесно. Я принес сюда чемодан. Вроде бы ваш. Оставляю вас, чтобы вы могли одеться и позавтракать.

Что она натворила? Изменила Лорану, вела себя, как сука в течку. Если бы она еще не испытывала такого удовольствия! При одном воспоминании по ее телу пробежала дрожь. Так вот что такое любовь, так вот что такое это пламя, обжигающее каждую частицу тела, это чудо, заставляющее забыть обо всем, даже о войне? Перед глазами у нее пронеслись ужасы, пережитые накануне, мертвая Жозетта. А Камилла? Камилла, которую ей доверил Лоран?

Леа рывком вскочила, опять вспыхнув при виде измятой, в пятнах крови простыни. Она сорвала ее и бросила в шкаф. От голода ей свело живот, напомнив, что вот уже много часов, как она ничего не ела. Даже не одевшись, накинулась она на печенье и чай, заваренный любовником. Она выглянула в окно с распахнутыми ставнями. Во дворе Франсуа Тавернье переливал бензин из канистр, которые шофер предусмотрительно поставил в багажник, в бак машины. Под нежным взглядом, сидевшей в плетеном кресле бабушки дети со смехом гонялись друг за другом. Ее волосы были тщательно уложены. Рядом с ней сидела тоже улыбавшаяся Камилла. Мадам Леменестрель выносила из дома к машине свертки. Стояла великолепная погода. В то воскресенье, 16 июня 1940 года, во дворике орлеанского дома царила атмосфера предотпускных сборов.

Вдалеке, наверное, на другом берегу Луары, завыла сирена. И очень скоро появились самолеты.

— Поторопитесь, бомбят мосты. Мы не сможем переправиться, если их заденет, — сказал Франсуа.

Не стесняясь наготы, Леа распахнула чемодан, откуда извлекла трусики, синее холщовое платье и лодочки из белой кожи.

— Ну, теперь вы можете его забрать, — захлопнув крышку чемодана, сказала она.

Больше не обращая на него внимания, оделась. Побелевший от гнева Франсуа, застыв, смотрел. Внезапно он схватил ее за руку и рванул к себе.

— Не терплю, когда со мной разговаривают подобным тоном.

— Отпустите меня.

— Не раньше, чем скажу вам: наступит день, и вы, глупая голова, сами будете молить Меня о любви…

— Никогда.

Продвинулись ли они вперед после того, как выехали из дома? Вокруг продолжалось смятение.

— Поспешим, немцы приближаются. Мосты сейчас взорвут.

Как и накануне, стояла ужасающая жара. Наконец они выбрались на набережную Барентен. Охранявшие мост маршала Жоффра саперы тщетно пытались обуздать мятущуюся толпу и были готовы вообще закрыть доступ на заминированный мост, если поступит приказ о взрыве. Но их было так мало, что сдержать этот людской поток они практически не могли. Для того чтобы проехать через мост, требовалось около получаса.

Снова вернулись самолеты, заставив одних прижаться к земле, а других, напротив, рвануться вперед, чтобы выгадать несколько метров, расталкивая, отпихивая, топча тех, кто стоял впереди. Бомбы упали в воду, обдав грязью двенадцать пролетов моста и всех, кто его загромождал. Снаряд угодил в набережную. Часть мостовой обрушилась в Луару. Потоком камней и песка унесло машины, велосипеды, пешеходов. Истинное падение в ад. Трижды пролетали самолеты, так и не задев Королевского моста и моста маршала Жоффра, расстреляв, тем не менее, из пулеметов тех, кто там находился. Чтобы спастись от пуль, какая-то женщина вскочила на парапет и бросилась вниз. В том месте воды почти не было… Остановилась машина, водитель которой был убит на месте. Дюжина молодчиков с пронзительными криками подняла автомобиль и сбросила в Луару вместе с пассажирами. Затоптанные сотнями ног, умирали раненые. Люди скользили в мерзкой грязи. Наконец самолеты скрылись.

— Не останавливайтесь, — сказал Франсуа Леа. — Я попробую разыскать их командира.

— Вы же не бросите нас одних?

Не ответив, Франсуа Тавернье вышел и пробился к караульным.

— Маршан!

— Тавернье!

— Что ты делаешь в этом аду?

— Слишком долго и горько рассказывать. Правда ли, что мосты будут взорваны?

— Уже давно это следовало бы сделать. Вчера немцы уже были в Питивье и Этампе. Сейчас они вряд ли далеко от Орлеана. Но я не получил достаточно взрывчатки. К тому же мне пришлось ее разделить на два моста. Если бы я мог предвидеть, не стал бы выбрасывать семьсот пятьдесят килограммов на железнодорожный мост.

— Лейтенант, лейтенант! — закричал молодой солдат, стоявший с биноклем в руках на грузовике с пулеметом. — Мне кажется, я видел немецкий броневик на набережной Шателе.

— Боже мой! — воскликнул Маршан, залезая на автомашину и вырывая у солдата бинокль.

— Дело дрянь. Они рвутся к мосту Георга V. Дайте сигнал взрывать. Быстрее, быстрее, черт возьми! Боши уже на мосту.

Альбер Маршан наблюдал в бинокль за приближением трех пулеметных самоходок, застрявших среди беженцев. Немцы обстреляли дюжину солдат охраны моста. Они уже достигли его середины. Неожиданно послышалась серия взрывов, а затем гигантский грохот: один из пролетов северной части моста обрушился в воду, увлекая за собой всех, кто на нем находился. Было 15 часов 30 минут.

Когда дым рассеялся, Маршан, не отрывавшийся от бинокля, закричал:

— Боже мой! Они все-таки прошли. Теперь движутся к Сюлли.

В растерянности соскочил он с автомашины.

— Никого не пропускайте. Мост Жоффра сейчас будет взорван.

— Но, лейтенант, все эти люди не успеют его перейти.

— Вижу, старина. Но у меня нет выбора. Займите свои места и стреляйте без колебаний.

Шестнадцать солдат двинулись вперед, отталкивая пешеходов.

— Назад, назад. Мост сейчас взорвут.

Толпа, только что видевшая, как обрушился пролет Королевского моста, застыла; кое-кто передавал дальше полученный приказ отойти.

— Значит, тем более надо поспешить, — заорал какой-то громила, бросившись на строй солдат. Раздался выстрел: мужчина упал.

Люди были потрясены: французские солдаты стреляли в соотечественников. Но сзади толпа напирала все сильнее. Вскоре первые ряды оказались смяты. Сбив двух стариков, упавших на землю между солдатами и толпой, выскочила вперед небольшая автомашина. Раздавив одного из упавших, рванула дальше. Это явилось как бы сигналом, толпа пошла, хлопнули один, два, три выстрела, которые никого не задели. А потом солдаты растворились в людской массе.

Сразу же после взрыва Королевского моста Тавернье бросился разыскивать автомашину, везущую то, что было для него самым дорогим. На набережной Барентен ее уже не было. Работая локтями и кулаками, он выбрался на мост. Машина находилась там, двигаясь со скоростью никуда не торопящегося человека. Увидев его, Леа зашлась от радости.

— Слава Богу! Вот и вы! Я уж было подумала, что вы нас покинули.

Франсуа сменил Леа за рулем. Вполголоса он сказал ей:

— Мост сейчас взлетит.

— Ох!

— Тише, не стоит пугать людей. Попытаемся проскочить.

Рядом с машиной шагал солдат.

— Передайте людям, которые покажутся вам надежными, что мост сейчас взорвут. Пусть они попытаются предупредить панику.

Солдат посмотрел на него непонимающе. Его грязное и осунувшееся от усталости лицо отупело. Двигался он, как вол в упряжке. И вдруг взвизгнул, принявшись расталкивать тех, кто был впереди:

— Сейчас мост взорвут! Сейчас мост взорвут!

Толпа рванула вперед, словно ее подхлестнули. Какой-то десяток метров отделял ее от левого берега Луары.

Подобно зверью, чувствующему приближение землетрясения, беженцы, забыв о человеческом достоинстве, дрались между собой, отпихивали тех, кто слабее. Горе упавшему: он погибал затоптанным.

Прозвучало еще несколько взрывов. С оглушительным грохотом рухнул второй мост.

Прошло всего полчаса, как обрушился Королевский мост.

Стоя рядом с автомобилем, Леа и Франсуа созерцали катастрофу не в силах отвести взгляд от ужасающей картины. Сколько их было на мосту? Триста, пятьсот, восемьсот или больше? Где-то внизу, в ложе реки, барахтались немногие уцелевшие, пытаясь взобраться на груды камня, железа и тел. Взывали о помощи раненые, сорвавшиеся на опоры моста, а выше по течению, где было глубже, люди тонули. На капоте пылавшей автомашины дожаривалось тельце ребенка.

— Пойдемте отсюда, — сказал Франсуа Тавернье, подталкивая Леа к автомобилю.

Над руслом Луары поднимался черный дым.

Среди развалин машина выехала на авеню Кандаля. Из предместья Сен-Марсо французские пулеметы стреляли в сторону Пражской набережной и набережной Больших Августинцев. Около собора Нотр-Дам-дю-Валь Камилла попросила остановить автомобиль.

— Сейчас не время, — буркнула Леа.

— Прошу вас, иначе меня вырвет.

Франсуа Тавернье выключил двигатель. Спотыкаясь, молодая женщина отошла в сторону.

— Позвольте, я ей помогу, — выходя следом, сказала мадам Леменестрель.

— Спасибо, — Камилла вытерла рот грязным платком, который та ей протянула.

Поддерживая друг друга, они вернулись к машине. Камилла села.

— Мама, я хочу пи-пи, — произнес мальчик.

— Хорошо, мои дорогие. Только быстро.

Они отошли на несколько шагов. Девочка присела, а мальчик все никак не мог расстегнуть штанишки. Внезапно в десяти метрах от них со свистом упал снаряд. Сидевшие в машине видели, будто при замедленной киносъемке, как подбросило в воздух мать и двоих ребятишек, изрубленных осколками. Медленно, изящные даже в гибели, упали они в дорожную пыль.

С воплем отчаяния выскочила из машины пожилая женщина. Сначала кинулась она к дочери, потом к внучке, затем к самому дорогому ее сердцу существу — к внуку. Раскинув руки, металась она между ними.

Нагнувшись над телом мадам Леменестрель, Франсуа Тавернье приподнял ее голову. Он побледнел, почувствовав под пальцами смертельную рану. И в смерти сохранила она бесконечную прелесть. Поперек ее ног свернувшись калачиком, лежала дочка. Казалось, ребенок спал, а на ее розовом сатиновом платьице распускался красный цветок. Поодаль раскинулся мальчуган, его голову почти полностью отсекло осколком, из штанишек торчала крошечная пипка.

Двигаясь между ними, Камилла без конца повторяла:

— Это я виновата… это я виновата…

И забилась в истерике.

Леа схватила ее за плечи, встряхнула, попыталась заговорить и, наконец, отвесила пару пощечин, которые остановили крики.

— Нет здесь твоей вины, ты ни при чем. Пошли в машину.

— Садитесь, мадам, здесь нельзя оставаться, — обратился к бабушке Франсуа Тавернье.

— Поезжайте, месье. Я не могу оставить их здесь одних. Мне надо их похоронить.

— Это слишком опасно, вы и сами погибнете.

— Месье, это единственное, о чем я молю Бога. Забрав их у меня, Господь лишил меня всего.

— Я не могу вас бросить одну, мадам.

— Надо, надо, месье. Вспомните о двух молодых женщинах, едущих с вами, о ребенке, которого носит одна из них. Они нуждаются в вас. Я уже нет.

— Прошу вас, мадам.

— Не настаивайте.

Франсуа подошел к Леа и Камилле, которую поднял на руки. «Как пушинка», — подумал он. Мягко уложив ее на заднем сиденье, сел за руль.

— Вы едете? — обратился он к Леа, которая продолжала стоять, будучи не в состоянии оторвать взгляда от трех тел.

Не сбросив бомб, пронеслись самолеты.

В Сен-Марсо французские солдаты больше не стреляли. Ворвавшись в Орлеан через Бургундское предместье, немцы не встретили сопротивления. На Мотт-Санген они соорудили въезд на железнодорожный мост, который не был взорван. К четырем часам пополудни первые танки пересекли Луару по железнодорожным путям и присоединились к тем, которым удалось проскочить по мосту Георга V до его взрыва. Несмотря на мужественное сопротивление солдат в орлеанском депо, имевших для обороны моста всего лишь старую уложенную на кирпичи пушку, превосходящие их огневой мощью и численностью немцы вынудили их отступить к улице Дофин, оставив многочисленных убитых, и установили у въезда на мост три небольших орудия.

К пяти часам первые части врага вышли на площадь Круа-Сен-Марсо и на каждом перекрестке установили пулеметы. Несколько растерянных жителей, оставшихся в своих домах, вышли из подвалов и удивленно взирали на солдат-победителей, про которых им долгие месяцы долбили, что те голодают, голы и босы. Женщина неопределенного возраста не удержалась и подошла потрогать сукно на шинели молодого офицера, который вежливо с ней поздоровался:

— Добрый день, мадам.

Ошеломленная женщина расплакалась и побежала, крича:

— Нас обманули!

В то же время французские солдаты вступали в Орлеан через предместье Банньс.

— Будьте начеку, немцы уже здесь.

— Это невозможно, — воскликнул лейтенант. — Они у нас в тылу.

Едва успел он отдать приказ, чтобы солдаты заняли оборонительную позицию, как по бульвару Сент-Эверт стали прибывать моторизованные части противника. После короткой перестрелки французские солдаты сдались. Были убиты лейтенант и двое его подчиненных. Немцы согнали своих пленных во временный, окруженный пулеметами лагерь на Мотт-Санген. Вечером туда доставили новых военнопленных.

Отовсюду доносились стоны раненых, перекличка спасателей, ухала пушка, бушевали пожары, стихал треск французских пулеметов, сбежавшие из приюта Флери сумасшедшие пробирались среди развалин, и от взрывов их смеха дрожь пробирала тех, кто уцелел. Тогда же сбежавшие из тюрем преступники грабили немногие уцелевшие от огня лавки. Больше не было мэра, муниципального совета, покинутый и разрушенный город остался без защиты.

Надвигалась первая ночь долгой оккупации Орлеана.

15

Поздней ночью они проселочными дорогами доехали до деревни Ля Тримуй во Вьенне. В глубине машины бредила Камилла, ее лицо было покрыто холодным потом. На деревенской площади, у реки, прямо на земле спали беженцы. Открылась выходившая на улицу дверь кафе, и оттуда пробился слабый желтый луч света. Заведение было забито народом. Остановив машину, Тавернье вышел. В нос ему ударил запах пива, дыма и грязи.

— Кружку пива, — попросил он усатого хозяина, облокотившись о стойку.

— Не осталось.

— Тогда коньяку.

— То же самое, весь продан.

— А ром?

— Нет ничего. Даже лимонада. Они все выпили.

— А что можете предложить?

— Есть анисовка.

— Сойдет.

Никогда Франсуа Тавернье не пил с таким наслаждением анисовую водку. Заказав еще рюмку, он отнес ее Леа, усевшейся на пороге кафе, у открытой двери. Даже не поблагодарив, она жадно схватила анисовку и выпила.

— Вы не спросили, где найти врача?

— Еще нет. Как она?

Леа только пожала плечами.

Франсуа вернулся в кафе.

— Не подскажете ли адрес врача?

— Никого больше нет. Папаша Винью умер, а тот, кто его заменил, сломал ногу. Надо ехать или в Монморийон или в Блан, там есть больницы.

— Какой город ближе?

— Монморийон. Двенадцать километров.

— Там есть гостиница?

Хозяин расхохотался.

— Гостиница!.. Подайте этому месье гостиницу! Их много, но вам не найти даже уголка, где можно приткнуться, даже свободной подстилки. Людей везде, что сельдей в бочке… К тому же неизвестно откуда поступил приказ гражданских дальше Монморийона не пропускать. Там тысяч пятьдесят крутится, словно белки в колесе.

— А в Блане?

— То же самое. Да еще бомбежки. Местный начальник приказал заминировать мост.

— Франсуа, скорее! Камилла умирает!

Возглас Леа оборвал разговор.

— С вами больная?

— Да, беременная женщина.

Не переставая протирать стакан, к ним подошла хозяйка, полная особа с сердитым лицом.

— Может, я смогу вам помочь. Когда будете в Монморийоне, переправьтесь через Старый мост, затем по правую руку найдете улицу Пюи-Корне. Четвертый дом слева — дом моей двоюродной сестры мадам Трийо. Передайте ей, что это я, Люсьена, вас к ней послала. Если будет в состоянии, она вам поможет.

Франсуа Тавернье крепко пожал ей руку.

— Огромное спасибо, мадам.

Она буркнула:

— Не за что, не за что!

Проезд через Монморийон был незабываем. Улицы и площади забиты транспортом. Церкви, а также школа и зал собраний превращены в ночлежки. Немало поблуждав и не встретив никого, кто мог бы показать дорогу, они наконец нашли Старый мост, а затем и узенькую улочку Пюи-Корне.

Леа уже отчаялась достучаться, когда дверь приоткрылась.

— Что это такое? Как можно так поздно беспокоить людей?

— Вы не мадам Трийо? Меня прислала ваша сестра Люсьсна.

Дверь распахнулась.

— Люсьена? Чего она хочет?

— Ничего. Просто она сказала, что, вероятно, вы окажетесь в силах нам помочь. Моя подруга больна.

— Что с ней?

— Она беременна и вот уже много часов в обмороке.

— Бедняжка. Входите.

Франсуа с безжизненной Камиллой на руках прошел в небольшой домик.

— У меня тесновато. Тут еще родственники из Парижа вчера приехали. Осталась только моя комната.

— Но, мадам…

— Пожалуйста, без церемоний. Мы, женщины, обязаны помогать друг другу в подобном положении. Помогите-ка мне сменить простыни.

Вскоре Камиллу уложили в постель мадам Трийо, одев в одну из ночных рубашек доброй женщины.

— Еще не все. Теперь надо отыскать врача. Сейчас они работают без передышки. Сначала загляну к доктору Сулару. Если он еще не вернулся, пойду к доктору Рулану. Человек он строгий, но врач хороший.

Она накинула старенькое пальтишко.

— Я ненадолго. На кухне на плите найдете кофе, в хлебнице есть хлеб. Масла, увы, не осталось. На верхней полке буфета у меня еще есть несколько банок варенья. Откройте одну.

Усевшись за большим кухонным столом, накрытым клеенкой в синюю клетку, Франсуа Тавернье смотрел, как Леа опускает в чашку с кофе третий кусочек намазанного клубничным вареньем хлеба.

Под глазами у нее были круги, выглядела она бледной и усталой.

— А вы не едите? — с набитым ртом спросила она, косясь на его ломоть хлеба.

С улыбкой он пододвинул ломоть к ней.

— Спасибо, — сказала она и быстренько схватила хлеб, словно боясь, что Франсуа вдруг передумает.

Допив последнюю каплю кофе, Леа, наконец-то наевшись, откинулась на спинку стула.

— Я так проголодалась.

— Я заметил, у вас есть все признаки людоедки.

Пробило два. Облокотившись на стол, положив голову на ладони, Леа думала. Что делает она в этом незнакомом доме с умирающей на руках, вдали от тех, кто ее любит? Ее родители наверняка сходят с ума от беспокойства.

— Перестаньте так смотреть на меня.

— Неужели мы не можем хоть ненадолго заключить мир?

На пределе сил встав из-за стола, Леа собрала чашки, поставила их в мойку. Франсуа задержал ее, когда она проходила мимо.

— Упрямица, почему вы так противитесь? Согласен, вы меня не любите. Но заниматься любовью вам нравится. Послушайте, не упирайтесь. Знаете ли вы, что это лучшее средство избавиться от страха? Вчера, девочка, скажу не хвастаясь, вам повезло: многим женщинам иногда требуются годы, чтобы открыть для себя наслаждение. А вы, Леа, сотворены для любви. Так не отвергайте же ее.

Пока он говорил, его руки скользнули под юбку девушки, а пальцы нащупали влажную впадинку, которую мягко раздвинули.

С участившимся дыханием, с затуманенным взглядом Леа отдавалась наслаждению, которое накатывало волнами. Не отпуская ее живота, Франсуа положил Леа и медленно в нее проник. Как и накануне, наслаждение было долгим. Чувствуя, как сильно бьются их сердца, они на какое-то мгновение застыли, забыв о времени. Когда он поднимался, оба испытывали последнюю дрожь наслаждения. Приведя себя в порядок, Франсуа помог ей встать и долго прижимал к груди, нашептывая в ее волосы нежные слова:

— Моя возлюбленная… моя малютка…

Пока успокаивалось ее тело, она позволяла тихому голосу своего любовника убаюкивать ее.

Леа оправляла платье, когда появилась мадам Трийо в сопровождении врача.

— Это доктор Рулан.

— Где ваша больная?

Мадам Трийо провела его в спальню. Леа проследовала за ними.

Едва доктор увидел Камиллу, как от усталости, наложившей свой отпечаток и на его лицо, и на его походку, не осталось и следа. Он отодвинул одеяло и внимательно ее прослушал.

— Давно она в таком состоянии? — спросил он, откладывая стетоскоп.

— Точно не скажу, — ответила Леа. — Пожалуй, с шести вечера.

— У нее уже случались такие же долгие обмороки?

— Таких продолжительных не было. Но они часты и более или менее длительны. Летавший ее в Париже врач говорил, что ей надо соблюдать постельный режим, как из-за ребенка, так и из-за собственного сердца.

— Покажите мне лекарства, которые она принимает.

Леа прошла к машине и взяла сумочку Камиллы.

Вернувшись, она протянула врачу рецепты и пузырьки.

— Да, лекарства хорошие, но теперь потребуются более сильнодействующие. Чтобы поддержать деятельность сердца, я сделаю укол, но ни за что не отвечаю. Следовало бы ее госпитализировать, да свободных мест мот совершенно.

Через несколько минут после укола Камилла открыла глаза, но все еще оставалась слишком слабой, чтобы оглядеться вокруг. Франсуа присел на край кровати и взял в руки хрупкие пальцы больной.

— Камилла, теперь все будет хорошо. Вам следует отдохнуть.

— Дети, Боже мой, дети!.. — простонала она.

Доктор Рулан отвел Леа в сторону.

— Вы родственницы?

— Да, — солгала она.

— Я очень обеспокоен. Сердце может отказать в любую минуту. Надо предупредить ее мужа, родителей… Впрочем, что за глупости я говорю! Муж, конечно, на фронте, а родители неизвестно где.

— Я везу ее к свекру в Жиронду.

— О поездке не может быть и речи. Если она справится с нынешним кризисом, ей надо будет до родов оставаться в постели.

— Вы хотите сказать, что мы должны здесь остановиться?

Врач не ответил. Из сумки он извлек все нужное для нового укола. Глаза Камиллы вскоре снова закрылись. Ее пульс, все еще слишком частый, стал более ровным. Врач уложил свои вещи в сумку. Лицо его снова стало серым от утомления.

— Нужно, чтобы при ней кто-нибудь находился постоянно. Как только она проснется, дайте ей три капли этого лекарства в стакане воды. В случае кризиса можете дать ей и десять капель. В течение дня я зайду снова.

— Не волнуйтесь, доктор, — сказала мадам Трийо. — Я займусь ею. В больных я разбираюсь.

— До свидания, мадам Трийо. Вы хорошая женщина. Отправляйтесь отдохнуть.

— Вы плохо выглядите, — добавил он, повернувшись к Леа.

Франсуа Тавернье проводил доктора до Старого моста. Вернувшись, он застал Леа заснувшей на заднем сиденье автомобиля. Он долго ею любовался, с волнением убеждаясь, что и во сне она сохранила облик строптивой девчонки.

Осторожно устроился он на переднем сиденье, высунув длинные ноги в окно автомобиля.

Леа разбудили голоса и стук вальков в руках женщих, полощущих белье в речке. Их стояло с десяток на коленях в ящиках с соломой. Усевшись неподалеку на перевернутую лодку, Франсуа смотрел на течение Гартампы, играющей меж камней. Чуть дальше в потоке колыхались длинные цветущие водоросли. Хлопая в ладоши, вышла на порог своего долга мадам Трийо.

— Завтрак на столе!

В залитой солнцем кухне на столе стояли большие чашки из толстого белого фаянса с красной каймой, полные дымящегося кофе, аромат которого, смешиваясь с запахом поджаренного хлеба, щекотал Леа ноздри.

— Присаживайтесь поесть. Не то остынет. Как и вчера, масла нет, но есть джем из айвы. Пальчики оближешь.

— Как спала наша подруга? — справился Франсуа.

— Очень хорошо. Она только сейчас проснулась, и я дала ей капли. Улыбнулась мне и сразу же снова уснула.

— Не знаю, как вас и благодарить, мадам, за все, что вы для нас сделали.

— Что вы! Это пустяки. Вот если останетесь на несколько дней, я попрошу вас принять участие в расходах. Увы, я не богата.

— Мадам, это само собой, разумеется, — сказала, пережевывая ломоть хлеба с джемом, Леа.

— Вы слушали последние известия? — спросил Франсуа Тавернье, показывая на пузатый радиоприемник, царивший на комоде среди семейных фотографий, букета роз в синей вазе и крупных обточенных снарядов времен первой мировой.

— Нет, побоялась его включать, чтобы не переполошить весь дом. Его звук плохо регулируется.

— Погляжу, не удастся ли мне его починить.

— Вы разбираетесь в радиоприемниках?

— Немного.

— Где бы я могла привести себя в порядок? — спросила Леа.

— Наверху, рядом с моей комнатой. Там не очень удобно, простая ванная. Я повесила чистые полотенца. Вот, возьмите эту грелку с кипятком. Там нет водопровода. Ваш муж уже отнес ваши вещи.

— Он не мой муж! — воскликнула Леа с силой, вызвавшей удивление мадам Трийо.

— Простите, мне так показалось.

Доктор Рулан зашел снова в одиннадцать часов. Его приятно удивило состояние здоровья пациентки. Умытая и причесанная Камилла, лежа на подушках, уже не выглядела такой измученной, как вчера. Только глаза в темных кругах да усталый взгляд свидетельствовали о ее страданиях.

— Я вами очень доволен, — сказал врач, прослушав ее. — Все менее серьезно, чем я опасался. Однако вам совсем нельзя двигаться. Я пришлю к вам сестру-сиделку, она будет вам делать уколы, которые я пропишу. Подлечитесь и скоро поправитесь.

— Когда мы сможем снова двинуться в путь?

— Пока об этом нечего и думать.

— Но, доктор…

— Никаких «но». Или покой, или гибель вашего ребенка, а, может, и ваша. Чудо уже то, что вы его не потеряли. Потерпите, ждать вам осталось не больше двух месяцев.

Доктор Рулан вновь спустился на кухню, чтобы выписать рецепты. В большой комнате шумели многочисленные парижские родственники, помогавшие хозяйке готовить обед, и рассказывающие в который раз о перипетиях поездки или смотревшие, как Франсуа Тавернье возится с приемником.

— Думаю, теперь он заработает.

После потрескивания стал слышен голос:

— К вам обращается маршал Петен.

В комнате все смолкли. Была половина первого дня 17 июня 1940 года.

«Французы, по призыву господина Президента Республики я с сегодняшнего дня осуществляю руководство правительством Франции. Уверенный в любви нашей замечательной армии, которая с героизмом, достойным ее давних воинских традиций, борется против превосходящего численностью и вооружением противника, уверенный в том, что своим мужественным сопротивлением она исполнила свой долг перед нашими союзниками, уверенный в поддержке ветеранов, которыми я с гордостью командовал, я приношу себя Франции в дар, чтобы смягчить ее горе.

В эту мучительную годину я думаю о несчастных беженцах, которые в крайней нужде бредут по нашим дорогам. Я выражаю им свое сострадание и свое сочувствие. С тяжелым сердцем говорю я вам сегодня, что следует прекратить бои. Этой ночью я обратился к противнику, чтобы спросить у него, готов ли он вместе со мной как солдат с солдатом с честью после борьбы изыскивать средства для того, чтобы положить конец военным действиям. Пусть все французы сомкнутся вокруг Правительства, которое я возглавляю во время этих тяжких испытаний, и заставят смолкнуть свою тревогу, прислушиваясь лишь к вере в судьбы своего Отечества».

Когда стих этот дрожащий и хриплый голос, все сидели с опущенными головами. У многих по лицу бежали слезы, у большинства — слезы стыда, хотя мало-помалу их охватывало и трусливое облегчение.

Побледнев, Франсуа выключил радиоприемник и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Из всей речи Леа ухватила только одну мысль: «…надо прекратить бои». Война вскоре закончится, и Лоран вернется. Вихрем взлетела она по лестнице, чтобы объявить Камилле эту новость. Та разрыдалась.

— Почему ты плачешь? Ведь война закончена, маршал заявил об этом, и Лоран теперь вернется.

— Да, наверное, но мы проиграли войну.

— Она была проиграна уже давно.

— Несомненно, но я так молилась…

— … и поверила, что Бог тебя услышит? Молитвы, молитвы… войны выигрываются не молитвами, а самолетами, танками, военачальниками. Ты видела в небе наши самолеты? А наши танки? Ты встречала их на дорогах? А наши военачальники? Ты видела их во главе армии? Все те, кого мы видели, спасались бегством. Ты уже забыла зеленого от испуга полковника в его заваленном вещами лимузине, повторявшего: «Дорогу, дорогу! Я должен проехать на свой пост». Свой пост, так-то! Скорее в Испанию. А наши солдаты? Ты же видела наших замечательных солдат в их разношерстном обмундировании, с устаревшим вооружением, грязных, со сбитыми в кровь ногами, с одной-единственной мыслью в голове — бежать?..

— Ты преувеличиваешь; я уверена, что большинство хорошо воевало. Ты припоминаешь тех, кто защищал мост в Орлеане? Повсюду во Франции, повсюду люди сражались и сражались мужественно. И многие погибли.

— Зря.

— Не зря, а во имя чести.

— Чести? Не смеши меня. Честь — понятие аристократическое. Не каждому по карману обладать честью. Рабочему, крестьянину, лавочнику, барахтающимся в грязи, под бомбами, под обстрелом, наплевать на честь. Единственное, чего они хотят, — это не подохнуть, как собаки. И чтобы любой ценой, неважно — как, это прекратить. Они не хотели этой войны, они ее не понимают.

— Они не хотели войны, верно. Но неправда, что они хотят ее прекратить любой ценой.

— Бедная моя Камилла, думаю, ты строишь иллюзии насчет человеческой природы. Увидишь сама, все они одобрят окончание военных действий.

— Не могу в это поверить. Оставь меня. Я устала.

Леа пожала плечами и спустилась вниз.

— …с ним мы будем спасены…

— …ты отдаешь себе отчет, он приносит себя в дар Франции…

— …настоящий патриот…

— …с маршалом в правительстве можно ничего не опасаться…

— …можно будет вернуться домой…

— …давно пора, дела не могут ждать…

— …боюсь, немцы обойдутся с нами очень сурово…

После этих слов доктора Рулана установилось удивленное молчание.

— Почему вы так думаете, доктор?

— Потому что они — победители и, конечно, не забыли жесткие условия мирного договора 1918 года.

— Это было нормально, они проиграли войну.

— Как мы на этот раз.

К мадам Трийо Франсуа Тавернье вернулся поздно вечером, крепко выпив. Она ждала его за вязанием на кухне.

— Мадам Трийо, пожалуй, я слишком основательно отметил наше поражение. Не каждый день удается стать свидетелем подобной выволочки… Германия, мадам, хотите, я вам скажу?.. Германия — великая страна, а Гитлер — великий человек. Да здравствует Германия! Да здравствует Гитлер!

— Замолчите же, вы весь квартал переполошите, — заставляя его сесть, говорила она. — Уверена, вы так ничего и не ели целый день. Съеште-ка тарелку капустного супа. Ничто так не преображает человека.

— Вы чудесная женщина, мадам Трийо, но Германия, поверьте мне…

— Да, знаю, великая страна. Ешьте ваш суп, он остывает.

Проглотив последнюю ложку, он рухнул головой на стол. Хозяйка тихо убрада тарелку.

— Бедный малый, — прошептала она, гася в комнате свет.

Спустившись на другой день утром на кухню, мадам Трийо застала Франсуа Тавернье свежевыбритым и причесанным за приготовлением кофе.

— Здравствуйте, мадам. Вы встали слишком рано, я надеялся сделать вам сюрприз, приготовив завтрак. Сегодня утром я раздобыл молока, масла, свежего хлеба.

— Здравствуйте, месье. Как вам это удалось?

— Вчера, совершая обход кафе Монморийона, я приобрел друзей. Мне досадно за вчерашнюю ночь. Вы меня простите?

— Не будем об этом говорить. Все забыто. Уверена, мой покойный муж тоже напился бы.

— Спасибо, мадам. А как больная?

— Много лучше. Этой женщине нужны лишь покой и отдых.

— Давайте поедим. Кофе уже готов. Сегодня зайду в мэрию, попытаюсь разузнать, где мой полк. В крайнем случае, вернусь в Париж.

— Вы оставите этих двух дам одних?

— Мадемуазель Дельмас вполне способна обойтись без меня. Вчера телефонной связи не было. Может, сегодня ее восстановят. Тогда я позвоню ее родным, чтобы их успокоить. И не могли бы вы назвать мне магазин, где бы я мог купить белье, рубашки и костюм?

— Выбор не богат. Загляните к Рошону или Гийонно. Первый магазин находится на площади у крытого рынка, второй — на углу большой улицы и бульвара.

— Еще один вопрос. Не знаете ли вы квартиры или дома, который можно было бы снять для моих друзей?

— Сейчас нет ничего. Первые беженцы заняли то немногое, что имелось. Но через несколько дней будет видно. Люди уже поговаривают о возвращении домой. А пока обе дамы могут оставаться здесь.

— С вашей стороны это более чем любезно. Но ведь вы сами остались без спальни!

— Ба! В моем возрасте не требуется много сна. Мне хватает и матраса где-нибудь в углу.

— Молодеешь душой, встречая таких людей, как вы.

— Здравствуйте, — сказала Леа, входя в комнату, лицо у нее было заспанным и волосы всклокочены.

— Здравствуйте, малышка. Хорошо спали?

— Не очень. Камилла всю ночь была неспокойна.

— Как она сегодня? — спросил Франсуа.

— Думаю, неплохо, раз ей захотелось поесть.

— Добрый знак. Я сама отнесу ей поднос с завтраком, — сказала мадам Трийо, вставая.

Франсуа тоже поднялся:

— Не беспокойтесь, мадам. Я о ней позабочусь.

Он ловко расставил на неуклюжем деревянном подносе красивую фарфоровую чашку, корзиночку с ломтиками хлеба, масло, сахар и варенье. А в качестве добавки взял миску черешни, полную до краев, и розу из синей вазы. Довольный собой, он показал поднос женщинам.

— Правда, неплохо?

— Великолепно, — подтвердила мадам Трийо.

— И вы считаете, что она все эго съест? — съязвила Леа.

— Вы забыли молоко и кофе, — заметила хозяйка, ставя на поднос небольшой молочник и объемистый кофейник.

— В роли горничной я еще не очень хорош.

На кухне Леа небрежно лущила стручки гороха под лукавым взглядом хозяйки и откровенно восторженным ее прыщавого кузена.

— Не ждите меня к обеду, — сказал, входя, Франсуа. — Перекушу в городе.

— Вы куда?

— Поищу мастерскую для машины, загляну в мэрию, куплю одежду, позвоню вашим родителям и месье д'Аржила.

— Я отправлюсь с вами, — оставляя стручки, воскликнула Леа.

— Вы еще не готовы. Если хотите, присоединитесь ко мне на почте.

— Но…

Его уже не было. Леа снова села и принялась с ожесточением лущить горох.

Вернувшись около пяти вечера в темно-синем костюме сомнительного покроя, он застал Леа за глаженьем платья. Она слушала радио.

— Где вы пропадали? Я искала вас повсюду.

— Плохо искали! Городок невелик. Три часа я провел на почте, пытаясь дозвониться в Париж, а потом вашим родителям. Мне удалось их поймать, но очень быстро нас прервали.

— Как они поживают? — заволновалась Леа, поставив утюг.

— Вроде бы неплохо. Они тревожились из-за вас. Я их успокоил.

— Как бы мне хотелось поговорить с мамой!

— Попробуем завтра позвонить от доктора Рулана. Выходя с почты, я его встретил, и он любезно предложил воспользоваться его телефоном. Вам не кажется, что чем-то странно пахнет?

— Черт! Это из-за вас…

От такого нахальства Франсуа рассмеялся.

— Что передавали по радио? — крутя ручки, спросил он.

— Ничего, такая скука! Даже хорошей музыки не было. Посмотрите на мое платье! Что мне теперь делать?

— Там, где прогорело, вы можете нашить карманы.

— А это мысль! — весело проговорила Леа. — Но у меня нет подходящей ткани, — с досадой добавила она.

— Платье белое. Сделайте карманы из цветной материи и подберите в тон пуговицы.

Леа удивленно на него посмотрела.

— Совсем не глупо. Я и не догадывалась, что вы интересуетесь модой.

— Я всем интересуюсь. Не то что вы.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вот вы даже не заметили, что я одет по последней моде Монморийона.

Окинув его безразличным взглядом, она ответила:

— А вам к лицу.

— Благодарю. Из ваших уст этот комплимент меня трогает.

— Перестаньте крутить эти ручки.

— Ищу лондонское радио, чтобы узнать, как идет война. Может, англичане осведомлены лучше нас.

«Говорит Лондон. К вам обращается генерал де Голль…»

— Кто такой этот генерал де Голль? — спросила Леа.

— Помолчите. Потом расскажу.

«Военачальники, много лет стоявшие во главе французских армий, образовали правительство. Ссылаясь на поражение наших армий, это правительство вступило в сношения с врагом, чтобы остановить сражение.

Конечно, нас захлестнула и захлестывает сила сухопутной и воздушной техники противника. Значительно больше, чем численностью, наши военачальники были ошеломлены танками, самолетами, тактикой немцев, причем до такой степени, что оказались в том положении, в котором сейчас и находятся.

Но сказано ли последнее слово? Должна ли исчезнуть надежда? Окончательно ли поражение? Нет!

Поверьте мне, мне, говорящему с вами со знанием дела и уверяющему вас, что для Франции ничто не потеряно. Те же средства, которые нанесли нам поражение, могут однажды обеспечить нам победу, ибо Франция не одинока! Она не одна! Она не одна! За ней стоит обширная империя. Она может сплотиться с Британской империей, которая удерживает моря и продолжает борьбу. Она может, как и Англия, без ограничений использовать гигантскую промышленность Соединенных Штатов.

Эта война не ограничивается несчастной территорией нашей страны. Не битва во Франции решит ее исход. Эта война — война мировая. И каковы бы ни были все ошибки, все упущения, все страдания, в мире имеются необходимые средства, чтобы однажды сокрушить наших врагов. Сегодня мы раздавлены технической мощью, но в будущем сможем победить сами благодаря превосходящей технической мощи. В этом судьба мира.

Я, генерал де Голль, приглашаю французских офицеров и солдат, находящихся на британской территории или намеревающихся прибыть туда со своим оружием, я приглашаю французских инженеров и рабочих, специалистов военной промышленности, находящихся на британской территории или намеревающихся прибыть туда, связаться со мной в Лондоне. Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно угаснуть, оно не угаснет.

Завтра, как и сегодня, я выступлю по лондонскому радио».

В задумчивости Франсуа Тавернье выключил радио и принялся шагать из конца в конец комнаты. Сидевшая на стуле в углу мадам Трийо, незаметно вошедшая в начале речи, уголком передника вытирала глаза.

— Что с вами, мадам?

— Ничего, это от радости.

— Радости?

— Да. Этот генерал… Как его зовут?

— Шарль де Голль.

— Да, именно так. Де Голль… Он сказал, что пламя французского сопротивления не угаснет.

— Ну и что? Он в Лондоне, не во Франции. Немцы же не в Англии, а здесь. Если он хочет воевать, ему надо лишь вернуться, а не покидать трусливо свой пост.

— Леа, прекратите говорить эти глупости, — вмешался Тавернье. — Сами не знаете, что несете. Де Голль — искренний и мужественный человек. Я с ним встречался, когда он был заместителем государственного секретаря в министерстве национальной обороны. Он наверняка долго размышлял, прежде чем обратиться с воззванием, которое ставит его вне закона. А ведь он воспитан в воинских традициях подчинения приказу.

Мадам Трийо спросила:

— Вы присоединитесь к нему?

— Все будет зависеть от дальнейших событий. Прежде всего, мне надо попасть в свой полк. Сегодня я не ужинаю с вами, буду у мэра.

— А что же делать мне?

— Вам? Как истинно верный друг вы позаботитесь о Камилле, — прощаясь, шутливо раскланялся он.

На следующий день Леа дозвонилась до родителей. Она расплакалась, услышав нежный голос Изабеллы и хриплый от волнения голос отца. Что была за радость вновь услышать Руфь! Ей доставили удовольствие даже несколько слов, которыми она обменялась со своими сестрами, Франсуазой и Лаурой. Без конца расспрашивала она о поместье, о дядюшках и тетушках, о двоюродных братьях и сестрах, внезапно осознав, насколько она всех их любит. Ей хотелось рассказать матери об ужасе бомбежек, о гибели Жозетты, об убийстве мужчины, который хотел их ограбить, о глазах бабушки, увидевшей трупы дочери и своих внуков, о болезни Камиллы, о своем приключении с Франсуа. Но она только повторяла:

— Мамочка, мамочка, если бы ты только знала…

— Моя бесценная, мы с отцом приедем за тобой, как только будет возможно.

— Ох, да, мама. Мне так тебя недостает, я столько должна тебе рассказать, мне было так страшно. Я часто о тебе думала, спрашивая себя: «А как бы поступила мама?» Не всегда делала я так, как бы сделала ты. Часто вела себя эгоистично, как избалованный ребенок. Но скоро я буду с вами, буду спать в детской, в своей маленькой кроватке, а ты станешь приходить ко мне перед сном поболтать. Как в детстве, прижмешь меня к себе. Повиснув у тебя на шее, я смогу почувствовать аромат твоих духов, погладить твои прекрасные волосы. Ох, мамочка, как я тебя люблю! Когда вокруг нас все полыхало, я ужасно боялась, что больше тебя не увижу. Бомбежки — это жутко, гибнут люди, несчастные люди… Мамочка…

Рыдания не позволили Леа продолжать. Франсуа мягко взял у нее из рук трубку и передал Пьеру Дельмасу адрес его дочери и номер телефона доктора Рулана.

Поблагодарив врача, он увел Леа с собой.

Уже почти стемнело, на забитых автомашинами улицах — ни огонька. Воздух нежен. Проходя по Старому мосту, Леа заметила:

— Как пахнет водой!

Она любила этот запах реки, запах трав, рыбы и ила. Они подошли к дому мадам Трийо.

— Мне не хочется возвращаться. Что если мы пройдем в поле? Это недалеко, в конце улицы.

— Как вам угодно.

Леа взяла Франсуа под руку.

Они медленно шагали между двух каменных оград, за которыми простирались огороды. В конце дороги миновали полуразрушенные дома с заваленными всяческими отбросами подъездами. Вонь свинарника заставила их ускорить шаг.

Каменные ограды сменились живыми изгородями. Некоторые кусты цвели и благоухали. Какое-то время они шли по тропе, которая становилась все уже. Леа увлекла Франсуа в сторону лужайки, где под большим дубом стоял сарай. Когда она толкнула дверь, их опьянил запах сена.

— Это мой дом. Я его открыла вчера. Пахнет тут, как в Монтийяке. Мне здесь было так хорошо, так спокойно, что сегодня я снова вернулась сюда со своими книгами, — объяснила Леа, погружаясь в душистое сено.

Франсуа продолжал стоять. Не двигаясь, пытался он понять, чего ждет от него капризная девчонка. Он опасался совершить неловкость, которая оттолкнет ее, снова сделав сурово-неприступной. Его так радостно удивило ее поведение после того, как они вышли из кабинета доктора Рулана. Ведь желал он только одного — заключить ее в свои объятия. И не для того, чтобы заняться с ней любовью. Даже зная, что думает она о другом человеке, он был бы счастлив просто прижать ее к себе.

— Не стойте столбом, идите сюда. Можно подумать, что вы меня боитесь.

«Немножко», — подумал он, укладываясь рядом.

Долгое время они лежали молча.

— Почему вы меня не обнимите?

— Думал, вам не понравится.

— Ничего подобного. Обнимите меня.

Поначалу его поцелуи были мягки, ласки нежны.

— Крепче. Обнимите меня крепче.

Всю ночь они снова и снова занимались любовью, доходя до боли. Наконец, обнявшись, заснули, а их обнаженные тела покрывали следы царапин и укусов, прилипшее сено.

Разбудил их шум дождя. Было прохладно. Франсуа накинул Леа на плечи свой синий пиджак. Совершенно вымокнув, вернулись они к мадам Трийо.

— Я волновалась. Куда вы запропастились? Не надо меня так пугать. Посмотрите на себя, как вы выглядите! Умереть хотите? Господин Тавернье, вы безрассудны. Девочка вся дрожит. Вам мало одной больной в доме? — сердито выговаривала добрая женщина.

Вынув из шкафа одеяло, она укутала стучавшую зубами от холода Леа. Приготовила ей горячего вина. Перед разожженной плитой дымился повешенный на спинку стула пиджак.

— Возьмите, это брюки и рубашка моего покойного мужа. Отправляйтесь переодеться.

Франсуа без возражений взял одежду.

Ближе к вечеру Франсуа объявил Камилле и Леа о своем намерении уехать.

— Куда? — резко спросила Леа.

— В Париж.

— Оставляете нас одних?

— Здесь вы в безопасности. Мадам Трийо мне обещала, что поможет вам и попытается подыскать подходящее жилье, где вы поживете, пока доктор Рулан не позволит Камилле уехать. У вас есть деньги?

— Да, проблемы нет. Спасибо, Франсуа, что спросили об этом.

— Месье Тавернье, месье Тавернье… идите скорее. Генерал де Голль будет говорить снова, — закричала снизу лестницы мадам Трийо.

— Мне бы хотелось его послушать, — вздохнула Камилла.

Нагнувшись над кроватью, Франсуа одним движением подхватил Камиллу и осторожно спустился по ступенькам. На кухне он неторопливо усадил ее в плетеное кресло хозяйки. В гостиной около десяти человек внимательно слушали голос, долетавший из свободной страны и приносивший им надежду.

«В этот час все французы понимают, что обычные формы власти неэффективны. Столкнувшись со смятением во французских душах, столкнувшись с распадом правительства, попавшего в услужение к врагу, столкнувшись и с возможностью использовать наши установления, я, генерал де Голль, французский солдат и военачальник, сознаю, что говорю от имени Франции.

От имени Франции я решительно заявляю нижеследующее: единственным долгом каждого француза, способного носить оружие, является продолжение сопротивления. Было бы преступлением перед Отечеством складывать оружие, покидать военную позицию, соглашаться с передачей под контроль врага какого-либо клочка французской земли.

В этот час обращаюсь, прежде всего, к Французской Северной Африке, к нетронутой Северной Африке.

Итальянское перемирие — всего лишь грубая ловушка. Долг всех тех, кто хранит понятие чести в Африке Клозеля, Бюжо, Ногеса, отвергать выполнение вражеских условий. Недопустимо, чтобы паника Бордо смогла пересечь море. Солдаты Франции, где бы вы ни были, поднимайтесь!»

Ночью Франсуа Тавернье покинул городок.

16

После известия о подписании перемирия вечером 24 июня 1940 года Камилла и Леа бросились друг другу в объятия. Обе, прежде всего, подумали об одном: раз война окончена, Лоран вскоре вернется. Потом их охватили сомнения, страх, стыд. По правде говоря, испытывала стыд главным образом Камилла. Леа видела в перемирии всего лишь возвращение к нормальному существованию. Жажда жизни заставляла ее закрывать глаза на обстановку, дарящую вокруг. Война окончена, и точка! Все пойдет по-прежнему. По-прежнему? Она прекрасно знала, что обманывает себя, что больше никогда не будет так, как было раньше. Ведь не забыть ужасную и бессмысленную гибель людей, того человека, которого она убила. При одном воспоминании о нем она с криком ужаса просыпалась среди ночи. Чтобы ее успокоить, требовалась вся материнская нежность Камиллы, которая, сама того не ведая, произносила те же самые слова, что и Изабелла Дельмас:

— Ничего, ничего, моя любовь. Я с тобой, не бойся. Все позади, спи.

Леа снова засыпала, прижимаясь к Камилле и шепча:

— Мамочка.

Нет, ничто не будет таким же, каким было раньше. В том кошмаре она превратилась в женщину. Этого так просто она себе простить не могла. После 19 июня ей не удавалось дозвониться до Монтийяка. Наконец 30 июня она услышала голос отца. То ли из-за расстояния, то ли из-за помех на линии, но ей показалось, что голос Пьера Дельмаса стал старческим, глухим, неровным. Он без конца повторял:

— Все хорошо, все хорошо…

Когда же Леа попросила подозвать мать, на другом конце провода повисло длительное молчание.

— Алло… алло… не прерывайте…

— Алло… Леа?

— Руфь, как я рада тебя слышать. Как ты поживаешь? Передай трубку маме, боюсь, как бы нас не прервали. Алло… Ты меня слышишь?

— Да.

— Позови же маму.

— Твоей мамы нет дома. Она в Бордо.

— Ох, как жаль! Мне так хотелось бы услышать ее голос, это бы меня так приободрило. Обними ее за меня покрепче. И не забудь сказать, что я все время о ней думаю. В течение недели позвоню снова… Алло… алло… Черт, прервали!

Кладя трубку на рычаги аппарата, Леа ощутила приступ такой тревоги, что пот выступил у нее на висках и на лбу. Даже ранка над бровью стала чесаться.

— Мне нужно вернуться домой, — пробормотала она, вставая с кресла в кабинете доктора Рулана.

Врач как раз вошел.

— Вам удалось поговорить с домом?

— Да, спасибо. Когда Камилла сможет ехать?

— Не раньше родов. Сейчас это было бы слишком опасно.

— Мне надо возвращаться. Это очень важно.

— Определенно, здоровье вашей подруги и ее ребенка важнее.

— Да что вы знаете! Я уверена, что нужна там. Мне необходимо уехать.

— Кто-то болен?

— Мне ничего об этом неизвестно, но чувствую, что мне следовало бы находиться там. Я это ощущаю, слышите?

— Успокойтесь, прекрасно слышу. Вы же сами понимаете, что ехать не можете.

— Доктор, вы же здесь. Есть еще и мадам Трийо. К тому же раз вы разрешили Камилле вставать, значит, она чувствует себя лучше.

— Этого еще мало. Только ваше присутствие не дает ей впасть в панику. Она так вас любит, что скрывает собственные опасения и недомогания. А ее состояние не перестает оставаться критическим от того, что я ей позволил сделать несколько шагов. К тому же из-за крайнего переутомления существует опасность преждевременных родов. Прошу вас, потерпите.

— Проходят недели за неделями. Я больше не могу, мне надо повидать мать.

Охватив голову ладонями, Леа снова опустилась в кресло и застонала, как ребенок.

— Я хочу уехать. Умоляю вас, позвольте мне уехать.

Насколько доктор Рулан умел обращаться со своими пациентами, настолько был беспомощен перед слезами, особенно если плакала хорошенькая девушка. После нескольких попыток утешения он, наконец, приготовил для нее успокоительное, и ему удалось добиться, чтобы она его выпила. Чувствуя, что и сам находится на грани срыва, он тоже отпил глоток.

— Ну, не плачьте… слезами горю не поможешь. Вы просто заболеете.

Когда Леа вернулась к мадам Трийо, добрая женщина, увидев ее блуждающий взгляд, потрогав горячие ладони, заставила ее лечь. Ночью температура подскочила до сорока градусов. Мадам Трийо послала за врачом, но тот не смог поставить диагноз.

Три дня Леа бредила, зовя мать, Лорана и Франсуа. Потом лихорадка исчезла так же неожиданно, как и появилась. Девушка исхудала и ослабела. Несмотря на предостережения врача и мадам Трийо, все эти три дня Камилла ни на секунду не отходила от изголовья Леа.

Неделей позже полностью поправившаяся Леа купалась в Гартампе, вблизи Илетт. Вечером того же дня Камилла ей сказала:

— Доктор Рулан считает, что я могу без опаски вернуться в Белые Скалы.

— Правда? — воскликнула Леа.

— Да, если ехать медленно. Один из родственников мадам Трийо занялся проверкой автомобиля и поиском бензина. Можно будет отправиться, как только ты захочешь.

— Замечательно! Наконец-то я увижу маму!

Камилла ласково поглядела на нее.

«Ведь верно, что она меня любит, — подумала Леа. — Что за дуреха!»

— Мадам Трийо, мы можем ехать, Камилла может ехать! — закричала она, бросаясь к хозяйке, которая вошла на кухню с корзиной овощей.

Женщина с удивленным видом повернулась к Камилле.

— Но, дитя мое…

Она замерла, увидев, что молодая женщина делает ей знак замолчать.

— Дорогая мадам Трийо, мы отправляемся завтра, доктор согласен, — торопливо продолжала Леа, увидев, как хмурится хозяйка, будто мать, ухаживавшая за ней все три дня ее болезни.

— Почему же он мне ничего не сообщил перед своим отъездом? — подозрительно спросила она.

— У него столько хлопот, наверное, забыл.

— Я и не слышала, что он уехал. Куда он отправился? — осведомилась Леа.

— В Бретань за матерью. После смерти младшего сына, убитого под Дюнкерком, она осталась одна.

— Не знала, что он потерял брата на войне, — сказала Камилла.

— Он не любит об этом говорить, но я-то знаю, что у него большое горе. Тот юноша был для него, как родной сын.

— Пожалуйста, передайте ему, что Леа и я глубоко ему сочувствуем.

— Вам бы лучше подождать его возвращения и самой ему это сказать.

— Нет, мы должны возвращаться. Хочу, чтобы мой ребенок увидел свет в жилище своих предков.

— Дороги не безопасны.

— Мадам Трийо, не беспокойтесь. Все обойдется, — сказала Камилла, сжимая ей руки. — Обещайте, что приедете провести у меня несколько дней. Вам всегда будут рады.

— Вас будет мне недоставать, мадам Камилла. Я как раз приглядела для вас прекрасное помещение с садом на берегу Гартампы. Помните домик с красными и белыми ставнями по другую сторону реки? Он принадлежит торговцу зерном, но он приезжает сюда каждый месяц всего на несколько дней. Половину дома он сдал. Его занимала семья парижского банкира. Сейчас она вернулась домой.

— Как и все беженцы. Город обезлюдел, он стал так угрюм. На улицах больше никого не увидишь, — сказала Леа. — Пойду укладывать чемоданы.

На следующий день, несмотря на слезы мадам Трийо, Камилла и Леа отправились в путь, нагруженные корзинками с едой. Даже Леа почувствовала, как сжимается у нее горло при прощании с женщиной, которая с такой щедростью открыла им свое сердце и свой дом.

— После войны я вернусь сюда с Лораном и нашим ребенком, — удобно устроившись на заднем сиденье, сказала Камилла.

— Очень надеюсь, что больше никогда не увижу этой дыры, — произнесла, проезжая по Старому мосту, Леа.

У Нонтрона, небольшого административного центра в Лимузене. На дорогах, которыми они ехали, движение было небольшим, но там и здесь в придорожных кюветах, на обочинах брошенные или разбитые автомобили напоминали им о том, что тут проходили беженцы.

Леа помогла Камилле выйти из машины и усадила ее на террасе кафе.

— Закажи мне лимонад попрохладнее, а я загляну в гостиницу напротив и узнаю, есть ли свободные номера.

— Зачем?

— Тебе надо отдохнуть. Наверное, ты устала.

— Нет, нет, не стоит. Давай поедем. Остановимся дальше.

— Ты уверена, что выдержишь?

Появление официантки избавило Камиллу от необходимости отвечать.

— Пожалуйста, два лимонада похолоднее. Ты не хотела бы перекусить? — спросила Леа.

— Нет, спасибо. Я не проголодалась.

— Я тоже. От этой жары у меня тяжело на сердце. Ополоснув лицо и руки под насосом во дворе кафе, они отправились дальше.

В Периге их задержали французские жандармы, которых встревожило, что две молодые женщины без сопровождающего едут в такой большой машине с таким небольшим багажом. Словно любой автомобиль без матраса на крыше внушал им подозрение! Лишь увидев, в каком состоянии Камилла, они согласились их пропустить, посоветовав:

— Милая дама, вам бы лучше поехать в ближайшую больницу, если не хотите разродиться по дороге.

Камилла поблагодарила их и, стиснув зубы, вернулась в автомобиль.

Какое-то время они ехали молча. От резкого толчка Камилла застонала. Леа обернулась.

— Тебе плохо?

С жалкой улыбкой Камилла отрицательно покачала головой. Леа съехала на обочину.

— Где болит? — спросила она, усевшись рядом с молодой женщиной.

— Везде, — выдохнула Камилла.

— Ох, нет. Чем я провинилась перед Господом, что оказалась в подобной ситуации?

«Только спокойнее, — повторяла она себе. — В соседней деревне найду врача».

Но в редких деревушках между Периге и Бержераком врачей не было. В последнем городе Леа не застала дома ни одного из трех врачей, к которым заходила. Оставалась лишь больница, но там ей сказали, что время приема закончилось и ей следует либо снова зайти на следующий день, либо же вернуться с предписанием врача о срочной госпитализации. Ни мольбы, ни угрозы Леа не смягчили сердце дежурного цербера.

Когда Леа вернулась в машину, Камилле было по-прежнему плохо. К счастью, им удалось быстро найти номер в гостинице. Не слишком удобный, но на одну ночь терпимый. Леа заказала ужин в номер и заставила Камиллу проглотить несколько ложек бульона.

Едва вытянувшись на постели с продавленным матрасом, Леа заснула. Камилла, напротив, всю ночь не сомкнула глаз. Уснула она только к утру, причем сон ее был не спокоен. Проснулась Леа раздраженной. Шесть часов, небо затянуто тучами.

Быстренько приведя себя в порядок, она вышла, чтобы пройтись по городу в ожидании открытия кафе гостиницы, где она сможет позавтракать. Проходя мимо почты, она подумала, что следовало бы позвонить домой и предупредить о своем приезде. Перед отъездом ей не удалось этого сделать, потому что снова не было связи. Несмотря на ранний час, на почте собралось много народа, ждущего телефонной связи. Когда, наконец, подошла очередь Леа, телефонистка после многократных попыток дозвониться сказала ей:

— Не могу получить линию. Зайдите попозже.

Было уже около одиннадцати. Она вышла из почты обескураженной. Проходя мимо витрины, увидела собственное отражение и с трудом узнала себя. Что сказали бы мать и Руфь, увидев ее в таком виде, лохматой, в совершенно измятом платье? При мысли об упреках двух женщин ее охватило чувство радости. Вскоре она их снова увидит! С каким удовольствием выслушала бы она наставления Руфи о хорошем поведении и нежные внушения матери! Очень скоро, всего через несколько часов, самое позднее через сутки, она бросится в их объятия.

Камилла ждала ее одетой, вытянувшись на постели. Чтобы скрыть бледность, она подрумянила щеки. Не привыкшая к косметике, она наложила румяна слишком густо и выглядела, словно кукла, личико которой плохо прорисовано. И все же цвет ее лица обманул Леа.

— Сегодня утром ты выглядишь лучше. Как ты себя чувствуешь? Мы можем ехать?

— Да, очень хорошо, — выговорила Камилла, прикусив губу, чтобы не застонать.

Держась за перила и опираясь на руку Леа, она сошла со второго этажа и ценой усилия, от которого покрылась потом, смогла пересечь вестибюль гостиницы и сесть в стоящий перед подъездом автомобиль. Она вытянулась на заднем сиденье. Леа пришлось вернуться за вещами. Она этим воспользовалась, чтобы переодеться и причесаться.

Теперь Леа ехала по родным местам, и названия деревень и городов музыкой звучали у нее в ушах: Сент-Фуа-Лагранд, Кастийон-Лябатай, Совтерр-ан-Гийенн, Ла-Реоль. Леа заколебалась: должна ли она отвести Камиллу к ее свекру или в Монтийяк? Она обернулась, чтобы спросить ее мнения. Заднее сиденье было пусто.

— Боже мой! Камилла…

Что с ней еще?

— Ребенок…

Что за ребенок? Ребенок… Что она хочет сказать?

— Ребенок… — на одном дыхании повторила Камилла, приподняв голову.

О, нет. Только не теперь. Неужели этот ребенок не может немного подождать? Испуганная Леа оглянулась вокруг. Одни луга да поля под нависающим предгрозовым небом. Ну, спокойствие! Сколько времени нужно на роды? Леа пришлось признаться в душе, что она не имеет об этом ни малейшего представления. Изабелла никогда не разговаривала с дочерьми о подобных вещах.

— Давно началось?

— Вчера, но к утру прекратилось… Но только что я почувствовала, что в животе у меня что-то лопается. Тогда-то я и соскользнула. И я вся мокрая.

Схватки изогнули худенькое тело. Камилле не удалось удержаться от крика. Ее бедное личико, на котором расплывались потекшие от пота румяна, исказилось.

Когда боли прошли, Леа попыталась снова уложить ее на сиденье. Ей это не удалось.

— Не могу… извини меня.

— Замолчи. Дай мне подумать. Следующее местечко — это Пельгюр. Там обратимся за помощью.

— Нет, нет… Хочу или к Лорану, или к твоим родителям.

— Ты думаешь, что продержишься еще пятьдесят километров? — с надеждой спросила Леа.

— Да… поехали.

Всю жизнь не забыть Леа этих пятидесяти километров. Первые немецкие мундиры она увидела в Сен-Мексане и от изумления чуть не съехала в кювет. Внизу, у подножия подъема на Верделе, дорога была перекрыта. Солдат сделал ей знак остановиться.

— Es ist verboten zu weiter gehen.[1]

У Леа от растерянности вылетел из головы весь немецкий, которому с такими мучениями ее учила Руфь.

— Не понимаю.

Подошел офицер и на вымученном французском произнес:

— Проезд запрещен. У вас есть ausweis?

— Ausweis?

— Да, пропуск.

— Нет, я возвращаюсь к себе. Это наверху холма, — пальцем показывая в сторону Монтийяка, сказала она.

— Neiny нет ausweis, нет проезда.

— Умоляю вас, посмотрите сами. Моя подруга рожает… ребенок… — выговорила она, показав на заднее сиденье машины.

Офицер нагнулся.

— Mein Gott! Wie heissen Sie?[2]

— Леа Дельмас.

— Gehoren Sie zur Familie der Montillac?[3]

Он дал солдату знак открыть проезд и сел на стоявший под деревом мотоцикл.

— Поехали, я провожу вас.

Иначе Леа представляла себе свое возвращение: все собрались вместе, чтобы ее встретить, порадоваться ей, приласкать ее. Нет, сегодня ничего похожего: кругом безлюдно, пусто на ферме, в погребах, в доме, в амбарах. И даже животные словно бы исчезли. Все было спокойно, слишком спокойно.

— Мама, папа, Руфь! — кричала она, входя в дом через просторную кухню. Побежала, распахнула настежь дверь, выходившую на лестницу, которая вела к жилым покоям. Снова закричала:

— Мама, папа! Я здесь!

В столовой, в гостиной, в отцовском кабинете занавеси были задвинуты, словно солнце было слишком ярким. Леа пришлось примириться с очевидным: дом пуст. Постепенно смеркалось. Поддерживая Камиллу, немецкий офицер ждал на кухне.

— Wo soil ich Sie hinlegen?[4]

— В мою комнату.

Леа пошла первой. В комнате воздух был спертым. Она отправилась в бельевую за простынями. С помощью немца разобрала кровать. Камилла постанывала на кресле, куда тот ее усадил. Они бережно уложили ее на простыни, которые пахли лавандой.

— Ist denn niemand da?[5]

Прыгая через ступеньку, сбежала она по лестнице вниз. В отцовском кабинете царил полный беспорядок. С трудом удалось ей найти его записную книжку. Номер доктора Бланшара, как и телефоны врачей в Сен-Макере, Кадийяке и Лангоне, — все они были друзьями дома, — не отвечал. Сквозь стены старого дома донесся крик. Куда они все запропастились? Новый вопль заставил ее выбежать из кабинета. Мимоходом она заметила извещение в черной рамке и подумала, что кто-то умер.

На кухне офицер трудился, не покладая рук. Он разжег плиту и поставил на огонь несколько кастрюль с водой.

— Konmit der Arzt?[6]

Леа отрицательно покачала головой и подошла к Камилле. Она смогла ее раздеть, оставив одну комбинацию, а потом села с ней рядом, держа за руки и вытирая ей лоб. Между схватками Камилла благодарила ее, стараясь, сколько могла, не кричать.

Вошел немец с тазом горячей воды. Он снял фуражку и китель, засучил рукава рубашки. Только теперь Леа заметила, что он молод и красив. Свисавшая на лоб длинная светлая прядь подчеркивала его молодость.

— Beruhigen Sie sick: es wird schon gut gehen[7], — произнес он, нагибаясь над Камиллой.

Показывая пальцем на нацистские значки на его гимнастерке, молодая женщина приподнялась, и такой ужас был написан на ее лице, что немец отступил.

— Ничего не бойся, — заставив ее лечь, сказала Леа. — Он помог довести тебя.

— Но он же немец… Не хочу, чтобы немец ко мне прикасался, чтобы он прикасался к моему ребенку. Лучше умереть.

— Так и будет, если ты не успокоишься. Не знаю, что произошло. В доме никого.

Сильная схватка помешала Камилле ответить. Потом еще и еще.

— Holen Sie mal Wasche.[8]

Леа подчинилась.

— У вас получится? — вполголоса спросила она, возвращаясь с грудой полотенец и двумя большими передниками.

— Mein Vater ist Arzt, ich habe ein paar Bucher aus seiner Bibliothek gelesen[9].

Пока он обвязывал вокруг пояса передник, Леа вымыла руки. «Хоть бы мама, наконец появилась, — подумала она. Чувствую, сейчас мне станет плохо».

— Na, те sagen Sie es aus franzdsisch: [10]Больше дерзости.

И обращаясь к Камилле:

— Мадам, крепитесь. Ребенок сейчас появится.

Одетая во все черное, Руфь толкнула дверь комнаты и должна была ухватиться за косяк, чтобы не упасть: немец, о чем она догадалась по его сапогам и форменным брюкам, держал на руках завернутого в полотенце, крошечного младенца, который испускал пронзительные вопли.

— Das ist ein Junge,[11] — сказал он с гордостью.

Леа бросилась в объятия гувернантки.

— Ох, Руфь, почему же тебя так долго не было? И где же мамочка? Вы обе мне так нужны.

— Здравствуйте, мадам, — с поклоном произнес немец. На его красном и вспотевшем лице сияла улыбка. — Все обстоит хорошо. Ребенок мал, но крепок.

Не отвечая, Руфь склонилась над Камиллой. С тревожным видом выпрямилась и выбежала из комнаты.

Чуть погодя вошел одетый в черный костюм доктор Бланшар. За ним проследовала Бернадетта Бушардо, тоже в глубоком трауре.

— Доктор, доктор, скорее…

— Что здесь происходит?

Врач понял сразу же.

— Бернадетта, займитесь ребенком. Руфь, принесите мою сумку с инструментами. Она в машине.

— Доктор, как вы думаете, она не умрет?

— Ничего пока не знаю. Похоже, у нее очень слабое сердце. А что здесь делает этот немец?

— Это он помог мне перенести сюда Камиллу. Он же принимал роды.

После того, как Бернадетта Бушардо забрала у него новорожденного, молодой человек неловко стоял посреди комнаты, вытирая руки о фартук. Руфь вернулась с врачебной сумкой и обратилась к нему по-немецки:

— Wir bedanken uns, mein Herr…[12]

— Leutnant Frederic Hanke[13]

— Леа, проводите лейтенанта. Auf Wiedersehen, mein Herr.[14]

Сняв фартук, Фредерик Ханке сухо откланялся и, натягивая китель, последовал за девушкой.

В коридоре они столкнулись с двумя сестрами, Франсуазой и Лаурой, одетыми во все черное. Они обнялись.

— Лаура, моя Лаура, как я рада тебя видеть… И даже тебя, негодница Франсуаза!

— Ох, Леа, как это ужасно!

— Что ужасно? Наконец-то мы снова все вместе, ребенок Камиллы здоров, война окончена, почти… — добавила она, косясь на немца.

— Что он здесь делает? — шепнула ей на ухо Лаура.

— Я тебе потом объясню. А где папа с мамой?

— С мамой?

На кухне Раймон д'Аржила, мастер-винодел Жюль Файяр, Амелия Лефевр и ее управляющий Опост Мартен, Альбертина и Лиза де Монплейне, Люк и Пьер Дельмасы, их соседи пили из больших бокалов сладкое белое вино поместья. Все эти люди утопали в неуклюжих черных костюмах. Женщины приподняли креповые вуали.

Увидев их, бросившаяся было к отцу Леа, замерла. Почему вдруг почувствовала она этот холод? За ее спиной плакали Франсуаза и Лаура, немец заканчивал застегивать китель. Затянув ремень пояса, к которому была прикреплена черная кобура, он надел фуражку и, щелкнув перед Пьером Дельмасом каблуками, вышел.

Во дворе сорвался с места мотоцикл, и его рев показался страшно громким. Пока он был слышен, никто не шелохнулся.

На кухне, куда добрался, наконец, луч солнца, черные костюмы на фоне белых стен особенно резали глаза. На покрытом старой, местами протершейся клеенкой огромном столе мухи упивались стекавшим по бутылкам вином. Стенные часы пробили пять. Вернулись Руфь и доктор, но никто не двинулся с места. Леа напрягла слух. Почему она так задержалась? Неужели она не знает, что дочь ее ждет?

— Мама, — услышала она свой голос. — Мама?.. Мама… — в ее сознании слово отдалось громким воплем. Нет, только не это… только не она… пусть все они умрут, лишь бы не она…

— Папа, скажи мне… где мама? Это же неправда, да? это кто-то другой?..

Леа оглянулась, чтобы разглядеть, кого недостает. Не было многих — дяди Адриана, братьев…

Ее сестры зарыдали громче. Все опустили головы. По щеке отца — как же он постарел! — сбегала слеза. Руфь притянула ее к себе.

17

Больше недели Леа находилась в состоянии полного оцепенения; она не плакала, не разговаривала, ела то, что ей давали, спала, свернувшись калачиком, в маленькой кроватке в детской, принимала выписанные доктором Бланшаром лекарства и проводила долгие часы на террасе, глядя прямо перед собой. Ни отец, ни Руфь, ни сестры не могли вывести ее из этого состояния. Сердце гувернантки сжималось, когда она видела этот неподвижный тоненький силуэт, повернувшийся, словно в ожидании кого-то, к верделейской дороге.

Однажды в одном из сундуков детской Леа обнаружила старую блузку из розового шелка, когда-то принадлежавшую матери. Это, наконец, вызвало слезы, которые и принесли ей облегчение. Услышав, как та плачет, Камилла в белой ночной рубашке дотащилась к ней из своей комнаты и тем же мягким тоном, что был у Изабеллы, сумела произнести слова, которые немного облегчили горе Леа.

Опьяневшая от слез, измученная рыданиями, Леа заснула на руках у Камиллы.

Проснувшись одна несколько часов спустя, она вымыла лицо, зачесала волосы назад и прошла в комнату матери. В комнате с закрытыми ставнями еще стоял аромат духов Изабеллы. С букета роз у тщательно убранной постели осыпались лепестки. Леа встала на колени у материнского ложа и прижалась щекой к белому пикейному покрывалу. Слезы тихо текли по ее лицу.

— Мамочка… бедная моя мамочка…

Вошел отец и преклонил колени рядом с дочерью.

— Завтра утром мы вдвоем сходим на кладбище, — сказала она. — А теперь расскажи мне, как это произошло.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да.

— Тогда пойдем в мой кабинет. Здесь у меня не хватит духа.

В кабинете Пьер Дельмас выпил один за другим два стакана портвейна. Усевшись на кожаном изрядно потертом диване, Леа ждала.

— Это случилось в ночь с 19 на 20 июня. Твоя мать отправилась в Бордо посетить Женскую католическую лигу действия, членом которой состояла, чтобы помочь в размещении и трудоустройстве беженцев. На ночь она должна была остановиться у твоего дяди Люка. Вскоре после полуночи началась воздушная тревога. Бомбы падали по всему городу, у доков, в районе Бастиды, в Люзском проезде, в квартале Сен-Серен, с десяток упал между улицами Давида Джонстона и Камиллы Годар, на улице Рампар, рядом с Южным вокзалом, на бульваре Эльзаса-Лотарингии, в убежище на Дамурских аллеях, где нашли свою смерть множество людей. Одна из бомб упала совсем рядом с особняком командующего округом, где находились рабочие кабинеты маршала Петена и генерала Вейгана.

Леа с трудом сдерживала нетерпение. Какое ей было дело до того, где падали бомбы? Единственное, что ей хотелось узнать, — как погибла мать.

Пьер Дельмас налил себе еще стакан.

— Вместе с другими дамами-патронессами твоя мать вышла из здания Женской католической лиги, чтобы пройти в ближайшее убежище. Конечно, она слишком долго медлила. Упавшая на улице Сегальс бомба ранила твою мать в голову и в ноги. Одним из первых там оказался парижский журналист, который доставил ее в госпиталь и известил меня. Когда я приехал, она находилась в бессознательном состоянии, из которого вышла лишь накануне кончины, 10 июля.

— Она что-нибудь сказала для меня?

Прежде чем ответить, Пьер Дельмас допил стакан. Чуть заплетающимся языком он произнес:

— Ее последним словом было твое имя.

Леа обожгло чувство полного счастья. Значит, мать думала о ней, умирая!

— Спасибо тебе, Господи, — прошептала она, бросаясь в объятия отца.

— Нам не следует плакать, моя драгоценная. По ночам она возвращается и разговаривает со мной.

Леа с удивлением взглянула на него.

— Да, папа, я верю, что она всегда рядом с нами.

Она вышла, не заметив на губах отца улыбки полной убежденности.

На следующий день Леа с отцом, вернувшись с кладбища, застали Фредерика Ханке в обществе еще одного офицера. Они спорили с Руфью. Судя по гневному выражению лица гувернантки, спор был горячим.

— Здравствуйте, господа, — сухо произнес Пьер Дельмас. — В чем дело, Руфь?

— Эти господа намерены здесь поселиться. Похоже, у них есть реквизиционное предписание.

— Это невозможно! — воскликнул он.

Увы, нет, казалось, говорил жест Фредерика Ханке, показавшего на бумагу, которую Руфь держала в руке.

— У нас нет места. Мы приютили родственников из Парижа и Бордо.

— Огорчен, месье, но приказы следует исполнять. Я лейтенант Отто Крамер. Мне нужны две удобные комнаты и помещение, где могли бы разместиться трое моих подчиненных. Мы постараемся не причинять вам больших неудобств, — на безупречном французском сказал офицер.

Леа буркнула:

— Это будет трудно.

— Вы не можете у нас оставаться, в доме траур, — с трудом сдерживая негодование, произнесла Руфь.

— Примите наше самое искреннее соболезнование. Не могли бы мы осмотреть дом?

Пьер Дельмас предоставил свою комнату лейтенанту, а сам перебрался в спальню жены.

— Занимайте мою комнату, вы с ней уже знакомы, — сказала Леа Фредерику Ханке.

— Не хочу вас прогонять, фрейлейн.

— Es ist schon gemacht[15] — возразила она, освобождая ящики своего комода.

— Клянусь вам, ничего нельзя было поделать. Приказ пришел из Бордо.

С той поры началось трудное сосуществование. Рано утром немцы спускались на кухню, где ординарец лейтенанта Крамера готовил им завтрак. Франсуаза, работавшая медицинской сестрой в госпитале Лангона, также была вынуждена вставать рано и часто встречала их у плиты, где кипятилась вода. Постепенно они стали обмениваться отдельными словами, а однажды она даже согласилась разделить с ними завтрак, честно говоря, более обильный, чем ее собственный. Остальное время дня их не видели: они находились либо в Лангоне, либо в Бордо. Вечерами возвращались поздно. Альбертина и Лиза де Монплейнс высоко ценили их ненавязчивость. Но Камилла, с трудом поправлявшаяся после родов, болезненнее других переносила их присутствие. Мысль, что под одной с ней крышей находятся немцы, вызывала у нее приступы бешенства, которые сильно ее изнуряли. Лечивший Камиллу доктор Бланшар решительно воспротивился ее переезду в Белые Скалы. По его словам, эта усадьба находилась слишком далеко, чтобы он смог туда приезжать ежедневно.

А очаровательный малыш, которого его мать назвала Шарлем, хотя и чувствовал себя хорошо и развивался нормально, нуждался, тем не менее, из-за недостаточного веса, в постоянном наблюдении. Камилле пришлось смириться. В конце недели ее свекр Раймон д'Аржила приезжал провести с ней и внуком два дня; общение с внуком помогало ему перенести отсутствие сына, от которого все еще не было известий.

Благодаря лейтенанту Крамеру вся семья легко получила пропуска, позволявшие посещать свободную зону. Смерть Изабеллы внесла беспорядок в жизнь дома. Вскоре Руфь обратила внимание на то, что в кладовой стремительно сокращаются запасы продовольствия: больше не осталось оливкового масла, мыла, шоколада, кофе, было лишь немного сахара и варенья, да несколько банок маринадов. Вместе с Леа и Франсуазой она отправилась в Лангон за покупками. В задыхавшемся от зноя Лангоне, улицы были безлюдны, а кафе или пусты, или заняты немецкими солдатами, пившими пиво с видом невыносимой скуки. Казалось, все лавки города подверглись разграблению: у бакалейщиков, торговцев обувью или одеждой товаров не осталось вообще. Пустовали витрины кондитеров, мясников. У виноторговца сохранилось несколько запыленных бутылок. Но немцы прошли и там, скупая вино для себя или для отправки семьям в Германию.

— Даже у торговца скобяными изделиями дела пошли прекрасно, — рассказывала бакалейщица мадам Воллар, вот уже много лет обслуживавшая семью Дельмасов. — У книготорговца, постоянно жаловавшегося, что в Лангоне ничего не читают, не осталось книг, не найти и карандаша. Да, в течение двух дней торговля шла замечательно. Теперь же для всех введены ограничения.

— Как же нам быть? У нас больше ничего нет, — воскликнула Леа.

— При вашей бедной маменьке до этого бы никогда не дошло. Послушайте, я видела ее накануне бомбардировки. Несмотря на карточки, мне удалось набить ей сумки. Но сегодня…

— Что вы могли бы продать?

— Ничего существенного. Что вам нужно?

— Кофе, мыло, оливковое масло, сахар…

— Кофе у меня больше не осталось. Есть цикорий. С молоком он очень хорош. Сегодня утром получила сливочное масло. Могу дать вам два литра оливкового и три килограмма сахара. Еще у меня есть немного какао, макаронных изделий и сардины.

— Несите все, что можете. И мыла…

— Хорошо. У вас есть карточки?

Вернувшись в Монтийяк, Леа и Франсуаза с общего согласия собрали в гостиной всю семью.

— Нам надлежит принять меры, если мы не хотим умереть с голода, — сказала Леа. — Придется вспахать лужайку рядом с прачечной и разбить там огород, купить цыплят, кроликов, поросят…

— Ох, нет! — остановила ее Лаура. — Они скверно пахнут.

— Сама же будешь счастлива поесть ветчины и сала.

— И корову для молока, — добавила Лиза.

— Да, она составит компанию для Каубе и Лаубе, — закричала Лаура.

— Все это замечательно, — сказала Франсуаза. — А где мы будем пока что доставать мясо и бакалею?

— Договоримся с мясником в Сен-Макере: его сын — крестник вашей матушки. А Франсуаза во время поездок в Лангон сможет наведываться к мадам Воллар за бакалеей. И все же нам придется трудно, пока на огороде Леа не вырастут овощи.

— К тому времени маршал Петен все уладит, — сказала их тетка Бернадетта.

В Бордо Бернадетта Бушардо не вернулась. Она с благодарностью воспользовалась гостеприимством Пьера Дельмаса. Ее сын Люсьен убежал из дома, чтобы, как он писал в оставленном матери письме, присоединиться к генералу де Голлю. С той поры от него не поступало известий, и она воспылала к лондонскому дезертиру, как она называла генерала, неутолимой ненавистью. Ее наполнило удовлетворением сообщение от 2 августа о вынесенном тому заочно смертном приговоре.

В конце августа пришедшее из Германии письмо известило Раймона д'Аржила, что его сын после ранения находится в плену в Вестфаленгофе, в Померании. Жив! Он жив! Одинаковой силы радость вспыхнула в глазах и Камиллы, и Леа.

— Больше я сына не увижу, — сказал Раймон д'Аржила.

— Послушайте, дружище. Не портите нам радость. Что за глупости вы говорите! Лоран теперь скоро возвратится, — возразил Пьер Дельмас.

— Для меня — слишком поздно.

Такая убежденность смутила Пьера Дельмаса, который внимательнее пригляделся к своему другу. Действительно, тот постарел и очень осунулся за последнее время.

Второго сентября в Белых Скалах появился велосипедист и попросил о встрече с мадам д'Аржила.

— Зачем она вам нужна? — осведомился пожилой мастер-винодел.

— Я хочу передать ей известия о муже.

— О месье Лоране? О, месье, как его дела? Знаете, я помню его совсем крошечным, — с волнением произнес старик.

— Надеюсь, у него все хорошо. Мы вместе были в плену. Он доверил мне бумаги для жены. С той поры я больше его не видел.

— Мадам д'Аржила здесь нет. Она в Монтийяке, вблизи Лангона. Там же и месье д'Аржила-отец.

— Это далеко?

— Около сорока километров.

— Ну что же, немножко больше, немножко меньше…

— Будьте осторожнее. Поместье находится в оккупированной зоне. Мой сын вас проводит. Он знает дорогу.

К вечеру двое молодых людей без помех добрались до Монтийяка. Гостя сразу же провели к Камилле.

— Здравствуйте, мадам. Младший лейтенант Валери. Меня взяли в плен одновременно с лейтенантом д'Аржила. Из-за ранения в ногу он не смог бежать. Он передал мне бумаги для вас. Извините, что я так промедлил с выполнением этого поручения. У вас есть от него сообщения?

— Нет… или да. Знаю, что он был ранен и находится в лагере военнопленных в Померании.

— Слава Богу, он не умер.

— Вы любите его?

— Он добрый и мужественный человек. Все подчиненные его любили.

— А вам, месье, удалось бежать?

— Да.

— И что же вы намерены предпринять?

— Перебраться в Испанию, а оттуда в Северную Африку.

— Каким образом?

— В Бордо есть канал. Им занимается доминиканец.

— Доминиканец? — переспросила присутствовавшая при беседе Леа. — Как его зовут?

— Не знаю. Место встречи — в портовом кафе.

— Леа… ты не думаешь о..?

— Конечно, нет!.. Младшему лейтенанту нельзя оставаться в Монтийяке, это слишком опасно…

— У нас остановились двое немецких офицеров, — пояснила Камилла.

— Каким образом вы предполагаете добраться до Бордо? — спросила Леа.

— Поездом.

— Все станции под наблюдением. К тому же сегодня вечером больше поездов не будет. Вы поспите в моей комнате.

— Нет, в моей, — запротестовала Камилла. — Из-за ребенка они не решаются меня тревожить.

— Ты права. Завтра утром я отправлюсь на станцию вместе с вами. Пока же никому ни слова. Нет смысла будоражить людей.

— Месье, наверное, вы проголодались? — спросила Камилла.

— Охотно бы перекусил.

Леа вернулась из кухни с подносом, уставленным тарелками с мясом, сыром, хлебом и бутылкой вина. Гость набросился на еду с жадностью, вызвавшей у женщин улыбку.

— Извините меня, — произнес он с набитым ртом. — Вот уже два дня, как у меня во рту маковой росинки не было.

— Мы вас покидаем, отдыхайте. Спасибо, месье, что принесли весточку от мужа.

Молодые женщины вышли из комнаты.

— Может, пройдем на террасу? — предложила Камилла.

— А ты чувствуешь себя достаточно окрепшей, чтобы туда дойти?

— Доктор Бланшар советовал мне немного двигаться. После того, как пришли новости о Лоране, я чувствую себя лучше, а письма, доставленные младшим лейтенантом, вселяют в меня уверенность, что я скоро его увижу.

Камилла присела на чугунную скамейку на террасе, увитой последними цветущими глициниями, разорвала толстый конверт и принялась читать.

«Моя обожаемая жена, если Богу будет угодно, младший лейтенант Вешери передаст тебе эти страницы, которые я писал в редкие мгновения затишья. Возможно, их чтение покажется тебе скучным, но я так измотан и подавлен, что мне трудно отвлечься от абсурдной повседневности. Знай только, что я не перестаю думать о тебе, о нашем ребенке. Лишь вы придаете мне силы, не позволяете терять надежду.

Моя любимая, прости меня за краткость и сжатость этой записки, но стольких соратников, стольких друзей видел я умирающими рядом со мной. Нужно, чтобы стало известно, как хорошо они сражались. Не забывай об этом, ибо немало, может быть, найдется таких, которые скажут, что все французские солдаты бежали от врага. Увы, по отношению к некоторым это будет правдой. Я их видел, я видел тех, кто, побросав в придорожные канавы оружие, чтобы легче было бежать, грабил Реймс, я их видел и никогда не забуду. Однако видел я и незаметных героев, которые умирали, но не отступали. О них-то и надо помнить.

Береги себя. Да благословит Бог тебя и Леа.

В окрестностях Вель-ле-Роз, 15 июня 1940 года.

P.S. Посылаю тебе странички моего дневника».

«Бедный Лоран», — подумала Камилла. Она сняла скрепку с тонкой пачки исписанных карандашом страниц. Устроилась удобнее для долгого чтения, повторяя вслух, как обычно, отдельные описания для Леа.

«28 мая 1940 года. Вторник.

Застаю Удуа в местном бистро. Он совсем без ног. За четыре дня проделал со своими лошадьми 245 километров. Многие из лошадей ранены. Остаток дня провожу в поисках фуража на окрестных фермах.

29 мая 1940 года. Среда.

Вместе с Удуа и Вяземским отправляюсь в дорогу на лошади. Болтаем всю ночь. Мы проезжаем Конжи, Пюизье, Сенневьер, Нантей, Барон. В 6 утра устраиваемся на ферме. Отдохнув несколько часов, приступаем к проверке снаряжения и оружия, поскольку приближаемся к фронту. Нас навещает полковник. Выезд в 23 часа 30 минут.

30 мая 1940 года. Четверг.

Около часа ночи проезжаем Санлис. Проделав 40 километров, прибываем на место в 7 часов 30 минут. Эскадрон размещается на лугу. Трудно с водой.

31 мая 1940 года. Пятница.

Сбор в час ночи, отъезд в 1.30. Небольшой переход в 25 километров до Буа-дю-Парка, где становимся лагерем. Днем на своем грузовике еду за провиантом в Бове. В городе спокойно; лавки открыты. Покупаю местную газету. В 16 часов выезжаю с поручением подготовить следующий лагерь в Экенне. В 22 часа, когда часть уже расположилась на отдых, полковник извещает меня, что мы должны двигаться дальше. Мы трогаемся в путь, куда глаза глядят.

3 июня 1940 года. Понедельник.

Пока мы завтракаем вместе с Вяземским, в лесу, за третьим эскадроном, упал самолет. Все ринулись туда. Летчик, к счастью, уцелел. Англичанин, парень ростом метр девяносто. Полковник приказывает мне сопроводить летчика на базу, находящуюся в 6 километрах от Руана. Возвращаясь, задерживалось в Гурне-ан-Бре, чтобы купить бутербродов и шоколад. Магазины ломятся от товаров, и все дышит спокойствием. Ужин на КП. Идет разговор о нашей отправке в Форж-лез-О. Прогулка по лесу с Иваном Вяземским. Мне все больше нравится разговаривать с ним. В полку не знаю другого столь же интересного человека, который привлекал бы меня так, как он. Хорошо сложенный красавец, очаровательный, несмотря на большие уши, с медленными движениями и отсутствующим взглядом, наделенный острым умом и прекрасной душой. Он взял меня как бы под свое крыло, познакомил с полком, сразу же потребовал, чтобы мы перешли на «ты», и предложил дружбу, которая для меня драгоценна. Вместе с Удуа он здесь мой лучший друг.

4 июня 1940 года. Вторник.

Спокойный, без событий день. Трудно найти сено.

5 июня 1940 года. Среда.

Пишу при свете укрепленной на перевернутом ящике свечи. Обеспечив провиант, зашел, как всегда спозаранку, к деревенскому парикмахеру подстричь волосы и побриться. Мой подбородок был весь в пене, когда, размахивая приказом по бригаде, влетел Вяземский: «Сегодня утром на Сомме противник перешел в наступление и благодаря мощной технике смог прорвать во многих местах оборону дивизии». Мы догадываемся, что это значит… Стоит ужасающая жара. Над нами пролетают многочисленные самолеты. Довольно близко рвутся снаряды. Добиваюсь от капитана разрешения вернуться к своим обязанностям связного и следовать за КП на своей колымаге вместе с водителем. Мы трогаемся в 14 часов и обгоняем полк в облаках пыли. Неоднократно обеспечиваем связь с авангардом. К 16 часам останавливаемся в еще не покинутом жителями Орнуа, где я опустошаю бистро, чтобы дать напиться всему КП. Отправляемся дальше и под Бельная попадаем в невероятную пробку. Жители бегут. Эскадроны блокированы. Меня находит офицер, сообщающий, что генерал Майяр хочет немедленно видеть полковника. Мы отправляемся вчетвером: полковник, Крискенс, Вяземский и я. Разложив карты на крыле «панхарда», генерал объясняет, что немцы совсем близко, и он намерен атаковать танками 4-го гусарского Варлюс. Сегодня утром противник переправился через Сомму. Речь о том, чтобы остановить продвижение противника на Бове. Полковник диктует приказ о занятии эскадронами линии обороны и прерывается, чтобы приказать мне ехать немедленно в Орнуа и забрать оставленные там боеприпасы, мины. Я немедленно отправляюсь. Время — около 18 часов. Вернувшись, обнаруживаем, что немецкие танки уже совсем рядом. Они движутся в объезд деревни, между нашими боевыми порядками. Узнаю, что грузовик Шевалье подорвался на мине на выезде из Орнуа. Почти совсем темно. Стреляют со всех сторон. Встречаю раненного в спину и куда-то бредущего во мраке Шевалье. Он очень мужествен и не жалуется. Вместе с ним дожидаюсь приезда врача. Тот мне говорит, что рана серьезна. Я пожимаю руку Шевалье, которого вывозят в тыл.

Обнаруживаю КП в Бромениле, где находится и Удуа со своими людьми и лошадьми. Он мне сообщает, что нас передали в распоряжение генерала де Контансона. Время — 23 часа, и я могу немного вздремнуть.

6 июня 1940 года. Четверг.

В 2 часа ночи КП перебирается во Френвиль, а эскадроны занимают позиции на линии обороны. На рассвете в замке Авен обеспечиваю связь с Наварром. Нас захватывает врасплох группа низко летящих бомбардировщиков. Мы выскакиваем из машины, чтобы укрыться за стеной. Пролетая, самолеты обстреляли автомобиль из пулеметов. Я видел, как пули пробивали его крышу. В конце концов они улетели. Мы едем дальше в направлении Аргеля.

8 часов. Несмотря на натиск немецких танков, на КП все спокойно. За ночь полк переместился на другую позицию. Вскоре я выезжаю в сторону Орнуа. Там встречаю изрядно перепуганного лейтенанта-сапера, который говорит мне, что дальше бесполезно устанавливать мины. Деревня окружена. Перестрелка приближается. Я у него спрашиваю, намерен ли он оставить деревню. Он отвечает: «Конечно, нет». Предлагаю ему свою помощь. Задерживаю трех убегающих сенегальских стрелков. Через час с ужасом увижу, как их разом косит пулеметная очередь. Рвота скручивает меня пополам. Не будь моего рвения, бедняги стали бы, вероятно, дезертирами, но остались живы. Со всех сторон свистят пули. Рядом с безжизненным телом подбираю винтовку и стреляю: в кустах крик. Выпрямляется человек, он без каски. Нас отделяет не больше десяти метров. Меня поражают его молодость и светлые волосы. Из его пробитого горла хлещет кровь. Его глаза широко раскрыты, и он падает, глядя на меня. Чей-то голос кричит: «Лейтенант! Лейтенант! Не оставайтесь там!» Скорее подчиняясь инстинкту, чем разуму, бросаюсь на землю. На мою спину сыплются камни. На дороге два опрокинувшихся мотоцикла. Рядом с ними лежат перерезанные очередью солдаты. Один из мотоциклов цел: я его заимствую в надежде добраться до КП. В 4 часа пополудни вручаю свое донесение. Не дав передохнуть, мне вручают приказ отправиться с моим грузовиком за провиантом в Сенарпон. Выдаю в эскадронах на два дня продовольствие. 9 часов вечера. Я измотан до предела».

— Держи, почитай. — Камилла протянула странички Леа. — Шарль плачет, и мне надо им заняться.

Взяв дневник, Леа продолжила чтение.

«7 июня 1940 года. Пятница.

В момент, когда по всей линии фронта идет немецкое наступление, нахожусь на КП у Рогана-Шабо. Бомбардировки усиливаются, немецкий натиск становится более решительным. Еду во 2-й эскадрон, где только что был убит Колон; Керожа, а затем и Роган-Шабо ранены.

В 20.30 полковник, потерявший связь с Сезом, отправил меня к нему подтвердить приказ об отходе. Стремительно отступаем под бомбами.

На рассвете оказываемся в Канневиле (25 километров). Переход был очень трудным: край опустошен, много разрушенных домов. В 5 часов нас собирает полковник. Мы окончательно отрезаны. Будем пытаться выйти к Сене, обеспечивая отход Альпийской дивизии. Полковник извещает меня, что вот уже 48 часов, как прекратилось всякое снабжение. Я предлагаю забить несколько голов скота, реквизировать булочную и запастись сидром. Вместе с Вяземским находим 500 килограммов хлеба. С остальным эскадроны разберутся сами.

9 июня 1940 года, воскресенье. 10 июня 1940 года, понедельник. 11 июня 1940 года, вторник.

На линии Овиллье — Мортимер полк организует центр сопротивления. Немцы проникают отовсюду. К 17 часам получаем приказ оторваться от противника. Отрыв крайне тяжел. Когда прибывает 3-й эскадрон, оказывается, что занят Сен-Жермен, наш единственный путь к отступлению. Завязывается уличный бой, в котором убит Дошез. Немцы отступают, и мы проходим вместе со 2-м и 4-м эскадронами.

Нахожу время забить трех коров и раздать мясо. Затем сразу же отправляемся в замок, названия которого никто из нас не знает, где размещается КП. Новая организация обороны. Мы узнаем, что полностью окружены. Веду единственное оставшееся мотострелковое отделение на поддержку 3-го эскадрона, свой КП устраиваю в убежище у Стерна. Успеваю узнать, что Сез вместе с тремя взводами захвачен в плен в Бсланкомбре и… кругом ад. Попытавшийся организовать оборону, слева от меня Казнов убит, потом наступает черед Шамбона, который сражен осколком снаряда в горло рядом с Оду, позже серьезно ранен Стерн. Мотострелковое отделение разгромлено немецкими танками. Убит Эшанбреннер, ранены Люиро, Бранило, Нова, Сартен.

Собрав уцелевших, веду их на КП, расположенный в каменном карьере под приморским обрывом. Немецкие танки приближаются на двести метров и расстреливают нас из 37-миллиметровых орудий зажигательными снарядами. Сосредоточенные у въезда в Вель-ле-Роз грузовики с боеприпасами взрываются один за другим. Небо полыхает. Лошади изумительно спокойны.

Ночь лихорадочного ожидания. Под укрытием обрыва сдерживаю нетерпение, делая эти записи при свете свечи, укрытой за натянутой на две винтовки шинелью. Винтовки закреплены камнями. Вот уже некоторое время тихо. Отчетливо слышен шум прилива. По другую сторону моря — свобода и, может быть, жизнь. Я думаю о моей дорогой Камилле, о нашем ребенке, который рискует так никогда и не узнать своего отца, о порывистой замечательной Леа, о моем отце, о земле Франции, захваченной врагом, обо всех моих друзьях, погибших ради того, чтобы она жила свободной, и самопожертвование которых оказалось бесполезным, о том немецком солдате, которого я, так ненавидящий насилие, убил. Меня охватывает странное спокойствие. Ночь тиха, прекрасна. Запах моря смешивается с жарким запахом лошадей».

С маленьким Шарлем на руках Камилла подошла к открытому, выходящему в парк окну, пытаясь рассмешить младенца, чтобы самой сдержать набегающие слезы.

Леа в глубоком волнении продолжала читать.

«На рассвете 12 июня 1940 года. Среда.

Мы узнаем, что только три английских транспорта смогли загрузиться (один выброшен на берег, а второй затонул при выходе из порта).

Ночью захвачен в плен Вяземский, исчез Мениль. От 4-го эскадрона под командованием Дюма уцелела лишь небольшая группа, включая Понбриана и меня, а также пятидесяти солдат из 226 человек, бывших в эскадроне изначально. Майор Ожер выделил мне для обороны участок обрыва на северо-восток от Вель, Расставив людей, поднимаюсь наверх. В трех-четырех километрах к востоку, югу и западу маневрируют танковые колонны.

К полудню снова и снова подвергаемся обстрелу из 37-миллиметровых трассирующими пулями. Ранены Рувье и еще несколько человек.

Майор Ожер дает мне знать, что упорствовать бесполезно, и мы спускаемся в деревню, чтобы организовать сопротивление на фермах. Вместе со своими людьми отстреливаюсь до 16 часов. Меня ранило в ногу, и я падаю на колени. Когда заканчиваются боеприпасы, мы укрываемся в ожидании наступления темноты в амбаре. Но около 17 часов в наше убежище врываются немецкие солдаты с автоматами. Отшвырнув свой разряженный револьвер, выхожу, опираясь на двух солдат. Увозят в овраг, где встречаем уцелевших из нашего полка.

Нас отправляют в полевой госпиталь, где я пока что нахожусь.

Младший лейтенант Валери делится со мной своим намерением бежать. Раненые ноги приковывают меня к койке, и я доверяю ему эти заметки и письмо для жены. Да хранит его Бог».

Последние строки плясали перед глазами Леа. Всем своим существом чувствовала она пережитые Лораном испытания. За этими короткими записками ей угадывались выпавшие на его долю страдания. Где он сейчас? Серьезны ли его раны? Он ничего об этом не пишет.

С маленьким Шарлем на руках вернулась Камилла. Она плакала.

— Что ты опять разревелась? Тебе же плохо станет. Сюда идет Руфь, поднимись вместе с ней к себе, — говорила Леа, отдавая ей листки.

Камилла спрятала дневник в карман платья.

— Камилла, вы опять плакали. Как это неразумно! Подумайте о сыне. Ну, пошли.

Ничего не ответив, молодая женщина позволила себя увести.

Леа осталась одна с ребенком. Ничто в природе не выдавало обрушившегося на землю несчастья. С тревожной нежностью, как в лицо любимой матери, пораженной, может быть, неизлечимой болезнью, вглядывалась в окружающее Леа. Все выглядело таким же, как всегда. Под вечерним ветерком подрагивали листья виноградных лоз, вдали лаяла собака, а на дороге кричали дети.

18

Утром следующего дня Леа проводила младшего лейтенанта Валери на станцию в Лангон еще до того, как немцы и Франсуаза проснулись. Там они до семи прождали прибытия первого поезда на Бордо. Младший лейтенант зарегистрировал свой велосипед и без осложнений прошел таможенный досмотр и паспортный контроль, его липовые документы не уступали настоящим. Тем не менее, Леа не без тревоги наблюдала, с какой основательностью немецкие солдаты и французские жандармы проверяли бумаги пассажиров. Подчиняясь неожиданному порыву, она оставила свой велосипед у знавшего ее с детства начальника станции и взяла билет до Бордо и обратно.

— У вас нет вещей? — спросил один из жандармов.

— Нет, я еду в Бордо повидать заболевшую тетушку.

Леа села в поезд после свистка начальника станции.

Дорога показалась ей бесконечной. Поезд подолгу останавливался у каждой платформы. Было почти десять, когда, наконец, он въехал на Сен-Жанский вокзал. Леа попыталась поймать младшего лейтенанта Валери, но толпа на перроне была такой плотной, что она вышла в вестибюль вокзала, так его и не увидев.

— Леа!

Девушка вздрогнула. Рафаэль Маль, весьма элегантный, стоял рядом.

— Рафаэль, как я рада вас видеть!

— А что говорить обо мне, дорогая! В эти полные абсурда дни из всех красавиц Парижа вас мне недоставало больше других.

— Как всегда преувеличиваете.

— Позвольте мне на вас взглянуть. Сейчас вы мне кажетесь даже прекраснее, чем до нашего плачевного поражения.

На них стали оборачиваться.

— Осторожнее, на нас смотрят.

— Ну и что? Разве неправда, что нам устроили выволочку, которая не скоро забудется.

— Замолчите! — воскликнула Леа.

— Но… похоже, девочка, что вам это причиняет боль. Ну же, ну. Я просто пошутил. Давайте покинем этот вокзал. Куда вы направляетесь?

— Не знаю.

— Замечательно. Тогда приглашаю вас со мной отобедать. Обед «как раньше». Пальчики оближите.

— Согласна.

— Не говорите с такой тоской. В своем черном платье вы выглядите так, будто потеряли отца с матерью.

— Умерла моя мать.

— Леа, скорблю вместе с вами. Невозместимая утрата.

Перед вокзалом его ожидала машина с шофером. Открыв заднюю дверцу, Рафаэль помог Леа сесть.

— В газету, — сказал он, усаживаясь.

Какое-то время они ехали молча.

— Расскажите, как это случилось.

— Мама погибла при бомбежке 19 июня.

— В тот момент я находился в Бордо. Проследовал сюда из Тура за правительством. После той дурацкой бомбардировки, унесшей жизни около шестидесяти человек, хотел уже на другой день покинуть Францию. У меня имелось место на борту «Массалии», но потом встретил давнюю приятельницу, которую, к слову сказать, вы знаете, Сару Мюльштейн, пытавшуюся отправить из Франции своего отца. У них были визы, но не было мест. Я уступил им свое.

— Очень великодушно.

— Да нет. Не мог же я оставить в руках у немцев такого исключительного дирижера, как Исраель Лазар!

— Что же сталось с Сарой Мюльштейн?

— Ничего о ней не слышал. 20 июня Бордо объявили открытым городом; 21 июня подписано перемирие. 25, по указу Петена, стало днем национального траура; 27 немцы под звуки оркестра вступили в Бордо, а 30 июня правительство покинуло город. Вы не представляете себе царившего смятения. Что до меня, то я 29 вернулся в Париж. На Всемирном радио, занятом немцами, мне дали понять, что мое присутствие нежелательно. К счастью, с помощью друзей нашел место журналиста в «Пари-Суар». Вот почему я снова здесь. Готовлю репортаж.

Машина остановилась у здания редакции «Маленькой Жиронды», где Рафаэль Маль назначал свои встречи. Он провел Леа в темный, заваленный подшивками газет кабинет.

— Устраивайтесь, я ненадолго. У вас есть что почитать, расширяйте же кругозор, — сказал он ей, показывая на газеты.

Вернувшись через полчаса, он повел ее обедать в «Изысканный каплун».

— Здравствуйте, месье. Ваш столик готов, — с поклоном сказал метрдотель.

— Спасибо, Жан. Что есть сегодня хорошего?

— Немного, месье Маль, — сказал тот, отодвигая стул для Леа. — Могу вам предложить паштет под «Шато-д’Икем», филе барашка с овощами или фаршированного цыпленка. Есть еще некрупная камбала.

— Очень хорошо. А на десерт?

— Шарлотка с клубникой и малиновым сиропом или же профитроли с шоколадом.

— Наверное, мне это снится, — сказала Леа. — Я считала, что в ресторанах еда нормирована.

— Отнюдь нет, мадемуазель. Отнюдь нет.

— Принесите нам паштет с вашим сотерном. Что вы скажете, дорогая моя, относительно филе барашка? Вкуснейшая вещь! Еще пусть подадут бутылку обриона. Сами выберите хороший год.

— Я пришлю к вам официанта.

— Не стоит. Передайте ему, чтобы нам сразу подали сотерн.

— Хорошо, месье.

Оглядываясь по сторонам, Леа спросила:

— Вы часто здесь бываете?

— Время от времени. Цены здесь сумасшедшие. Но теперь все хорошие рестораны безумно дороги. Пока в городе находилось правительство, я чаще бывал в «Катрин». Прекрасный ресторан, его содержит месье Дье, великий кулинар и библиофил, с которым я сцепился из-за года издания «Путешествия в Египет и Нубию» Нордена. Он настаивал на 1775 годе, я на 1757. Прав оказался он.

— Посмотрите, там рассаживаются немецкие офицеры.

— Что же удивительного? Не все они питаются лишь сосисками с капустой. Мне известны многие тонкие знатоки наших вин.

— Конечно, конечно. И все же крайне неприятно.

— К этому, моя дорогая, вам предстоит привыкнуть. Или же примкнуть к генералу де Голлю в Лондоне. Они пробудут здесь, поверьте мне, довольно длительное время.

Официант бережно принес бутылку «Шато-д'Икема» 1918 года.

— Вино победы, — прошептал он на ухо Рафаэлю Малю, показывая бутылку.

Быстро оглянувшись вокруг, тот пробормотал вполголоса:

— Замолчите.

— Быстрее налейте мне этого вина, — протягивая свой бокал, сказала Леа, — чтобы я выпила за победу!

— Почему бы и нет! За победу.

Рафаэль Маль усмехнулся.

Поднимая бокал, Леа громко воскликнула:

— За победу!

Их рюмки прозвенели в тишине, нарушенной лишь веселым смехом девушки.

— Месье, мадемуазель, умоляю вас, — зашептал подбежавший хозяин, глядя на занятый немецкими офицерами столик.

Один из них встал и, поклонившись в сторону Леа, поднял бокал с шампанским:

— Я пью за красоту французских женщин!

— За красоту французских женщин! — подхватили, вставая, его спутники.

Покраснев от гнева, Леа хотела было вскочить. Рафаэль ее удержал.

— Сидите.

— Не хочу оставаться рядом с этими людьми.

— Не будьте смешной, не привлекайте к себе внимания. Это неосторожно. Подумайте о семье.

— Почему вы мне это говорите?

Рафаэль понизил голос:

— Я говорил вам, что приехал готовить репортаж. На самом деле я расследую деятельность подпольной организации, занятой переброской в Испанию некоторых лиц, которые хотели бы или присоединиться к де Голлю, или же добраться до Северной Африки.

— Ну и что? Какое отношение это имеет ко мне?

— О, к вам никакого! Но определенные сопоставления позволяют мне заключить, что во главе этой сети вполне может стоять один доминиканец.

— Доминика…

— Да, доминиканец. Как и ваш дядя, известный проповедник отец Адриан Дельмас.

— Какой вздор! Мой дядя совершенно не интересуется политикой.

— В светском обществе Бордо говорят нечто иное.

— Что же?

— Его помощь испанской революции не забыта. Как добрый француз я должен бы донести на него правительству Виши.

— И вы это сделаете?

— Не знаю, не знаю. Попробуйте этот паштет. Чистое наслаждение!

— Не хочу есть.

— Послушайте, Леа. Как вы можете принимать всерьез то, что я говорю? Вы же хорошо знаете, что я не могу не шутить.

— Странная тема для зубоскальства!

— Ешьте, говорю вам.

Чревоугодие непобедимо.

— Хорош, не так ли?

— М… м… м…

— Знаете ли вы, что мы сидим за столиком, за которым был Мандель в момент ареста?

— Нет, я даже не знала, что его арестовали. Думала, что он отплыл на борту «Массалии».

— Он собирался, но по приказу маршала Петена был задержан. Я сидел за соседним столиком. Он заканчивал обедать в обществе актрисы Беатрисы Бретти, когда подошел полковник жандармерии и попросил разрешения к нему обратиться. Продолжая есть черешню, Мандель смерил того взглядом. Через показавшийся мне нескончаемым промежуток времени встал и проследовал за ним. Есть черешню 17 июня! Она стала символом развращенности режима. Полковник ввел его в свой кабинет и объявил об аресте. А одновременно об аресте давнего сотрудника министра, начальника штаба колониальных войск генерала Бюрера.

— Почему же его арестовали?

— Петена убедили, что тот вел заговорщическую деятельность «с намерением не допустить перемирия».

— И чем же все разрешилось?

— Для Манделя — наилучшим образом. Его преемник в министерстве внутренних дел, Помаре, отправился к маршалу, который принял его вместе с министром юстиции Алибером, тем, кто называл Манделя не иначе, как «евреем». Раньше Помаре был весьма крут с маршалом, обвиняя его в том, что, не задушив заговор в зародыше, он совершил тяжелую ошибку. Теперь же Петен потребовал, чтобы доставили Манделл и Бюрера. Бюрер плакал, жалуясь на то, что его, пятизвездного генерала, арестовали в присутствии подчиненных. Что касается Манделя, то тот просто сказал: «Не унижусь перед вами до объяснений. Это вам следовало бы их мне дать».

Ко всеобщему изумлению, Петен удалился в свой кабинет и вскоре вернулся с бумагой, которую прочитал вслух: «Господин министр, после разъяснений, которые вы мне дали…» Мандель возразил: «Я не давал вам никаких разъяснений. Эту фразу надо вычеркнуть». И маршал переделал свое письмо, превратившееся в банальное послание с извинениями, которое Мандель в тот же вечер читал Лебрену и кое-кому еще. Забавно, не так ли?

— Невероятно! — тряхнув головой, заметила Леа. — Откуда вам все это известно?

— Слышал, как рассказывал Помаре.

— А кто выдвинул мысль о заговоре?

— Некий Жорж Ру. Он писатель, адвокат и сотрудник «Маленькой Жиронды». Его задержали и очень быстро выпустили.

— Наверное, в те дни Бордо было любопытным местом? — спросила Леа, задумчиво разглядывая рюмку обриона.

— Ничего подобного я просто не видел. Вообразите, в этом городе два миллиона беженцев, нет ни одной свободной комнаты. В отеле «Бордо», в отеле «Великолепный» сдавали даже кресла в вестибюле. В Бордо находился весь цвет Парижа. Повсюду я наталкивался на друзей, знакомых. Радость встреч позволяла забывать о горечи бегства. На террасах кафе формировали и свергали правительства. У консульств выстраивались очереди за визами. Хотя никто не верил, что немцы дойдут до Бордо, министры советовали Ротшильдам уезжать. Уже с 10 часов двери ресторанов были открыты. Пополудни я притаскивался поболтать со знакомыми — Жюльеном Грином, Одиберти, Жаном Юго. А вечерами бродил по аллеям парка Конконс в поисках братской души. Ничто так не благоприятствует разврату, как трудные времена. Никто не знает, каким будет завтрашний день. И надо ловить мгновение. Становясь беспомощным свидетелем распада нации, забвения приходится искать либо в пороке, либо в алкоголе. Никогда не думал, что увижу столько трусости. Мы — выжившие из ума старцы одряхлевшей страны, вот уже двести лет разъедаемой изнутри. Никто не может с этим не считаться.

— А вот я считаться с этим не буду. Я не из тех старцев, о которых вы говорите.

— Вы, может быть, и нет. Но где те бравые молодые люди, которые должны были бы вас защитить? Я видел, как они расталкивали перепуганных штатских, бросая винтовки, чтобы легче было спастись. Расплывшиеся, с животиками, преждевременно облысевшие, они думали только об оплачиваемых отпусках, о страховке и пенсии.

— Замолчите. А что сделали вы сами? Где ваш мундир? Ваша винтовка?

— О, я, дорогая, как и все личности вроде меня, испытываю отвращение к оружию, — промурлыкал Рафаэль. — Мы, гомосексуалисты, любим мундиры только в качестве острой приправы к нашим любовным шалостям. Присмотритесь к нашим милашкам-оккупантам, одновременно мужественным и нежным, светловолосым, загорелым, будто юные римские боги. У меня просто слюни текут.

— Вы отвратительны!

— Ну, нет, самое большее, я реалист. Поскольку цвет французской молодежи либо находится в плену, либо истреблен, мне приходится приспосабливаться к немцам. Мой дорогой друг, поверьте мне, вам бы следовало поступать подобным же образом. Иначе окажетесь старухой еще до конца войны. «Живи, лови мгновенья, и розы бытия спеши срывать весной…»[16]

— Оставьте Ронсара в покое. Лучше расскажите о вашей работе.

— Как она любопытна! Вижу, вам хотелось бы больше услышать о том доминиканце. Это тайна, моя дорогая красавица, и она не для ваших миленьких ушек. Посмотрите-ка на эту клубничную шарлотку! Неужели у вас не текут слюнки? А эти профитроли? Право, мне станет от них плохо. Смотрите-ка! Привет, дорогой друг.

— Привет, Маль. Вы в очаровательном обществе. Послушайте, представьте меня.

— Где моя голова? Простите! Леа, представляю вам своего друга Ришара Шапона, главного редактора и директора «Маленькой Жиронды». Ришар, мадемуазель Дельмас.

— Здравствуйте, мадемуазель. Очарован встречей с вами, даже в такой скверной компании, — подмигнул он. — Не стесняйтесь, если я вам понадоблюсь, заглянуть ко мне. Был бы счастлив вам услужить.

— Спасибо, месье.

— До скорого, Маль.

— До скорого.

Молча закончили они обед. Постепенно зал опустел. Леа не привыкла так много пить, и у нее слегка кружилась голова.

— Давайте немного пройдемся.

На них обрушился тяжкий зной.

— Леа, когда я вас снова увижу?

— Не знаю. Вы в Париже, я здесь. Вы выглядите довольным, счастливым, я — нет.

— К чему мне вас обманывать, моя малышка? У меня бывают радости, но полного счастья я не знаю. Меня никогда не оставляет смутная и глубокая острая боль. В двадцать лет мне хотелось написать великолепную книгу; теперь я бы удовлетворился просто хорошей. Ибо эту книгу, Леа, я ношу в душе. Единственный труд, который я люблю, это труд писательский. И именно им мне никак не удается заняться. Меня все отвлекает и привлекает; я разбрасываюсь. Во мне жива жажда будущей славы, но нет «повседневного» честолюбия. Мне все быстро надоедает. Я люблю всех и никого, дождь и хорошую погоду, город и деревню. В глубине души меня гложет тоска по добру, чести и законам, о которых я никогда не заботился. Хотя меня бесит моя скверная репутация, я ей тешу свое тщеславие. Если мне что-то и вредит, так это то, что я не абсолютно порочен, а бываю великодушен до безобразия, впрочем, чаще из трусости, что я никогда не притворяюсь порочным лишь наполовину, что предпочитаю дурную компанию обществу лицемеров, которые не перестают талдычить о своей чести, хотя ее у них едва ли больше, чем у меня. Себя я не люблю, но желаю себе добра.

Последняя фраза рассмешила Леа.

— Убеждена, вы станете великим писателем.

— Что за важность! Посмотрим, может, меня и будут читать после моей смерти… Но я говорю только о себе, а мне интересны вы. Приезжайте в Париж, не оставайтесь здесь.

— Отец нуждается во мне.

— Как это здорово! — насмешливо проговорил он. — И какая вы замечательная дочь! Прекрасен этот дух семьи. Кстати о семье, вам бы надо сказать своему дядюшке-доминиканцу, что ему следует быть осторожнее. В своей статье я не буду излагать того, что обнаружил. Но другие вполне способны это сделать.

Они шли под руку. Леа остановилась и подняла на него сверкающие глаза.

— Спасибо, Рафаэль.

— Да за что? Я вам ничего не говорил. Вот там мы расстанемся, — произнес он, показывая на церковь Сент-Элали. — Если вы верующая, поставьте за меня свечу. До свидания, моя прекрасная подруга, не забывайте меня. А понадобится меня найти, пишите на книжный магазин Галлимара на бульваре Распай. Мне передадут.

Он поцеловал Леа с волнением, которого не пытался скрыть.

— Улица Сен-Женес совсем рядом.

В последний раз махнув рукой, Рафаэль удалился.

Леа зашла в церковь. После уличного зноя прохлада заставила ее зябко передернуть плечами. Бросив несколько монет в кружку для пожертвований, она машинально взяла свечу и зажгла ее. Со свечой в руке она направилась к статуе Святой Терезы от Младенца Иисуса, которую ее мать особенно почитала. Мама… она села перед алтарем и дала волю слезам… «Улица Сен-Женес совсем рядом»… Почему он это сказал? Что было особенного в названии этой улицы? Это название что-то ей напоминало, но что именно? Досадно, но она не в силах припомнить. По проходу прошли священник и монах. Дядя Адриан!.. Улица Сен-Женес… ведь это адрес дяди Адриана, а точнее, монастыря Ордена доминиканцев. Теперь она понимала, почему Рафаэль проводил ее сюда. Требовалось предупредить дядю. И срочно.

В такую жару улица Сен-Женес была безлюдна. Дверь монастыря открылась сразу же.

— Чем могу быть вам полезен, мое дитя? — спросил очень старый монах.

— Я хотела бы поговорить со своим дядей, отцом Адрианом Дельмасом. Меня зовут Леа Дельмас.

— Отца Адриана нет уже несколько дней.

— Что случилось, брат Жорж? — спросил, входя в приемную, рослый монах с суровым лицом, выражение которого чуть смягчали пышные седые волосы.

— Мадемуазель Дельмас просит о встрече с отцом Адрианом.

— Здравствуйте, мое дитя. Вы, конечно, одна из дочерей Пьера Дельмаса? Я хорошо был знаком с вашей матушкой. Замечательная женщина. Господь даст вам силы перенести ваше горе!

— Спасибо, мой отец.

— Вашего дяди сейчас здесь нет, — сухо продолжал он. — Вы хотели сообщить ему что-то важное?

— Он должен…

Сама не зная почему, Леа остановилась.

— Он должен… что?

Почему не осмелилась Леа сообщить ему о цели своего прихода? Ее охватило необъяснимое недоверие.

— Я настоятель вашего дяди. Вы обязаны мне сказать, почему вы хотите с ним поговорить.

— Моему отцу нужно срочно его повидать, — торопливо произнесла она.

— По какому поводу?

— Об этом я ничего не знаю.

Настоятель холодно на нее посмотрел. Леа выдержала его взгляд, даже не моргнув.

— Как только он вернется, я сообщу ему о вашем посещении и о желании вашего отца. До свидания, мое дитя. Да благославит вас Бог!

На улице поднялся легкий ветерок, не принесший никакого облегчения. Леа чувствовала, что ее черное платье прилипло к телу. Как разыскать отца Адриана? И где младший лейтенант Валери? Разве не упоминал он о портовых доках? Но каких? Обескураженная Леа остановилась. Только Рафаэль мог бы ей помочь. С немалым трудом разыскала она улицу Шеверюс и восхитительный особняк, занимаемый редакцией «Маленькой Жиронды». Ей сообщили, что Маль только что выехал в Париж.

— Кто спрашивает этого прохвоста? — услышала Леа голос из соседней комнаты.

— Мадемуазель, господин директор.

— Мадемуазель? К Малю? Чего не бывает на этом свете! Пусть войдет.

Леа неохотно вошла. Никого.

— Я здесь. Только что уронил стопку книг.

Голос доносился из-под стола, заваленного грудами газет, книг, писем, папок. Леа наклонилась.

— Да это же мадемуазель Дельмас! Минутку, и я в вашем распоряжении.

С трудом удерживая книги в руках, Ришар Шапон выпрямился. В комнате не оставалось уже свободного места, и, отказавшись от мысли положить книги на стол, он свалил свой груз в кресло.

— Вы разыскивали Маля? Он уехал. Удивляюсь, что очаровательная девушка из прекрасной бордоской семьи встречается с подобным типом. Наверное, таковы уж современные нравы. Не могу ли я его заменить?

— Как можно найти способ покинуть Францию? — решилась она.

На лице Ришара Шапона читалось глубочайшее удивление. На мгновение его сменило выражение беспокойства. Медленно подошел он к двери, чтобы ее закрыть.

— И с таким вопросом вы хотели обратиться к Малю?

Леа сообразила, что ее ответ должен быть осторожен, и приняла свой самый невинный вид.

— Раз он журналист, я думала, он должен бы знать, насколько это возможно.

— Все возможно, но меня поражает такой вопрос из уст молоденькой девушки. Вы знаете кого-то, кто хотел бы покинуть Францию?

— Никого, мне просто хотелось бы знать.

— Мадемуазель, вы еще очень юны и очень не осведомлены, но должны бы знать, что в нынешних обстоятельствах некоторые вопросы не задаются «просто так».

— Ну что же, больше не будем об этом говорить, — произнесла она подчеркнуто вежливо. — Огорчена, что обеспокоила вас.

— Дорогая мадемуазель, о чем вы? — тоном светского льва возразил Шапон. — Это серьезно? — задерживая ее руку, протянутую к дверной ручке, выдохнул он.

— Нет, — вполголоса ответила она. И, тут же передумав, добавила: — Не могли бы вы дать знать моему дяде отцу Адриану, чтобы он был осторожнее?

— Доминиканцу?

— Да.

— Не тревожьтесь, будет сделано.

— Огромное спасибо, до свидания.

Она вскочила в поезд, когда тот уже отходил от перрона. Свободных мест не было. Она стояла в тамбуре, глядя, как мимо проносятся пригороды Бордо с их заводами, огороды железнодорожников, поля, деревни, полустанки. Она пыталась подвести итог этого суматошного дня и упрекнула себя в неосторожности. Не повлечет ли за собой ее поведение цепочки катастроф? С кем об этом поговорить, кому довериться? К девяти вечера поезд прибыл в Лангон.

— Моя бесценная, ты так нас напугала! Где ты пропадала? — прижимая Леа к груди, воскликнул Пьер Дельмас.

При ее появлении вся семья, собравшаяся в гостиной послушать игру Франсуазы, поднялась. Напряженно смотрела на нее сияющими глазами Камилла. Руфь энергично высморкалась, маленькие пухленькие ручки Лизы подрагивали. Альбертина откашлялась, Бернадетта громко облегченно вздохнула, Франсуаза нахмурила брови. Одна Лаура продолжала перелистывать книгу.

— Мне захотелось повидать дядю Адриана в Бордо.

— В Бордо, когда там эти боши! — воскликнула Бушардо.

— Тетушка, перестаньте называть немцев бошами. Им это не нравится, — сказала Франсуаза с раздражением, которое показалось Леа чрезмерным.

— Боши, они и есть боши, мадемуазель. Бошами я их и буду называть.

Франсуаза пожала плечами.

— Почему ты мне не сказала, что хочешь повидать дядю? Поехали бы вместе. И твоя мать была бы счастлива с ним встретиться.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Леа удивленно, с душевной болью, посмотрела на отца. Бедный отец, как он сдал! Он выглядел хрупким, на его лице временами возникало почти детское выражение. Он, по натуре своей защитник, производил теперь впечатление человека, нуждающегося в опоре.

— Извини меня, папочка.

— Прошу тебя, дорогая, больше так не поступай. Я очень тревожился. Ты видела дядю?

— Нет, его не оказалось в монастыре.

— Его не было и на похоронах Изабеллы, — пробурчала Бушардо.

— Ты не ужинала и, наверное, проголодалась, — сказала Камилла. — Сейчас я тебе что-нибудь приготовлю. Ты не пройдешь на кухню?

Леа проследовала за Камиллой. Та открыла погреб, чтобы достать яиц.

— Омлет тебя устроит?

— Прекрасно, — усаживаясь за большой стол, ответила Леа.

— Итак? — спросила Камилла, разбивая яйца над мисочкой.

— В Лангоне у младшего лейтенанта проблем не было. В Бордо, думаю, тоже. На Сен-Жанском вокзале встретила Рафаэля Маля. Помнишь, я тебе о нем рассказывала? Я с ним пообедала. Насколько я поняла из его слов, дядя Адриан вполне может быть тем самым доминиканцем.

— Меня это нисколько не удивляет, — сказала, бросая на сковородку тончайший кусочек масла, Камилла.

— Не понимаю. Разве не следует подчиняться указаниям маршала Петена? Разве он не спаситель Франции, отец всех французов, как говорят тетя Лиза и тетя Бернадетта?

— Я и сама не знаю. И все же думаю, долг каждого француза — бороться с врагом.

— Как? Чего ты хочешь? Что мы можем предпринять?

— Еще сама не представляю. Но выясню. Ешь, — поставила она омлет перед Леа.

— Спасибо.

— Скоро сбор винограда. Твой отец об этом совсем не вспоминает.

— Верно. Я и сама забыла. Завтра с ним поговорю.

Она молча продолжала есть.

— Тебе не кажется, что последнее время папа стал каким-то странным?

Из-за нехватки рабочих рук для сбора винограда часть урожая была потеряна. Так получилось потому, что, хотя все обитатели Монтийяка участвовали в сборе, женщины, не привычные к труду на винограднике, несмотря на все свое желание, были слишком медлительны и неловки. Только Леа и Руфь сделали немало. Состояние здоровья не позволило Камилле принять участие в работах, и она помогала старой Сидони и мадам Файяр возить тележку, в которую запрягали двух волов, и готовить еду.

Леа пришлось взять в свои руки организацию работ, ибо Пьер Дельмас проявил полнейшее равнодушие к делу. И мастер-винодел Файяр, давно не получавший известий о сыне, не проявил обычной работоспособности. Сам оказавшийся в Белых Скалах в тяжелейшем положении, месье д'Аржила мог лишь давать советы.

Несмотря на просьбу Франсуазы, Леа гордо отвергла помощь, предложенную ей немцами — «жильцами», и в бессильном гневе наблюдала, как гибнет на лозах виноград.

В ту осень 1940 года все шло скверно. Вместе с Руфью она объездила окрестные деревни с намерением приобрести свиней, цыплят, кроликов, уток. Им удалось привезти нескольких жалких цыплят, из которых добрая половина издохла, и поросенка, прокормить которого стоило весьма недешево.

Леа не разбиралась в финансовом положении семьи. Она всегда считала, что ее родители богаты. Отец сообщил ей, что большая часть их состояния находится на островах, а некоторые сделанные перед войной капиталовложения оказались разорительными.

— Значит, у нас больше нет денег? — недоверчиво спросила Леа.

— Да, — ответил отец. — За исключением доходов от жилого дома в Бордо.

— И сколько он приносит в месяц?

— Не знаю. Спроси у матери, она этим занимается.

«Спроси у матери…» Как часто слышала она эти слова? Много раз в день, как ей казалось. Сначала она не обращала на них особого внимания, была только боль, которую они вызывали. Но чем больше проходило времени, тем сильнее ощущала она страх, о котором не решалась говорить. Впрочем, все в доме испытывали то же самое чувство. Однажды Леа, набравшись храбрости, затронула этот вопрос в беседе с доктором Бланшаром, приехавшим для очередного осмотра Камиллы.

— Знаю. Недавно я прописал ему лечение. Надо потерпеть, он все еще не пришел в себя.

— У меня создалось впечатление, что ему все хуже и хуже. У него совершенно отсутствующий вид. Мне страшно.

— Ну же, не падайте духом. Вы и Руфь — единственные в доме ответственные люди. Я не рассчитываю на Камиллу, она скоро сможет вернуться в Белые Скалы.

— Уже?

— Разве вы не рады? А мне казалось, что она вам изрядно надоела.

Леа раздраженно передернула плечами.

— Совсем нет, Камилла здесь очень полезна. Да я и Лорану обещала приглядывать за ней.

— У вас есть от него известия?

— Да, письмо в двадцать пять строк, в котором он сообщил, что чувствует себя неплохо, и просил прислать ему обувь, белье и табак. Вчера мы отправили ему посылку. Изрядно намучились с башмаками. Их раздобыла Франсуаза. Она так и не захотела сказать, где нашла великолепные ботинки на каучуке.

19

Рождество 1940 года было для обитателей Монтийяка одним из самых горьких.

Тремя неделями раньше они похоронили месье д’Аржила, скончавшегося во сне от болезни, о серьезности которой никто из его близких не подозревал. Как он сам и предсказывал, Раймон д'Аржила умер, так и не увидев сына. При известии о смерти лучшего друга Пьер Дельмас на много дней впал в подавленное состояние. Всеми необходимыми формальностями пришлось заниматься Леа. Она написала Лорану, чтобы сообщить ему горькую новость, а также спросить, как быть с поместьем. По этому поводу у нее вспыхнул бурный спор с Франсуазой, которую она упрекала в том, что та не занимается домашними делами, думая только о своем госпитале, в то время как семья в ней нуждается.

— Я занимаюсь домом не меньше, чем ты. Кто приносит мясо, когда его невозможно найти? А масло? А сахар и двадцать мешков угля? Может, ты? Если бы я продолжала тянуть здесь хомут, как ты, у нас нечего было бы есть.

И это было правдой, Франсуаза не преувеличивала. Не будь Франсуазы, семье пришлось бы ограничиться похлебкой из брюквы, картошкой или же каштанами, которые Леа, Руфь и Лаура собирали в лесах вблизи Ла-Реоли. Но как удавалось той выкручиваться? Тем более, что она никогда не хотела брать денег, говоря, что ей хватает жалованья медсестры. Леа в этом сомневалась, поскольку, помимо продуктов первой необходимости, Франсуаза часто приобретала то юбку, то блузку, то платок или даже пару туфель. Она и ей обещала достать их в кооперативе госпиталя.

Неоднократно Леа пыталась заинтересовать сестру судьбой Монтийяка, спрашивая ее мнения о том, как управлять поместьем, пока отец не совладает со своим горем, но ответ всегда был подчеркнуто безразличным:

— Сестричка, все, что ты делаешь, очень хорошо.

— Но ведь это же и тебя касается. Это наша земля, это наш дом, в котором мы родились, и который любила и украшала мама.

— Никогда не могла понять, что вы находите в этой развалюхе?! И чем вас привлекает смертельная скука сельской жизни?

От такого заявления Леа буквально онемела и, как в детстве, с кулаками набросилась на сестру. Той удалось избежать пощечины и укрыться в своей комнате. С той поры отношения между двумя сестрами еще больше обострились.

Несмотря на бомбардировки, которые все еще слышались со стороны Бордо, Руфь установила в гостиной традиционную елку, украсив ее гирляндами и стеклянными шарами, которые Изабелла Дельмас благоговейно сохраняла в коробках от обуви после рождения первого ребенка. На этот раз впервые не она положила воскового младенца Иисуса в ясли. Совершить этот символический акт выпало Камилле.

В приготовлении праздничного ужина Эстелла и мадам Файяр превзошли самих себя, заставив всех позабыть о простенькой еде кухарки, которую к тому же пришлось уволить из соображений экономии. Они приготовили огромную индейку, само собой разумеется, принесенную Франсуазой, тушенную в соке птицы капусту, каштановое пюре и шедевр Эстеллы — шоколадное полено. Праздничный стол украшали несколько бутылок собственного вина.

Было так холодно, что они не пошли на полуночную службу и рано отужинали. Несмотря на траур, все постарались приодеться: шарфик, ожерелье, цветок вносили веселую ноту в черные наряды. Малыш Шарль улыбался.

После ужина семья перешла в жарко натопленную и ярко освещенную свечами елки и огнем камина гостиную. Камилла подарила Леа великолепное ожерелье, принадлежавшее ее матери.

— Камилла, это просто чудо! Я не могу его принять.

— Прошу тебя, любимая. Доставь мне это удовольствие.

Леа устыдилась скромности собственного подарка: сделанного пером портрета мальчика. Камилла прижала его к груди.

— Ничего приятнее ты не могла мне подарить. Ты позволишь, я отправлю его Лорану?

— Он твой. Делай с ним все, что хочешь.

Франсуаза и Лаура получили по красивому золотому браслету, Руфь — брошь с сапфиром, Лиза — кружевной воротник, Альбертина — старое издание «Мыслей» Паскаля, а Бернадетта Бушардо и Эстелла — шелковые платки. Что касается Пьера Дельмаса, то ему Камилла подарила коробку его любимых гаванских сигар.

Руфь и Бернадетта вручили законченные ими накануне вечером вязаные перчатки, шарфы, носки и свитера. Каждый постарался в меру своих возможностей порадовать остальных. Сестры де Монплейне оделили своих племянниц отрезами теплой ткани на пальто. После раздачи подарков установилась, как обычно под Рождество, особая приподнятая атмосфера, и все, слушая, как Франсуаза исполняет фугу Баха, на время забыли о горе, войне, личных невзгодах.

Впервые Леа подумала об Изабелле без слез и внутреннего протеста. Чья-то рука сжала ей ладонь. Она не отстранилась, хотя и узнала тонкие пальцы Камиллы.

Франсуаза прекратила играть. У двери раздались аплодисменты. Все обернулись. В вестибюле стояли Отто Крамер и Фредерик Ханке. Франсуаза встала и подошла к ним. Чуть погодя они прошли в гостиную.

— Месье, ваша дочь настояла на том, чтобы мой товарищ и я посетили вас, — сказал лейтенант Крамер. — Мы спустились послушать Баха, — обратился он к Пьеру Дельмасу. Моя мать — превосходная пианистка, она очень любит Баха. Разрешите мне, несмотря на войну, пожелать вам счастливого Рождества.

Щелкнув каблуками, он направился к двери.

Против ожидания именно Камилла предложила:

— Давайте в этот рождественский вечер забудем, что мы враги. Выпейте вместе с нами.

— Спасибо, мадам Камилла, — сказал Фредерик Ханке.

— Heilige Weinachf[17] — пожелала она.

— Светлого Рождества! — по-французски ответили немцы.

— Лейтенант, вы говорите, что ваша мать музыкантша. А вы сами не играете? — жеманно спросила Лиза.

— Он один из лучших пианистов Германии, — произнес его спутник.

— Не верьте ему, мой товарищ преувеличивает.

— Но, лейтенант…

— Фредерик, помолчите.

— Лейтенант, пожалуйста, сыграйте нам что-нибудь, — попросила Франсуаза.

Все головы повернулись в сторону девушки. Смущенно покраснев, она опустила глаза. Страстная любовь Франсуазы к музыке была известна. Она не пропускала ни одного концерта в Бордо. Разве не отправилась она на открытие музыкального сезона, несмотря на порицание Руфи и тетушек, послушать «Самсона и Далилу» и «Болеро» Равеля? Но попросить немецкого офицера сыграть!

— Если ваш отец, мадемуазель, позволит, мне это доставит удовольствие.

— Пожалуйста, господин офицер. Моя жена очень любит музыку, — затягиваясь сигарой, сказал Пьер Дельмас с отсутствующим видом. Лицо его было багровым.

Отто Крамер сел за рояль.

— Увидишь, он сыграет нам Вагнера, — шепнула Леа Камилле.

Из деликатности, которая всех тронула, он исполнил несколько пьес для фортепиано Дебюсси. Когда затих последний аккорд, после нескольких мгновений тишины раздались аплодисменты. Лишь Камилла заметила счастье и гордость, озарившие миловидное лицо Франсуазы.

На следующий день после рождественской ночи Лоран д'Аржила бежал вместе с другом из лагеря в Вестфаленгофе. Они воспользовались нарядом на заготовку дров вне лагеря и сообщничеством двух своих товарищей по плену. Побывав в медпункте, где их записали больными, те смешались с маленьким отрядом после его переклички. В лесу Лоран и его друг спрятались под хворостом. Холодало, падал снег, день был сумрачным, и охрана, сократив время выполнения наряда, пересчитала пленных: счет сходился. Маленький отряд направился в лагерь.

Опьянев от радости, Лоран и его спутник выбрались из укрытия и полетели навстречу свободе. Лежал глубокий снег. Через полчаса им пришлось остановиться, они задыхались. К тому же следовало сбросить лагерные лохмотья. За долгие дни плена Лоран соорудил себе двубортный пиджак из черного доломана голландского жандарма, натянул два присланных Камиллой свитера. Его одеяние дополняли перчатки на меху, башмаки, раздобытые Франсуазой, и фуражка вроде тех, что носят торговцы углем. В рюкзаках лежали еда и пуховики. Они двинулись в сторону станции Ястров, находившейся от них в 40 километрах.

Первую ночь они провели у шоссе, в домике обходчика. На следующий день миновали Ястров. На его улицах еще сохранялись рождественские украшения, тесно обнявшиеся парочки шли на танцы. Через открытую дверь пивной вырвался сопровождаемый звуками баяна теплый, насыщенный винными парами и табачным дымом воздух… Они заспешили к станции в надежде на попутный поезд. Но все проходившие поезда шли в противоположном направлении. Окоченев, они укрылись в стоявшем на запасном пути вагоне. Несмотря на спальные мешки, до рассвета они мучились от холода.

Уже в конце этой долгой ночи они вскочили без билетов в поезд на Шнайдемюль. В течение шести дней им пришлось ехать в вагонах с картошкой, со скотом и гравием. Иногда они садились без билетов в пассажирские поезда, где старались смешаться с толпой. Знание Лораном немецкого языка не раз спасало их от задержания. Так они проехали Франкфурт-на-Одере, Котбус, Лейпциг, Галле, Кассель, Франкфурт-на-Майне. В Майнце они переправились через Рейн в будке тормозного кондуктора.

Их похождениям пришел конец в Бингербрюке перед расписанием поездов, где спутник Лорана, не знавший немецкого языка, не смог ответить обратившемуся к нему полицейскому. Предполагая, что у него есть сообщник, его не схватили сразу же. Видя издали, что тот сидит спокойно, Лоран направился к нему, но тут его спутник внезапно вскочил и бросился бежать к проходившему товарному поезду. Оба успели вскочить на платформу, пока полицейские бежали по перрону. К несчастью, поезд остановился, и немцы с револьверами в руках задержали их. Не слишком с ними церемонясь, их приволокли на привокзальный пост полиции. Атмосфера изменилась, когда Лоран ответил на вопросы на прекрасном немецком языке. Им дали горячего супа с мясом, выразив изумление по поводу того, что им удалось совершить. Затем их поместили в городскую тюрьму, а на другой день под надежным сопровождением трех охранников снова отвезли в Вестфаленгоф.

Их допрашивал офицер разведки, признавший, что их план достоин восхищения. Приговор гласил: тридцать дней карцера. Со времени побега прошло девять дней.

Выйдя из-под ареста, они удостоились проповеди старейшины военнопленных офлага II «D» полковника N об эгоистическом характере их затеи, и ее возможных скверных последствиях, от которых их избавило исключительно великодушие начальника лагеря. Им дали совет подумать об их истинном долге в настоящее время: корректное поведение военнопленных являлось самым действенным вкладом в политику маршала, бывшую залогом грядущего пришествия «европейской Франции».

Отбыв срок, они вернулись в свой барак. Ненадолго. По соображениям безопасности их перевели в другой лагерь.

Прошло больше семи месяцев с того летнего дня, когда их взяли в плен на морском берегу Франции.

20

Зиме не было видно конца. Из-за отсутствия топлива температура в большом доме стояла не выше десяти градусов; ели на кухне, обогреваемой старой дровяной плитой, на которой Эстелла и Руфь готовили. Несмотря на то, что иногда Франсуаза привозила продукты из Лангона, все недоедали.

В этом винодельческом крае почти все страдали от холода и голода в ту суровую зиму 40–41-го годов. С возмущением смотрели железнодорожники, как уходят в Германию целые составы мяса, муки, овощей и леса.

В Монтийяке к тому же ограничивали себя во всем, чтобы иметь возможность отправлять Лорану посылки. В феврале пришла открытка о его переводе в крепость Колдитц.

В марте Альбертина и Лиза сообщили о своем намерении вернуться в Париж. Привыкшие к городу старые девы больше не могли оставаться в деревне. Их попытались удержать. Но тщетно. Одной Изабелле это могло бы удаться…

С наступлением весны жизнь в поместье стала чуть легче. На вскопанном Руфью и Леа огороде были посеяны и посажены овощи. Леа со страстью следила за ростом каждого зеленого стебелька. В ее глазах успехи на огороде, достигнутые ценой усталости, потрескавшихся и обмороженных рук, приобретали первостепенное значение. В душе она дала себе клятву, что больше никогда не будет испытывать голода, перенесенного зимой. Виноградник, вечная забота каждого в крае, стал меньше ее тревожить после того, как ставший управляющим поместьем Файяр получил сообщение о своем сыне, который находился в плену в Германии, но должен был, по уверениям маршала, вскоре вернуться.

Любовь и признательность Файяра к маршалу отныне не знали границ. Вот военачальник, озабоченный участью несчастных военнопленных! Франция попала в надежные руки! Труд, семья, отечество, будущее — в этом! С каким вновь обретенным подъемом бывший окопник войны 14-го года взялся за работу! Лишь одно обстоятельство омрачало его радость: он никак не мог свыкнуться с пребыванием немцев в Монтийяке. Каждый раз вид немецких мундиров коробил его.

В мае Матиас Файяр был освобожден. После встречи с ним к Леа вернулась улыбка, исчезнувшая со времени смерти матери. Когда юноша прижал ее к себе, ее тело очнулось от оцепенения. Не обращая внимания на осуждающие взгляды Руфи и насмешливые Камиллы, она не спешила высвободиться из объятий. Он же смотрел на нее, не веря своему счастью, находя, что Леа изменилась, стала более женственной, более красивой и неприступной, чем раньше, с новой жесткостью во взгляде.

— Ты так грязен и худ, что смотреть страшно. Пойдем, я приготовлю тебе ванну.

— Мадемуазель Леа, он может помыться и дома, — сказал, покусывая ус, Файяр.

— Бросьте, Файяр. Все, что ни делает моя дочь, к лучшему. Только сегодня утром ее мать говорила мне…

— Послушай, папа…

Не оставив родителям Матиаса времени на возражения, Леа увлекла его к лестнице, а затем в детскую. Прижавшись друг к другу, упали они на подушки.

— Ты жив, ты жив! — без конца повторяла Леа.

— Я только о тебе и думал, а потому не мог погибнуть.

Словно для того, чтобы увериться в собственном существовании, они снова и снова, смешивая свое дыхание, прикасались друг к другу. Уткнувшись лицом в шею юноши, Леа ее покусывала.

— Оставь меня. Я так грязен, что смотреть страшно. А, может, и завшивел.

Леа сразу же его оттолкнула. Матиас знал, что делает, заговорив о мелких паразитах. С детства Леа была совершенно невыносима сама мысль, что у нее могут завестись вши. При упоминании о них в ней вспыхивало отвращение, с которым она не могла совладать. Он рассмеялся, увидев написанное на ее лице омерзение.

— Ты прав. Подожди меня здесь, я налью тебе ванну.

Ванная при детской была самой старой и самой просторной в доме. Ею редко пользовались, потому что огромная ванна забирала всю горячую воду из котла. Удобная комната с двойным умывальником, с туалетным столиком в чехле с оборками из выцветшего кретона в цветочек, с плетеным шезлонгом, с высоким, выходящим прямо на юг окном за плотной белой гардиной была наполнена детскими воспоминаниями. В большой ванне Изабелла каждый вечер купала своих детей. И сколько было смеха, криков и брызг! Иногда встревоженный галдежем поднимался нарочито сердитый отец. Тогда шалости девочек доходили до безумства; они соперничали между собой, кого из них отец вытрет первой. Самая маленькая, Лаура, часто пользовалась этой привилегией к огромному неудовольствию Леа, которая предпочла бы оказаться единственной, кого заворачивают в огромный купальный халат и относят в ее комнату.

Леа высыпала под струю остаток лавандовой соли своей матери. Поднявшийся над ванной горячий душистый пар до такой степени ее разволновал, что она зарыдала. Упав на колени на банный коврик, она положила голову на эмалированный край ванны и дала волю своему горю.

— Леа!

Гладя ей волосы, Камилла опустилась рядом на колени.

— Дорогая моя, что с тобой?

— Мама!..

Таким глубоким и таким детским было это горе, что расплакалась и Камилла. Плачущими их и застала Руфь.

— Что такое? Что за беда приключилась?

— Нет, Руфь, не беспокойся. Просто избыток горя, — вставая, произнесла Камилла.

По-матерински ополоснула она свежей водой лицо Леа.

— Мадам Камилла, внизу лейтенант Крамер. Он хотел бы поговорить с вами.

— Что он здесь делает днем? И зачем я ему понадобилась?

— Не знаю, но выглядит он мрачно.

— Боже мой, лишь бы ничего не случилось с Лораном!

— Что может с ним произойти? Он же военнопленный и опасности вроде бы не подвергается, — вытирая лицо, сказала Леа.

— Пойдем со мной. Одна я идти боюсь.

— Сначала давай причешемся. Посмотри, как мы выглядим. Если он заметит, что мы плакали, у него могут возникнуть вопросы.

— Ты права.

Молодые женщины постарались смыть слезы собственного горя.

— Руфь, пожалуйста, передай Матиасу, что его ванна готова, — сказала, поправляя юбку, Леа. — Он в моей комнате.

Лейтенант ожидал в гостиной. При их появлении он поклонился.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, мадам. Мне надо сообщить весьма достойное сожаления известие: ваш муж бежал.

Камилла осталась совершенно невозмутимой.

— Само собой, разумеется, — продолжал офицер, — вы не в курсе?

Нет, покачала она головой.

— Когда это произошло? — спросила Леа.

— На Пасху.

— И вы только теперь об этом узнали?

— Нет, нас предупредили три недели назад.

— Почему же вы только теперь извещаете нас?

— Мы установили наблюдение за домом и поместьем Белые Скалы на случай, если бы у него возникла мысль приехать туда.

— Вы бы его арестовали?

— Я бы только выполнил свой долг, мадам. Сожалею, но я бы это сделал. Будучи вашем гостем и испытывая к вам уважение и симпатию, я счел необходимым сам предупредить вас.

— Что будет, если его схватят?

— У него это второй побег. Он рискует тем, что отныне к нему станут относиться много строже.

— Разве не естественно пытаться бежать из плена? — с гневом спросила Леа.

— Мадемуазель, я придерживаюсь вашего мнения. Окажись я в плену, любой ценой пытался бы бежать. Но я не в плену, мы выиграли войну и…

— Пока что, — оборвала его Леа.

— Да, слава капризна, но пока нет в мире страны, способной разбить великий рейх.

— Даже американцы?

— Даже они. Мадам д'Аржила, позвольте дать вам совет. Если чудом вашему мужу удастся ускользнуть от нашего наблюдения, порекомендуйте ему сдаться.

— Никогда не поступлю подобным образом!

— Мадам, это в ваших же интересах. Подумайте о своем сыне.

— Именно потому, что я о нем думаю, никогда не дам мужу подобного совета.

Лейтенант Крамер чуть ли не с нежностью посмотрел на хрупкую женщину с высоко поднятой головой.

— Ах, мадам, если бы все французы думали, как вы!

— Убеждена, что в глубине души все они думают так же, как и я.

— Значит, чувство чести у них скрыто очень глубоко.

Щелкнув каблуками, лейтенант попрощался и вышел.

Леа и Камилла долго молчали.

«Лишь бы он не заявился сюда», — думали они.

— Надо предупредить дядю Адриана, — сказала Леа.

— Как это сделать? После короткого появления в начале февраля он больше не дает о себе знать.

— Перед отъездом он сказал мне, что при острой необходимости можно известить Ришара Шапона, который будет знать, как с ним связаться. Съезжу в Бордо.

— Я отправлюсь с тобой.

— Нет. Если мы поедем вдвоем, лейтенант что-то заподозрит и, возможно, прикажет за нами проследить. У меня есть идея. Завтра папа и Руфь едут повидать Лауру в пансионе. Я скажу им, что мечтаю повидать сестренку.

Выходя, Леа столкнулась в дверях с благоухающим лавандой молодым человеком, который заключил ее в объятия.

— Прекратите… Это ты? Совсем о тебе забыла!

— Как! Едва приехал, а уже вычеркнут из твоей жизни. Не по-дружески.

— Нет, Матиас. Дело не в этом. Я… извини, ничего не могу тебе сказать. Давай встретимся через час у часовен.

Начался дождь. Леа встретилась с Матиасом в часовне. Прижавшись друг к другу, чтобы согреться, они принялись вспоминать, что случилось с ними после того, как они расстались в Орлеане.

Леа рассказала все, включая убийство человека, который намеревался ее ограбить, но умолчала о своих отношениях с Франсуа Тавернье.

Что касается Матиаса, то он, приняв участие в спасении раненых в Орлеане, потом долго блуждал среди развалин, в толпах беженцев, тщетно пытаясь найти свою подругу. Вместе с группой солдат оказался под командованием юного младшего лейтенанта и сражался у кафедрального собора. Все его товарищи, за исключением капрала, вместе с которым он и оказался в плену, погибли. Их загнали во временный, окруженный колючей проволокой лагерь у церкви Сент-Эверт, а затем переправили в Мотт-Санген. На другой день он участвовал в тушении пожаров, которые целых пять дней опустошали центр Орлеана, в расчистке завалов, в погребении умерших. Пешком, в компании жалкого сброда, он присоединился к восемнадцати тысячам пленных лагеря в Питивье. Спали они прямо на земле, в грязи, изголодавшиеся, грязные, завшивевшие, не чувствуя зловония, которое от них исходило; некоторые из них уже месяц, как не меняли рубах и носков. Из-за куска заплесневелого хлеба, из-за черпака ячменной похлебки, выплеснутого в солдатский котелок, отбитую кружку или консервную банку вспыхивали драки.

Опустив голову, Матиас рассказывал все. О тридцати граммах конины, на которые время от времени они имели право, об их радости, когда ассоциация «Женщины Франции» доставила им несколько одеял, о бутербродах с ливерным паштетом, раздаваемых американскими легионерами, о пахнувшем гвоздикой куске мыла, который дала ему девочка, о постоянно ускользавшей надежде на скорое освобождение, о всеобщем доверии маршалу, о пачке табака стоимостью в один франк, продававшейся за сто франков, о растущем отчаянии, об обеднях, на которых присутствовало все большее количество военнопленных: сто человек из восемнадцати тысяч в начале июня, две тысячи из двух тысяч пятисот остававшихся — в начале августа. Он говорил, что находился среди этих двух тысяч молящихся о возвращении. С яростью рассказывал он об их трусости, когда речь шла о побеге, хотя сбежать было нетрудно, об их радости при объявлении о перемирии, об их разочаровании при чтении статей о прекращении военных действий, особенно параграфа 20, которым утверждалось, что «все французские военнопленные останутся в немецких лагерях до заключения мира», о долгих часах безделья, посвященных пережевыванию воспоминаний о «прежних» временах, сочинению на пустой желудок меню раблезианских пиршеств, мечтам о женщинах. К счастью для него, подошло время уборки урожая. Он был включен в число молодых деревенских парней, которых рассылали по всей Франции, чтобы заменить отсутствующих мужчин.

— Никогда не поверил бы, что стану испытывать такое наслаждение от уборки снопов под палящим солнцем! Ну и ели мы столько, сколько хотели.

С фермы в Босс он написал ей и отцу. Оба письма до сих пор так и не дошли. Не получив ответа, он попытался бежать, «позаимствовав» одежду у владельца фермы. Не прошел он и тридцати километров, как был схвачен и в вагоне для скота отправлен в Германию. Но в лагере в окрестностях Франкфурта он провел всего две недели и был направлен в лесоводческое хозяйство, где и оставался до освобождения. Он не понимал, почему его освободили: он не был кормильцем семьи. Единственным тому объяснением могло послужить окончание работ в лесу. Леснику больше не требовались рабочие руки, а лагеря в округе были переполнены. К тому же именно в то время правительство Виши пускало в ход все средства, чтобы добиться освобождения военнопленных. Ему повезло. А еще больше повезло в том, что был он здоров и крепок.

— Чем ты теперь займешься? — спросила Леа.

— Буду работать. Отец очень во мне нуждается.

— Да, конечно. А война?

— Что, война?

— Есть люди, которые продолжают сражаться.

— Ты хочешь сказать — в Северной Африке?

— Да, Или у генерала де Голля.

— Ты знаешь, в поезде целых два дня только о нем и разговаривали. Многие считают, что это несерьезно, и рады положиться на маршала.

— А ты сам-то что думаешь?

— Ну, я пока думаю только об одном: вот я вернулся домой и обнимаю женщину, которую люблю. А де Голль может и подождать, — сказал он, осыпая ее поцелуями.

Леа сердито его оттолкнула.

— Ну, дорогая. Уж не хочешь ли ты мне сказать, что интересуешься политикой, что ты — голлистка?

— Ты не понимаешь. Тут не просто политика. Речь идет о нашей свободе.

Юноша громко рассмеялся.

— Всего ждал, но только не этого. Кокетливая красавица Леа Дельмас произносит речи о свободе и генерале де Голле и больше не желает кружить головы парням. Что с тобой произошло? Откуда такая перемена?

Леа разгневанно вскочила.

— Что со мной произошло? Я видела, какой ужасной смертью гибли женщины и дети… Я убила человека… Я считала, что мать моя здесь в безопасности, а она погибла в Бордо под бомбами… Неизвестно, где Лоран… У нас больше нет денег… Почти не осталось еды… Немцы заняли дом… И мой отец… мой отец сходит с ума…

Кулаки Леа стучали по оштукатуренным стенам.

— Прости мне мою неловкость. Теперь я дома и помогу тебе.

Он расцеловал ее лицо, голову, ища в волосах запах сена, который оставался там прежде, когда они валялись в амбаре, и уловил аромат ванили, которым пахла ее кожа. С силой прижал он Леа к себе. Пока его пальцы торопливо расстегивали пуговицы блузки, его зубы впились в губы подружки. Леа больше не двигалась. Внезапно она почувствовала, что ее тело отзывается на грубые ласки Матиаса. Она повторяла себе, что не должна поддаваться, что любит Лорана, что теряет голову и слишком неосторожна, но столь сильным было в ней желание почувствовать прижавшееся к ней чужое тело и ощутить чужую плоть в себе, что всякое сопротивление было заранее обречено. Она услышала, как застонала, как бессвязно забормотала какие-то слова. Быстрее же, быстрее… Пусть он ее берет… Чего он ждет? Раздраженно сорвала она трусы, бесстыдно и страстно предлагая себя.

— Иди же.

Юноша вглядывался в этот рыжеватый треугольник между подвязками ее черных нитяных чулок, подчеркивавших белизну внутренней стороны ее бедер. Его лицо утонуло в мягком душистом и влажном паху. Под его языком Леа безудержно постанывала.

На мгновение ее глаза раскрылись, и взгляд упал на лицо согнувшегося под тяжестью креста Христа. Ей показалось, что статуя оживает, и Сын Человеческий понимающе смотрит на нее. Вскрикнув, она содрогнулась от наслаждения под поцелуями Матиаса. Отвердевшие груди причиняли ей сладкую боль. Оторвав его голову от живота, она жадно впилась в рот, который только что доставил ей такое наслаждение, пьянея от его вкуса.

Раздвинув ноги, она выговорила:

— Возьми меня.

И снова застонала от наслаждения, когда плоть мужчины прикоснулась к ее распухшей от вожделения плоти.

Дождь усилился, было сумрачно, как зимой. В открытой часовне полуодетые парень и девушка спали у подножия каменной скульптуры, которая, казалось, их оберегала.

На другой день после приезда Матиаса Леа вместе с отцом, своей теткой Бернадеттой и Руфью отправилась в Бордо, сославшись на желание повидаться с Лаурой и приобрести семена для огорода. После невыносимого обеда у дяди Люка, на котором только и было разговоров, что о выпавшем Франции счастье в лице маршала Петена, она добилась разрешения отправиться за покупками.

Поднявшись, Лаура сказала:

— Я пойду с тобой.

— Право, не стоит. Я совсем ненадолго, — раздраженно запротестовала Леа.

— А я могу с вами? — вмешалась ее двоюродная сестра Коринна.

Леа умоляюще посмотрела на Руфь.

Руфь всегда недоверчиво относилась к тому, что называла «безумными идеями своей малышки». При этом постоянно доказывала, что этот ребенок выберется из любой передряги и нуждается в большей свободе, чем ее сестры.

— Леа обладает жизненной силой, всесокрушающим инстинктом выживания. И горе тем, кто попытается ей воспрепятствовать, — говорила она Адриану Дельмасу, когда встречалась с ним в прошлый раз.

Несмотря на недоверчивость, она пришла Леа на помощь.

— Лаура, разве тебе не надо зайти в книжный магазин Молла? Мы сможем отправиться туда вместе с Коринной, пока Леа будет покупать семена. Возвращаясь, она к нам присоединится.

Руфь не успела договорить, как Леа бросилась к двери. Квартира мэтра Дельмаса, к счастью, располагалась не слишком далеко от помещения «Маленькой Жиронды» по улице Шевсрюс. Что касается книжного магазина Молла, то он находился на улице Виталь-Карль, совсем рядом с редакцией газеты.

Во время своего слишком короткого посещения Адриан сказал ей, что, если понадобится с ним связаться, она может впредь это делать через Ришара Шапона. Ее встретил тот же самый служащий, что и в прошлый раз. Он сказал, что директора нет, и никто не знает, когда он вернется.

Леа настаивала:

— У меня важное дело.

— Может, у него слишком много важных дел, мадемуазель.

Увидев растерянность Леа, он добавил:

— Загляните к его другу, кюре церкви Сент-Элали. Возможно, он вам поможет.

Сент-Элали? Это же совсем рядом с доминиканским монастырем, где ее покинул Рафаэль Маль. Она решила последовать совету.

— Спасибо, месье.

Погода испортилась, похолодало. Леа подняла воротник старого непромокаемого плаща Изабеллы и поправила шляпку, прежде чем пуститься бежать, прижимая к себе висевшую на плече сумку.

Задыхаясь, остановилась она на паперти церкви. Когда она уже открывала дверь, припустил дождь.

Перед алтарем, на котором светила красная лампадка, молилось несколько женщин. Приличия ради, она преклонила колени неподалеку от ризницы, размышляя, что сказать и как поступить.

— Леа, что ты здесь делаешь?

Вздрогнув, она чуть было не вскрикнула от неожиданности, когда почувствовала на своем плече чью-то руку. На нее смотрел усатый мужчина в коричневом костюме со шляпой в руке.

— Дядя Адриан!

— Тише! Иди за мной.

Он направился к выходу.

Снаружи вовсю лил дождь. Адриан Дельмас надел шляпу и, взяв Леа под руку, быстро зашагал прочь.

— Почему ты так одет?

— Ряса доминиканца слишком привлекает внимание во время прогулок. Благодарю Бога, что встретил тебя. Вот уже несколько дней, как за церковью наблюдает гестапо. Если бы я не заметил, как ты вошла, Бог знает, что могло бы случиться.

— Я искала тебя.

— Понимаю, но больше сюда никогда не приходи. В чем дело?

— Лоран бежал из Германии.

— Откуда ты это знаешь?

— Лейтенант Крамер сообщил Камилле.

— Давно бежал?

— На Пасху.

Дождь усилился, и Леа свернула в подворотню дома напротив церкви.

— А от него непосредственно Камилла не получала известий?

— Нет.

— Так чего же вы от меня хотите?

— Я… Камилла опасается, что Лоран попытается с ней встретиться. Дом под наблюдением. Как поступить, если он вдруг объявится?

Рядом с ними укрылись от дождя два немецких солдата.

— Во Франции скверная погода, — произнес один из них с гримасой отвращения.

— Да, зато вино хорошее, — добавил второй.

Не сговариваясь, Леа и Адриан вышли из подворотни. Какое-то время они шли молча.

— На следующей неделе я должен съездить в Лангон, чтобы повидать заболевшего собрата. Воспользуюсь случаем, чтобы заскочить в Монтийяк. Мне надо установить в окрестностях кое-какие контакты.

— А я не могу заменить тебя?

Продолжая шагать, Адриан привлек ее к себе.

— Нет, дорогая. Чересчур опасно. Ты и так знаешь слишком много и для твоей, и для моей безопасности.

— Я хотела бы помочь Лорану.

— Не сомневаюсь. Но лучший способ ему помочь — держаться незаметнее.

В голосе Адриана Дельмаса промелькнуло раздражение.

— Как дела у твоего отца?

Леа тяжело вздохнула.

— Я встревожена. Он так изменился, больше ничем не интересуется. А после кончины месье д'Аржила ему стало еще хуже. Он без конца говорит о матери, как если бы она все еще была с нами. И на террасе, и в кабинете не перестает разговаривать сам с собой. Видно, что ему досаждает, когда кто-то хочет побыть с ним. «Оставь меня, ты же видишь, я разговариваю с мамой». Ужасно, дядя Адриан. Я боюсь за него.

— Знаю, малышка, знаю. Что говорит Бланшар?

— Он не хочет об этом говорить. Он выписал лекарства, которые Руфь заставляет папу регулярно принимать.

— Какая-то часть его души умерла и лекарствами ее не воскресить. Надо молиться Господу…

— Господу? Ты-то сам еще веришь?

— Замолчи, Леа. Не богохульствуй.

— Дядюшка, я больше не верю в Бога и очень боюсь, что в Монтийяке не осталось никого, кто бы еще веровал, за исключением, пожалуй, бедняжки Камиллы.

— Не говори подобных вещей. Для меня это было бы ужасно.

Они миновали развалины дома на улице Рампар, разрушенного во время бомбардировки. Это зрелище болезненно напомнило Леа о матери.

— Почему ты не пришел на похороны мамы?

— Не смог. Меня не было в Бордо. Куда ты теперь отправишься?

— Мне надо встретиться с Лаурой и Руфью в книжном магазине Молла.

— Это рядом. Я тебя покидаю, не хочу, чтобы они видели меня в этой одежде. Послушайся моего совета: больше не пытайся связаться со мной ни в монастыре, ни в «Маленькой Жиронде». За редакцией следят. Я дам тебе знать о себе. В любом случае буду в Монтийяке в начале следующей недели. Пока же будь осторожна. Если, к несчастью, Лоран появится раньше, передай ему, чтобы отправлялся в Сен-Макер к крестнику твоей матери. Тот знает, что делать. Пусть Лоран ему скажет: «Костяшки домино перевернуты». Тот поймет.

— «Костяшки домино перевернуты»?

— Да.

Они расстались у городских ворот Дижо. Дождь кончился.

В книжном магазине приказчик сказал Леа, что «дамы» Дельмас только что ушли. К счастью, продавец семян на рыночной площади еще торговал, и у него оставалось несколько пакетиков семян и — верх роскоши! — рассада помидоров и салата.

У дяди Люка ее холодно встретила Лаура, собиравшаяся возвращаться в свою школу.

— Мне хотелось сообщить тебе кое-что важное, — прошептала она. — Но теперь отложим до следующего раза.

— Не будь дурой, скажи мне.

— Нет и нет. Пусть тебе же будет хуже.

— Я тебя провожу.

— Не старайся. Спроси у Франсуазы, хорошо ли она развлеклась на концерте прошлым вечером. До свидания.

21

— Дядя Адриан!

Леа в крестьянской рубахе в синие и белые цветочки на корточках сидела на «своем» огороде, прикрыв голову от солнца широкополой соломенной шляпой. Она вскочила с выдранными сорняками в руке.

Подобрав полы белой рясы, доминиканец в сопровождении Камиллы подошел к ней. Леа бросилась к нему на грудь.

— Дядюшка, очень рада тебя видеть!

Камилла воскликнула:

— Он видел Лорана! Лоран в Бордо!

— В Бордо?..

— Он хотел примчаться ко мне, но дядя его остановил…

— Пока его дела идут нормально, он в безопасности.

— Где? Я хочу его видеть.

— Сейчас это невозможно, слишком рискованно. Вскоре дам вам знать, где вы сможете с ним встретиться.

— Надеюсь, скоро.

— Как он себя чувствует? — спросила Леа.

— Хорошо. Только устал. После побега из Колдитца он скрывался в Швейцарии. Там заболел так серьезно, что не мог о себе сообщить. Через несколько дней его переправят в свободную зону.

— В чем он нуждается?

— Сейчас ни в чем. В следующий четверг я приеду в Лангон повидать отца Дюпре. И загляну сюда рассказать, как Камилле можно будет увидеться с Лораном. Пока же, умоляю, не дергайтесь и не болтайте. Если вдруг мне не удастся приехать в Монтийяк, передам все, что нужно, через Франсуазу. Она работает в отделении, которым ведает отец Дюпре.

— Осторожно ли поручать ей такое дело? — потупившись, спросила Камилла.

Дядя с племянницей удивленно на нее посмотрели.

— Но… почему ты об этом говоришь?

— Разве Франсуаза не сестра Леа? И вы не живете под одной крышей?

— Конечно…

Ничего не понимая, Адриан и Леа переглянулись. Откуда вдруг такая сдержанность Камиллы? Откуда ее внезапное недоверие?

— Она может потерять записку… Ее могут задержать немцы, — вся зардевшись, бормотала Камилла.

— Камилла, вы что-то от нас скрываете. Почему вы не доверяете Франсуазе?

— Нет… нет… пустяки. Просто мне страшно за Лорана.

Отец Дельмас отошел на несколько шагов, затем вернулся.

— Адрес я вложу в обложку книги «Пути совершенства» Терезы де'Авила. Впрочем, все эти предосторожности определенно не понадобятся, я приеду сам.

Беседуя, они шли к дому.

На каменной скамье, повернувшись лицом к Бельвю и холмам Верделе, сидел Пьер Дельмас. Опустив голову, опираясь на тяжелую резную трость, он с неясной улыбкой уставился прямо перед собой.

Отец Адриан с нарочито веселой улыбкой спросил:

— Ну что? Отдыхаешь, брат?

— Чуточку устал. Изабелла попросила меня переставить мебель в ее спальне. Больше не могу…

— Папа, мама…

Оборвав ее, Камилла произнесла:

— Понимаю вас, месье Дельмас. Ничто так не утомляет, как перестановка мебели.

— Не правда ли? — сказал тот удовлетворенно. — Изабелла никак не хочет понять, что я старею.

Леа отвернулась.

Усевшись на лужайке, Камилла и Франсуаза помогали Шарлю делать первые шаги.

Франсуаза заметила:

— Через неделю он будет ходить.

— То же самое думают Сидони и Руфь. Они говорят, что если ребенок некрупный, то начинает ходить раньше.

— Кто будет рад его увидеть, так это Лоран. Странно, что со времени его побега ты не получала от него никаких известий.

Камилла прикусила губу.

— Не убеги он, его наверняка давно бы освободили. Как Матиаса, — продолжала Франсуаза, приподняв ребенка, который засмеялся и замахал ручками.

Светловолосый мальчуган походил и на мать, и на отца. Он рос, как на дрожжах, никогда не болея. Камилла испытывала к нему совершенно животную, тревожную нежность. Она не спускала с него глаз, словно боясь, что тот вдруг исчезнет. Он был весел и почти никогда не плакал. Его обожали все, кроме Леа, которая не могла его видеть без уколов ревности, хотя мальчуган отдавал ей явное предпочтение.

— Ты будешь читать книгу, которую дядя Адриан передал тебе? «Пути совершенства» — это вряд ли очень забавно.

— Да, скорее скучновато, но, возможно, позволит обрести волю к жизни?

— Наверное, ты права, — помрачнев, сказала Франсуаза.

Камилла заметила, как у нее изменилось настроение, но сделала вид, что ничего не случилось. Она играла со своим сынишкой, смеясь над тем, как он строит рожицы и кувыркается.

«Материнство ее красит», — подумала Франсуаза.

Действительно, в тот Троицын день Камилла д'Аржила так сияла, что выглядела прекрасной. С наступлением хорошей погоды она оставила траур по свекру и брату и, не имея возможности приобрести новые ткани, носила старое платье из тонкой голубой холстинки, подчеркивавшей красоту ее глаз, ее чуть загоревшее лицо и выгоревшие на солнце волосы. При своей худобе она выглядела юной девушкой. Рядом с ней Франсуаза казалась старше, хотя и была на три года моложе.

С тех пор как Франсуаза начала постоянно работать в больнице в Лангоне, она изменилась, став более женственной, более привлекательной. При этом она прекрасно причесывалась и начала пользоваться косметикой, — слишком увлекаясь, по мнению Руфи и Бернадетты, — и хорошо одевалась, несмотря на ограничения. Ее платье из красного фуляра в синий горошек со шнуровкой на корсаже явно вышло из рук прекрасного мастера, а не скромной лангонской портнихи, как уверяла Франсуаза.

«Завтра увижу Лорана», — думала Камилла.

У Леа было убийственное настроение. В Сен-Макере она встретилась с Матиасом в доме его друга, ушедшего на целый день. Матиас радовался этой встрече подальше от Монтийяка, инквизиторского взгляда Руфи и тревожного — своих родителей. После их близости в часовне Верделе он ни разу не встречался с Леа наедине. Он даже начал подумывать, не избегает ли она его. Поэтому, когда вечером в четверг она, совершенно бледная, вошла на кухню фермы и позвала его, он удивился. В амбаре, не говоря ни слова, она, вся трепеща, бросилась к нему на грудь. Он нежно поцеловал ее в губы и уложил на сено, пытаясь согреть: сомкнувшиеся у него на затылке руки окоченели, как у трупа. Она так сжала ноги, что ему стоило немалых усилий раздвинуть ее бедра. А ей, несмотря на желание, потребовалось все ее терпение, чтобы позволить его плоти проникнуть в нее. Другие так кричат от горя, как она кричала от наслаждения. У Матиаса их близость оставила странное чувство горечи.

Стремясь избавиться от этого воспоминания, он приготовил в доме друга стол из блюд, которые раньше любила Леа, Ему пришлось проявить немалую настойчивость, чтобы разыскать клубничный торт, выдержанное сладкое белое вино, «вишню в водке», «крем-карамель». Скромный ветхий домишко благоухал расставленными повсюду белыми розами. Девушка улыбнулась, увидев, как постарался Матиас. Выступив в роли хозяина дома, тот протянул ей бокал вина.

— За наше счастье.

Леа выпила залпом.

— Еще, так приятно.

Улыбаясь, Матиас налил ей снова.

С бокалом в руке Леа обошла комнату, надолго остановившись перед высоким камином, украшенным нарисованным на куске коры видом Лурда, изъеденным молью чучелом хорька, букетом роз и пожелтевшими фотографиями.

— У твоего приятеля очень мило, — медленно сказала она. — А где спальня?

Во взгляде Матиаса промелькнуло легкое недовольство. Он никак не мог привыкнуть к ее непринужденности в их любовной игре. Не отдавая себе в этом отчета, он предпочел бы, чтобы она была более застенчива. У него создавалось неприятное впечатление, что игру ведет она, и ему это казалось и неестественным, и неприличным. Матиасу уже было ясно, что она станет его женой. Разве могло теперь быть иначе? Войдя в спальню, Леа чуть было не рассмеялась, так она напоминала комнату Сидони: та же высокая ореховая кровать с покрывалом из белой хлопчатобумажной ткани, с огромной периной из красного сатина, над которой висело большое распятие из черного дерева с веточкой освященной омелы. По обе стороны окна — два портрета принарядившихся крестьян, а рядом с дверью — громадный шкаф.

Не развязывая, Леа сбросила сандалии. Прохлада выложенного кафельной плиткой пола была приятна. Поставив бокал на ночной столик, она принялась, напевая, раздеваться.

Матиас разобрал постель. Покрытая белыми простынями, она выглядела огромной. На ней раскинулась обнаженная Леа.

«Пахнет лавандой», — с легким уколом в сердце подумала она.

— Дай мне выпить.

— Ты пьешь слишком много, — сказал вернувшийся с бутылкой Матиас.

Леа медленно пила, глядя, как он раздевается.

— Тебе бы следовало работать раздетым по пояс. От рубашки остался след, и впечатление такое, что твоя загоревшая голова приставлена не к собственному телу. Некрасиво.

— Сейчас увидишь, насколько некрасиво.

Он вытянулся рядом, привлекая ее к себе.

— Подожди, дай поставить стакан.

При этом движении его губы поймали одну ее грудь, а пальцы терзали другую.

— Ай, ты мне делаешь больно.

— Тем хуже.

Смеясь и вскрикивая, катались они по постели под невозмутимыми взглядами предков.

Голая, с растрепавшимися волосами Леа под восхищенным взглядом Матиаса сидела, поджав по-турецки ноги на растерзанной постели и жадно поглощала торт, фрукты и заварные сливки со жженным сахаром, запивая вином, от которого у нее кружилась голова.

— Прекрати так на меня смотреть.

— Не устаю тобой любоваться. Ты так хороша…

— Это не повод.

— Вот будешь моей женой, и я смогу тобой любоваться столько, сколько захочу.

Рука Леа с куском торта застыла в воздухе.

— О чем ты?

— О женитьбе, черт возьми!

— Я не хочу выходить за тебя.

— Почему же?

Леа пожала плечами.

— Для тебя я недостаточно хорош?

— Не говори глупостей. Не хочу и все тут.

— Девушки всегда хотят выйти замуж.

— Возможно. Но я не такая, как все. Прошу тебя, больше не надо об этом.

— Напротив. Я тебя люблю и хочу взять тебя в жены.

Он сжал ей руку.

— Отпусти, ты делаешь мне больно.

Матиас сильнее сжал ей пальцы.

— Ты спятил? Отпусти немедленно!

— Не раньше, чем ты пообещаешь выйти за меня.

— Никогда! Слышишь? Никогда!

Он занес над ней руку.

— Давай… Ударь меня! Ну, давай же, чего ты ждешь?

— Но почему?

— Я тебя не люблю.

Матиас так побледнел, что Леа инстинктивно сжалась у деревянной спинки кровати.

— Что ты сказала?

Вскочив, Леа принялась одеваться.

— Матиас, не сердись. Ты мне очень нравишься. Я всегда очень тебя любила… Но не как женщина.

— Ты же моя!

Леа закончила застегивать платье. Она не смотрела на все еще обнаженного Матиаса, сидевшего, спустив ноги, на помятых простынях. Чуб закрывал его опущенное лицо. Она ощутила прилив нежности. Как походил он на мальчугана, подчинявшегося всем ее детским капризам! Леа села рядом и положила голову ему на плечо.

— Послушай, не глупи. Нам совсем не обязательно жениться, если мы спим вместе.

— Кто он?

— Что ты хочешь сказать?

— Кто твой любовник?

— Не пойму, о чем ты говоришь.

— Не принимай меня за дурака. Ты думаешь, я не заметил, что ты не девственница?

С полыхающим лицом вскочила Леа с кровати и принялась разыскивать сандалии. Одна находилась у ножки кровати, вторая — под шкафом. Встав на четвереньки, она попыталась ее достать. Матиас оказался быстрее.

— Ты мне ответишь? Кто он?

— Надоел. Тебя не касается.

— Шлюха… Я не хотел этому верить, я говорил себе: только не она, это порядочная девушка… может, это ее нареченный… ей захотелось доставить ему удовольствие перед отправкой на фронт… мне не стоит на него досадовать… теперь же я вижу, что несчастный брат Камиллы никогда не смог бы сделать тебя такой бесстыжей… дрянь… а я-то хотел видеть тебя своей женой… ты — как твоя сестра… эта немецкая подстилка… немецкая подстилка…

Рыдая, бедняга рухнул на кровать.

Ничего не видя, чувствуя, как отливает кровь от лица, Леа стояла, окаменев, уставившись перед собой.

Долго оставались они так, она — окаменев, он — в слезах. Матиас первым взял себя в руки. Состояние Леа вдруг начало внушать ему страх. Вытирая простыней мокрые щеки, он подошел к ней. Ему бросился в глаза остановившийся взгляд на помертвевшем лице. С невероятным усилием она сделала движение и глухим голосом спросила:

— Что ты сказал?

Матиас уже сожалел о своих словах.

— Ничего. Я был в ярости.

Леа проговорила:

— Что ты сказал?

— Ничего. Уверяю тебя, ничего.

— …«как и твоя сестра… немецкая подстилка…»

А затем, — так клонится тонкое дерево под ветром, — она медленно покачнулась. Матиас удержал ее и опустился рядом с ней на холодные красные плитки кафельного пола, пытаясь ослабить впечатление от своих слов.

— Нет, ничего не говори. Обними меня крепче. Как мог ты поверить?

— Прости меня.

— …что я…

— Замолчи, — шептал он, целуя ее губы, чтобы не дать ей говорить.

— Франсуаза! О, теперь я понимаю… папа, бедный папа… нельзя, чтобы он узнал… Матиас, что мне делать?

— Больше не думай об этом, любимая… Наверное, я ошибся.

Леа отвечала, сама этого не замечая, на поцелуи, а ее живот прижимался к его восставшей плоти. Они снова предались любви.

Леа не хотела, чтобы Матиас провожал ее до Монтийяка.

Сославшись на дикую головную боль, она без ужина отправилась спать. На лестнице ей встретились двое немецких офицеров, расступившихся, чтобы дать ей пройти.

Оказавшись, наконец, одна среди беспорядка, который так любила, Леа упала на подушки. Значит, правдой было то, что она смутно подозревала: Франсуаза, ее сестра Франсуаза, была любовницей одного из этих немцев. Кого же? Очевидно, Отто Крамера. Любовь к музыке!

В дверь постучали.

— Кто там?

— Это я, Камилла. Можно войти?

— Да.

— Бедненькая, ты действительно скверно выглядишь. Я принесла тебе таблетку.

— Спасибо, — пробормотала Леа, беря лекарство и протянутый ей стакан воды.

— Ты так добра, что согласилась меня проводить. И Лоран будет рад. Он тебя очень любит.

— В последнее время ты ничего не замечала особенного в поведении Франсуазы?

— Нет. Что ты имеешь в виду?

Леа подозрительно на нее посмотрела.

— Чем была вызвана твоя настороженность в тот день?

Покраснев, Камилла не ответила.

— Ты тоже думаешь… что она с лейтенантом…

— Замолчи… Это было бы слишком ужасно.

— Но ты ведь задумывалась над этим?

— Невозможно! Мы обе ошибаемся.

— А если нет?

— Тогда это было бы чудовищно, — тихо воскликнула Камилла, закрыв лицо руками.

— Надо разобраться. Сейчас найду ее и спрошу.

— Не теперь… не раньше, чем я увижусь с Лораном.

— Кто бы мог такое ожидать от Франсуазы?

— Не будем ее осуждать, мы ничего точно не знаем и… если это, правда, значит, она его любит.

— Это не основание.

— Лучшее из всех возможных.

Леа изумленно посмотрела на Камиллу. Что такое? Что знает эта постная мадам д’Аржила о любви и страсти? В памяти возник образ почти теряющей сознание, но готовой убить ради ее спасения Камиллы. В тот момент она отнюдь не робела, и кто знает, может, и в любви… Эта мысль была для нее невыносима: вообразить Камиллу, безумствующей в руках Лорана… Нет!

— Сама не знаешь, что говоришь. Он же немец.

— Увы, об этом я не забываю. Многие недели…

— Как? И ты ничего мне не говорила?

— А что я могла бы тебе сказать? Смутные впечатления, несколько подмеченных взглядов, ничего конкретного.

— И все же тебе следовало бы мне рассказать. Ах, если бы только мама была с нами! Ты не думаешь, что в доме что-то подозревают?

— Не имею представления. Пора спать, завтра рано выезжаем. Я попросила проверить газогенератор, все в порядке. Леа, как я счастлива! Совсем скоро, через несколько часов, я увижу Лорана! О, извини меня, дорогая. Я слишком эгоистична. Вскоре и ты встретишь хорошего парня, который сделает тебя такой же счастливой, как сделал бы мой брат, — сказала Камилла, нежно обнимая Леа.

Леа раздевалась в бешенстве и надела слишком короткую ночную рубашку, в которой выглядела совершенной девочкой. В ванной почистила зубы и решительно расчесала волосы. В зеркале отразилось угрюмое, напряженное лицо. Если и завтра, в Ла-Реоли, она будет выглядеть так же, то рискует не понравиться Лорану. Сверкающая улыбка согнала с лица хмурое выражение. Глаза загорелись. Она прикусила губы, грудь ее поднялась…

— Дело за нами, Лоран.

Они миновали демаркационную линию без помех. По пустой дороге автомобиль несся, словно он, оказавшись в свободной зоне, чуть опьянел.

Выехав из Ла-Реоли, Леа свернула влево, на проселочную дорогу. Очень скоро показалась подстриженная зеленая изгородь. Кованые ворота были распахнуты. Проехав по обсаженной розами широкой гравиевой дороге, она остановилась перед подъездом большого, лишенного всякого щегольства дома и выключила двигатель. В окружающей тишине слышалось только пение птиц да крик проснувшегося на руках у матери малютки Шарля. Из-за угла дома появилась прихрамывающая фигура. Леа и Камилла одновременно выскочили из машины. Камилла передала ребенка Леа и с криком бросилась к мужчине.

— Лоран!

Леа плотнее прижала к себе малютку, который обнял ее за шею. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого зрелища двух слившихся тел, но она не могла сделать ни шага. Время, казалось, тянулось бесконечно, наконец, чета, взявшись за руки, подошла к ней. Ее так обрадовал взгляд, брошенный на нее Лораном, что, рванувшись к нему, она чуть не уронила ребенка. Однако Камилла взяла у нее из рук Шарля и протянула отцу. Тот неловко взял его и, будто не веря своим глазам, разглядывал.

— Сынок мой! — прошептал он. По его щеке сбежала слеза, исчезнувшая в пышных и старивших его усах.

Он осторожно поцеловал крохотное личико.

— Шарль, сынок!

— Если бы не Леа, ни его, ни меня здесь бы не было.

Вернув Шарля матери, Лоран притянул Леа к себе.

— Я знал, что могу положиться на тебя. Спасибо.

Губами он прижался к ее волосам над ухом.

— Спасибо, — жарко шепнул он ей.

Жажда закричать о своей любви охватила Леа.

— Лоран… Лоран, если бы ты только знал…

— Знаю, было очень трудно. Мне все рассказал Адриан. Ты была мужественна.

— Да нет же, не была я мужественной, — вспыхнула Леа. — Просто не было выбора.

— Не верь ей, Лоран. Она была замечательна.

— Знаю.

К ним приблизились мужчина и женщина лет шестидесяти.

— Камилла и Леа, представляю вам моих хозяев мадам и месье Дебре. Укрывая беглецов вроде меня, они постоянно рискуют.

— Перестаньте, месье д'Аржила. Для нас большая честь помогать нашим воинам, — твердо сказал месье Дебре.

— Мы всего лишь выполняем свой долг, — мягко поддержала его жена.

— Это моя жена Камилла и мой сын Шарль.

— Шарль? Вы не очень-то осторожны, дорогая мадам. Разве вы не знаете, что сейчас модно имя Филипп? — пошутил месье Дебре.

— Мода изменчива, месье. Я счастлива, что могу вас поблагодарить за все, что вы делаете для моего мужа.

— Прошу вас, не надо. На нашем месте вы поступили бы так же. Таков наш способ продолжать борьбу и воссоединиться с нашим сыном.

— Сын наших друзей пал смертью героя в Дюнкерке.

Камилла хотела заговорить.

— Молчите… слова бессильны. Пойдемте в дом. А кто эта восхитительная девушка?

— Мадемуазель Дельмас. Леа Дельмас — наш очень близкий друг. Ей мы обязаны своим счастьем.

— Добро пожаловать, мадемуазель. Вы позволите звать вас Леа?

— Конечно, месье.

В том гостеприимном доме они провели три дня. На второй день к ним присоединился одетый в штатское Адриан Дельмас. Присутствие дяди смягчило страшную ревность, которая терзала Леа. Она больше не могла видеть сияющее лицо Камиллы и заботливую нежность Лорана.

Лоран одним из первых бежал из Колдитца, некогда королевской цитадели, поднявшейся на сорок метров над скалистым уступом, который господствовал над небольшим городком из розового известняка и кирпича на правом берегу реки Мунде.

Очень скоро он понял, что единственный шанс бежать представляется во время прогулки. Своими замыслами он поделился с тремя товарищами по плену, и они помогли собрать продукты, одежду и немного денег.

Как-то раз после полудня, возвращаясь с прогулки, Лоран заметил, что расчищался фасад здания, на три этажа возвышавшегося над дорогой, по которой военнопленные проходили в парк. Обычно закрытая дверь теперь была открыта.

Из-за крутизны спуска первый этаж по отношению к дороге оказывался вторым. Заглянув за ржавые решетки узких оконных проемов на уровне дороги, он сообразил, что там находились либо погреба, либо кладовки. Следовало действовать безотлагательно, ибо по окончании работ дверь могли в любую минуту запереть. И вот, возвращаясь с прогулки с укрытым под пальто скудным имуществом, Лоран решился. Он шепнул своему соседу по шеренге:

— Пора.

Товарищ чуть придержал колонну.

— Не торопитесь. Спокойнее, смотрите перед собой.

Идущий впереди охранник ни разу не оглянулся. Из третьей шеренги Лоран хорошо видел щетину на его жирном затылке. Позади — несколько шеренг военнопленных и замыкающий колонну конвойный.

В три прыжка он скользнул под свод погреба, каждое мгновение ожидая пули в спину. В груди возникла страшная пустота. Шаги товарищей по несчастью удалялись. С лихорадочно бьющимся сердцем подвернул он темно-синие брючины, превратив их в бриджи. Стали видны шерстяные толстые белые носки. Сбросив старую холщевую куртку, он остался в присланном Руфью плотном бежевом свитере. С выпущенным на свитер синим воротничком рубашки, в кепке, с содержавшим самое необходимое чемоданчиком, в удобных башмаках на каучуке он выглядел добропорядочным немецким прохожим. Он прислушался — ни криков, ни лая.

Выйти из погреба, перешагнуть через подоконник, снова вернуться на дорогу и никоим образом не бежать. В уме он повторял это множество раз. Единственную реальную опасность представлял обход.

Его план был прост: он хотел вернуться в парк, перебравшись по упавшему дереву через неширокий поток между крепостью и местом прогулок, затем перелезть через деревянный забор, огораживавший спортивную площадку немцев, а оттуда перелезть через прилегавшую стену, используя выступающие камни кладки. Осуществление замысла задержалось из-за гонявших мяч немецких солдат. Ему пришлось пережидать в погребе, и не раз он думал, что его обнаружат: двое мальчишек устроились поиграть в стеклянные шарики на центральной аллее, вдоль дома проходили солдаты, чета с собакой надолго задержалась у открытой двери. Больше всего Лоран опасался собаки. Когда, наконец, она убежала, то, несмотря на пронизывающий холод, он был весь в поту.

Невероятно, но охрана все еще не обнаружила его исчезновения. Через два часа начнется поверка. Наконец Лоран выбрался из погреба и все сделал именно так, как наметил. Подойдя к стене, он осмотрелся: перед ним — безлюдный парк; слева — темная цитадель, казавшаяся в вечернем полумраке особенно грозной. На еще светлом небе отчетливо вырисовывались силуэты часовых. Стоит одному из них глянуть в его сторону, и его песенка спета. Взяв себя в руки, он начал медленный подъем. Несмотря на рану в ноге, которая все еще побаливала, он взобрался наверх без особого труда. Рывком бросился в пустоту. Кучи пожухлой листвы смягчили падение: он выбрался из цитадели. Низом шла дорога, дорога свободы. Из-под ног вырывались с пугающим грохотом скатывавшиеся вниз камни. С дороги доносились голоса. Лоран привел в порядок одежду, смахнул землю с обуви. Голоса приближались. Лицом к лицу он столкнулся с двумя офицерами из крепости вместе с их супругами. Занятые оживленным разговором, они не удостоили его взглядом. Он превратился в заурядного немца. Словно играючи, ответил он улыбкой на улыбку старика, звонким «Хайль Гитлер!» приветствовал группу молодежи. Выбравшись на большую дорогу, он позволил себе обернуться, чтобы в последний раз окинуть взглядом массив цитадели Колдитц. Его охватило сильнейшее чувство гордости: ему удалось восторжествовать над хитроумной системой наблюдения вокруг крепости.

Через три дня в Шаффхаузе он пересек границу. Вечером в Рохлице сел в поезд, не имея в карманах ни гроша, и прибыл в Берн, где серьезно заболел. Оказавшись надолго в больнице, отправлял отцу и жене длинные письма, так до них и не дошедшие. Только одно, отправленное отцу Адриану, достигло адресата, чудом проскочив через цензурное сито. Монах связался с ним через доминиканца-швейцарца, доставшего Лорану необходимые бумаги и деньги.

На Ла-Реоль, куда Лоран и Леа приехали за покупками, опускался мягкий тихий вечер. Камилла не смогла их сопровождать; ее удержал Шарль. Впервые оказались они одни. Мадам Дебре дала им адрес булочника на улице Аржантье; его хлеб вроде бы был лучшим в окрестностях. К тому же он продавал и муку. Они заблудились на узких улочках и вышли к замку Кат-Co, возвышавшемуся над долиной Гаронны. Прошли мимо аббатства бенедиктинцев. Благоухали липы. Леа захотелось зайти в церковь. Гулко звучали их шаги под готическими сводами. Лоран надолго остановился перед капеллой Святой Девы. Приблизившись, Леа взяла его за руку и положила голову ему на плечо. Он поцеловал ее вьющиеся волосы. Ладонью она почувствовала, как бьется пульс любимого. Она подняла к нему лицо, их взгляды встретились и уже не могли оторваться друг от друга. Их губы сомкнулись. Их тела охватило пламя. Рядом стукнула дверь, и этот звук вернул их на землю. Чары были разрушены.

Лоран мягко оттолкнул девушку.

— Нет… не выпускай меня…

— Леа, мы сошли с ума. Не надо… я не должен.

— Замолчи, я тебя люблю.

Леа, вся извиваясь, животом ласкала его поднявшуюся плоть. Он отбросил ее с такой силой, что она упала на молитвенную скамейку.

— Прекрати! — выкрикнул он.

Потирая ушибленную спину, она торжествующе посмотрела на него, встала и направилась к выходу. С опущенной головой он пошел следом.

— Скорее, давай поторопимся. Булочную сейчас закроют.

Закрыта она не была, но только благодаря имени мадам Дебре им удалось унести четырехкилограммовую буханку хлеба и пакет муки.

У станции они забрали свои велосипеды. Погруженные в собственные мечты, они не обращали внимания на красоту природы. И вскоре добрались до поместья Дебре.

Едва они вошли в сад, как подбежала Камилла.

— Где вы пропадали? Я сгораю от беспокойства.

— Что могло с нами случиться? Мы побывали в Ла-Реоли, — невозмутимо ответила Леа.

За ужином Леа была весела, интересна, остроумно болтала о том, о сем. Адриан и месье Дебре, которых она забавляла, снова и снова ее поддразнивали.

Когда они пили в саду скверный кофе, Адриан сообщил Лорану:

— Я нашел нужного человека. Это Жан Беназе, он живет в Вариле, неподалеку от Фуа. У нас на завтра назначена встреча в кафе на почте в Фуа.

— Уже! — воскликнула Камилла.

— Прошу тебя, дорогая. Ты присоединишься ко мне, как только это станет возможным.

— Но я хочу поехать с тобой!

— Об этом не может быть и речи. Подумай о Шарле. Он нуждается в тебе.

Мадам Дебре встала и положила руку на плечо молодой женщины.

— Дитя мое, не портите своими слезами настроение мужу. Стремясь продолжать борьбу, он лишь выполняет свой долг. Будьте мужественны. Может, вы хотели бы остаться у нас? Мы были бы счастливы.

— Это невозможно, — вмешался Лоран. — Камилле надо заменить меня в Белых Скалах. Управляющий Дельпеш написал, что и дом занят, и из-за нехватки рабочих рук виноградники в плохом состоянии.

— Как и в Монтийяке, — заметила Леа.

— Как по всему краю, — поддакнул доминиканец.

— Что же вы рассчитываете предпринять? — спросил месье Дебре.

— Не представляю. Без конца думаю о бедном отце. Спрашиваю себя, как бы поступил он. Горем и болью наполняют мое сердце испытания, обрушившиеся на эту несчастную страну. Я, всегда выступавший за сближение между народами, за Соединенные Штаты Европы, чувствую себя националистом. Перед войной такая позиция представлялась мне совершенно устаревшей. Я даже не подозревал, до чего же я француз и как люблю свою родину.

— Мой юный друг, с людьми вроде вас мы постараемся вернуть ей честь и свободу, — с уверенностью произнес месье Дебре.

— Вы действительно в этом убеждены?

— Если бы я в это не верил, мы с женой покончили бы с собой в тот день, когда услышали, как маршал объявляет, что запросил мира! Нам показалось, что наш сын умирает во второй раз. Мы плакали, прося Господа просветить нас. И на следующий день в словах генерала Шарля де Голля мы услышали его ответ.

Какое-то время все молчали. Слышалось пение птиц, писк носившихся по небу ласточек. Адриан Дельмас нарушил тишину:

— Хорошо бы, чтобы нас, поступающих так же, как и вы, было больше. Повсюду безволие, смятение, приспособленчество, гнуснейшее подглядывание друг за другом и подлое доносительство, готовность прислужничать. На службе гнусной идеологии проституируют своим талантом видные писатели вроде Бразийяка, Ребате и Дриё, университетские деятели, солдаты и даже — да простит им Бог! — священники. Как побитые собаки, падают они на спину, подставляя живот под сапог оккупанта… Я в отчаянии.

— Вера в Бога укрепит ваше доверие к людям, — остановила его мадам Дебре.

— Несомненно, моя вера в Бога… — произнес он, вставая.

Леа, удивленная тоном дяди, тоже поднялась. Ей наскучил разговор. В голосе дяди ей почудилось озлобление, разочарование. Неужели он утратил веру? «Монах, не верящий в Бога? — подумала она. — Это было бы забавно».

— Дядюшка, ты выглядишь расстроенным, — сказала Леа, поддразнивая его, когда присоединилась к нему под огромным каштаном.

Ничего не ответив, он закурил.

Уголком глаза Леа продолжала за ним наблюдать. Нет, он был не расстроен, он был в отчаянии. Природная застенчивость не позволяла ей его утешать. Но чтобы отвлечь его от горьких мыслей, да и самой избавиться от волнения, которое ее охватило, когда она увидела, как он, человек твердых убеждений, вдруг усомнился в Господе, ради которого все отринул, она спросила:

— Ты не знаешь, младший лейтенант Валери добрался до Марокко?

— Благополучно туда прибыл.

— А как Лоран? Ты думаешь, все обойдется?

Доминиканец внимательно на нее посмотрел. Он не ошибся, малышка все еще увлечена Лораном д'Аржила. Он решил окончательно в этом убедиться.

— Все будет хорошо, проводник — человек надежный. В Алжире он встретится с товарищами. Вскоре Камилла с сыном сможет к нему присоединиться.

Леа побледнела, но и глазом не моргнула.

— Ты должна бы радоваться, что для твоих друзей все устраивается к лучшему, — добавил он не без скрытой иронии.

Отвернувшись, Леа сухо проговорила:

— Я и рада. Извини меня, я устала и хочу лечь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Да хранит тебя Господь!

Леа бегом вернулась в дом.

Закрывшись в своей комнате, она размышляла, как ей увидеть Лорана наедине перед его отъездом. И не видела решения. Лежа нагой на постели, она припоминала каждое мгновение, проведенное в Ла-Реоли перед часовней Святой Девы в церкви Сен-Пьер. При воспоминании о теле своего возлюбленного ее тело изогнулось, а пальцы, скользнувшие меж бедер, вызвали наслаждение, от которого она рассердилась на себя. Уткнувшись в согнутую руку лицом, она вскоре заснула.

День казался бесконечным.

Накануне Адриан и Лоран очень рано поехали в Тулузу, где должны были пересесть на поезд, идущий в Фуа. Леа в душе посмеивалась над тем, что расставание будет таким душераздирающим, как и положено. Ей, впрочем, удалось незаметно вложить письмо в руку молодого человека. Ни от Адриана, ни от мадам Дебре не ускользнуло, как тот вспыхнул. Но ей это было безразлично. Важно лишь одно: теперь он знал, что она его любит, ей удалось снова сказать ему об этом.

Он же, целуя ее на прощание, сказал:

— Я снова тебе доверяю самое дорогое, что у меня есть.

Наконец на гравиевой дорожке послышались шаги отца Адриана. Леа с трудом сдержалась, чтобы не броситься к нему с вопросами; рядом находилась мадам Дебре, со вчерашнего дня не перестававшая за ней наблюдать.

— Как прошло? — задыхаясь от бега и прижимая руку к груди, воскликнула Камилла.

— Очень хорошо.

— И когда он отправится в Испанию?

— Сегодня вечером. Ближе к ночи. Он будет не один, их семь или восемь человек.

— Если бы вы только знали, как мне страшно, — сказала Камилла.

— Ничего не бойтесь, все обойдется.

— Надеюсь. Но что же предпринять пока мне? Неужели в самой Франции ничего нельзя сделать? Отец, вы же не сидите сложа руки. Семья Дебре тоже. Хочу помогать вам. Найдите мне занятие.

Доминиканец окинул взволнованным взглядом хрупкую молодую женщину, которая предлагала ему свою помощь.

— Ваш первейший долг — не поддаваться отчаянию и проявлять крайнюю осторожность. Нас, тех, кто начал действовать, очень немного. Вы это и сами можете видеть. Нужно выждать, пока доверие к маршалу Пелену не исчезнет. Оно уже основательно подточено, но многие мужчины и женщины, не меньшие патриоты, чем мы с вами, все еще колеблются, прежде чем поставить себя вне закона. В Лондоне некоторые офицеры враждебны к генералу дс Голлю. Многие с недоверием относятся к Англии. Нападение на французский военный флот на его базе в Мерс-эль-Кебире серьезно испортило добрые отношения между двумя странами. Наберитесь терпения. Как только появится возможность, я свяжусь с вами, чтобы сообщить новости о Лоране и сказать, когда вы сможете к нему присоединиться. Однако в ваших силах оказать мне услугу — передать в Сент-Эмильоне пачку писем. При переходе демаркационной линии не исключен определенный риск.

— Кому мне предстоит вручить пакет?

— Месье Лефрану в переулке Королевского замка. Вы вручите ему этот экземпляр путеводителя по Бретани, и он поймет. Затем забудьте о нем и возвращайтесь в Белые Скалы. Леа, давай пройдемся. Мне надо с тобой поговорить.

Ее сердце отчаянно стучало, когда она шла за Адрианом по дорожке сада. Ее пугал предстоящий разговор.

— Сегодня вечером я должен уехать. Отправлюсь шестичасовым на Бордо. Завтра ты проводишь Камиллу в Сент-Эмильон, а оттуда в Белые Скалы. И как можно быстрее возвращайся через Кадийяк. Там передашь служащему мэрии месье Фужсрону эти три письма от каноника.

— И все?

— Ах, да! Забыл! Лоран просил передать тебе вот это.

Леа стала пунцовой, беря протянутый дядей скверный конверт.

— Спасибо.

— Не благодари меня. Не для тебя я это сделал, а ради него, хотя и не одобряю, что он пишет тебе. Если я на это пошел, то только потому, что видел, как он терзается.

Опустив голову, Леа молчала, машинально вертя конверт в пальцах. Он не был заклеен. Она глянула на Адриана.

— Успокойся, я его не читал.

22

Леа и не подозревала, что расставание с Камиллой причинит ей хотя бы малейшую боль. Однако перед отъездом она кинулась в ее объятия с рвущимся сердцем.

Письма были спрятаны в детском чемоданчике, и переход демаркационной линии в Сен-Пьер-д'Орийяке прошел без осложнений. В Сент-Эмильоне Камилла передала путеводитель по Бретани месье Лефрану. В Белых Скалах молодую женщину с ребенком встретил взволнованный Дельпеш.

После праздника в честь помолвки, положившего конец счастливым дням, Леа впервые оказалась в этом доме. И теперь желала только одного: уехать отсюда как можно быстрее. Ополоснув лицо и руки, она поскорее отделалась от заботливости Камиллы и поехала дальше.

В Кадийяк она прибыла перед самым закрытием мэрии. Двое смеющихся немецких солдат столкнулись с ней на ступеньках подъезда. За окошком записи актов гражданского состояния какой-то служащий старательно писал, это и был Фужерон. Леа протянула ему письма, а сама получила пакет, который ей следовало отправить в свободной зоне. У нее не нашлось времени вставить хоть слово: немецкие солдаты были явно в скверном настроении. Леа сунула сверток в сумочку.

Начиная с этого дня, она регулярно перевозила почту из одной зоны в другую. Ссылаясь на необходимость наблюдать за работами на отцовских землях в Муниссане и Лялорансе, неподалеку от Сен-Пьер-д'Орийяка, ей пришлось выхлопотать у лейтенанта Крамера специальный аусвайс. Благодаря разъездам по фермам стол в Монтийяке заметно улучшился. Даже медленно умиравшие, по их словам, в Париже от голода Альбертина и Лиза теперь постоянно получали посылки.

С началом каникул из пансиона приехала Лаура, преисполненная решимости теперь, после получения аттестата, больше никогда туда не возвращаться. Миловидная шестнадцатилстняя девушка, кокетливая и пустая, была ярой поклонницей маршала, изображения которого во всех видах собирала. Она не простила Леа, что та швырнула на пол фотографию ее идола с посвящением, фотографию, которую она с гордостью поставила на рояле в гостиной. Лаура пожаловалась отцу, и его ответ, несмотря ни на что, произвел на нее впечатление:

— Твоя мать поступила бы так же.

С того времени Лаура демонстративно покидала гостиную, как только Леа включала лондонское радио. Что касается Франсуазы, то никто толком не знал, что же она думает на самом деле. Дни, свободные от дежурств, она проводила за роялем, и все могли видеть ее сияющее лицо. Глядя на него, Руфь говорила:

— Не удивлюсь, если малютка влюблена.

В кого? На этот вопрос Леа отказывалась отвечать даже самой себе. В течение нескольких дней она следила за сестрой и не заметила ничего подозрительного в ее поведении. Впрочем, однажды, спускаясь раньше обычного на кухню приготовить себе завтрак, она в полумраке лестницы наткнулась на лейтенанта Ханке, который нарочито громко с ней поздоровался.

— Добрый день, мадемуазель Леа.

— Здравствуйте, — резко ответила она.

На кухне лейтенант Крамер кончал завтракать. При ее появлении он с поклоном поднялся.

— Здравствуйте, мадемуазель Дельмас. Вы очень рано сегодня. Наверное, должны посетить владения отца в оккупированной зоне?

Почему стояли на столе три чашки, и почему одна из них была полной?

Вскоре вслед за Лаурой приехали дети дяди Люка — Филипп, Коринна и их маленький братишка Пьеро. В старом доме снова зазвенели смех и крики. Из-за немцев пришлось потесниться.

Леа с радостью снова увидела кузена Пьеро, который в свои четырнадцать лет считал себя взрослым мужчиной. Как и раньше, он спал у нее в детской.

За едой вспыхивали такие жаркие баталии, что Бернадетта Бушардо торопилась захлопнуть окна:

— Вы хотите, чтобы вас все слышали? Чтобы всех нас арестовали?

За столом отчетливо определились три лагеря. Убежденные петенисты — Бернадетта, Филипп, Коринна и Лаура, не находившие достаточно суровых слов, говоря о тех, кто трусливо предавал маршала, а, следовательно, Францию; голлистами или, во всяком случае, не признававшими оккупации были Леа и Пьеро; не имели своего мнения, по разным причинам, Пьер Дельмас, Франсуаза и Руфь.

Первые восхваляли сотрудничество с оккупантами, за которое 30 октября 1940 года выступил Петен. По их утверждению, это был единственный способ вернуть порядок, достоинство и религию в страну, которую развратили евреи и коммунисты. Вторые заявляли, что единственным шансом для Франции снова обрести свою честь и свободу, было следовать за генералом де Голлем.

— Предатель!

— Герой!

Третьи ничего не говорили. Руфь — от сдержанности. Пьер Дельмас — от безразличия, а Франсуаза… Франсуаза? Не ясно. Часто, если спор становился слишком уж горячим, она уходила из комнаты.

Однажды Леа, больше не способная сдерживаться, прошла за ней. На террасе, упав на железную скамью, Франсуаза рыдала. Леа подошла и мягко спросила:

— Что с тобой?

Рыдания усилились.

— Больше не могу слышать о Петене, о войне, Гитлере, де Голле, об ограничениях, о русских, об оккупированной зоне, о свободной зоне, об Англии, об… С меня хватит. Я хочу, чтобы меня оставили в покое… хочу любить свободно… хочу… Мне хотелось бы умереть…

Мало-помалу сочувствие, которое испытывала Леа к горю сестры, превратилось в раздражение, сменившееся отвращением. «Когда от слез становятся такой уродиной, надо бы прятаться», — подумала она.

— Затихни! Если бы ты только видела, как выглядишь! У тебя что-то не выходит? Так скажи. Или тебя в такое состояние приводит возлюбленный? Тогда брось его.

Леа поддразнивала сестру, сама не веря в то, что говорит. И была потрясена бурной реакцией Франсуазы. Оцепенев, она слушала:

— Тебе ли судить о моем возлюбленном? Сама валяешься в сене со слугой, а продолжаешь вздыхать по чужому мужу! Захоти он того, мой возлюбленный всех бы вас… Тебя мои дела не касаются, они никого не касаются. Я вас ненавижу, не хочу вас больше видеть!

Выкрикнув это, она убежала с террасы. Леа смотрела, как, спотыкаясь, удаляется через виноградник тоненькая фигурка, пока не исчезла за Балатоном.

Сколько времени провела она, замерев перед привычным пейзажем? А коротенькая фраза все стучала у нее в мозгу: «Захоти он того, мой возлюбленный всех бы вас…» И, как всегда, спокойная красота этих полей, этих виноградников, этих рощ, этих холмистых склонов, этих деревушек и темной линии Ланд вдали принесла ей умиротворение и заставила умолкнуть все еще звучавший в душе голос сестры.

На следующий день Франсуаза объявила, что уезжает в Аркашон, к подруге. Леа припомнила, как Лаура советовала ей справиться у Франсуазы, хорошо ли она развлеклась на концерте? Тогда ее удивил этот совет. Теперь ее младшая сестренка уклончиво ответила, что все это не имеет значения, да к тому же она и позабыла, что хотела сказать. Но, в конце концов, настойчивость Леа вынудила ее признаться:

— Мне показалось, я видела ее с лейтенантом Крамером. Но, наверное, это все-таки был не он, потому что спутник Франсуазы был в штатском.

Леа больше не сомневалась: ее сестра любит немца и, вероятно, является его любовницей.

Когда за несколько дней перед сбором винограда приехала Камилла, она спросила у нее, как же быть. Обязана ли она предупредить отца, Руфь, Адриана?

— Ничего не предпринимай, — ответила Камилла. — Это слишком серьезно. Только Франсуаза или лейтенант Крамер способны тебе сказать, насколько истинно их чувство.

— А та фраза?

— Она ее произнесла в ослеплении гневом.

Пока Франсуаза находилась в Аркашоне, лейтенант Крамер лишь изредка появлялся в доме.

С наступлением осени все перебрались в Бордо. В том числе и Лаура, находившая жизнь в деревне «смертельно скучной». Леа, переложившая всю ответственность за работы на виноградниках на Матиаса и его отца, только порадовалась этому отъезду, тем более что прокормить всю ораву, несмотря на дополнительные карточки, было совсем не просто. На этот раз она ждала наступления зимы без особых опасений, заготовив овощи со своего огорода, а также благодаря скотному двору с птицей и кроликами… не считая парочки свиней. Ее теперь больше всего занимала финансовая проблема: денег становилось все меньше. Продажа вина позволила оплатить только труд тех, кто работал непосредственно на виноградниках, да и то не всех. Последние шесть месяцев Файяр не получал жалованья. От Камиллы Леа узнала, что Лоран провел в Алжире всего несколько недель. Теперь он находился в Лондоне. Она с радостью убедилась, что Камилла больше не заговаривает о присоединении к мужу.

Несмотря на любовь к Лорану, она не порывала связи с Матиасом, причем их встречи с каждым разом становились все более бурными и все более разочаровывающими обоих. После каждого случая близости она обещала себе, что это в последний раз, но через неделю, максимум через две, встречалась с молодым человеком в амбаре, на винограднике или в старом доме в Сен-Макере.

21 октября в Бордо произошло покушение на немецкого офицера. 23 октября были расстреляны пятьдесят заложников.

Леа все чаще казалось, что она задыхается, ее охватывала глубокая тоска, и напрасно искала она забвения в книгах библиотеки своего отца. Всех писателей постигла одна и та же участь: Бальзак, Пруст, Мориак, решительно все ей не нравились. Ночами ее мучили кошмары: то рыдающая мать поднималась среди развалин, то мужчина, которого она убила, приставал к ней с гнусными домогательствами. В течение дня у нее возникали неожиданные приступы слезливости, после которых она чувствовала себя совершенно разбитой. Монтийяк тяжелым грузом лежал на ее плечах. Она задумывалась, а стоит ли столько трудиться, чтобы поддерживать жизнь в этом поместье, чтобы сохранить землю, которую теперь любила она одна, ибо ни отец, ни сестры ею не занимались. Правда, был еще один человек, любивший эту землю до такой степени, что хотел бы ею обладать, — Файяр. После возвращения сына он вновь обрел смысл существования и страсть к наживе, которую тщательно скрывал, пока прямо не сказал Леа:

— Для молодки вроде вас этот груз слишком тяжел. Бедный месье Дельмас не в полном рассудке, и скоро его придется запереть. Для управления таким хозяйством требуется мужчина. Вы бы посоветовали отцу его продать. У меня есть кое-какие сбережения, а моя жена только что получила наследство. Конечно, денег не совсем хватит, но ваш отец мог бы согласиться превратить недостающую сумму в ваше приданое.

Оцепеневшая от его наглости Леа была не в силах оборвать хама. Теперь-то она поняла, что, работая на этой земле столько лет, он не переставал стремиться к одной цели — стать ее собственником. Обстоятельства вроде бы складывались подходящие. При жизни Изабеллы Дельмас он никогда не набрался бы дерзости даже заикнуться о подобной сделке. К тому же он ясно дал ей понять, что прекрасно осведомлен о ее связи с его сыном.

— Вы молчите? Ясно… Вы боитесь, что вам придется покинуть дом. Но ведь только от вас одной зависит, чтобы он навсегда остался вашим: выходите за моего сына.

С трудом сдерживала она нарастающий гнев.

— Матиас в курсе ваших прекрасных замыслов?

— Более или менее. Он считает, что теперь не следует говорить о таких вещах.

Леа почувствовала, что на душе у нее стало чуть легче.

— Вы ошибаетесь, Файяр. Для нас и речи быть не может о продаже поместья вам или кому-то еще. На этой земле я родилась и хочу ее сохранить. Что касается здоровья моего отца, то оно не столь катастрофично, как вы изображаете.

— У вас не осталось денег, и вот уже шесть месяцев мне не платят.

— Наши дела вас не касаются. Что до вашего жалованья, то еще до конца месяца вы его получите. Всего доброго, Файяр.

— Вы напрасно, мадемуазель Дельмас, взяли со мной такой тон, — произнес он с угрозой.

— Хватит, мне больше нечего вам сказать. До свидания.

Сердито бормоча, Файяр ушел.

Уже на следующий день Леа написала Альбертине письмо с просьбой одолжить ей денег для того, чтобы заплатить Файяру. С обратной почтой тетушка их прислала, и Руфи было поручено отнести деньги мастеру-виноделу. По этому поводу между отцом и сыном вспыхнул яростный спор, побудивший Матиаса записаться добровольцем на работы в Германии. Леа умоляла его отказаться от этого замысла, повторяя, что нуждается в нем, что, отправляясь туда, он предает свою страну.

— Нет, тебе я не нужен. Когда ты это говоришь, то думаешь исключительно о Монтийяке. Так вот, мне наплевать на Монтийяк, — выговорил он с пьяной бравадой.

— Неправда. Ты просто пьян, — крикнула она.

— Да, верно. Я не такой, как мой папаша. Хочу только тебя, с землей или без земли. Но я наконец-то уразумел, что ты меня не любишь, что ты ведешь себя, как сука в течку, которой время от времени нужен кобель…

— Заткнись, ты груб.

— Знала б ты, до какой степени мне наплевать, груб я или нет. Для меня больше ничто не имеет значения. Так что здесь оставаться или податься в Германию…

— В конце-то концов, раз тебе так не терпится уехать, ты мог бы присоединиться к генералу де Голлю.

— Говорю же тебе, мне на них наплевать. По мне и де Голль, и Петен, и Гитлер одним лыком шиты. Они военные. А я не люблю военных.

— Прошу тебя, Матиас. Не оставляй меня.

— Еще чуть-чуть, и я бы поверил в твою искренность. Она едва не плачет! Так ты будешь жалеть о бедном Матиасе, красавица? О бедном Матиасе и его толстой шишке…

— Замолчи.

Они находились в сосновой рощице рядом с огородом. Туда и пришел Матиас объявить Леа о своем решении. Для храбрости он и выпил.

Резким движением он повалил свою подругу на землю. Леа поскользнулась на сосновых иголках. При падении ее юбка задралась, обнажив белые бедра над черными шерстяными чулками. Он подмял ее под себя.

— Все, что тебя интересует, шлюха, так эта моя шишка, мой крепкий добрый поц. Не плачь больше, сейчас ты его получишь.

— Оставь меня, от тебя несет вином.

— Неважно. Чувствам это не помеха.

Леа безуспешно отбивалась. Опьянение удесятерило силы ее друга. От нагретых послеполуденным зимним солнцем сосновых игл поднимался аромат их детских игр, когда они любили валяться у больших деревьев. Это воспоминание так взволновало Леа, что она перестала сопротивляться и раскрылась перед ищущей ее тела плотью. Матиаса обманула видимая податливость.

— Честное слово, ты всего лишь шлюха.

С уханьем лесоруба навалился он на нее, стараясь причинить боль, отомстить за ее нелюбовь. От наслаждения оба вскрикивали.

Потом они долго плакали, обнявшись, хорошо видные с огорода в своей смешной наготе. Холод и неудобная поза вернули их к горькой действительности. Не говоря ни слова, оба встали, оправили одежду, стряхнув с нее землю, вынули из волос застрявшие сосновые иглы и, обменявшись взглядами, выразившими всю меру их отчаяния, разошлись.

Ночью Матиас сел в поезд на Бордо, откуда 3 января 1942 года должен был выехать в Германию.

23

Во время прогулки за Леа увязалась собака Файяров. Вместе отдохнули они у подножия, возвышающегося над окрестной равниной бордоского креста. День был ясным и солнечным. От резкого свежего ветра щеки девушки раскраснелись. Закутавшись в просторную накидку голландских пастухов, она сидела, глядя прямо перед собой затуманившимся взором. В Сен-Макере колокола отзвонили конец вечерни; день был воскресный. Внезапно собака насторожилась, подняла голову, а потом с рычанием вскочила.

— Ты что, Курто?

Громко залаяв, собака бросилась к дороге. «Наверное, кролик или мышь», — подумала Леа. И снова утонула в своих беспредметных мечтаниях.

Неподалеку скатился камень. Леа повернула голову и тут же вскочила на ноги.

— Дядя Адриан!

— Моя девочка!

Они радостно обнялись.

— Уф! Совершенно забыл, какой крутой здесь подъем, — запыхавшись, произнес он, опускаясь на землю. — А может все дело в возрасте? — добавил он, подбирая полы рясы.

— Что ты здесь делаешь? Когда ты приехал?

— Только что. Я искал тебя. Рад, что обнаружил далеко от дома. То, что я должен тебе сказать…

— Лоран?

— Нет, разговор не о Лоране. Он жив-здоров… во всяком случае был, когда я видел его в последний раз.

— В последний раз, когда ты его видел… Значит, он во Франции?

— Да, его сбросили на парашюте. Он прилетел из Лондона.

— Где же он?

Доминиканец не ответил.

— Камилла в курсе?

— Не думаю. Леа, выслушай меня внимательно. Знаю, что ты продолжаешь оставаться связной между зонами, а твой голубой велосипед знают все, кто все еще не потерял надежды. Ты много раз доказывала и свою находчивость, и свое хладнокровие. Хочу доверить тебе чрезвычайно важное поручение. Я на грани провала и мне надо перейти в свободную зону. Мне нужно переправить в Париж письмо. Ты отправишься туда вместо меня.

— Я?

— Да, ты. Завтра ты получишь письмо от тети Альбертины с просьбой приехать, чтобы поухаживать за ее больной сестрой.

— Тетя Лиза заболела?

— Нет, это липа. Но тебе для отъезда требуется серьезный повод. Ты отправишься завтра ночным поездом. Поедешь вторым классом. Вот твой билет. Приехав в Париж, с вокзала позвони тетушкам. Продумай, что им сказать. На метро ты поедешь в сторону Университетской улицы через улицу Бак.

— Но…

— Знаю, это не самый короткий маршрут, но именно им ты и поедешь. Когда окажешься у них, найди способ объяснить свое появление. После обеда прогуляйся вокруг, купи что-нибудь в «Бон Марше», поглазей на витрины. Возвращаясь, загляни в книжный магазин Галлимара на бульваре Распай. Знаешь его?

— Да.

— Посмотри, что выставлено на уличных столах, а потом зайди внутрь. Полистай книги на столике перед кассой, посмотри, что на полках, и остановись перед буквой П, где Пруст, и возьми второй том «В поисках утраченного времени». Там ты обнаружишь проспект издательства «Н.Р.Ф.», информирующий о предстоящих выпусках. Он может выглядеть чуть плотнее обычных проспектов. Ты заменишь его этим.

Леа взяла бледно-зеленый буклет с напечатанными заголовками книг.

— Этот проспект тоже довольно плотен.

— Да, он содержит послание, которое надо обязательно доставить. Затем верни книгу на полку. Возьми рядом любую из опубликованных Галлимаром книг и иди к кассе, чтобы за нее заплатить.

— И все?

— Нет. Ты войдешь в книжный магазин ровно в пять часов, а выйдешь точно через десять минут. Возможно, по той или иной причине тебе не удастся подменить проспект. Тогда придешь снова на другой день в одиннадцать часов. Если опять возникнут помехи, ты вернешься на Университетскую улицу, где получишь новые инструкции. Тебе все понятно?

— Да. А как мне поступить с проспектом, который окажется у меня?

— Его надо вложить в купленную книгу. На следующий день, если все будет в порядке, ты отправишься в кинотеатр на Елисейских полях на двухчасовой сеанс фильма Луи Дакена «Мы — ребятишки». Усаживайся на предпоследнем ряду, как можно ближе к центральному проходу. Перед окончанием сеанса сунь книгу под кресло и выходи. Если сорвется, все повторишь на четырехчасовом сеансе. Через два дня отправишься в музей Гревена. Перед картиной, изображающей королевскую семью в Тампле, к тебе подойдут и скажут: «В лес мы больше не пойдем», на что ты ответишь: «Лавры срезаны». Подошедший уронит на пол путеводитель по музею. Ты его поднимешь, и тебе скажут: «Оставьте его себе, он может вас заинтересовать». Затем вы продолжите осмотр музея, время от времени заглядывая в путеводитель по музею.

— А дальше?

— А дальше ты вернешься к тетушкам. На следующий день сядешь в лиможский поезд. На станции Вьерзон будет проверка. В Лиможе оставишь чемодан в камере хранения. Выйдя из вокзала, садись на трамвай. Сойдешь у площади Дени-Дассу. Увидишь, там есть кинотеатр «Олимпия». На углу площади и бульвара Виктора Гюго находится книжный магазин. Подойди к плотной женщине лет шестидесяти в сером халате и спроси, получали ли они «Парижские тайны» Эжена Сю. Она тебе ответит, что имеются только «Лондонские тайны» Поля Феваля. И передаст тебе эту книгу, куда ты вложишь путеводитель из музея Гревена. Верни ей книгу, сказав, что сожалеешь, но она тебя не интересует. Выйдя, сверни направо и иди по улице Адриана Дюбуше до церкви Сен-Мишель-де-лион, названную так из-за установленных у входа двух каменных львов. Осмотри ее. Кстати, тебе ничто не помешает там помолиться. Затем иди по улице Клоше. На площади Журдена пройдешь мимо отеля «Центральный» и универмага «Новые галереи». Обогнув сквер, сверни на Вокзальную улицу. Будет уже около пяти. В пять с половиной отправляется поезд на Бордо. В Бордо тебя будет дожидаться дядя Люк. У него проведешь ночь. Он ничего не знает. Он убежден, что ты ухаживала за тетей. На другой день возвращайся в Монтийяк и постарайся обо всем забыть. Все поняла?

— Пожалуй.

— Повтори.

Леа, ни разу не ошибившись, повторила все, что должна будет сказать и сделать.

— В принципе накладок быть не должно. При переходе демаркационной линии не волнуйся, твои бумаги в порядке. Если вдруг будет неожиданная проверка, не паникуй. В Париже при возникновении серьезной проблемы позвони или как-то еще дай знать Франсуа Тавернье.

— Франсуа Тавернье?..

— Ну да. Помнишь, ты встречалась с ним на помолвке Лорана и Камиллы.

— Ты в нем уверен?

— Смотря в чем. Одни говорят, что он коллаборационист, другие — что он агент второго бюро, армейской разведслужбы. Пусть думают, что хотят. Я же знаю, в каких случаях могу к нему обратиться. Итак, если возникнут сложности, позвони ему.

Леа вздрогнула.

— Да ты замерзла. Я сошел с ума, — не даю тебе встать. Поднимайся, иначе можешь простудиться. Сейчас это было бы некстати.

В Монтийяке в гостиной перед горящим камином они встретили всю семью. Пили какао с огромными бриошами.

— Это же лукуллов пир! — воскликнул Адриан.

— Спасибо Франсуазе, — сказала Бернадетта Бушардо. — Один из больных в знак благодарности одарил ее этими сокровищами.

Леа, попивая маленькими глотками какао, украдкой с тревогой поглядывала на Франсуазу. Следует ли ей поделиться с дядей своими подозрениями?

Всс произошло так, как предсказывал Адриан. Они вместе сели в поезд на Бордо. Там, не оглядываясь, она поднялась в парижский поезд.

Сестры де Монплейне были так рады снова увидеть племянницу, что не очень и удивились ее приезду. И их радость стала еще больше, когда Леа извлекла из чемодана окорок, дюжину яиц и килограмм масла. У любящей поесть Лизы слезы навернулись на глаза, даже сдержанная Альбертина выглядела взволнованной. Что до Эстеллы, то та расцеловала Леа в обе щеки и перед тем, как унести, подобно скупцу, свои богатства на кухню, назвала ее «чудесной малышкой». Три женщины пообедали жидким супом, мелкой картошкой и ветчиной.

— Не будь тебя, нам не собрать бы даже такого скудного стола! — с набитым ртом вздохнула Лиза, показывая на супницу.

— Сестра, не будем жаловаться. Мы же знаем с тобой людей куда более несчастных, чем мы. Благодаря небольшим деньгам, которые у нас еще остались, мы время от времени можем позволить себе покупать на черном рынке мясо или птицу.

— Верно. Но мы с тобой больше никогда не едим пирожных.

Это детское рассуждение вызвало смех у Альбертины и Леа.

После обеда Леа объявила, что намерена пройтись.

Выйдя из метро, Леа не обратила внимания на то, что происходит вокруг. Только на Сен-Жерменском бульваре она осознала, какая царит тишина: нет автомобилей, лишь несколько велосипедов или велотакси, немного прохожих и один-единственный сверкающий «мерседес», в котором два немецких офицера тискали двух крашеных блондинок в меховых манто. Зябко кутаясь в свое легонькое пальтецо, Леа проследила за машиной глазами. Ей стало жаль, что она не надела брюки Клода, которые получила от Камиллы. Для Парижа, думала она, они будут недостаточно шикарны. Вокруг нее, опустив головы, словно для того, чтобы укрыться от порывов ледяного ветра, торопились редкие прохожие с замкнутыми лицами. На бульваре Распай заспешила и она. Но подходя к отелю «Лютеция», замедлила шаг. Вдоль всего фасада хлопали на ветру немецкие флаги. Хотя для нее зрелище не было новым, — и Бордо носило следы оккупации, — сердце ее болезненно сжалось. На Вавилонской улице порыв ветра заставил ее покачнуться. В магазине «Бон Марше» было жарко. Большинство полок зияло пустотой. «Купи что-нибудь», — говорил ей отец Адриан, передавая деньги. Ничего другого Леа и не желала, да что купить? Почти на все требовались карточки. В отделе канцтоваров она приобрела цветные карандаши и коробку красок; в парфюмерном — одеколон «Шанель». В течение часа бродила она по магазину, поднялась в чайный салон, где напилась горячей жидкости, сохранившей от чая одно название. Наконец четыре часа с половиной. Если идти не торопясь, как раз к пяти можно поспеть в магазин Галлимара.

Леа казалось, что ее разглядывают все посетители книжного магазина. Никогда она бы не поверила, что может быть так трудно просто снять книгу с полки. А этот юный продавец, не сводивший с нее изголодавшегося взгляда? Заголовки прыгали у нее перед глазами.

— Итак, вы ищите хорошую книгу?

Прежде чем обернуться, Леа отодвинула второй том «В поисках утраченного времени».

— Вы!

— Ну да! Я! Разве не здесь мы встретились с вами впервые?

— Рафаэль! Мне кажется, это было страшно давно! — протягивая руку, произнесла она.

— Здравствуйте, прекрасная жительница Бордо. Как это странно! При каждой нашей встрече я испытываю легкий укол в сердце, одну и ту же грусть. Увы, нежная подруга, почему я не другой? Я так бы вас любил… — говорил Рафаэль, усыпая ее руку поцелуями.

— Неужели вы никогда не меняетесь? — вырывая руку, спросила она.

— А зачем мне изменяться? Разве я вам не говорил, что люблю себя таким, каков я есть, — евреем и гомосексуалистом?

— Вам бы стоило это произнести еще громче, — раздраженно прошептала она.

— Ох, здесь я среди друзей. Все меня знают. Разве я не свой автор? Правда, малоизвестный, но уважаемый. А вот этот очаровательный брюнет — истинный кладезь познаний. Он читал все, даже мои сочинения. В шестнадцать лет! Невероятно, правда? Напомните мне ваше имя!

— Жан-Жак, месье.

— Жан-Жак, именно так. Мой миленький Жан-Жак, не нашли ли вы книгу, которую я разыскиваю?

— Еще нет, месье. Но это вопрос лишь пары дней.

— Как только она будет у вас, доставьте сс мне в гостиницу, на улицу Сен-Пер. Я же вас угощу очень выдержанным и очень редким портвейном, — сказал он, ущипнув за щеку юношу, смотревшего на него с наглой насмешкой.

— Вы видите его глаза? Что за огонь! Извините, мое сердечко, я вас забываю. Что вы делаете в Париже? Когда я видел вас в последний раз, вы стояли перед церковью в Бордо. Кстати, как поживают доминиканцы этого славного города?

Леа с трудом удалось сдержать дрожь, и она ответила суше, чем хотела.

— Очень хорошо.

— Счастлив слышать. Но вы так и не сказали, что делаете здесь.

— Одна из моих теток заболела, а другая слишком устала. Хочу им немного помочь.

— Какая добрая девочка… Само собой разумеется, сегодня вы ужинаете со мной.

— Это…

— Та-та-та… Заеду за вами в шесть тридцать. Теперь в Париже ужинают рано. Напомните ваш адрес.

— Университетская, 29. Но уверяю вас…

— Ни слова больше. Я вновь вас обрел и не отпущу. Принарядитесь. Сегодня вечером вывезу вас в свет. Сначала ужин в «Серебряной башне», а затем светский раут, украшением которого вы явитесь.

«Как от него отделаться? — думала Леа. — Сейчас уже слишком поздно подменять проспекты».

— Прошу вас, ради нашей дружбы, соглашайтесь.

— Ну, хорошо, приезжайте.

— Спасибо, вы не представляете, как обрадовали меня.

«А если он шпион?» — не переставала повторять Леа, летя по Университетской улице. Нет, невозможно. Разве не захотел он мне помочь в Бордо? Лишь бы завтра в книжном магазине было пусто. Что же я надену на нынешний вечер? Ей стало стыдно этой мелкой мысли, ведь она еще не выполнила данного ей поручения. И все же помимо воли перебирала в памяти все привезенные с собой вещи. Досадно, пожалуй, что нет ничего, в чем можно бы прийти в «Серебряную башню».

— Леа, ведь не думаешь же ты, в самом деле, отправиться в ресторан с мужчиной, которого мы не знаем?

— Но, тетя Альбертина, ты же познакомишься с ним, когда он за мной заедет.

— Возможно. И все-таки это неприлично.

— Моя милая тетушка. Ну, пожалуйста. Ведь с того времени, как я от вас уехала, я впервые смогу немного развлечься.

С нежностью посмотрела Альбертина на любимую племянницу. Конечно, молодость бедняжки не очень весела. Пусть развлечется, ей это пойдет на пользу.

— У тебя есть красивое платье?

— Увы, нет.

— Сейчас мы с Лизой и Эстсллой посмотрим, не найдется ли чего-нибудь. Слава Богу, я еще не продала своих лис.

Лиза и Альбертина извлекли из своих сундуков старые бальные платья. Последнее из них было сшито в 20-е годы.

— А это что такое? — спросила Леа, разворачивая юбку из черного тюля с кружевами.

— Не представляю. Наверное, еще нашей мамы.

Натягивая юбку прямо поверх своего платья, Леа воскликнула:

— Просто здорово! Посмотрите. Стоит прогладить, и будет великолепная юбка. А что это за блузка?

— Милая, ты же этого не наденешь. Ведь это совсем не модно.

— Эстелла, помогите мне. Мы все устроим, как надо.

Вот таким-то образом Леа и произвела сенсацию, усаживаясь за столик в «Серебряной башне». Черное кружево высокого воротника иной эпохи охватывало ее длинную шею, запястья исчезали в кружевной пене рукавов, а широкая юбка раскинулась вокруг ее стула. Украшенные черной эгреткой волосы были зачесаны наверх, что придавало ей слегка высокомерный вид. Весьма элегантные и сильно накрашенные, увешанные драгоценностями дамы с завистью разглядывали эту молоденькую девушку с бледным, едва тронутым пудрой лицом, на котором выделялись ясные глаза с темными, чуть подведенными тушью ресницами. Приглядывались к ней с разными чувствами и мужчины. Те, кто знал Рафаэля Маля и его сомнительную репутацию, удивлялись, что столь элегантная молодая женщина компрометирует себя в его обществе.

Самолюбию Леа льстило, что ее разглядывают. Она поздравила себя с тем, что у нее не оказалось модного платья. Стала более явственной разница, существовавшая, она это чувствовала, между теми дамами и ею. Таким же было мнение Рафаэля, который расхваливал ее со своей обычной неумеренностью.

— Браво. Вы самая красивая. Посмотрите, как все, особенно женщины, вас разглядывают. Так забавно! Откуда вы извлекли этот столь строгий, а одновременно, как говорят американцы, такой «sexy» туалет? Рядом с вами немногие находящиеся здесь светские женщины выглядят кокотками. Благодарю вас, что вы так прекрасны! Официант, шампанского! Лучшего года.

— Хорошо, месье.

— Следует достойно отметить нашу встречу. Ваши тетушки показались мне совершенно очаровательными. Кажется, одна из них была больна?

— Ей лучше, — торопливо сказала Леа.

— Я очень рад. А вот и шампанское. Из-за войны, лишившей нас уличного освещения, вы не сможете полюбоваться Нотр-Дам, Сеной и островом Сен-Луи. Но, обещаю, что здешняя кухня компенсирует то, что вы не наслаждаетесь открывающимся обычно видом. Вы находитесь в самом старом ресторане Парижа. И в одном из самых славных.

Леа присмотрелась к своему спутнику. Он сильно изменился со времени их последней встречи: располнел, смокинг стал маловат. У него был сероватый цвет лица, как у человека, ведущего ночной образ жизни. Выглядел он встревоженным и курил сигарету за сигаретой.

— Угостите меня.

— Я думал, вы не курите, — заметил он, протягивая открытый портсигар.

Леа взяла сигарету с золотым обрезом. К ней подскочил метрдотель, чтобы дать огня.

— Спасибо, — выдыхая дым, произнесла она.

— Вам нравится?

— Откуда они? У них странный вкус.

— Из Турции. Посыльный из гостиницы «Крийон» доставляет их мне целыми коробками. Если вам нужно, могу достать.

— Спасибо, они мне определенно не по средствам.

— Кто говорит о расчетах между нами? Вы мне заплатите позже.

— Нет, спасибо. Я бы предпочла пару хорошей обуви.

— Только скажите, я могу вам найти. Уточните, что вы предпочитаете — лодочки, ботинки или сандалии.

Могу вам все доставить. Хотите соболя, мех сурка, шелковые чулки, кашемировые свитера, пальто из верблюжьей шерсти?

— Чем вы занимаетесь?

— Это, красавица моя, секрет. В общем, моим клиентам безразлично, откуда товар. Они довольствуются тем, что платят… И всего хорошего. Поверьте мне, чем меньше об этих делишках знаешь, тем спокойнее.

Официант разлил шампанское.

— Выпьем за вашу красоту!

Не отвечая, Леа наклонила голову и залпом осушила свой бокал.

— Послушайте, дорогая. Это не лимонад. Такое вино надо бы распробовать. Чего бы вы хотели отведать?

— Я хочу даров моря, много даров моря. А еще ту легендарную утку с кровью, о которой столько слышала.

— Прекрасный выбор. Я возьму то же самое.

Чуть погодя на их столике появилось роскошное блюдо устриц, морских ежей, мидий и средиземноморских ракушек. Затем они ели прославленную утку с кровью, великолепно выдержанный бри и огромный кусок шоколадного торта. Под смеющимися взглядами соседей Леа, проглотив последний кусок, откинулась на спинку стула.

— Ммм… впервые за многие месяцы совершенно сыта.

— Надеюсь. Вы ели за четверых.

— Это упрек?

— Нет. Одно удовольствие смотреть, как вы едите. Впечатление такое, что вы наслаждаетесь. Чудесно!

— Вы находите? — насупившись, спросила она. — Мне стыдно. Угостите меня сигаретой и расскажите, что за люди вокруг. Само собой, за исключением немцев.

— Те же, что и перед войной. Видеть и быть увиденным — таково правило парижского света. Здесь, дорогая, так называемый весь цвет Парижа. Его же встретишь у «Максима», в «Фуке», у «Каррера», в «Ле-дуайене», всюду, где ему следует находиться.

— Я вам не верю.

— Посмотрите на тех двух женщин, между элегантным немецким офицером и красавчиком с голубоватой шевелюрой.

— Смахивает на Сашу Гитри.

— Он и есть. Его соседка справа — выдающаяся пианистка Люсьена Дельфорж. Ей принадлежит милая острота: «Если бы меня попросили определить, что такое коллаборационист, я бы сказала: «это Моцарт в Париже»».

— Не вижу связи.

— Дорогая, вам недостает чувства юмора. А вторая дама — это лучший знаток Вагнера Жермена Любен. Что касается немецкого офицера, то это лейтенант Радемахер, важная фигура в цензуре. Без его согласия ни одна пьеса, ни один спектакль, не могут быть показаны в Париже. Дальше, за столиком у окна, вы видите журналиста Абеля Боннара, издателя Бернара Грассе, писателя Марселя Жуандо с женой Элизой. В глубине — актриса Арлетти, после вас самая красивая здесь женщина…

К ним подошел еще молодой с острым профилем мужчина, в небрежно наброшенной на смокинг накидке с красной шелковой подкладкой в сопровождении очень красивого юноши, тоже в смокинге.

— Рафаэль, ты здесь? Рад видеть, что твои дела поправились.

— Они идут лучше, много лучше. Удачное время. Леа, позвольте вам представить очень дорогого вам человека — месьс Жана Кокто.

— Жан Кокто… Добрый вечер, месье. Мне очень понравился ваш «Самозванец Тома».

— Спасибо, мадемуазель. Я и не подозревал, что у моего друга Рафаэля есть такие очаровательные знакомые.

— Жан, это мадемуазель Дельмас. Она живет в Бордо.

— Бордо! Какой красивый город! Нигде больше скука не обладает такой аристократической изысканностью. Даже у мелкой шпаны в парке Кенконс есть класс. Могу ли я вас куда-нибудь подвезти? Один друг любезно предоставил мне машину с шофером.

— Нам будет тесно.

— Ох, извините меня. Где была моя голова? Эта девушка смущает меня. Мадемуазель… Простите, не запомнил вашей фамилии.

— Дельмас.

— Мадемуазель Дельмас, представляю вам самого выдающегося танцовщика Парижа, — что я говорю! — всей Европы, моего друга Сержа Лифаря.

Молодой человек в темно-синем смокинге сухо поклонился.

— Куда вы направляетесь? — спросил поэт.

— К моему другу Отто.

— Забавно. И мы туда же. Пойдемте, мы остались последними.

Водитель-немец распахнул дверцу роскошного автомобиля. Леа отступила.

— Ну, пойдемте же, дорогая. Вы ничем не рискуете. Вы в надежных руках, а место, куда мы направляемся, одно из самых посещаемых в Париже. Я знаю людей прославленных, идущих на низость, чтобы их там приняли.

Леа устроилась между Жаном Кокто и Рафаэлем. Все еще продолжавший дуться танцовщик сел рядом с шофером.

В молчании ехали они по пустынным набережным. В ясной холодной ночи черная масса Нотр-Дам, казалось, оберегала город. Ее образ напомнил Леа приезд в Париж вместе с отцом. Как давно это было…

Свернув на улицу Сен-Пер, они направились дальше по Лилльской улице. Вскоре машина проехала широкие ворота, охранявшиеся немецкими часовыми, и остановилась перед лестницей особняка.

Жан Кокто галантно помог Леа выйти из автомобиля.

— Где мы? — осведомилась она.

— В особняке, который Бонапарт подарил Жозефине.

Они поднялись по ступеням лестницы. Гардины застекленной двери зашелестели, раздвигаясь. На них обрушились волны света, тепла, духов. Слуги в ливреях освободили их от пальто. Леа не без сожаления отдала своих чернобурок. С детским восхищением она оглядывалась вокруг. Но в то же время ей никак не удавалось избавиться от чувства неловкости, портившего ей настроение.

— Где мы? — снова спросила она.

— В посольстве Германии.

Это было, как удар в солнечное сплетение. Она невольно попятилась назад. Рафаэль остановил ее, увлекая в сторону сверкающих залов.

— Я хочу уйти!

— Так вы со мной не поступите. В любом случае уже слишком поздно. Вот и посол.

Еще молодой красивый мужчина, весьма элегантный в скрывающем легкую полноту смокинге, приветствовал Жана Кокто:

— Дорогой друг, для меня всегда радость принимать в моем доме такого поэта, как вы.

— Ваше превосходительство…

— Представьте меня вашим друзьям.

— Ваше превосходительство, это Серж Лифарь, о котором вы уже слышали.

— Конечно, я восхищен вашим искусством, месье.

— Ваше превосходительство…

— Писатель и журналист Рафаэль Маль.

— Я знаю этого месье.

Не подав руки, посол прошел мимо.

Щеки Рафаэля чуть вспыхнули, он натянуто поклонился.

— А кто эта восхитительная девушка? Не будущая ли исполнительница одного из ваших шедевров?

— Позвольте вам представить мадемуазель Леа Дельмас. Леа, представляю вас его превосходительству господину Отто Абецу, послу Германии в Париже.

Леа не решилась отвергнуть протянутую ей послом руку. Фамильярно взяв ее под руку, посол на превосходном французском сказал ей:

— Пойдемте, мадемуазель, я вас представлю своей жене. Уверен, что вы прекрасно найдете общий язык.

Госпожа Абец приветствовала Леа самой очаровательной улыбкой.

— Моя дорогая, у вас весьма оригинальное платье. Мне нужно взять адрес вашего портного.

И, не ожидая ответа, двинулась навстречу новым гостям. Леа осталась одна в центре гостиной, а вокруг кружились, смеясь и болтая, элегантные надушенные люди с бокалами в руках. Почти все посматривали на тоненькую юную девушку, чью бледность подчеркивала странная широкая черная юбка. Под этими взглядами Леа напряглась, радуясь, что длинное платье скрывает старые и противные черные с золотом лодочки Лизы. Не пытаясь спрятать свое любопытство, она пристально вглядывалась в толпу, внешне такую веселую и непринужденную, такую счастливую от того, что находится здесь. Роскошные туалеты женщин, их драгоценности привносили яркие штрихи в черную массу костюмов мужчин.

— Удивительно, не правда ли? — шепнул ей на ухо Рафаэль.

— Что же здесь удивительного?

— Все эти люди льстятся к врагу.

— А вы, что вы здесь делаете?

— О, я всего лишь жалкий земляной червь. К тому же, как я вам уже говорил, люблю победителей.

— Может, они не всегда ими будут?

— Тише, сердце мое, — произнес он, тревожно оглядываясь. — Неужели вы думаете, — продолжал он, взяв ее под руку и говоря ей на ухо, — что все находящиеся здесь люди не убеждены в полной победе великого рейха?

— Однако в России немецкие войска несут все более значительные потери.

— Тише! Вы хотите, чтобы нас арестовали? Как раз об этом вам не следует ничего знать и уж тем более нельзя это повторять. Примите совет: чаще слушайте радио Парижа, чем радио Лондона. Это не так опасно.

Они остановились у буфета, где Леа одно за другим проглотила пять или шесть пирожных.

— Я словно вижу себя в те времена, когда питался только на вечеринках на левом берегу. Сколько же я мог проглотить бутербродов с лососиной и икрой! Потом это пару дней меня поддерживало. Выпейте, иначе вам станет плохо.

Из соседней гостиной доносились звуки вальса.

— Начинается бал. Как жаль, что я скверный танцор. Мне бы так хотелось закружить вас в своих объятиях под мелодию венского вальса. Пойдемте, осмотрим дом. Я покажу вам спальню Жозефины.

В небольшой комнате толкалось столько людей, что они отказались от мысли туда заглянуть. Они уселись в гостиной чуть в стороне, у стола с превращенной в лампу прекрасной китайской вазой. Льющийся из-под ее абажура свет цвета чайной розы придавал волосам Леа особый отблеск. Мимо прошел довольно полный мужчина среднего роста.

— Неужели это мой дорогой издатель собственной персоной?

— Решительно, вас встречаешь повсюду. А эта юная красавица с вами? Познакомьте меня.

— Леа, представляю вам месье Гастона Галлимара, крупного издателя и большого поклонника женщин. Леа Дельмас.

— Не слушайте его, мадемуазель, — сказал Галлимар, усаживаясь рядом.

— Гастон, не могли бы вы подойти на минутку. Посол вас спрашивает.

— Извините, мадемуазель. Не уходите, я сейчас вернусь. Мари, я здесь.

— Это ведь Мари Белл?

— Да, она самая. Очаровательная женщина. Сегодня истинно литературный вечер. Помимо нашего друга Кокто, здесь Жорж Дюамель, Жан Жироду, Робер Бразийяк, красавчик Дриё ла Рошель. Пьер Бенуа с головой ушел в разговор со своим другом Арно Брекером…

— Скульптором?

— Да, он только что подготовил свою большую выставку, которая откроется в мае. Смотрите, а вот и двое его коллег, но без его таланта — Бельмондо и Деспьё. Они присоединились к нему. А там Жан Люшер и Эдвиж Фейер…

— Достаточно, прекратите. Это перечисление действует угнетающе…

— Мадемуазель, не подарите ли вы мне танец?

Леа подняла глаза.

— Франсуа… — вскрикнула она.

— Франсуа…

Леа резко поднялась.

— Леа…

Не веря своим глазам, не решаясь коснуться, стояли они друг против друга.

— Забавное место для встречи, — пробормотал Франсуа. — Я забыл, как вы прекрасны. Пойдемте танцевать.

Уже давно Леа не снилось такого приятного сна: она медленно кружится в объятиях мужчины, которого желала, и который явно желал ее. Какое изумительное ощущение испытываешь, плывя по течению! Главное — не просыпаться, не открывать глаз. Она теснее прижалась к Франсуа. Забыла о том, где находится, о людях, которые ее окружали, будь то немцы или французы, о поручении дяди Адриана, о войне, даже о Лоране. Ей хотелось лишь быть женщиной в объятиях мужчины.

— Дорогой друг, вы танцуете уже без музыки, но я не в силах вас упрекнуть, — сказал Отто Абец, положив руку на плечо Франсуа Тавернье.

Тот посмотрел на него невидящим взглядом и, не ответив, увлек Леа за собой.

Провожая пару завистливым взглядом, посол прошептал:

— Только французы способны на такую любовь.

В вестибюле к Леа приблизился Рафаэль.

— Вы уезжаете?

— Да, — ответил Франсуа Тавернье. — Мадемуазель Леа устала, и я ее провожу.

— Но…

— Всего доброго, месье.

— Всего доброго, Рафаэль.

Франсуа усадил ее в «бугатти», стоявший во дворе посольства.

На неосвещенных парижских улицах ни души. Площадь Согласия смахивала на декорации к кинофильму. Деревья на Елисейских полях высоко воздели свои обнаженные ветви.

— Куда мы едем?

— Не знаю, — остановив машину у тротуара, сказал он.

Вспыхнула зажигалка, и ее огонек осветил лицо тянувшейся к нему Леа.

Огонек погас, и двое прильнули друг к другу. Очень, скоро на их губах появился привкус крови, который разжег их желание.

Если бы не немецкий патруль, которому Франсуа Тавернье был вынужден предъявить документы, они, наверное, занялись бы любовью прямо в машине.

— Вы живете у своих тетушек?

— Да.

— Сейчас я остановился совсем рядом с вами, в отеле «Королевский мост». Может, поедем туда?

— Да.

В пять утра Франсуа разбудил Леа.

— Ваши тетушки сойдут с ума от беспокойства.

— Мне так хорошо. Не хочу вставать.

— Надо, моя любимая.

— Да, вы правы.

В полудреме Леа оделась.

«Какое безумие!» — подумал он.

— Я собралась.

— Пожелаем, чтобы ваши тетушки не дожидались вас на пороге дома. Вам было бы трудно объяснить им круги под глазами и растрепанную прическу.

— Верно. Я действительно выгляжу, словно только что из постели, — заметила она, разглядывая себя в зеркале.

На Университетской все спали. На лестничной площадке Леа и Франсуа никак не могли оторваться друг от друга.

— Любовь моя, я столько о вас передумал за эти месяцы. Вы должны мне рассказать все, что с вами происходило.

— Я хочу спать.

— Отдыхайте. Завтра я за вами заеду, и мы вместе поужинаем.

После прощального поцелуя Леа наконец захлопнула дверь квартиры. Как лунатик, добралась она до спальни. Ее пальцы нетерпеливо расстегивали застежки кружевного воротника. Она вынула из-под одеяла теплую ночную рубашку, в которую была завернута грелка с горячей водой. Было холодно, и, натягивая рубашку, она зябко поежилась.

Благодаря грелкам тети Лизы теплыми были и простыни. Леа не успела лечь, как уже заснула.

Укрывшись одеялами, Леа бормотала:

— Ох, нет! Погасите свет, задерните занавески.

— Но, дорогая, вчера ты сама нам сказала, что утром хочешь пройтись по магазинам. Я подумала, не пора ли тебя разбудить…

Пройтись по магазинам? Что там говорит Лиза? По каким магазинам? О, черт! Проспект!

Отбросив одеяло, она выскочила из постели.

— Который час?

— Думаю, половина одиннадцатого.

— Половина одиннадцатого? Боже мой, я опаздываю!

Она бросилась в ванную, привела себя в порядок, натянула толстые чулки, шерстяную комбинацию, юбку и плотный свитер.

— Ты же не уйдешь, не поев?

— Нет времени. Где мой берет?

— Там, на кресле. Какой у тебя беспорядок, бедняжка!

— Потом приберусь.

Проспект, где проспект?… Вот он… Как она испугалась!

— Выпей хотя бы чаю.

Чтобы доставить тетушке удовольствие, Леа отхлебнула из чашки.

— Хорошо укутайся, утро свежее, — входя в комнату, сказала Альбертина. Леа надела пальто, а сверху обмоталась красным шерстяным шарфом.

Уже сбегая по лестнице, она поправила черный берет.

Она замедлила шаг в нескольких метрах от книжного магазина. Было без двух одиннадцать. С трудом переводя дыхание, толкнула дверь.

Кроме троих продавцов, в магазине никого не было. Один из них вышел, другой спустился по лестнице. Остался молоденький брюнет с умным проницательным взглядом, заполнявший карточки. Он поднял голову.

— Чем могу вам помочь?

— Спасибо, я просто хочу посмотреть.

Как и накануне, она остановилась перед полкой авторов, чьи фамилии начинались на букву П.

Если перед тем, как войти, она волновалась, то теперь, беря в руки второй том «В поисках утраченного времени», она была спокойной и непринужденной. Сняв том с полки, принялась неторопливо его перелистывать. Проспект находился на месте. Машинально проверила она его плотность и ловко сунула в карман пальто. Все еще с книгой в руке отвернулась и сделала несколько шагов, притворяясь, что читает. Темноволосый юноша продолжал заниматься карточками. Вынув из сумочки другой проспект, она вложила его между страницами. Не спеша, естественным движением вернула книгу на полку.

В книжном магазине по-прежнему ни одного покупателя.

Со стола Леа взяла томик со знаменитой аббревиатурой «Н.Р.Ф.» и прочла первые строчки:

«Неся в кожаном портфеле, сочинения своих сорока двух учеников, которые ему надлежало исправить, месье Жоссеран воображал себя поэтом Вергилием, поднявшимся из адской бездны через центральный выход станции метро «Клиши», и с находчивой наивностью изумлялся, что возвращен на солнечный свет в любопытном краю, где, как он видел, ему предстоит многому научиться».

Она подняла голову и встретилась взглядом с темноволосым юношей.

Подойдя, тот заметил:

— Это превосходная книга. Вам бы стоило ее взять.

— Хорошо, полагаюсь на вас. Этого автора я не читала.

— Жаль. Марселя Эйме нужно прочесть всего.

— Спасибо. Буду помнить.

Заплатив, Леа вышла.

— До свидания, мадемуазель. До скорого.

Ни один покупатель так и не появился. На часах почти четверть двенадцатого.

Несмотря на весеннее солнце, было еще очень холодно. Проходя мимо отеля «Королевский мост», Леа вспомнила о вчерашнем вечере и покраснела.

«Мне надо подумать», — про себя повторяла она, входя в свою комнату.

Весь комод был занят огромной корзиной белых цветов. Улыбнувшись, Леа разулась и вытянулась на кровати, закрыла глаза, потом снова открыла, вглядываясь в лежавший перед корзиной конверт…

Было три часа с половиной, когда она вышла из метро на Кольцевой площади Елисейских полей. Она старалась не смотреть на тяжеловесные панно, окружавшие центральную площадку для пешеходов, откуда полицейский регулировал редкое движение.

Во второй половине дня установилась прекрасная погода. Несмотря на холод, на улице было много прохожих. У кинотеатров вытянулись длинные очереди. В «Нормандии» показывали «Мы — ребятишки». Леа заняла очередь. Документальный фильм о молодежных лагерях никак не кончался. В хронике показывали лишь «подвиги славных немецких воинов», приветствовавшие маршала толпы, радостный отъезд в Германию рабочих-добровольцев, да еще роскошное бракосочетание в Виши, репетицию пьесы Монтерлана, выступающего в Берлине перед военнопленными Мориса Шевалье и новые моды весеннего сезона. Фильм показался ей занудным. Когда, наконец, сеанс окончился, она сделала вид, что уронила перчатку, и, нагнувшись за ней, сунула книгу под сиденье. Встала и вышла, не оглянувшись.

На Елисейских полях Леа не могла избавиться от ощущения, что все ее разглядывают. Каждую минуту она готовилась услышать:

— Следуйте за мной, мадемуазель.

Может быть, просто померещилось, но ей вдруг показалось, что она узнала юношу из книжного магазина. С трудом удалось ей взять себя в руки и не броситься бежать.

Метро было переполнено. Леа оказалась зажата между немецким солдатом, который безуспешно старался на нее не наваливаться, и крупной сильно надушенной девушкой. На площади Согласия Леа пересела, как и та крупная девица.

Было уже 6.30, когда она толкнула дверь на Университетской. Смех Лизы — вот первое, что она услыхала, а потом и чуть более сдержанный смех Альбертины. Кто же мог так рассмешить сестер де Монплейне? Она вошла в будуар, остававшийся единственной комнатой, которую сносно обогревали с помощью заменившей центральное отопление дровяной печки. Сидя на скамеечке, Франсуа Тавернье потирал протянутые к огню руки. При появлении Леа он встал.

— Моя дорогая, почему ты нам не сказала, что встретила месье Тавернье? — воскликнула Лиза.

— …и что даже обещала с ним поужинать? — прибавила Альбертина.

— Утром у меня не было времени.

— Тебе бы следовало поблагодарить месье Тавернье за чудесные цветы.

— Право, мадемуазель, это пустяки. Вы не забыли, что мы ужинаем вместе?

— Нет, нет. Извините, я пойду, переоденусь.

— Не стоит. Вы выглядите прекрасно. Место, куда мы пойдем, самое простое. Простое, но хорошее.

— Только причешусь — и я ваша.

Через четверть часа Леа вернулась. Она переоделась и успела подвести глаза.

— Месье, не привозите ее слишком поздно. По нынешним временам это опасно!

— Доброго тебе вечера, дорогая. Поешь, как следует, — донесся голос Лизы.

Ничто не говорило о том, что здесь находится ресторан. Поднявшись на третий этаж респектабельного дома по улице Сен-Жак, Франсуа позвонил условным звонком. Дверь приоткрылась, потом распахнулась.

— Месье Франсуа!

— Здравствуйте, Марсель. Как всегда в форме?

— Не могу пожаловаться. Вы пришли очень кстати. Я получил кусок говядины. Хотя, если предпочитаете перепелов или цыплят…

— Полагаюсь на вас. Уверен, что, как обычно, все будет превосходно.

— Что вы скажете о шабли на аперитив?

— Чудесно. Найдите нам тихий уголок.

Не решаясь посмотреть на Леа, тот сказал:

— Право, кроме спальни, больше поместить некуда.

— Ну что же, сойдет и спальня.

Заведение было не лишено своеобразия. В четырехкомнатной квартире супруги Андрие устроили подпольный ресторан с узким кружком завсегдатаев, которые ревниво сохраняли в тайне его адрес. Естественно, ближайшие соседи все знали, но их молчание вознаграждалось самым выгодным образом.

В семейной столовой вокруг стола рассаживались двенадцать сотрапезников. Ей придавали домашний, очень милый уют буфет в стиле Генриха II, сервировочный столик, скверные картины с изображениями сельских сцен на стенах, оклеенных поблекшими обоями в цветочек, люстра, дающая скудное освещение, скатерть в красную клетку, тяжелые тарелки из белого фаянса, большие стаканы, разрозненные ножи, вилки и ложки.

Этот добродушный провинциализм был свойствен мадам Андрие. И душевные, и кулинарные достоинства этой пышной жизнерадостной женщины раскрывались у плиты. Уроженка Сен-Сирк-Лапопи департамента Лот, она не утеряла бахвальства, свойственного жителям этого щедрого края, но главным образом сохранила отношения с многочисленными родственниками, доставлявшими ей трюфели, паштет из гусиной печенки, разную птицу, копчености в изобилии, чудесный кагор, ореховое масло, самые лучшие фрукты, самые свежие овощи и даже немного тайком выращенного табака.

Конечно, чтобы обеспечить регулярность поставок, приходилось кое-кого подмазывать. Когда месье Андрие спрашивали, каким чудом у него клубника появилась раньше, чем в «Максиме», «Ледуайене» или «Каррере», он с гордостью отвечал: «Все обеспечивают только французы». У супругов Андрие можно было не опасаться, что натолкнешься на немецкий мундир. Основную массу посетителей составляли зажиточные отставники, университетские деятели, писатели, богатые торговцы и несколько известных художников и актеров. Временами там можно было встретить более бойких мужчин и более легкомысленных женщин, но откровенность и прямота хозяйки их быстро отпугивали.

Перед войной чета содержала скромный ресторан с кухней округа Керси, где Франсуа Тавернье постоянно бывал. Очень скоро и муж и жена начали испытывать к этому некапризному и щедрому клиенту нечто большее, чем симпатию. В конце прошлого года бомба положила конец их процветанию. Они мгновенно утратили все.

И именно Тавернье нашел им квартиру на улице Сен-Жак. На Блошином рынке им удалось дешево купить мебель. При объявлении перемирия они, как большинство французов, испытали немалое облегчение. Вернулся их единственный сын. Марта Андрие быстро сообразила, какую выгоду сможет извлечь из множества оставшихся в деревне родственников. Как и перед войной, дядюшки и кузены стали ее поставщиками. Благодаря вмешательству в нужных местах Франсуа Тавернье подпольный ресторан вот уже год, как процветал.

Успех вынудил расставить столы повсюду: шесть — в гостиной, три — в прихожей, а один — даже в спальне самих супругов Андрие. Но тот столик держался только для друзей.

В супружеской спальне довольно красивый подсвечник освещал стол. Его двойник стоял на комоде, который служил сервировочным столиком. Наверняка из стыдливости постель была скрыта за китайской ширмой, которая резко контрастировала с окружающей обстановкой.

Прежде чем сесть за стол, Франсуа должен был пойти полюбоваться внуком хозяина, своим крестником. От совершения этого обряда ускользнуть он не мог, рискуя обидеть этих хороших людей. Увидев его с ребенком на руках, Леа громко расхохоталась.

— Вам это совсем не к лицу. Не знала, что вы любите детей.

Он улыбнулся ей. Малыш пускал слюни на его рубашку.

— Я их очень люблю. А вы?

— Совсем нет. Нахожу их надоедливыми и шумными.

— В один прекрасный день ваше мнение изменится.

— Не думаю, — сухо возразила Леа.

Он вернул ребенка матери.

— Поздравляю, Жанетта. Мой крестник хорошеет с каждым днем.

Женщина покраснела от удовольствия.

— Пришлю мужа принять ваш заказ.

Франсуа помог Леа усесться. В колеблющемся пламени свечей словно оживали драконы на ширме, а лицо девушки выглядело нежным, чему, впрочем, противоречил ее взгляд. Франсуа молча смотрел на нее.

— Перестаньте так на меня пялиться.

— За последние месяцы я часто пытался представить себе ваше лицо…

С бутылкой в руке вошел сын хозяина.

— Месье Франсуа, вот и я. Извините, заставил вас ждать. Но сегодня вечером много народа.

— Здравствуйте, Рене. Как дела?

— Ничего, месье Франсуа. Что вы скажете, если на закуску будет немного печеночного паштета, деревенской ветчины и фаршированные гусиные шейки?

— Очень хорошо.

— Затем мама вам приготовит курицу с лисичками и томленной в гусином жире картошкой, салат на ореховом масле. А на сладкое — шоколадный мусс.

— Да-да! — воскликнула Леа.

— Пусть будет шоколадный мусс. И дайте нам бутылку вашего кагора.

— Хорошо, месье Франсуа. Попробуйте-ка это шабли, — протягивая стакан, сказал он.

— М-м-да, неплохо.

— Не так ли?

Рене налил Леа, долил стакан Франсуа и вышел.

Какое-то время они пили молча.

— Расскажите, как складывается ваша жизнь. Но прежде — что нового у мадам д'Аржила?

— У нее все обстоит очень хорошо. Родила мальчика, которого назвала в честь де Голля Шарлем.

— Меня это не удивляет. А что — ее муж?

— Два раза бежал. Во второй раз успешно. Он присоединился к генералу де Голлю в Лондоне.

Леа сказала об этом с гордостью и вызовом и сразу же об этом пожалела. Франсуа Тавернье читал по ее лицу, как по открытой книге.

Один за другим выпил он два стакана вина. Ему следовало бы с ней поговорить. Но что мог бы он ей сказать? Ее испуг и недоверие были бы для него невыносимы. Как же дать ей понять?

— Леа…

Она медленно подняла на него глаза.

— Да?

— Лоран поступил прекрасно, примкнув к генералу де Голлю. Поступок мужественный, но вам лучше бы о нем не рассказывать никому, даже мне.

— Вы хотите сказать, вам, прежде всего?

Он устало улыбнулся.

— Нет, мне вы можете говорить все. Последствий это иметь не будет. Напротив, вчера меня очень обеспокоило ваше знакомство с тем подонком, Рафаэлем Малем.

— Он давний приятель. Почему вы называете его подонком? В конце концов, он бывает у тех же людей, что и вы.

— Попали! Тут вы правы. Но только в этом. Есть много оснований считать его мерзавцем. Одно из них — за деньги он без колебаний выдает своих друзей гестапо.

— Я вам не верю.

— Если снова увидитесь с ним, — а я вам решительно этого не советую делать, — спросите у него сами. При его мазохистской извращенности он вполне способен все вам рассказать, а поскольку любит точность, то и с подробностями.

— Невозможно! Это было бы слишком гнусно.

— С ним возможно все. Разве не взял он еврейского ребенка…

— Видите, он не так уж и плох.

— …которого через несколько месяцев вернул в сиротский приют, ибо счел его бесталанным? Он разорил многих знакомых, доверивших ему свои последние средства, чтобы переправиться в свободную зону; он спекулирует золотом, валютой, героином. Дважды его арестовывала французская полиция. И дважды оказывалась, вынуждена его отпустить.

— А как вы объясните, что его принимают в обществе, что его книги издают?

— Его нигде не принимают. Разве что у людей, которых вы видели вчера вечером, где им просто пользуются. Да еще у дельцов черного рынка. Что касается его книг, то они вышли перед войной. Поверьте мне, его лучше сторониться. Он марает каждого, кто к нему приближается.

— Но в Бордо он меня предупредил, что мой дядя в о…

Леа не окончила фразы и отпила вина, чтобы скрыть замешательство.

— Мне известно, чем занят отец Адриан, но вам бы этого знать не следовало.

— Кто говорил вам о моем дяде? Что вы о нем знаете?

— Ничего. И давайте об этом разговоре забудем. Продолжайте. Что еще замечательного сделал ваш друг Рафаэль?

— В Бордо он уступил свое место на борту «Массалии» отцу Сары Мюльштейн.

— Верно, она мне рассказывала. Признаюсь, был изумлен. Сара, как и вы, к нему снисходительна. Она утверждает, что в нем не все дурно.

— Сара еще в Париже?

— Да. И не хочет уезжать. Ей надоело убегать.

— Это же безумие!

— Знаю. И повторяю ей это при каждой встрече. Но после смерти отца в ней что-то надломилось.

— Я не знала, что он умер.

— В Алжире вишистская полиция бросила его в тюрьму.

— Почему?

— Да потому, что он еврей и иностранец. Заключения он не перенес. Это же был старый, измученный человек, живший только ради музыки. Как-то утром его нашли в камере мертвым.

— Вы его очень любили?

— Да, он был выдающейся личностью. Вместе с ним умерла частичка того, что есть лучшего в человечестве.

Вошла Жанетта с двумя переполненными тарелками.

— Приятного аппетита, мадемуазель, месье.

Леа глянула на свою тарелку. Ее чуть подташнивало. Ладонью провела она по лбу.

— Понимаю, что вы сейчас испытываете, Леа. Пока я ничего не могу вам сказать. А чтобы мне довериться, вам бы надо было меня слепо любить. Ни о чем подобном я просить вас не могу. Слишком рано. Ешьте. В наши дни такое удовольствие стало редким.

— Похоже, не для вас.

— Предпочтете и дальше запивать шабли или хотите кагор?

— Кагор.

Поднявшись, он взял с посудного столика бутылку и налил ей красного вина.

Вначале Леа едва прикасалась к еде, но постепенно вкуснейший паштет, бархатистое вино вернули ей аппетит.

После того, как куском хлеба она досуха вытерла тарелку, взгляд ее обрел частичку былой приветливости.

— Леа, вы словно дикий зверек. Стоит вас накормить, приласкать, и вы забываете обо всем происходящем.

С набитым ртом она пробормотала:

— Не думайте, что это так просто.

Вытирая руки о белый фартук, вошла Марта Андрие. За ней следовал сын, несший прикрытое серебряной крышкой блюдо. Гордым движением подняла она крышку.

— Понюхайте только, месье Франсуа. От запаха у меня в душе все переворачивается, родные места всплывают в памяти. Так и вижу у большой плиты фермы бедную мамочку, жарящую на масле белые, лисички или вороночники. Никто не умел так хорошо готовить грибы, как моя мамочка.

— Кроме вас, Марта.

— Ох, нет, месье Франсуа. Мамины были намного лучше.

Он улыбнулся этому простодушному проявлению дочернего чувства и попробовал блюдо, приготовленное с мастерством и любовью.

— Мадам, никогда не ела ничего столь же вкусного, — вытирая жирный подбородок, сказала Леа.

Кухарка удовлетворенно улыбнулась и, обращаясь к Франсуа, сказала с игривым и одновременно понимающим видом:

— Когда девушка любит хорошо поесть, это добрый знак… Покидаю вас, клиенты ждут.

Практически одна Леа съела всего цыпленка, все лисички и картошку. И много выпила. Увлекшись вкусной едой, она забыла о своих страхах. И не возмутилась, когда под столом ноги ее спутника переплелись с ее ногами, а пальцы погладили ее запястье.

Вместе с салатом подали козий сыр. Под восхищенным взглядом Франсуа она съела три куска. Мало что оставалось и от второй бутылки кагора.

Покончив с нежнейшим шоколадным муссом, она сочла, что жизнь прекрасна.

Уже не раз Франсуа с трудом сдерживался от того, чтобы не кинуться к ней и не отнести в постель за ширмой. В тот момент она, откинувшись на спинку отодвинутого ею от стены стула, курила небольшую сигару. Свои длинные ноги она скрестила так, что стали видны кружева нижней юбки. С полуприкрытыми глазами она всем своим существом упивалась мгновением полного блаженства.

Из-под ресниц наблюдала она за мужчиной, ставшим ее любовником. Ей нравились исходившая от него сила и то ясный, то мрачный, то нежный, то суровый, то снисходительный, то презрительный взгляд; она вглядывалась в выразительно очерченное лицо, в такой прекрасный — и опытный в любви — рот. Вспомнив о вчерашнем вечере, она вздрогнула. «Хочу его», — подумалось ей.

— А что если нам заняться любовью?

Франсуа улыбнулся. По правде говоря, он ждал такого предложения, но из осторожности предпочел не откровенничать с Леа на эту тему. В ходе своей любовной карьеры он встречал мало женщин, столь естественных в страсти. Она любила порывисто, с радостно языческим духом, определенно унаследованным не от матери или дам общества Сакрс-Кер в Бордо. Более того, никогда не обнаруживала она ни малейшего опасения забеременеть. Что это было? Невежество или легкомыслие?

За ширмой постель утопала во мраке. Аккуратно уложив Леа, он расцеловал ей веки, губы, шею. Она вяло не противилась. И вдруг обняла его, впившись зубами в его губы.

— Сделайте мне больно. Возьмите меня, как тогда, в Монморийоне.

С какой же радостью брал он свою покорную жертву!

Франсуа попросил собрать корзину лучших продуктов из запасов семейства Андрие и отдал Леа для тетушек.

— Передайте им от меня.

— Спасибо.

— Когда я вас снова увижу?

— Не знаю. Через два дня я уезжаю.

— Уже!

Ее тронуло то, как он это произнес. И ответила она с чем-то большим, чем просто с нежностью:

— Состояние моего отца после кончины мамы не позволяет мне оставлять его одного слишком надолго.

— Понимаю. Если увидите вашего дядю отца Адриана, передайте ему, что я его помню.

В ее памяти всплыли слова доминиканца: «Если у тебя возникнут серьезные проблемы, позвони или как-то иначе извести Франсуа Тавернье». Но чем же мог быть полезен человек, вроде бы находившийся в наилучших отношениях с немцами?..

— Не забуду. Тем более он мне рекомендовал в случае нужды обратиться к вам.

Улыбка разгладила его черты.

— Он прав. Скажите ему, что ничего не изменилось.

— Всего хорошего. Передам. Спасибо за чудесный ужин и за это. — Она показала на корзину. — Особенно обрадуется тетя Лиза.

Весь следующий день Леа провела в постели, в своей комнате. У нее разболелась печень.

Через день, все еще бледная и едва стоявшая на ногах, она отправилась в музей Гревена. Всс прошло, как и предсказывал Адриан. Когда же она вернулась на Университетскую, там ее ждала Сара Мюльштейн.

— Франсуа Тавернье рассказал, что вы проездом в Париже. Мне захотелось вас повидать, — обнимая ее, сказала Сара.

Как же она изменилась! По-прежнему красивая, пожалуй, даже еще более похорошевшая, она выглядела, как после тяжелой душевной драмы, полностью изменившей выражение ес лица, ее взгляд. У Леа возникло странное впечатление, будто в Сару вселилось некое другое существо. Словно в подтверждение та сказала ей:

— В последнее время я так изменилась, что сама себя больше не узнаю.

— Франсуа сказал мне, что ваш отец…

— Да. Не будем об этом, ладно?

— А ваш муж?

— Ради него самого надеюсь, что сейчас он уже мертв.

Во рту Леа появился привкус горечи.

— После пыток его отправили в концлагерь. Не знаю, в какой.

Сара надолго умолкла.

— Франсуа сообщил мне, что вы дружите с Рафаэлем Малем, — после паузы сцова заговорила она. — И я тоже, несмотря на все, что знаю о нем. Тем не менее, будьте осторожны. Он из тех, кто причиняет зло даже тем, кого любит.

— Вы же продолжаете с ним встречаться.

— Разве он может причинить зло человеку в моем положении? Я с ним встречаюсь, потому что он мне любопытен, и я хотела бы понять, откуда в нем его скверные черты и откуда — его ясность мысли. Откуда его презрение к самому себе, его стремление к саморазрушению, его тяга к самоуничижению в сочетании с безмерной гордостью? Знаю, что он способен просто так, беспричинно, как бы играя, совершить благородный поступок и тут же обесценить его, как если бы ему хотелось наказать самого себя за эти мгновения доброты.

— Почему вы не уедете из Франции?

— Не знаю. Я люблю эту страну, мне надоело убегать. К тому же не хочу слишком удаляться от Германии, ибо, вопреки всякой логике, повторяю себе, что мужа могут выпустить.

— Переберитесь хотя бы в свободную зону.

— Да, наверное. Франсуа тоже хочет, чтобы я отправилась к его друзьям в Лимузене.

— Куда? В Лимож?

— Нет, в Эймутьс, городок неподалеку от Лиможа.

— Я еду в Лимож завтра. Не хотите отправиться со мной?

— Что тебе надо в Лиможе? — закричала Альбертина.

Леа пожалела о своей неосторожности, но было уже поздно. Пришлось импровизировать.

— У папы есть клиент, который должен ему деньги. Он меня попросил съездить за ними.

— Сначала тебе следовало бы поговорить с нами.

— Извините меня, дорогие тетушки. Я не подумала. Так что вы скажете, Сара? Поедемте вместе.

— Почему бы и нет. Туда ли, в другое ли место.

Звякнул дверной звонок, и четыре женщины замерли.

В дверях будуара возник Франсуа Тавернье.

— Как вы нас напугали! — воскликнула Сара. — Я сочла, что это гестапо.

— Из-за гестапо я и нахожусь здесь. Вам нельзя возвращаться к Донати, их только что забрали.

— Не может быть!

— Вам надо уезжать. Я принес вам документы и пропуск в свободную зону.

— Но я же не могу так сразу взять и уехать. Моя одежда, мои книги…

— Знаю, Сара, но у вас нет выбора. Сегодня вечером поездов на Лимож больше нет. Завтра первый отправляется в 7.30. Надо ехать им. В Лиможе пересядете в сторону Эймутье. Теперь же надо найти, где переночевать.

— Мадам Мюльштейн может переночевать у нас, — сказала Альбертина. — Не так ли, Лиза?

— Конечно, я буду рада!

Франсуа Тавернье с улыбкой взглянул на двух старых дев.

— С вашей стороны это очень великодушно. Но должен предупредить, небезопасно.

— Не будем об этом говорить, месье.

Лиза сказала:

— Я приготовлю вам постель.

— Не стоит труда, мадемуазель. Если Леа не будет возражать, я лягу у нее. Нам и проснуться будет легче, и на поезд мы не опоздаем.

— Леа едет в Лимож? — удивленно спросил Франсуа.

— Да. И как раз перед вашим приходом я предложила Саре поехать вместе.

— Мне будет спокойнее, зная, что в дороге вы будете вдвоем. Самый трудный момент — это проверка документов при переходе демаркационной линии. Вдвоем это легче. Леа, не могу я поговорить с вами наедине?

— Пойдемте в мою комнату.

Завернувшись в пуховое одеяло, Леа присела на кровать.

— Не спрашиваю, что вам понадобилось в Лиможе. Предполагаю, вы мне все равно не скажете. Но умоляю вас быть все время начеку. Не согласитесь ли оказать мне небольшую услугу?

— Если смогу.

— Мне бы хотелось, чтобы вы проводили Сару к моим друзьям в Эймутье. Она говорит по-французски прекрасно, но, боюсь, ее выговор заинтересует и немецкую, и французскую полицию.

— Почему ее хотят арестовать?

— Потому что задерживают всех евреев-иностранцев. Так вы согласны?

— Да.

— Спасибо.

В дверь позвонили снова. Леа выскочила, чтобы открыть. Рафаэль Маль так торопился войти, что даже толкнул ее.

— Где Сара?

От удивления Леа вперилась в стену. Лишь бы только ничего не сболтнула лишнего недавно вернувшаяся Эстелла.

— О ком вы говорите?

— О Саре Мюльштейн, конечно.

— Я ее не встречала с 40-го года. Почему вы разыскиваете ее здесь?

— Она вас очень любила, а я ей сказал, что вы в Париже. Вот я и подумал, что она может к вам зайти. Уже два часа, как я ее повсюду ищу.

— А в чем дело?

— Ее надо предупредить, что она не должна возвращаться домой. Ее там ждет гестапо.

Леа, как смогла, разыграла удивление.

— Ох, Боже мой!

Рафаэль устало опустился на скамеечку у входной двери.

— Где она может быть? Не могу же я маячить у нее перед домом, чтобы предупредить? У меня и без того хватает забот!

— Мне казалось, у вас наилучшие отношения с этими господами?

— Да, пока я им для чего-нибудь нужен. Если вдруг они узнают, что я, к примеру, пытаюсь вырвать из их лап дочь Исраеля Лазара, я сразу же окажусь в концлагере вместо нее.

— Бедняга Рафаэль, не хотите же вы, чтобы я вас пожалела? В конце-то концов, они ваши друзья.

— Вы правы, — вставая, произнес он. — Не жалейте меня, я того не стою. Покидаю вас, буду продолжать поиски. Если случайно встретите Сару, скажите, чтобы к себе не возвращалась. А вы, сердечко мое, все-таки уезжаете к себе в деревню?

— Да.

— Ну что же, доброго вам пути. Думайте иногда обо мне. Прощайте.

— До свидания, Рафаэль.

Прислушиваясь к удалявшимся по лестнице шагам, Леа в задумчивости медленно закрыла за ним дверь.

— Браво, вы были просто великолепны, — заметил Франсуа, взяв ее за руку.

— Вы же видите, он не так плох, как вы утверждаете.

— Возможно. Но я не очень ему верю. Боюсь ловушки.

— Нет, я убеждена в его искренности.

— Я тоже, — сказала Сара, выходя из будуара.

— Ладно, ладно. Несмотря ни на что, нам следует быть еще более осторожными. Завтра к вам зайдут и проводят до вокзала. Мой знакомый поднимется к вам в 6.30, позвонит и скажет: «Такси вас ждет». Этот человек работает велотаксистом, и время от времени я прибегаю к его услугам. У него будут ваши билеты. До отхода поезда он останется с вами… Сара, мне пора уходить. Обещайте не рисковать зря.

— Попробую, Франсуа. Обещаю вам, — сказала она, целуя его. — Спасибо, спасибо за все.

— Пока будете вместе, приглядите за ней, — тихо произнес он.

— Обещаю.

В голове Леа царила полная сумятица: кем же были на самом деле Рафаэль Маль и Франсуа Тавернье? И та же Сара Мюльштейн? Какую игру они вели? А сама она, оставлявшая книги в кинотеатрах, подбиравшая проспекты в музеях, собиравшаяся выехать в Лимож с еврейкой, за которой охотилось гестапо, и лишь для того, чтобы в книжном магазине спросить, нет ли у них «Парижских тайн»? Чистое безумие. Почему согласилась она взяться за поручение своего дяди Адриана? Она так погрузилась в свои мысли, что вздрогнула, услышав голос Франсуа.

— Не ломайте голову, Леа. На ваши вопросы нет точных ответов. Все и много проще, и намного сложнее, чем вы представляете. До свидания, девочка. Мне будет вас недоставать.

Леа показалось, что у нее разрывается сердце. В душе она растерянно повторяла: «Пожалуй, мне горько с ним расставаться». Раздраженно она подставила ему щеку. Поцелуй был так легок, что она его почти не почувствовала.

Еще стояла глухая ночь, когда в дверь квартиры позвонил велотаксист.

24

На различных пропускных пунктах демаркационной линии немцы уже знали Леа. Они называли ее «Das Madchen mit dem blauen Fahrrad».[18] Возвращаясь в оккупированную зону с набитой ягодами и фруктами — клубникой, абрикосами, черешней или персиками — корзинкой на багажной решетке, она никогда не забывала угостить постовых. Часто под фруктами скрывались письма, которые она чуть раньше забирала в окошке «до востребования» на почте в Сен-Пьер-д'Орийяке.

— Ну-ну! Сколько же у вас ухажеров! — каждый раз приговаривал старик-служащий.

Для вящей безопасности она иногда скручивала письма и просовывала в трубку сиденья или руля. Однажды какой-то немец, более недоверчивый, чем его товарищи, сказал ей:

— Откройте ваши корзинки и вашу сумочку, вы наверняка перевозите письма.

Рассмеявшись, Леа показала ему сумочку.

— Если бы я хотела провозить письма, то прятала бы их под сиденьем, а не в своей сумочке.

— Действительно, это был бы неплохой тайник, — засмеявшись в ответ, согласился постовой.

Леа очень перепугалась и с трудом села на велосипед: ноги стали словно ватными.

В тот день склон Монтонуара показался ей чересчур крутым. И все-таки она любила эти поездки по деревням, позволявшие вырваться из атмосферы Монтийяка. А та становилась все более удушливой из-за тихого безумия Пьера Дельмаса, из-за постоянно усиливавшегося давления Файяра, который хотел ее вынудить продать поместье, из-за стенаний Бернадетты Бушардо по поводу сына, из-за становившегося все заметнее присутствия двух немецких офицеров, а особенно из-за Франсуазы, настроение которой в последние месяцы было чудовищным. Денег заметно недоставало. Руфь передала Леа все свои сбережения. Прежде чем до этого дошло, Леа попыталась обратиться к самому богатому в семье человеку — дяде Люку. Адвокат, чьи коллаборационистские взгляды ни для кого не были секретом, порекомендовал ей продать поместье Файяру, поскольку ее отец больше не в состоянии им заниматься и не имел сына, который мог бы унаследовать дело.

— Но есть же я, есть мои сестры.

— Одни женщины!.. Будто женщина способна вести винодельческое хозяйство! Если дорожишь Монтийяком, найди мужа, способного им заняться. Даже без приданого милашке вроде тебя будет нетрудно его найти.

Побледнев от унижения, она, тем не менее, продолжала настаивать:

— Дядюшка, у нас же еще есть земли мамы на Мартинике. Война закончится, и мы сможем их продать.

— Мое бедное дитя, все это весьма проблематично. Откуда ты знаешь, что те земли не захвачены коммунистами или не украдены неграми? Извини, у меня встреча. Передай привет твоему несчастному отцу. На будущей неделе я устраиваю скромный вечер в честь твоей кузины. Придут Лаура и Франсуаза. Не хочешь ли и ты к нам присоединиться?

— Нет, спасибо, дядя Люк. Не люблю людей, которые у тебя бывают.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы прекрасно меня понимаете. Принимаете у себя начальника полиции Бордо…

— Замолчи. Принимаю того, кого мне угодно. Вижу, ты находишься под влиянием несчастного Адриана, о котором настоятель всего пару дней назад говорил мне: «Молю Бога, чтобы Он наставил нашего заблудшего брата на путь истинный и открыл ему, каковы подлинные интересы Франции». Я считаю, что Адриан предал свою страну и церковь. Для семьи позор сознавать, что один из ее членов примкнул к террористам. Благодарю небо за то, что никогда не допускал и мысли, будто я могу разделить его пагубные идеи. Я сказал своим друзьям: если этот предатель явится ко мне, без колебаний его выдам. Для меня мой брат мертв.

— Негодяй!

Люк Дельмас с угрозой надвинулся на Леа.

— Ты знаешь, с кем говоришь?

— Для меня вы тоже мертвы. И я плюю на ваш труп.

Леа плюнула в лицо дяди.

С деньгами Руфи она могла продержаться до сбора винограда.

В июле в дом вернулась Лаура, озлобленная тем, что после ссоры Леа с дядей Люком ее больше не принимали в богатом доме. Все дни проводила она в своей комнате или в Лангоне у дочери нотариуса, своей подруги по пансиону.

Леа настойчиво пыталась сблизиться со своей младшей сестрой, которую любила, но та отвергала все ее попытки. Из духа противоречия Лаура, громко смеясь и кокетничая, прогуливалась по виноградникам с лейтенантом Фредериком Ханке.

В том же июле 1942 года в Монтийяк вернулась Камилла со своим мальчуганом. Гестапо изгнало их из Белых Скал. На пользование имением и всем достоянием Лорана д'Аржила, объявленного агентом Лондона, был наложен запрет. В Бордо лейтенант СС Фридрих-Вильгельм Дозе долго допрашивал Камиллу, пытаясь выянить, где находится ее муж. Сохранив всю свою выдержку, молодая женщина заявила, что не имеет о нем никаких сведений, кроме как полученных официальным путем. Дозе не поверил Камилле, но счел более разумным отпустить ее, надеясь на то, что рано или поздно Лоран д'Аржила попытается или переслать ей весточку о себе, или встретиться с ней.

Каждую неделю на почте в Сен-Пьер-д'Орийяке Леа получала письмо от Сары Мюльштейн, которая с иронией описывала свое существование в Лимузене. Горьки и забавны были ее зарисовки маленького городка и выражения лиц его обитателей при встрече с ней, когда она прогуливалась по улицам с нашитым на платье знаком солидарности с евреями оккупированной зоны — желтой звездой.

«Гуляй я голая, они не были бы так смущены. Большинство отворачивается. Подошел ко мне лишь однорукий старик с пышными седыми усами, как у местных крестьян, с ленточками наград на вельветовом пиджаке. Он снял большую черную шляпу и сердито сказал мне: «Лучше, чем носить все эти побрякушки, заслуженные мной под Верденом, я бы гордился, имея звезду вроде вашей»».

В другом письме она высмеивала притесняющие евреев меры властей:

«Сначала нам запретили иметь радиоприемники и телефоны, а теперь не пропускают в рестораны, кафе, театры, кино, в телефонные кабины, не позволяют посещать плавательные бассейны, пляжи, музеи, библиотеки, замки, выставки, рынки и ярмарки, спортивные площадки и кемпинги, ипподромы, парки… Предполагаю, запрещено и заниматься любовью с не евреем. В сущности, нацисты мечтают об одном: запретить нам дышать из страха, что воздух, который мы выдыхаем, объевреит чистую немецкую расу».

В письмах она часто рассказывала о Франсуа Тавернье, об их довоенной дружбе, о своем полном к нему доверии. Она одобряла стремление Леа сохранить Монтийяк, советуя быть осторожной в разговорах с Файяром.

27 июля пришло последнее письмо от Сары. Остановившись под деревом, Леа вскрыла конверт. «Я уже буду в Париже, когда ты прочтешь эти строки. События последних дней не позволяют мне скрываться. Ведь мой народ отправляют на заклание. Цензура работает безупречно, так что, вероятно, ты не в курсе. Вот факты в том виде, в котором мне их сообщили мой друг-еврей и его подруга, работающая в управлении по делам евреев.

В ночь со среды на четверг, между тремя и четырьмя часами утра, французские полицейские постучали в двери тысяч семей евреев-иностранцев, находящихся в Париже, и арестовали их. Благодаря пособничеству сочувствующих полицейских, увы, слишком немногочисленных, некоторым удалось бежать. Остальных — женщин, стариков, детей, мужчин, даже больных, — увели, разрешив взять с собой лишь скудный багаж. Самых слабых отвезли на автобусах, других отвели пешком. Встречавшиеся на их пути парижане отворачивались. Их согнали на зимний велодром. Семь тысяч, из которых детей — 4051 человек! Еще шесть тясяч были доставлены в лагерь в Дранси. Французская полиция задержала тринадцать тысяч человек только на том основании, что они евреи!.. Вроде бы немецкие власти разочарованы: они рассчитывали на 32 ООО человек!.. Чтобы спастись от облавы, многие несчастные кончали жизнь самоубийством. Женщины, памятуя о погромах времен своего детства в России или Польше, выбрасывались из окон вместе с детьми.

Для того чтобы принять такую людскую массу, ничего не предусмотрели, и семь дней арестованные оставались под накаленной солнцем наполовину железной, наполовину стеклянной крышей, без доступа свежего воздуха, в зловонии, которое с каждым днем становилось все сильнее. Очень скоро уборные, которых было слишком мало, стали непригодны для пользования, несчастные люди скользили в омерзительной грязи, моча стекала вдоль трибун. К страху добавилось унижение. Больные умирали из-за отсутствия медицинской помощи. Всего двум врачам было позволено проникнуть на велодром, но, несмотря на содействие нескольких медсестер из Красного Креста, они были не в состоянии справиться с преждевременными родами, дизентерией, скарлатиной… Лишь десяти задержанным удалось бежать. В воскресенье, 19 июля, около тысячи человек, в основном мужчин, были помещены в вагоны для скота и отправлены в Германию.

Я знаю, что их ждет. Но это столь ужасно, что никто не хочет мне верить, когда я об этом говорю, даже мои друзья-евреи. А ведь некоторые из этих друзей, как и я, читали «Майн кампф» и английскую «Белую книгу», изданную во Франции в 1939 году и сообщавшую о лагере в Бухенвальде и о его функционировании ужасающие подробности. Они воспринимали их словно научную фантастику. К тому же они испытывали к Франции такое доверие!

Почему французы стали сообщниками в деле, которое навеки останется одним из позорнейших в истории человечества? Почему?

Не будучи человеком верующим, я до всех этих событий благодаря поездкам, космополитической культуре, нескольким языкам, на которых говорю, ощущала себя свободным гражданином мира. Теперь же я — еврейка и только еврейка. Присоединяюсь к своему народу с сознанием того, что иду на смерть. Я принимаю смерть. Если обнаружится, что можно бороться за спасение хотя бы некоторых из нас от уничтожения, я буду бороться. И тогда, возможно, обращусь к тебе. Знаю, что ты меня не разочаруешь.

Остерегайся всего, моя подружка, ты так молода! Вспоминай иногда обо мне. Это укрепит мое мужество. Обнимаю так же крепко, как и люблю. Сара».

На последней странице был постскриптум:

«Посылаю тебе мерзость, появившуюся 23 июля 1942 года в антисемитской газетке «К позорному столбу». Делаю это для того, чтобы никогда не забылось то, что осмеливаются ныне писать рабате, селины, шатобрианы, Филиппы анрио, бразийяки.

Не забывай и моего друга Франсуа Тавернье. Я знаю, что он тебя любит, и, думаю, не ошибусь, утверждая, что и ты его любишь, хотя еще не осознаешь этого. Ты создана для него, как он для тебя».

На землю выпала присланная подругой газетная вырезка, отрывок обещанной статьи за подписью Жак Палач.

«14 июля 1942 года. По улицам Парижа разносится чудесная новость. В последних известиях национального радио и телевидения нам сообщили: только что умер последний еврей. Итак, покончено с презренной расой, последний представитель которой с момента рождения жил в бывшем зоопарке Венсенского леса, в специально оставленной для него берлоге, где наши дети могли видеть, — не ради удовольствия, а для своего нравственного воспитания, — как он резвится в призрачной свободе. И вот он мертв. В сущности, оно и лучше. Лично я всегда побаивался, как бы он не сбежал, а одному Богу известно, какое зло способен причинить еврей на свободе! Конечно, после смерти подружки он оставался один, но с этими отродьями никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Так что мне придется заглянуть в зоопарк, чтобы воочию убедиться в правдивости сообщения».

Стоял чудесный летний день. Жаркий, но не слишком. Ни облачка. Лишь легчайшее дуновение ветерка.

Луга и виноградники образовывали зеленый геометрический рисунок. Кое-где луга были в пятнышках стад. Колокольня и крыши деревенских домов довершали гармонию холмистого пейзажа.

Поднимаясь, Леа отложила чтение письма от дяди Адриана. Чтобы доставить свою почту в Мушак, Верделе и Лилуа, ей пришлось снова сесть на велосипед.

По возвращении в Монтийяк она скрылась в детской, чтобы, наконец, прочесть дядино письмо. Дядя вновь расхваливал ее за успешное выполнение заданий в Париже и в Лиможе. Он просил ее каждый вечер слушать лондонское радио, которое передаст сообщение с просьбой разыскать его в Тулузе. Там на центральном почтамте ей надлежит забрать письмо, в котором будет указано место встречи. Она должна выехать через два дня после того, как услышит во время передачи фразу: «У часовни распускаются фиалки».

Письмо догорало, когда без стука вошла Камилла.

— Извини, что я тебя потревожила. Для меня ничего?

— Нет, одно-единственное письмо от Адриана. — Она показала на догоравший листок. — И еще от Сары Мюльштейн, которая покинула Эймутье.

— И куда же она направилась?

— В Париж.

— В Париж? Сумасшедшая!

— Держи. Прочти, что она пишет. Ты ее лучше поймешь.

2 августа Леа услышала сообщение по радио. На время ее отсутствия доставкой корреспонденции занялась Камилла.

На тулузской почте она нашла лаконичную записку, указывавшую, что в пять пополудни ей надлежит находиться в базилике Сен-Сернен, а перед тем побывать в Нотр — Дам-дю — Тор.

Стояла удушающая жара. В буфете вокзала Матабьо Леа выпила только теплого лимонада, и теперь ее мучили и жажда, и голод. На улицах Байяр и Ремюз, на площади Капитолия людей было мало. В этой пустыне разогретого до белого каления камня маленькая церквушка на улице Тор показалась ей оазисом. Ее глазам понадобилось немало времени, чтобы свыкнуться с полумраком. Она приблизилась к алтарю, у которого мерцал красный огонек. В голове ее звучали обрывки молитв: «Отче наш, сущий на небесах…», «Мария, милости преисполненная…», «Отче всемогущий… воскрешающий живых и мертвых…», «Агнец Божий…», «Да будет воля Твоя…», «Избави нас от лукавого…»

Поставив на пол кожаный чемоданчик, принадлежавший еще ее матери, она преклонила колени, преисполненная желания верить, отдать себя под защиту Господа. Но ощутила лишь глухую тоску. Всего четыре часа! Волоча ноги, в церковь вошла старая женщина. Она остановилась перед Леа и долго ее рассматривала, а потом отошла, бормоча: «В таком платье не ходят в церковь».

Из-за летнего зноя Леа упустила из виду, что ее холщовое синее платье слишком открыто. Порывшись в чемоданчике, она извлекла оттуда платок, который накинула на голову, немного прикрыв им и плечи. Так она будет привлекать меньше внимания.

Четыре часа тридцать минут. Леа вышла из церкви и направилась к базилике Сен-Сернен. Как и прежде, воздух был неподвижен, стоял тяжелый зной. Деревянные подошвы звонко стучали по неровному булыжнику мостовой. Внезапно в особняке XVII века распахнулась тяжелая створка ворот, и вышедший оттуда мужчина резко потянул ее за собой под свод.

— Но…

Чья-то ладонь закрыла ей рот.

— Замолчите. Вам угрожает опасность.

На улице Тор послышался топот бегущих ног, совсем рядом зазвучали голоса:

— Этим жидам не убежать…

— Не радумся слишком рано, эти еврейские шлюхи хитры…

— Согласен, но шеф еще хитрее.

— Неужели правда, что им помогают священники?

— Так говорят. Но меня никто не заставит поверить, что это не коммунисты, переодевшиеся в кюре.

— Однако арестованный вчера доминиканец — самый что ни на есть настоящий…

Леа затрясло рядом с продолжавшим ее удерживать человеком.

— Надо проверить. Если настоящий, то пожалеет, что на свет родился, каким бы священником он ни был. Надо в Бога не верить, чтобы евреям помогать.

На улице резко прозвучал свисток.

— Пойдемте.

Двое мужчин бросились бежать. Затем послышались крики, брань, выстрелы… и тишина.

Леа с закрытыми глазами прислонилась к воротам.

— Пошли. Будем пробираться подвалами.

— Умоляю, скажите, это не моего дядю арестовали?

— Не имею представления. Вчера Лекюссан и его подручные устроили засаду на евреев и их проводников. Слышал, что среди них был и священник.

— Как он выглядел?

— Не знаю. Пойдемте скорее, сейчас весь квартал оцепят.

— Только еще один вопрос. Откуда вы знали, что я должна буду здесь проходить?

— У меня приказ охранять вас от Нотр-Дам-дю-Тор до Сен-Сернен. Проходя мимо базилики, я узнал Жозефа Леюоссана и двух его людей и подумал, а не находятся ли они там из-за вас? Теперь вам все ясно? Вы пойдете?

— Да.

— Дайте мне ваш чемоданчик, — сказал он, сунув под мышку пистолет, который не выпускал из руки.

Через боковую дверь они проникли в особняк и, спустившись на несколько ступенек, оказались еще перед одной дверью, которую проводник открыл ключом.

В течение довольно долгого времени, показавшегося Леа бесконечным, они пробирались через лабиринт полузасыпанных проходов, разбитых лестниц, то поднимаясь, то опускаясь, проходили под скудно освещенными великолепными сводами. Запыхавшись, Леа остановилась.

— Где мы?

— Под Капитолием. В старой Тулузе погреба иной раз достигают нескольких этажей. У некоторых плохая репутация, ибо еще в эпоху инквизиции они служили местом пыток. Но многие в течение столетий использовались как убежища. После начала войны мы вместе с несколькими товарищами их расчистили, устроили несколько выходов.

Еще какое-то время они шагали молча. И вдруг через узкий проход, где приходилось постоянно наклонять голову, они вышли в громадный зал из розового кирпича с величественными стрельчатыми сводами. Его освещали укрепленные в песчаном полу факелы. Ошеломленная Леа задрала голову к готическим сводам и медленно повернулась кругом. Помимо входа, через который они вошли, других видно не было. Колеблющийся свет подчеркивал таинственность и великолепие помещения.

— Ну как? Закончили ваш осмотр? — спросил спутник.

— Чудесно.

К ним подошел мужчина:

— Зачем вы привели ее сюда?

— Шеф, думаю, я сделал правильно. Не мог же я ее оставить в руках Лекюссана? Вы же знаете, что он делает с женщинами?

— Мишель, не тревожьтесь. Я за нее отвечаю.

Этот голос…

— Старина, если берете ответственность на себя…

— Лоран…

Прижав пальцы к губам, она смотрела, не веря своим глазам, как к ней подходит человек, которого она любит. Как же он изменился!

— Да, Леа, это я.

— Лоран, — повторила она.

Он привлек ее к себе и обнял.

Для Леа больше ничего не существовало в мире. Только то тепло, что охватило все ее тело, только то дыхание, что ласкало ей шею, только тот голос, что нашептывал ее имя. Очарование было разрушено лишь после того, как голос мужчины, которого звали Мишелем, произнес:

— Ну, на сегодняшнюю ночь она может остаться, но завтра с утра ей следует уйти.

Какой ей дело до завтрашнего дня? Важен был только этот миг, ибо она сознавала, что сейчас он ее любит. И это — несмотря на его вопрос:

— Как поживают Камилла и маленький Шарль?

— Хорошо. Ты же знаешь, они в Монтийяке с того времени, как гестапо конфисковало Белые Скалы. Шарль — очаровательный мальчуган, он очень похож на тебя. И вроде бы очень меня любит.

— Кто бы мог тебя не полюбить! Как я смогу хоть когда-нибудь отблагодарить тебя за все, что ты для меня делаешь?

— Замолчи. Все, что мне принадлежит, твое. Пусть это будет сказано раз и навсегда.

— Боюсь, как бы это не навлекло на тебя неприятности.

— Пока капитан Крамер в доме, нам нечего бояться.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— Ну, кто бы мог донести на нас? Все нас знают и любят.

— Что за доверчивость! Каждый день наших товарищей выдают их соседи, даже друзья.

— Пока мы прятались на улице Тор, я услышала, что арестован доминиканец.

— Успокойся, не твой дядя, а один из его друзей, отец Бон.

— Значит, они могли только что схватить в базилике и моего дядю?

— Сейчас они никого не арестовали. Но сомнения нет, кто-то на него донес.

— Что же мне теперь предпринять?

— Пока ты могла бы отдохнуть.

— Я голодна и хочу пить.

— Давай пройдем туда.

Лоран усадил ее на ящик у стола. Чуть погодя он вернулся с большой миской паштета, хлебом и корзиночкой персиков, бутылкой вина и двумя стаканами. Леа набросилась на хлеб, жадно вдыхая его чудный запах.

— Как вы умудряетесь доставать такой хлеб? У нас он темный и клейкий.

— С едой нам повезло. Крестьянки с рынка на площади Капитолия снабжают нас мясом, паштетами, овощами, сыром и фруктами. Старик-пекарь из Карамана печет нам хлеб, а винодел из Вильмора доставляет нам свое вино. Когда можем, платим, но организация у нас небогатая. После того, как она вырастет, снабжение станет проблемой.

— А что это так шумит?

— Наша типография. Мы печатаем здесь значительную часть подпольных изданий Тарна, Гаронны, Эро и Оды, да еще листовки, фальшивые карточки и документы. Теперь у нас есть своя сеть.

— Это же опасно!

— Мы очень осторожны, а здесь практически ничем не рискуем.

— Вы словно в тюрьме, в совершенном заточении.

— Не заблуждайся. Существует множество невидимых выходов, ловушек, подземелий, даже каменных мешков. Подземелья Тулузы — как пористый сыр, и некоторые из наших хорошо их знают с детства…

— Если знают они, — прервала его Леа, — то могут знать и другие.

— Это справедливо. Вот почему мы заделали наиболее легкодоступные и известные проходы.

— А как тот, что на улице Тор?

— Этой ночью произойдет обвал и его засыплет.

Продолжая разговаривать, Леа отрезала большой кусок хлеба и намазала его паштетом.

— Как вкусно!

— Никогда не видел, чтобы кто-то ел, как ты. Можно подумать, что ты вся целиком, душой и телом, отдаешься еде.

С набитым ртом она спросила:

— А ты разве нет?

Он засмеялся:

— Нет, не думаю.

— А жаль. Хотя по нынешним временам, может, так и лучше. Ты, как Камилла, а она практически ничего не ест. «Не хочу есть»… Как раздражают эти слова, когда их слышишь постоянно, причем на пустой желудок.

Протянув стакан, она улыбнулась.

— Налей мне. Давай чокнемся.

— За что выпьем?

— За нас, — поднимая свой стакан, предложила она.

— За нас… и за победу!

— А мне выпить не дадут?

Рядом с ними стоял грязный, плохо одетый мужчина.

— Дядя Адриан!

— Отец Дельмас!

Доминиканец рассмеялся, увидев, как те ошеломлены.

— Здравствуйте, чада мои, — присаживаясь на ящик, сказал он.

Леа протянула ему стакан, который он выпил одним глотком.

— Увидев, что собор под наблюдением, я пережил едва ли не самый большой испуг всей моей жизни. Никогда бы себе не простил, если бы они тебя сцапали.

— Жаке оказался молодцом. Он сумел перехватить ее на полпути и доставить сюда.

Леа не сводила с дяди глаз.

— Знаешь, никогда тебя таким не видела. Встреть я тебя, никогда бы не узнала.

— Так тебе не нравится моя маскировка? Однако она превосходна. Я совершенно сливаюсь с толпой несчастных, просящих подаяние на паперти у Сен-Сернен.

Действительно, в этом грязном нищем с седой щетиной, в подвязанных веревкой бесформенных брюках, в замысловатой продавленной шляпе, с невероятными башмаками на босых ногах никто бы не узнал элегантного проповедника, послушать которого собирались верующие со всего мира, благочестивого доминиканца, которого знал весь Бордо.

— Не догадывалась, дядюшка, что у тебя седая борода.

— Я тоже. Для меня это явилось неожиданностью. Я и не думал, что так постарел. Здесь долго оставаться не смогу, мне пора ехать: сегодня вечером должны сбросить парашютистов. По многим причинам попросил я тебя приехать. Останьтесь, Лоран. Для вас здесь нет секрета. Надо, чтобы Леа стала еще осторожнее. На пропускных пунктах демаркационной линии контроль будет ужесточен. За почтой тебе придется ездить до Кодро. Начальник почты и его сотрудница — наши люди. Камилле и тебе предстоит ездить туда по очереди, а каждый пятый раз — вместе. Иногда вам будут передавать сообщения для личной передачи. В этих случаях будешь получать инструкции от супругов Дебре. Если по лондонскому радио услышишь фразу: «Сильвия любит шампиньоны», значит, вам больше нельзя бывать в Кодро, вы раскрыты. Отныне вы будете получать по почте газеты и листовки. Придется их распространять. Ты захватила с собой прочный, не очень большой чемоданчик?

— Да, он здесь, — Леа показала на него.

— Очень хорошо. Груз, который тебе предстоит перевезти, опасен. Ты можешь отказаться. Если бы я мог послать кого-нибудь другого, я не просил бы тебя.

— А в чем дело?

— Надо съездить в Лангон и оставить у Оливье радиопередатчик.

— Там же полно немецких офицеров!

— Вот почему это идеальное место. На следующий день по возвращении ты уложишь передатчик в корзинку, с которой ходишь за покупками, и привяжешь к багажной решетке велосипеда. День будет рыночный. Ты отправишься пораньше и купишь все, что сможешь найти: фруктов, овощей и цветов. Словно случайно, натолкнешься на старого дворецкого семьи Оливье Кордо, которого ты знаешь. Он спросит, как твой отец, и скажет, что у него есть гостинец для дочери старого друга. Болтая, вы дойдете до ресторана. Там он заберет твою корзинку. Когда же принесет ее обратно, она покажется тебе заметно полегчавшей, хотя и полной по-прежнему. Сверху увидишь три банки с утятиной в собственном соку и банку маринованных белых грибов. Ты согласна?

— Просто слюнки текут. Ради этих банок я на все готова, — засмеялась Леа.

— Горячо поблагодари и сразу же уезжай. Трудности могут возникнуть на станции в Лангоне. Начальник станции — сочувствующий, но посвящать его в наши дела я опасаюсь.

— Я с ним знакома. Часто приношу ему письма от сына. Увидев меня, он всегда старается удалить жандармов и таможенников. Ты увидишь, все получится. У него я оставляю свой велосипед. Он же и поможет мне привязать чемодан.

— Мне кажется, дело пойдет. Лоран, твое мнение?

— Я тоже так считаю.

— Кто же будет пользоваться передатчиком? Ведь не папаша Кордо, в самом же деле?

— Нет, вчера вечером из Лондона доставили пианиста.

— Пианиста?

— Да, так называют радиста.

— Где он находится?

— Тебе не нужно этого знать. Твоим единственным связным будет Кордо. Если тебе потребуется передать что-то важное, предупреди его. Он даст мне знать, а тебе скажет, как действовать. Все поняла?

— Да.

— Если задержат, не разыгрывай героиню. Постарайся лишь затянуть допрос, чтобы мы успели принять свои меры.

— Попытаюсь.

— И еще одно: в подполье меня знают под именем Альбер Дюваль. Ну, мне пора.

Адриан Дельмас встал и посмотрел племяннице прямо в глаза.

— Не тревожься, дядя Адриан. Все обойдется, — проговорила она, прижавшись к нему.

Адриан перекрестил ее:

— Да хранит тебя Господь! До свидания, Лоран.

После ухода доминиканца оба долго молчали.

Леа нагнулась к Лорану:

— Где здесь уборная.

— Там не очень удобно. Возьми этот фонарик. После прохода второй коридор направо, затем еще раз направо. Увидишь зал, это там. Там есть лопатка, нужно все засыпать песком, как это делают кошки.

Лоран проверял магазин пистолета, когда Леа вернулась.

— Эти подземелья поразительны. Проводи меня по ним.

Лоран взял факел, и они вышли через проем в стене.

— Это единственный выход из помещения? — спросила Леа.

— Нет, есть еще один. Но только на самый крайний случай.

— И все же так надежнее. У меня чувство, что я здесь, как в тюрьме.

— Со здешней обстановкой свыкаются. Но я сам бываю тут редко. Подойди, посмотри на эти стены.

— Что это за надписи?

— В прошлом этот зал не раз служил тюрьмой.

Леа прочла: «1673 год, уже пять лет»; «1848 год, Амелия, я тебя люблю»; «Да здравствует король! Да здравствует смерть!»

— А кто такой Лекюссан, о котором вы только что говорили?

— Бывший флотский офицер, уроженец Верхней Гаронны. После перемирия перебрался в Англию. После событий в Мерс-эль-Кебире был арестован англичанами и выслан во Францию. Наглая скотина. Ярый антикоммунист и ненавистник англичан, но это ничто в сравнении с его бешеным антисемитизмом. Приведу тебе один пример: студенты-антисемиты медицинского факультета Тулузского университета в знак уважения преподнесли ему вырезанную на теле убитого еврея и тщательно выделанную звезду Давида.

— Какой ужас!

— После выпивки он охотно ее показывает, уточняя: «Она с задницы». Вот такую «очаровательную» особу Ксавье Валла и назначил директором управления по делам евреев в Тулузе. Вот уже год, как во главе банды таких же отпетых негодяев, он ведет в городе охоту на евреев и террористов. Своих подручных оплачивает щедро.

Какое-то время они шли молча.

— А вот здесь мой собственный угол. Сюда я принес несколько книг, одеяло и керосиновую лампу. Скрываюсь здесь, когда хочу побыть один или после тяжелой операции, — отодвигая выцветшую занавеску, сказал он.

Зальчик был невелик. Пол посыпан белым песком. Кое-где на кирпичах стен виднелись следы копоти. В углу — скромное ложе Лорана. Глядя, как ее друг укрепляет в песке факел, Леа опустилась на одеяло. Ее внимание неожиданно обострилось, Лоран ей показался неестественным и несчастным.

— Иди ко мне.

Он покачал головой.

— Иди же, прошу тебя.

Лоран подошел в нерешительности. Леа привлекла его к себе, и он упал на колени рядом с ней.

— Как только я здесь оказалась, все ждала минуты, когда останусь наедине с тобой.

— Не надо.

— Почему? Ты любишь меня, а я тебя. Кто знает, завтра тебя могут схватить или ранят, или… Не могу вынести мысли, что не буду твоей целиком, что в моей памяти останутся лишь несколько твоих поцелуев. Нет… молчи, не то наговоришь глупостей или еще хуже пошлостей. Мое чувство к тебе выше условностей. Мне безразлично, что я всего только твоя любовница. Раз ты не захотел стать моим мужем, хочу, чтобы ты был моим любовником.

— Замолчи…

— Но почему? Я не стыжусь того, что хочу тебя, не стыжусь говорить об этом. Война многое изменила в девичьем поведении. Прежде я, пожалуй, не решилась бы так с тобой разговаривать… Хотя… Нет, я не была бы совершенно иной: как и сегодня, сказала бы тебе, что люблю и хочу быть с тобой, что никто и ничто не в силах мне в этом помешать.

Через голову Леа сняла свое синее платье. На ней остались лишь детские трусики из белого хлопка.

Лоран был не в состоянии отвести глаз от ее великолепного тела, от этих грудей, к которым тянулись его руки. Как сопротивляться ловким пальцам, расстегивавшим его рубашку, занявшимся его поясом? Вскочив, он отпрянул назад.

— Леа, мы не должны.

Она на коленях подползла к нему.

И свет факела, и вековые своды, и песок, по которому неторопливо, словно уверенное в своей добыче животное, двигалась она, и ее растрепанные волосы, и мягко колыхавшиеся груди, и ее крутые бедра, и длинные ноги создавали у созерцавшего ее мужчины впечатление, что он находился у начала времен, когда первобытная самка сама избирала себе спутника.

После того, как в него впились сильные пальцы, он больше не сопротивлялся. Не оттолкнул он и рта, который сомкнулся на его плоти. Ему хотелось, чтобы эти ласки никогда не кончались. И все же он вырвался из нежного плена. Леа закричала:

— Нет!

Но вопль возмущения сменился криком торжества, когда, наконец, он ею овладел.

Из-за прилипшего к их неподвижным телам песка они смахивали на каменные изваяния с надгробий. Леа первой открыла глаза, повернув голову к своему возлюбленному, и посмотрела на него со смешанным чувством гордости и нежности: теперь он был ее, весь ее! Бедная Камилла! Что значила она рядом с их любовью? Отныне ничто не могло бы их разъединить. И все же она ощущала что-то вроде разочарования, причины которого не понимала. Еще никогда не переживала Леа столь полного самозабвения. Не только свое тело, но и душу отдавала она Лорану. С Франсуа и Матиасом было иначе. С теми участвовало только тело; сейчас же с любимым ею человеком переполнено было только сердце. После первого натиска он проявил себя мягким и нежным, слишком мягким и нежным, чтобы удовлетворить ее желание. Ей опять захотелось, чтобы он овладел ею, чтобы его руки причиняли ей сладостную боль, чтобы его плоть беспощадно царила в ней. Но неожиданная стыдливость удерживала ее.

Как же он был красив, этот светловолосый, с правильными чертами лица, с незагоревшим торсом мужчина! С закрытыми глазами он был похож на мальчика. Ее охватила бурная радость, когда он их открыл.

— Прости меня, моя любовь, — шепнул он, целуя ее в шею.

Простить его? За что же? Он сошел с ума! Испытывая безграничное счастье, она вытянулась на нем. Их взгляды встретились, утонули друг в друге. Именно в то мгновение Леа испытала наслаждение, которое заставило ее затрепетать.

Голос, зовущий Лорана, вернул ее к действительности.

Мягко отодвинув Леа, он откликнулся:

— Иду.

Леа вцепилась в него.

— Моя любовь, мне надо идти. Ты хочешь остаться здесь на ночь? Тебе не будет страшно?

— Нет. Но неужели так необходимо, чтобы ты ушел?

— Да.

Он торопливо оделся. Его костюм смахивал на батрацкий: смесь синего с коричневым. Берет завершил одеяние. Больше ничего не оставалось от элегантного юноши лета 39-го года, который увозил ее в длительные поездки по бесконечным лесным дорогам в Ландах.

— Ты прекрасен.

Это его рассмешило. Он наклонился к ней.

— Любимая, хочу, чтобы ты знала: я никогда не забуду проведенного нами здесь времени. И это, несмотря на стыд от того, что я злоупотребил обстоятельствами и твоей привязанностью.

— Но я же сама…

— Знаю. Но все-таки я был нечестен по отношению и к тебе, и к Камилле.

— Ты же ее не любишь. Ты любишь одну меня.

— Да, я тебя люблю. Думаю, тебе не понять чувства, которое я испытываю к Камилле. Она мне одновременно и сестра, и дочь, и супруга. Она хрупка, нуждается во мне, а я сознаю, что без нее не смог бы жить. Не смотри на меня так. Я пытаюсь дать тебе понять, что Камилла и я — одной породы; мы любим одни и те же вещи, одни и те же книги, один и тот же уклад жизни.

— Ты мне это уже говорил. Увидишь, я изменюсь. Полюблю то, что тебе нравится, прочту твои книги, буду жить по-твоему и стану твоей сестрой, твоей женой и твоей любовницей. Если тебе угодно, стану даже дамой-благотворительницей. Я на все способна, чтобы тебя сохранить.

— Замолчи, ты меня пугаешь.

— Уж не трус ли ты?

— С тобой да.

— Не надо. Хочу, чтобы ты был сильным. Хочу иметь возможность всегда тобой восхищаться.

— Попытаюсь тебя не разочаровать. Отдыхай, завтра тебе рано вставать. Обещай, что будешь предельно осторожна.

— Обещаю. Теперь я неуязвима! И ты будь осторожнее. Не прощу тебе, если с тобой что-нибудь случится.

Лоран остановился в проеме и, потупившись, повернулся к Леа.

— Не забывай, тебе я доверил Камиллу. Оберегай ее. Я же могу на тебя рассчитывать?

Песок заглушил его шаги. Какая тишина! Только сейчас Леа заметила, насколько абсолютной она была. «Тишина могилы», — шепнул в ней какой-то голосок.

Она глубже зарылась под одеяло.

Когда ее разбудили, у нее было ощущение, что она только что заснула и никогда не сможет подняться. Такую боль она испытывала во всем теле!

Жаке, юноша, который ее встретил, теперь проводил Леа до вокзала, неся чемодан и дорожную сумку. Без особого труда он нашел место в купе третьего класса. Чемодан засунул под лавку.

Время у них еще оставалось, и они вышли в коридор выкурить по сигарете. Вот уже несколько месяцев, как Леа начала курить. Отчасти по вине Франсуазы, которая повсюду забывала свои легко ей достававшиеся сигареты.

— Я не положил ваш чемодан на багажную полку, побоявшись, что сами вы его оттуда не снимете. Если же вам кто-то будет помогать, как бы чемодан не показался ему слишком тяжелым. В сумке под сыром и колбасой лежат листовки и наша газета «Освободить и сплотиться». Надо, чтобы она разошлась. Это номер за 23 июля, в котором мы напечатали заявление генерала де Голля. Если не читали, прочтите. Оно придаст вам силы.

— Вы хотите, чтобы меня расстреляли?

— Такую милую девушку, как вы? Было бы жаль. В поезде едут двое наших товарищей. В случае опасности они вмешаются. Если поймете, что вас могут задержать, не думайте о вещах. Чтобы их можно было потом унести, друзья отвлекут внимание. При допросе говорите, что их у вас украли. Ясно?

— Ясно.

Раздался свисток.

— Отправление. Удачи вам.

Он соскочил с поезда, когда тот уже тронулся.

Высунувшись из окна, Леа замахала рукой.

— Горько покидать возлюбленного, — произнес голос с немецким выговором.

Леа обернулась, ее ноги вдруг словно одеревенели.

Однако улыбавшийся во весь рот немецкий офицер, ничего не добавив, прошел дальше по коридору. С бьющимся сердцем вернулась она в свое купе.

— Лангон. Демаркационная линия. Стоянка — сорок пять минут. Все пассажиры выходят с вещами.

Леа пропустила вперед своих попутчиков. Как тяжел чемодан! Только бы находился на перроне начальник станции Лорио! Стоя на ступеньке, Леа пыталась разглядеть в толпе знакомого человека, который топтался бы в ожидании проверки с бумагами в руке. Внезапно она увидела, как в пустой поезд поднимаются для его досмотра немецкие таможенники. Их сопровождал офицер.

— Лейтенант Ханке!

— Мадемуазель Леа! Что вы здесь делаете?

— Здравствуйте, лейтенант. Смотрела, не увижу ли знакомого, который бы поднес мне чемодан. Он очень тяжел.

— Позвольте помочь вам. Действительно, что в нем? Можно подумать — свинец.

— Вы почти угадали. Пушка в разобранном виде.

— Не шутите этим, мадемуазель. Каждый день задерживают людей, перевозящих запрещенные вещи.

— А книги входят в их число?

— Некоторые, да.

— Как-нибудь справлюсь у вас, какие именно.

Разговаривая, они подошли к выходу. Леа сделала вид, что направляется к месту досмотра пассажиров.

— Es ist niltzlich, Fraulein, das Madchen ist mit mir,[19] — сказал он, обращаясь к одной из двух женщин, производивших досмотр багажа.

В зале станции к ним подошел Лорио.

— Здравствуйте, мадемуазель Дельмас. Пойду, поищу ваш велосипед. Здравствуйте, лейтенант.

— Здравствуйте, месье Лорио. Мне надо вернуться на перрон. Помогите мадемуазель Дельмас уложить вещи, — сказал он, передавая чемодан.

Лейтенант Ханке добился во французском языке заметных успехов.

Перегруженный чемоданом и сумкой велосипед каждое мгновение угрожал падением. Задыхаясь, с пылающим лицом, Леа сошла с него и катила до самого поместья. Первым, кого она встретила, был отец, выглядевший страшно возбужденным. Прислонив велосипед к стене гаража, она пыталась перевести дыхание.

— Подонок… паразит… Изабелла вас выгонит…

— Что с тобой, папа?

— Где твоя мать? Мне надо срочно с ней поговорить.

— Но, папа…

— Никаких «но, папа…» Отправляйся за матерью. Мне нужно сообщить ей нечто важное.

Леа отерла рукой пот со лба, почувствовав вдруг, как нахлынула на нее накопившаяся за последние дни усталость: отец, отсылающий ее за умершей женой, тяжелый, словно свинцовый, чемодан, Лоран, ставший ее любовником, поднесший ее вещи лейтенант Ханке, готические своды Тулузы, ее дядя-босяк, звезда из кожи еврея и Камилла, бегущая к ней с протянутыми руками… Она рухнула к ногам Пьера Дельмаса.

Когда она открыла глаза, голова ее лежала на коленях Руфи, а Камилла смачивала ей виски влажным полотенцем. Миску с водой держала Лаура. Ее отец был сильно обеспокоен, все время плакал, повторяя Файяру:

— Скажите, не умерла моя крошка? Ее мать мне этого бы не простила.

— Не тревожьтесь, месье, — сказала Руфь. — Это тепловой удар. Надо было совсем разума лишиться, чтобы в такую жару ездить на велосипеде с непокрытой головой.

— Папочка, не волнуйся. Это пустяки. Лаура, пожалуйста, займись им.

Дурнота Леа продолжалась недолго. С помощью Камиллы она быстро пришла в себя.

— Мне жаль, что я вас так напугала. Руфь права, все дело в жаре. А где мой чемодан и сумка?

— Файяр взялся отнести их в дом.

— Скорее, его надо догнать.

Они нагнали его на кухне.

— Не знаю, мадемуазель Леа, что в вашем багаже, но он страшно тяжел. Подниму его к вам в комнату.

— Нет, оставьте. Спасибо вам. Я все сделаю сама.

— Да нет, вам это будет слишком тяжело.

Из страха вызвать у него подозрения Леа не решилась настаивать, но проводила его до самой детской.

— Спасибо, Файяр. Огромное спасибо.

— Не за что, мадемуазель.

Вошли Камилла и Руфь. Руфь держала в руках стакан.

— Выпей-ка. Тебе сразу полегчает.

Леа покорно выпила.

— А теперь укладывайся отдохнуть.

— Но…

— Не спорь. У тебя мог быть и солнечный удар.

— Не беспокойтесь, Руфь. Я ей займусь. Приглядите лучше за месье Дельмасом.

Леа вытянулась на подушках и закрыла глаза, чтобы не видеть Камиллу.

— С той поры, как ты уехала, я места себе не находила. Едва засну, как вижу вас, тебя и Лорана, в смертельной опасности. Это было ужасно!

Продолжая говорить, Камилла сняла с Леа обувь и мягко растирала ноги. Леа хотелось заплакать. Она встала.

— В Тулузе я встретила Лорана.

Камилла выпрямилась.

— Тебе повезло! Как у него дела? Что он тебе сказал?

Леа охватила злость. А что если ей рассказать: она и Лоран влюблены друг в друга и были любовниками? Но что-то в измученном и напряженном лице Камиллы ее остановило.

— У него все очень хорошо. Меня он просил тебе передать, что постоянно думает о тебе и Шарле и ты не должна о нем тревожиться.

— Разве могу я о нем не волноваться?

— Встретила я и дядю Адриана. Он поручил мне новое дело и дал инструкции относительно почты.

— А я не смогу тебе помочь?

— Нет.

— Меня беспокоит твой отец. Он изменился со вчерашнего дня: выкрикивает угрозы, бранится. Я пыталась с ним заговорить, узнать, в чем дело, но он лишь повторяет: «Что же скажет Изабелла?» Я, было, подумала, что он разругался с Файяром, что бывает слишком часто, но Файяр заверил меня, что их последняя ссора произошла на прошлой неделе. Руфь ничего не знает, твоя тетка Бернадетта — тоже. А Франсуаза третий день на дежурстве в госпитале. Только Лаура вроде бы что-то знает, но со мной говорить отказывается и закрывается в своей комнате. Я слышу, как она там плачет.

— Пойду к ней…

— Сначала передохни.

— Нет, у меня скверное предчувствие, что речь идет о чем-то серьезном. Боюсь за папу.

В поисках сестры Леа обошла весь дом, но так и не нашла ее.

Она увидела Лауру снова только за ужином. У малышки покраснели глаза. Есть никому не хотелось. Леа не переставала приглядываться к отцу, который выглядел сейчас более спокойным, но, пожалуй, это спокойствие тревожило больше его прежнего возбуждения. Сразу после ужина Леа взяла сестру за руку и потащила за собой.

— Давай пройдемся. Мне надо с тобой поговорить.

Та было отшатнулась, но потом смирилась. Они спустились к террасе. Долина будто застыла в лучах все еще жаркого солнца. Они присели на каменную стенку в тени глициний.

— Почему папа стал таким нервным?

Лаура опустила голову. На лежащие на коленях руки упали две слезы.

— Сестренка, не плачь. Скажи, что произошло.

Лаура с рыданиями бросилась на шею старшей сестре.

— Никогда не осмелюсь. Особенно тебе.

— Почему же особенно мне?

— Потому что тебе не понять.

— Чего же я не пойму?

Рыдания усилились.

— Говори же, прошу тебя. Подумай о папе.

— Ох! Папа — это еще не самое серьезное.

Что хотела она сказать? В раздражении Леа ее встряхнула.

— Что это значит? Что может быть еще серьезнее?

— Франсуаза, — пробормотала та.

— Франсуаза?..

— Франсуаза и Отто.

— Франсуаза и Отто? Объясни, я не понимаю.

— Они хотят пожениться…

— Пожениться?..

— Да. Вчера капитан просил ее руки у папы.

— Понимаю. Конечно, папа отказал.

— Я была убеждена в том, что ты так отреагируешь. Я хорошо знала, тебе этого не понять. И Франсуазе не приходится надеяться, что ты ей поможешь. Я ей это говорила. А она повторяла: «Ты ошибаешься, у Леа есть опыт. Она знает, что такое любовь». Я же ей говорила, что это не так, и о любви у тебя нет представления. А если ей нужен совет и помощь, ей надо обращаться к Камилле.

Страстность Лауры поразила Леа.

— Кроме Монтийяка, ты никого и ничего не любишь. Бедный Матиас это, наконец, понял. Вот почему он уехал.

— Оставь Матиаса в покое. Хорошо? Речь идет о Франсуазе и ее грязных интрижках с немцем!

— Я была уверена в том, что ты так скажешь! Ты просто молишься на своего генерала де Голля и террористов, которых он засылает из Лондона, чтобы разрушать телефонные линии, взрывать поезда и убивать ни в чем не повинных людей.

— Убивать ни в чем не повинных людей? Как только ты осмеливаешься называть ни в чем не повинным врага, который оккупирует нашу страну, обрекает ее на голод, ссылает ее граждан, убивает их. Не будь этих «неповинных», наша мать была бы жива, отец не потерял бы рассудка, дядя Адриан и Лоран не были бы вынуждены скрываться…

— Виноваты не они, а мятежники.

— Мятежники? Те, кто сражается ради чести Франции?

— Пустые слова, громкие пустые слова! Честь Франции воплощает маршал.

— Молчи. Ты просто невежественная дурочка. А твой маршал — сообщник Гитлера.

— Неправда. Он принес себя в дар Франции.

— Милый подарочек. В чем она нуждается, так это в хорошо оснащенной армии и в командующем, который хотел бы сражаться.

— Ты оскорбляешь старика!

— Ну и что? Разве старость может служить оправданием гнусного поведения? Напротив, нахожу ее отягчающим обстоятельством. Он использовал свой престиж героя 1914 года, чтобы люди не восставали против позорного перемирия.

— Без этого перемирия сотни тысяч людей погибли бы, как и наша мама, под бомбами.

Упомянув о маме, Лаура опять разрыдалась. Леа прижала ее голову к своему плечу.

— Может, ты и права. Сама не знаю, как бы поступила мама при таких обстоятельствах.

В подавленном настроении, опустив головы, сидели они на ограде.

— Лаура, неужели тебя ничуть не задевает то, что Франсуаза хочет выйти замуж за немца?

— Чуточку, — призналась та. — Но раз уж они влюблены друг в друга.

— Тогда им надо дождаться окончания войны.

— Невозможно.

— Почему же невозможно?

— Потому что Франсуаза ждет ребенка!

— Ох, нет!

— Да!

Леа вскочила. Вдали над горизонтом поднималась черная стена Ланд. Над Гаронной курился тянувшийся к Лангону и родникам Малля туман.

Она пробормотала:

— Бедная Франсуаза!

Лаура ее услышала.

— Помоги ей, Леа. Поговори с папой. Он к тебе прислушается.

— Не думаю. Теперь он так далек от нас.

— Попробуй, прошу тебя. Попробуй.

— Еще будь Франсуаза здесь, я могла бы с ней потолковать, узнать, чего именно она хочет.

— Поговори с папой. Надо, чтобы он дал свое разрешение. Иначе Франсуаза убьет себя.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости. Клянусь тебе, она в полном отчаянии.

— Обещаю тебе, сделаю все, что смогу. А теперь оставь меня, мне надо подумать. И пришли сюда Камиллу.

— Иду.

Чуть поколебавшись, Лаура поцеловала сестру в щеку.

— Спасибо, Леа.

Чуть погодя к Леа подошла Камилла, и Леа ей вкратце все рассказала.

— Я чувствую себя виноватой. Мы ничего не предприняли.

— Что могли бы мы сделать?

— Окружить ее большей любовью, вызвать на откровенность.

— Не думаю. Это ничего бы не изменило. Завтра отправляюсь в Лангон на рынок. По дороге домой заскочу в госпиталь и в зависимости от того, что она мне скажет, поговорю с отцом. Сегодня вечером я слишком устала. Спокойной ночи, Камилла.

— Спокойной ночи, Леа.

— Держите, мадемуазель Леа. Наверное, я еще услышу от вас об этих грибочках и утиных консервах, — возвращая Леа корзинку, сказал папаша Кордо.

— Спасибо огромное! Больше всего обрадуется папа, он любит вкусно поесть.

— Передайте ему мой привет. Был бы рад его как-нибудь повидать.

— Скажу ему. Еще раз спасибо. До свидания, месье Кордо.

Неся большую корзину, прикрытую тряпицей в красную полоску, Леа вышла из ресторана. Рядом с ее прислоненным к стене велосипедом стоял немецкий солдат.

— Остерегайтесь, мадемуазель, оставлять без присмотра такой красивый велосипед. Много воров.

— Спасибо. Руки ее дрожали, когда она с помощью услужливого солдата закрепляла корзинку на багажной решетке.

Усевшись на велосипед, она покатила к госпиталю.

Его двор был заставлен машинами скорой помощи и военными автомобилями. В секретариате она поинтересовалась, где может поговорить с сестрой. Ей сказали, что та в здании в глубине территории, в отделении скорой помощи. Леа вновь взобралась на велосипед. Первым, кого она встретила, был капитан Крамер, который сухо ей поклонился.

— Здравствуйте, мадемуазель Леа. Счастлив встрече с вами и возможности попрощаться.

— Попрощаться?

— Да, мне надлежит срочно выехать в Париж, где я и останусь. Уезжаю я через час. Мой вестовой занимается багажом. Прошу вас, передайте мое почтение мадам д'Аржила: это замечательная женщина. Мне бы не хотелось, чтобы любовь к отечеству толкнула ее на неосторожные поступки. Скажите вашему отцу, что для меня было честью познакомиться с ним, и я надеюсь, что он откажется от своих предубеждений. Мой поклон очаровательной Лауре, преданной Руфи и вашей тетушке.

— Вы никого не забыли?

— С Франсуазой я только что попрощался. Ей потребуется вся ваша любовь. Могу ли я рассчитывать на вас?

И он тоже! У этих мужчин просто мания доверять ей своих жен или любовниц!

— Сделаю все, что смогу. Не от меня одной это зависит.

— Благодарю вас. У Франсуазы нет вашей силы. Она — натура нежная, уступчивая. Не осуждайте ее. Мне бы хотелось познакомиться с вами ближе, но вы постоянно отвергали любой контакт. На вашем месте я поступал бы так же. Хочу все же, чтобы вы знали: я люблю Францию, которую продолжаю считать великой страной, наравне с Германией. Наступит день, когда эти две прекрасные нации сольются и принесут мир человечеству. Ради одного этого мы должны бы объединиться.

Леа слушала в полуха. Самое скверное — он был искренен.

— Вы не верите?

— Может, и поверила бы, если бы вы не оккупировали мою страну и не преследовали тех, кто думает иначе, чем вы, капитан Крамер.

С корзинкой в руке Леа вошла в комнату отдыха медсестер. Все они сгрудились в глубине помещения. Леа подошла ближе.

За столом, опустив голову на руки, рыдала в окружении медперсонала Франсуаза.

— Что вам угодно? — спросила старшая медсестра.

— Мне бы надо поговорить с сестрой, Франсуазой Дельмас.

— Вот она. Если вам удастся ее успокоить, мы все будем вам признательны.

— Не могли бы мы остаться одни?

— Конечно. Девушки, пора вернуться к делам. Мадемуазель Дельмас займется своей сестрой.

После того, как все вышли, Леа села рядом с Франсуазой. Та не шелохнулась.

— Пошли, Франсуаза. Поедем домой.

Она сказала именно то, что следовало. Плечи несчастной влюбленной девушки перестали трястись. Ее рука робко протянулась к руке Леа и сжала ее.

— Не могу. Что скажет папа?

Этот голос растерянного ребенка взволновал Леа сильнее, чем она могла предположить.

— Не тревожься. Я им займусь. Пошли.

Она помогла сестре подняться.

— Мне надо переодеться.

— Где твоя одежда?

— Там, в шкафу.

Леа подошла к шкафу и взяла платье своей сестры из цветастой вискозы, ее сумочку и башмаки на утолщенной подошве. Франсуаза заканчивала одеваться, когда вошла старшая медсестра.

— Отдохните, мое дитя. На завтра я вас отпускаю.

— Спасибо, мадам.

Три километра от Лангона до Монтийяка сестры проделали, не обмолвившись ни словом. Как и накануне, Леа на подъеме сошла с велосипеда, в то время как Франсуаза продолжала играючи крутить педали. «Она могла бы меня подождать», — подумала Леа.

На кухне Камилла и Руфь заканчивали готовить ужин.

— Вы не видели Франсуазу?

— Она сказала, что отправляется спать, — ответила Руфь, перемешивая картошку на сковороде.

— Посмотрите-ка, что я привезла к вашей картошке.

— Тушеное мясо! — хором воскликнули обе женщины.

— Подарок папаши Кордо.

Руфь переспросила:

— Папаши Кордо? Такая щедрость не в его духе.

— Давайте попируем. Папа будет особенно доволен.

— Чем я буду особенно доволен, доченька? — входя на кухню, спросил Пьер Дельмас.

Увидев отца, Леа содрогнулась. Обычно такой подтянутый, он был не брит, в засаленной измятой рубашке, торчавшей из запыленных, в пятнах брюк. Как он изменился со вчерашнего дня! У него и взгляд стал другим. Отчаявшимся, но ясным.

«Он понял, что мама умерла», — подумала Леа.

Она с трудом сдержала желание обнять его, утешить, сказать ему, что это неправда, что Изабелла с минуты на минуту войдет с корзинкой срезанных цветов в руке, в своей соломенной широкополой шляпе, защищавшей ее от солнца. Воспоминания нахлынули на нее с такой силой, что Леа отвернулась к двери. И только тогда сама осознала, что в глубине души, и она не верила в эту смерть и лишь теперь, когда отец, наконец, примирился с правдой, навсегда оказалась оторванной от своей матери.

Банка с утятиной выскользнула у нее из рук и разбилась на каменных плитах пола со стуком, заставившим ее вздрогнуть.

— Какая же ты неловкая, — произнес Пьер Дельмас, нагибаясь, чтобы подобрать осколки стекла.

— Оставьте, месье. Я сама соберу, — сказала Руфь.

По щекам Леа бежали слезы, которых она не могла сдержать. Отец их заметил.

— Не расстраивайся. Мясо отмоем, следов не останется. Ну, иди, вытри личико.

Снова стать маленькой, устроиться у него на коленях, закрыться полой пиджака, высморкаться в отцовскии платок, почувствовать, как кольцом сжимаются вокруг нее его сильные большие руки, и вдыхать привычный запах табака, винных погребов, кожи и лошадей, к которому иногда примешивался запах духов матери.

— Папа…

— Все позади, моя малышка. Теперь я с вами.

И правда, он, наконец, вернулся к жизни. Надолго ли и на какие страдания?

Все отдали должное тушеному мясу, из которого Руфью были тщательно удалены осколки стекла, все, кроме Франсуазы, так и не вышедшей из своей комнаты.

Перед ужином Пьер Дельмас побрился и переоделся. За едой семья могла убедиться, что он снова стал самим собой.

25

Через несколько дней, во время одной из послеобеденных прогулок по виноградникам, Леа, выполняя данное обещание, попыталась поговорить с отцом. С первых же слов тот ее остановил:

— Ничего не хочу слышать об этом противоестественном браке. Ты слишком легко забываешь, что немцы — враги, оккупировавшие нашу страну, а капитан Крамер преступил основные законы гостеприимства.

— Папочка, они же любят друг друга.

— Если это правда, подождут до окончания войны. Пока же я отказываюсь дать согласие на союз, который твоя мать осудила бы.

— У Франсуазы будет…

— Ни слова больше, от этого разговора я становлюсь больным. А я и так измотан.

Он присел на межевой столбик.

— Тебе действительно необходимо ехать завтра в Бордо?

— Непременно. Вместе с Люком мне надо разобраться, как я мог бы забрать назад обещание продажи, которое я подписал Файяру.

— Обещание продажи?.. Ох, папа, как же ты мог так поступить?

— Сам не знаю. После кончины твоей несчастной матери он преследовал меня, требуя все больше денег на приобретение нового оборудования. В конце концов, зная наши трудности, он предложил выкупить поместье. Когда он впервые со мной об этом заговорил, ко мне вернулась ясность мысли, и я его предупредил, что выгоню, если он снова об этом заговорит.

— Почему же ты мне ничего не сказал?

— Ты же сама видела, бедненькая моя, что разум иногда меня оставлял. Изабеллы со мной больше не было, а тебя я воображал все еще ребенком.

— Папа, если Монтийяк еще и существует, то только благодаря мне. Я вынесла на своих плечах этот клочок земли и его обитателей, я наблюдала за Файяром и работниками, я накормила всех овощами с собственного огорода, который сама возделывала, я поставила Файяра на место. А теперь, теперь ты мне говоришь…

Леа не могла продолжать. Пьер Дельмас нежно расцеловал руки дочери.

— Все это я знаю. Руфь и Камилла рассказали мне о твоем мужестве. Вот почему я должен добиться, чтобы обещание продажи было аннулировано. А для этого мне нужен совет адвоката.

— Не доверяй дяде Люку, он коллаборационист.

— Не могу в это поверить. Он всегда был убежденным сторонником Морраса, яростным антисемитом и антикоммунистом, горячим поклонником правого движения. Но от этого до сотрудничества с немцами?!

— Будь здесь дядя Адриан, он бы тебе доказал.

— Люк и Адриан всегда не переносили друг друга. Еще детьми они принадлежали к противоположным лагерям. Оба были добрыми христианами, но прощения обид не признавали. После того, как Адриан принял постриг, их отношения несколько смягчились, но Люк, тем не менее, говорил, что, вот, волка впустили в овчарню. Успехи твоего дяди в качестве проповедника льстили тщеславию и снобизму Люка, однако война в Испании и помощь, которую Адриан оказывал испанским республиканцам, его выступления с кафедры в соборе в Бордо, где он обличал позицию церкви и правительства, оживили смахивавшую на ненависть антипатию. Камилла мне говорила, что Адриан связан с Лондоном и укрывается в свободной зоне. Люку это никак не могло понравиться.

— Мне он сказал, что, знай он, где находится Адриан, он выдал бы его.

— Никогда в это не поверю. Он это сказал в запальчивости. У Люка есть свои недостатки, но он не Иуда.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты оказался прав!

— Надеюсь услышать новости об Адриане. Я написал его настоятелю, чтобы предупредить о своем визите. У меня также назначена встреча с нотариусом.

— Я поеду с тобой. Мне так будет спокойнее.

— Как тебе угодно, моя дорогая. А теперь оставь меня, мне надо побыть одному.

Поцеловав отца в щеку, Леа ушла.

По дороге к розовому в закатных лучах солнца дому она, чтобы не думать о завтрашнем дне, повторяла про себя: нужно, чтобы прошел дождь, а то земля иссохла, начинают желтеть листья. Не останавливаясь, она наклонилась и подняла кусочек высохшей земли. «Завтра скажу Файяру, чтобы прополол этот заросший вьюнком участок». Обогнув рощицу, она вышла к террасе. При определенном освещении долина внизу обретала яркую контрастность цветов, делавшую ее красоту еще более выразительной и неизменно вызывавшую у Леа чувство восторга. В тени грабов ес поджидала Франсуаза, сидевшая, поджав ноги, прямо на траве. Леа села рядом с сестрой. Та подняла голову. Выглядела она грустной.

— Ты поговорила с папой?

— Пыталась. Он отказался меня выслушать. Обещаю тебе, я от него не отстану.

— Он тебя все равно слушать не станет. Что же будет со мной?

— Ты могла бы…

Перекладывая из руки в руку комок земли, Леа колебалась.

— Ты могла бы съездить в Кадийяк к доктору Жирару. Говорят…

— Какой ужас! Как только ты осмеливаешься мне предлагать такое? И Отто и я, мы оба хотим иметь ребенка. Уж лучше умереть!

— Тогда перестань стенать и сама расскажи отцу, что беременна.

— Нет, этого я никогда не смогу ему сказать. Уеду к Отто. Может, хотя бы тогда отец уступит.

— Не делай так, для него это будет страшным ударом. Вспомни, что он пережил после смерти мамы.

— А я? Догадываешься ли ты, как я страдаю?

— Извини, но у меня нет ни малейшего настроения, тебя жалеть. У меня вызывает отвращение то, что ты натворила.

— А ты сама с Матиасом и… наверняка с другими?

Леа возразила:

— Мои не были немцами.

— Это отговорка. Разве я виновата, что наши страны воюют между собой?

— Отто поступил плохо.

— Ведь он же меня любит!

Леа пожала плечами. Франсуаза заговорила снова:

— Я знаю массу девчонок, у которых ухажеры — немцы. Наша кузина Коринна помолвлена с подполковником Штрукелем. Дядя Люк изрядно колебался прежде, чем дать свое согласие, однако, когда из Германии специально для того, чтобы попросить руки его дочери, приехал отец подполковника, сам высокопоставленный, близкий к Гитлеру нацистский деятель, это так ему польстило, что он уступил. К тому же семья жениха очень богатая и знатная. Налицо все, что только может понравиться нашему дяде! Коринне повезло. Если бы мама была жива, я смогла бы с ней поговорить, она поняла бы меня и помогла.

— Ты могла бы довериться Руфи.

— Не осмелилась.

— И поэтому доверилась Лауре? Девчонке? Ты не подумала, что своими откровениями можешь ей всю душу перевернуть?

— Нет. У нее нет предубеждений против немцев, а мне становится легче, когда я поговорю с кем-то, кто не настроен враждебно.

Опустив головы, они долго сидели молча.

— Франсуаза, мне бы очень хотелось тебе помочь…

— Знаю, Леа, и благодарна тебе. Теперь, когда ты все знаешь, я не чувствую себя такой удрученной. Хотя мы решительно на все смотрим по-разному, я уверена, что могу тебе доверять, — целуя сестру, сказала Франсуаза.

— Завтра поеду с папой в Бордо; он хочет повидать дядю Люка. Может быть, известие о предстоящем браке Коринны заставит его переменить мнение. Обещаю тебе, что снова попытаюсь с ним поговорить. Но и ты обещай мне не совершать ничего, что могло бы причинить ему страдание.

— Обещаю, — вытирая руки о платье, ответила Франсуаза.

Леа вернулась в Монтийяк со сломленным человеком. По утверждению Люка Дельмаса, аннулировать обещание продажи будет невозможно, потому что пришлось бы выплатить крупное возмещение, а денег у Пьера Дельмаса не осталось. Нотариус не скрывал своего пессимизма относительно земель на Мартинике и возможности их продажи в случае необходимости.

Было мукой и посещение монастыря доминиканцев на улице Сен-Женес. Настоятель признался, что считает Адриана террористом, предателем и вероотступником. Он счел своим долгом предупредить центр Ордена в Париже и выразить пожелание, чтобы тот известил Рим о деяниях заблудшего брата. Нет, он не знал, где тот находится, и не стремился это узнать. Своим поведением Адриан противопоставил себя католическому братству, он недостоин принадлежать к Ордену Святого Доминика. Теперь он просто расстрига… Каждый день он молится за него, умоляя Господа наставить эту заблудшую овцу на путь истинный. Леа тошнило, когда она покидала богоугодное заведение. После этого визита известие о предстоящей свадьбе Коринны было встречено Пьером Дельмасом с презрительным равнодушием, которое не поколебали и слова Люка:

— Тебе бы следовало согласиться на брак Франсуазы с капитаном Крамером. Он из такой же прекрасной семьи, как и мой будущий зять.

Пьер Дельмас встал и коротко бросил:

— Не будем об этом говорить. Прощай.

Сколько раз прошагала Франсуаза ту сотню метров, что отделяла дом от дороги, сторожа возвращение сестры и отца? Десять, двадцать раз? Давно миновало время прибытия последнего поезда из Бордо. Уже давно двуколка папаши Шамба, служившая такси между Лангоном и Верделе, должна была остановиться на верху склона, у въезда в поместье. А что если они решили переночевать в Бордо? Ей не выдержать еще одной бессонной ночи в полной неопределенности. Со времени отъезда Отто она еще никогда так не страдала из-за его отсутствия. Сколько всего пришлось ей выдержать ради своей любви: презрение подруг по госпиталю, то же самое — со стороны отца и Леа, жалость Камиллы, насмешливый взгляд Файяра, стыд тайных встреч, страх быть неожиданно раскрытой. Все это было слишком мучительно. Пока он был рядом, она чувствовала себя способной на самый смелый поступок. Без него же была всего лишь робкой несчастной девочкой.

Стук колес двуколки заставил ее вздрогнуть. Словно нашаливший ребенок, спряталась она за одним из громадных платанов идущей к дому аллеи. При виде отца, которому Леа помогала сойти с двуколки, заметив, как он идет, медленно, тяжело и одновременно неуверенно ступая, опустив голову, Франсуаза поняла, что для нее все потеряно. Прижавшись лбом к коре дерева, она заметила хлопотливое движение пары муравьев, и ей припомнилось, как совсем маленькой девочкой пряталась она за тем же самым деревом, ожидая появления отца, возвращавшегося с работы или после прогулки. Он говорил:

— Здесь пахнет свежей человечиной. Мне кажется, неподалеку скрывается маленькая девочка. Сейчас разыщу ее и съем.

— Нет, папочка! Нет, папочка! — кричала она, выбегая из своего укрытия и бросаясь в протянутые к ней руки.

Со всем этим покончено… Завтра, самое позднее послезавтра, она уедет.

На следующий день Леа отправилась в Кодро за письмами. На почте ее ожидало письмо с требованием немедленно приехать в Ла-Реоль к чете Дебре. Она застала их встревоженными, в лихорадочном возбуждении.

— Не могли бы вы сегодня вечером или завтра съездить в Бордо? — спросила мадам Дебре.

— Не знаю. Я была там со своим отцом вчера. Требуется найти повод.

— Подыщите что-нибудь. Речь идет о жизни многих членов организации. Вам надо будет зайти в страховую контору месье Андре Гран-Клемана в дом № 34 по Верденскому проезду. Ему следует сказать, что полученный им от Леона паштет невысокого качества. Он вам ответит, что ему это известно: он сам и его жена отравились. Тогда скажите, что вы пришли из-за страховки, которую хотел бы оформить ваш отец. Он проведет вас в свой кабинет, где вы передадите ему необходимые бумаги. Это фальшивые страховые полисы, среди которых он найдет наше сообщение. Через какое-то время скажите, что чувствуете себя не очень хорошо и вам нужно выйти на свежий воздух. Он вас проводит. На улице вы ему сообщите, что на его след напал комиссар Пуансо, и если он еще не арестован, то лишь по совету лейтенанта СС Дозе, который, видимо, заслал в организацию своих людей и ждет полной информации, чтобы нанести сокрушительный удар. Пусть без промедления предупредит некоторых лиц, чтобы те могли скрыться. Вам понятно?

Леа повторила инструкцию.

— Прекрасно. Чем скорее вы побываете в Бордо, тем лучше.

— Попытаюсь успеть на шестичасовой поезд. А не этот ли Дозе допрашивал Камиллу?

— Он самый хитрый и опасный человек с нюхом полицейской ищейки, никогда не теряющей след. Вполне вероятно, что кто-то продолжает для него следить за Камиллой. Со своей стороны, всегда будьте начеку… Между прочим, безопасности ради, один из наших друзей переведет вас через демаркационную линию в лесу около Фонделу.

— В Сен-Пьере немцы меня знают. Не заподозрят ли они неладное, не увидев, как я возвращаюсь?

— Если при возвращении вас начнут расспрашивать, вы всегда можете сказать, что переходили демаркационную линию в Сен-Лоран-дю-Буа, куда ходили проведать приятельницу. Я же сделаю так, чтобы в Сен-Лоране о вас помнили.

— Тогда все пройдет нормально.

— Может, я и обманывалась на ваш счет, малышка, — произнесла с доброй улыбкой мадам Дебре, обняв Леа.

— Может быть, мадам. Но разве это так важно?

— Для меня, да. Вчера мы получили известие о вашем дяде. Он просит вас сообщить его сестре Бернадетте, что ее сын Люсьен находится вместе с ним.

— Ох, как меня это радует! Я очень люблю своего двоюродного брата и боялась, не случилось ли с ним чего. Больше дядя Адриан ничего не сообщает?

— Ничего. И вам пора идти. Поезжайте через Лабарт, где вас будет ждать местный кузнец. Он вас знает и поможет без помех пересечь линию. Делайте все, что он вам скажет. Тогда все пройдет хорошо. Он проводит вас до Сен-Мартен-де-Грав. Дальше дорогу вы сами знаете. До свидания, мое дитя. Да хранит вас Господь!

— До свидания.

Глядя вслед удалявшейся на своем голубом велосипеде Леа, супруги Дебре спрашивали себя, а имеют ли они право подвергать опасности жизнь этой столь странной, на их взгляд, и столь прекрасной девушки.

В лесу Маншо проводник спрятал свой велосипед в папоротнике, а Леа дал знак быть предельно осторожной. Лесом и виноградниками вышли они к национальному шоссе № 672, служившему границей между двумя зонами. В Мезонневе совершенно прямая в тех местах магистраль была пустынна. Кузнец подозвал Леа. Так, без затруднений они перешли границу. До Сен-Мартен-де-Грав оба доехали на велосипеде Леа. Расстались на перекрестке в Мулене. В Мушаке у велосипеда спустило колесо, и Леа, бранясь и кляня судьбу, закончила свой путь пешком, толкая тяжелый велосипед.

Камилла играла со своим сынишкой на лужайке перед домом. Малыш, смеясь и протягивая ручонки, бросился к Леа. Оставив велосипед, она подняла малыша на руки.

— Здравствуй, Шарль, здравствуй, мой любимый. Ай, ты мне делаешь больно.

Мальчуган изо всех сил сжимал ее своими ручонками. Улыбаясь, к ним подошла Камилла.

— Он тебя любит. Мне бы надо сходить с ума от ревности…

Она окинула их таким доверчивым, таким любящим взглядом, что Леа почувствовала себя неловко.

— Обещай, что ты будешь приглядывать за ним, как за собственным сыном, если со мной что-нибудь произойдет, — сказала неожиданно посерьезневшая Камилла.

— Прекрати говорить глупости. С чего ты взяла, что с тобой что-то произойдет?

— Никогда ничего неизвестно. Прошу тебя, обещай.

Леа не только приходилось оберегать мать по просьбе отца, но теперь еще и сына по просьбе матери. А ее, кто защитит ее? Пожав плечами, Леа ответила:

— Обещаю тебе. Буду заботиться о нем, как о собственном сыне.

— Спасибо! Как прошла доставка писем?

— Нормально. Еще в Бордо надо съездить. Ты сможешь подыскать объяснение для отца и Руфи?

— Не волнуйся, что-нибудь придумаю.

— Пойду, переоденусь. У меня колесо спустило. Не одолжишь твой велосипед?

— Хорошо.

— Найдешь время, передай тете Бернадетте, что с Люсьеном все в порядке. Он с дядей Адрианом.

— Вот это хорошая новость! Поскорее пойду к ней.

Спускаясь из своей комнаты, она услышала раскаты громких голосов в отцовском кабинете. Ее первым побуждением было зайти, но потом она спохватилась, что тогда не успеет на воссмыадцатичасовой поезд. С тревогой на сердце покинула она Монтийяк, без труда представив себе, о чем спорили Пьер Дельмас и Файяр.

Леа оставила велосипед Камиллы у начальника станции. Как обычно, без осложнений прошла через таможенный и паспортный контроль.

В купе находились лишь две крестьянки. Леа почувствовала себя свободнее и задумалась о том, где провести ночь. И речи не может быть о Люке Дельмасе. Она решила, что осмотрится на месте. Действительно, хорошая новость, что Люсьен у дяди Адриана. Вероятно, и Лоран с ними. Ей его недоставало. И как всегда при мысли о Лоране, ей вспомнился Франсуа. На память пришли слова из последнего письма Сары Мюльштейн: «Ты создана для него, как и он для тебя». Смешно! Она создана для Лорана, и только для него. А Франсуаза? Для кого создана она? Бедняжка, если она по-настоящему влюблена и своего немца, ее можно только пожалеть. Ей будет трудно. Что станется с ней и ее ребенком? Надо обязательно убедить папу, чтобы он дал свое согласие на ее брак с Отто.

Поезд въехал на вокзал Бордо.

От Сен-Жанского вокзала до Верденского проезда — немалое расстояние. До эспланады Кенконс Леа шла набережными. Не раз к очаровательной девушке в коротеньком холщовом платьице, стучавшей по мостовой сандалиями на деревянной подошве, пытались приставать немецкие солдаты. Некоторые даже предлагали поднести ее чемоданчик с полученными от супругов Дебре бумагами. Никогда дорога не казалась ей такой длинной.

Было около восьми вечера, когда она добралась до Верденского проезда. Дверь открылась только после третьего звонка. Стоявший в проеме мужчина соответствовал полученному описанию.

— Месье Гран-Клеман?

Тот утвердительно кивнул.

— Здравствуйте, месье. Не могла не сообщить, что гусиный паштет Леона из Ланд невысокого качества.

— Увы, знаю. И моя супруга, и я сам им отравились.

— Хочу также посоветоваться с вами относительно страховки моего отца.

— Пожалуйста, пройдите в мой кабинет.

Вручив бумаги, Леа сказала, что ей надо на свежий воздух. На улице передала предупреждение:

— Поблагодарите наших друзей за бесценные сведения. Сделаю все необходимое, чтобы известить своих, — сказал месье Гран-Клеман.

— Ничего не хотели бы передать со мной?

— Пока ничего. Не беспокойтесь, мадемуазель. Я сделаю все необходимое с полисом вашего отца, — слишком громко произнес он.

Рядом прошли двое мужчин, выглядевших добропорядочными обывателями, вышедшими насладиться теплым мягким вечером.

— Уходите! Это полицейские комиссара Пуансо.

Леа пошла прямо по улице, никуда не сворачивая, вышла на площадь Турни. Там она остановилась. Куда дальше? Кроме дяди Люка она в Бордо никого не знала. Она спустилась по практически безлюдным аллеям Турни; впечатление, что за ней следят, не исчезало. Вышла к площади Большого театра. Там было немного прохожих, главным образом солдат. У киоска с местными газетами она остановилась. «Маленькая Жиронда»… Рафаэль Маль… «Изысканный каплун»… директор… Ришар Шапон… У нее вырвался вздох облегчения: ей следовало пойти на улицу Шеверюс.

На колокольне кафедрального собора Сент-Андре пробило девять часов, когда она, наконец, дошла до редакции. Ее встретил тот же сторож, что и при первом посещении.

— Редакция закрыта!

— Мне надо повидать месье Шапона.

— Его нет на месте, приходите завтра.

— Прошу вас. Мне совершению необходимо его повидать, — говорила Леа, направляясь к двери кабинета директора газеты. Та открылась прежде, чем она успела коснуться дверной ручки. В тот же момент в вестибюль вошли двое мужчин.

— Господа, господа! Газета закрыта, — становясь перед ними, закричал сторож.

Леа узнала прохожих с Верденского проезда. Один из них грубо оттолкнул сторожа, продолжая двигаться вперед.

— Господа, что это значит? — спросил возникший в дверном проеме Ришар Шапон.

— Мы хотим поговорить с этой девушкой.

Директор «Маленькой Жиронды» повернулся к Леа:

— Вы знаете этих господ?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет.

— В этом случае, господа, попрошу вас покинуть помещение.

— Сожалею, но мы должны забрать ее, чтобы допросить, — сказал мужчина постарше. Он показал удостоверение, которое Ришар Шапон внимательно изучил.

— Я отвечаю за мадемуазель Дельмас, она мой друг. Более того, ее дядя, мэтр Люк Дельмас — видный в городе человек.

— Нас это не касается. Мы получили приказ от комиссара Пуансо и выполняем его.

— Уже ночь. Нельзя ли перенести допрос на завтра?

— Нет, мы должны ее увезти.

— Очень хорошо, я поеду с ней. Дюфур, предупреди мэтра Дельмаса, что я с его племянницей.

От журналиста не ускользнуло смущение полицейских.

— Чего вы ждете, Дюфур? Позвоните мэтру Дельмасу.

Он не покинул помещение, пока не убедился, что сторож связался по телефону с дядей Леа.

Перед подъездом их ожидал «ситроен» с водителем. Леа и Ришар сели сзади с одним из полицейских.

Какое-то время они ехали в полном молчании по лабиринту темных улиц.

— Это же не дорога в комиссариат, к Пуансо! — удивился Шапон.

— Мы едем на авеню Маршала Петсна.

— Дом № 224?

— Да. Комиссар приказал нам доставить мадемуазель именно туда.

Леа заметила озабоченность своего спутника.

Вполголоса она спросила:

— Что-то не так?

Ришар Шапон не ответил.

Леа торопливо размышляла: при себе у нее не было ничего компрометирующего, ее документы в порядке, а визит к Шапону легко объяснить. Она почувствовала себя чуть увереннее, присутствие Шапона успокаивало ее.

Было так темно, что она не узнала здания, в которое ее ввели. У двери за столом сидел и что-то писал немецкий солдат. Подняв голову, он сказал по-французски:

— В чем дело?

— Мы к лейтенанту Дозе.

— Хорошо, сейчас его извещу.

— Что это значит? Я думал, с мадемуазель Дельмас хочет встретиться комиссар Пуансо.

— Ее хочет видеть лейтенант Дозе.

Солдат вернулся.

В конце коридора они вошли в комнату за двойными, обитыми черной кожей дверями.

Их стоя ожидал высокий темноволосый мужчина лет тридцати.

— Оставьте нас, — сказал он полицейским. Те вышли.

— Здравствуйте, месье Шапон. Как получилось, что вы оказались здесь?

— Не ради собственного удовольствия, поверьте мне. Предпочел бы лежать в своей постели. Я сопровождаю хорошую знакомую, мадемуазель Дельмас. Ваши люди утверждали, что намерены ее отвезти к комиссару Пуансо.

— Это верно. Жду его с минуты на минуту. Бедняга-комиссар так завален делами, что иногда я ему помогаю. Однако присядьте, пожалуйста.

— Итак, мадемуазель Дельмас, вы племянница прославленного адвоката? Мои поздравления, это человек, прекрасно сознающий свой долг. И не собирается ли ваша кузина выйти замуж за одного из самых блистательных наших офицеров? Разве можно лучшим образом подтвердить союз наших двух великих стран? А вы? Я убежден, что вы — истинная патриотка, не так ли?

— Очевидно, — улыбнувшись, несмотря на нараставшую в ней тревогу, сказала Леа.

— Не сомневался в этом. Многие ваши соотечественники настроены так же, как и вы, и оказывают бесценную помощь в преследовании террористов, к счастью, немногочисленных, которые пытаются сеять раздор в этой стране. Видите ли, наша роль неблагодарна и часто плохо понимается. Но нас вознаграждает поддержание порядка и спокойствия граждан, не так ли? Вы, наверное, по семейным делам заходили к месье Гран-Клеману?

— Да, мой отец хотел бы пересмотреть некоторые страховые полисы.

— Вчера у него, конечно, недостало времени самому этим заняться?

Подсознательно Леа нашла наилучший ответ:

— Так, значит, вы следите за нами, если знаете, что вчера мой отец приезжал в Бордо?

— Ну, следить — это громко сказано. Просто, на вокзалах есть люди, которые оповещают нас о приезде определенных лиц.

— Причем тут мой отец?

— Разве он не брат отца Адриана Дельмаса, которого мы подозреваем в том, что он находится на содержании Лондона?

— Мой дядя Люк — тоже его брат, а вроде бы за ним вы не следили?

Ришар Шапон закашлялся, пытаясь скрыть улыбку.

— Мадемуазель, ваш дядя дал нам доказательства своей преданности Германии, не так ли?

— Не сомневаюсь, — не сдержалась она.

Зазвонил телефон. Дозе снял трубку.

— Да, очень хорошо, пропустите… А вот и комиссар Пуансо вместе с мэтром Дельмасом.

Адвоката лейтенант СС принял с подчеркнутым уважением, а полицейского — с явным пренебрежением.

— Поверьте, мэтр, я огорчен, что вас пришлось обеспокоить. Наверное, комиссар Пуансо объяснил вам, что мы были вынуждены побеседовать с вашей племянницей в порядке обычной проверки, не так ли?

— Действительно, я считаю недопустимым, чтобы цеплялись к кому бы то ни было из членов моей семьи. Как вы могли хотя бы предположить, что это дитя интересуется чем-то еще, кроме своих платьев и своих шляпок?

— Увы, мэтр. В наши дни девушки изменились, — произнес комиссар Пуансо.

— Не в моей семье, месье, — сухо оборвал его Люк Дельмас.

— Простите, Шапон, что я не поздоровался с вами. Как вы-то здесь оказались?

— Я не мог отпустить мадемуазель Дельмас одну с полицейскими, которые были мне не знакомы.

— За это я вам признателен, но, скажите, зачем она к вам явилась так поздно? — осведомился комиссар.

— У меня еще не было возможности спросить ее об этом. Ваши люди не оставили мне времени.

— Мадемуазель, зачем вы пришли к месье Шапо-ну?

Леа судорожно размышляла. Во что бы то ни стало, следовало найти удовлетворительный ответ.

— У месье Шапона я собиралась попросить работу.

— Работу? — хором переспросили Люк Дельмас и комиссар.

— Да. Однажды он сказал мне, что если я буду в чем-то нуждаться, то могу рассчитывать на него. А так как я нуждаюсь в работе…

— Но почему? — удивился ее дядя.

— Мне нужно помогать папе.

Четверо мужчин переглянулись.

— Мне известны финансовые трудности твоего отца. Не думаю, что твоего заработка хватило бы, чтобы ему помочь. И все же хвалю тебя за этот великодушный порыв.

— Леа, я тронут вашим доверием. Думаю, вскоре смогу кое-что вам предложить.

— Ладно, господа. Надеюсь, вы удовлетворены ответами моей племянницы? Уже поздно, а завтра у меня рано утром выступление в суде. Пошли, Леа, тебя ждут твои братья и сестра. Пуансо, вас не подвезти?

— Спасибо, мэтр. У меня еще два-три вопроса к лейтенанту. Извините нас за это недоразумение. До свидания, мадемуазель Дельмас. До свидания, месье Шапон.

Лейтенант СС Фридрих-Вильгельм Дозе поклонился.

— До свидания, мадемуазель. Будьте осторожны в выборе знакомых. Хорошо?

Леа молча кивнула. Следом вышли Ришар Шапон и Люк Дельмас.

Сев в машину адвоката, директор «Маленькой Жиронды» заметил:

— Вам повезло, что вы еще можете пользоваться машиной. У меня уже давно нет автомобиля.

Люк Дельмас промолчал. Ришар Шапон снова заговорил:

— Знаете, а меня пот прошиб. Без вас бы все так гладко не прошло.

— Почему же, раз ей не в чем себя упрекнуть?

— С этой публикой всегда что-нибудь да сыщется.

Люк Дельмас снова промолчал.

— Я подвезу вас к редакции?

— Да, если вам удобно.

До самой улицы Шеверюс они больше не обмолвились ни словом.

— До свидания, Леа. Рассчитывайте на меня.

— До свидания, месье. Спасибо за все.

Дядя и племянница хранили молчание, пока не подъехали к дому. Уже в квартире Люк Дельмас сказал ей:

— Не шуми. Пошли в мой кабинет.

Так пугавший ее момент объяснений наступил.

Леа вошла в комнату, заставленную шкафами с книгами. Какое-то время ее дядя, заложив руки за спину, расхаживал из конца в конец кабинета. Наконец остановился перед оставшейся стоять девушкой.

— Пусть между нами не останется недомолвок. Я отправился за тобой только ради того, чтобы избежать скандала, который бы бросил на нас тень. В семье достаточно и одной заблудшей овцы, твоего дяди Адриана. Буду счастлив, если тебе удалось обмануть комиссара Пуансо и лейтенанта Дозе своей комедией с Шапоном.

Леа почувствовала, что, несмотря на всю ненависть и презрение, которые он ей внушал, его следует переубедить.

— Это была отнюдь не комедия. Я действительно ищу работу. В доме больше нет денег.

Она с такой искренностью это сказала, что Люк Дельмас заколебался.

— Ты что, убеждена в том, что можешь спасти Монтийяк?

Леа не пришлось слишком напрягаться, чтобы ее глаза наполнились слезами.

— Нет, конечно. Но хоть немного станет легче. К тому же ожидается прекрасный сбор винограда.

Уже чуть мягче тот спросил:

— Почему ты так держишься за эту землю?

— Ты ведь, наверное, тоже дорожишь своим старым домиком в сосновом бору неподалеку от Марш-прима?

По тому, как Люк посмотрел на нее, она поняла, что задела его за живое. Этого человека все считали озабоченным лишь приращением своего состояния, а он со страстью занимался скромной, окруженной лесом овчарней, полученной им в наследство от его кормилицы.

— Да, понимаю, — отступая, сказал он. — Иди спать.

Леа не скрыла удивления.

— Надеюсь, ты все-таки не думала, что я выставлю тебя на улицу?

Свежая, элегантно причесанная, одетая в платье из красно-синего фуляра, кузина Коринна разбудила ее поздно, принеся поднос с завтраком. Леа не верила своим глазам: варенье, белый хлеб, масло и — о, чудо! — бриоши и круассаны! При виде восторга Леа Коринна улыбнулась.

— Не думай, что так каждый день. Благодаря папиным связям у нас есть все, но круассаны, например, бывают только два раза в неделю.

— Похоже, сегодня для меня удачный день! — с набитым ртом вымолвила Леа.

— Да не глотай ты так быстро. Тебе плохо станет.

— Тебе этого не понять. Такая вкуснятина! А кофе! Это же настоящий кофе! Как вы выкручиваетесь?

— Я тебе дам пакет. Кофе достает папин клиент, корабли которого ходят в Южную Америку, на Антиллы и не знаю куда еще. Когда одно из судов прибывает в Бордо, он снабжает нас сахаром, кофе, какао и тряпками.

— Тряпками?

— Да. Нам удается их обменивать.

— Вижу, у вас хорошо все налажено.

— Что делать! Как иначе в такое время?

Она произнесла эту фразу пронзительным голоском мещаночки, озабоченной поддержанием своего дома. «Через несколько лет она станет вылитым портретом своей мамаши», — подумала Леа, заранее жалея ее жениха.

— Уже поздно. Тебе бы следовало разбудить меня пораньше.

— Папа позвонил в Монтийяк.

— Поблагодари его от меня. Я поеду четырехчасовым поездом.

— А ты не можешь остаться до завтра? Мне бы так хотелось познакомить тебя с моим женихом!

— Не могу. Мне обязательно надо быть дома. Так что в следующий раз.

— Не настаиваю. Папа рассказывал мне, что у тебя полно хлопот. Но я прошу, чтобы ты вместе со мной побывала у портнихи на примерке моего свадебного платья. В этом ты не можешь мне отказать.

С облегчением дождалась Леа времени отправления поезда. В ее чемодане лежали сахар, кофе и три красивых отреза. Коринна настояла на том, чтобы проводить ее до вокзала. Своего дядю Леа больше не видела.

Она миновала поместье Приулетт. Еще одно небольшое усилие, и покажется дом, наконец-то избавленный от немецкого постоя. Она воображала радость обитателей Монтийяка, когда раскроется чемодан…

За кухонным столом сидели подавленные Камилла, Лаура, Бернадетта Бушардо, Руфь и старуха Сидони.

— Леа! — закричала Лаура, бросаясь сестре на шею.

— Наконец-то ты! — вздохнула осунувшаяся Руфь.

Бернадетта с опухшим от слез лицом стенала:

— Какое горе! Какой стыд!

Державшаяся за живот Сидони пробормотала:

— Бедная крошка!

Леа повернулась к молчавшей Камилле. Та встала.

— Что происходит?

— Уехала Франсуаза.

— Уехала? Когда? Куда?

— Думаю, вчера вечером. Но выяснилось это только сегодня утром. Она оставила письмо отцу, а также написала тебе, — сказала Руфь.

— Где письмо?

Гувернантка вынула помятый конверт из кармана платья.

«Сестренка моя, я уезжаю к Отто. Вдали от него я слишком страдаю. Надеюсь, ты меня поймешь. Знаю, что причиняю папе большое горе, но рассчитываю, что ты его утешишь. Скажи Лауре, что я ее люблю, и пусть она простит мне тот дурной пример, который я ей подаю. Мне будет очень недоставать Руфи, скажи ей об этом. Обними тетушку Бернадетту. Пусть Камилла помолится обо мне, она лучше вас всех знает, что я выстрадала. Время от времени вспоминай с доброй Сидони о ее малышке Франсуазе и выпей за мое здоровье ее наливки.

Я оставляю тебе тяжкий груз. Но у тебя достанет силы выдержать. Ты гордо и мужественно встретишь все, что бы ни случилось. Никогда тебе этого не говорила, но меня всегда восхищало, как ты тянула весь дом на своих плечах, сбивая себе руки до мозолей на земле, и стремилась обеспечить наше пропитание. Рядом с твоими овощами горек был вкус моих скромных, но хоть как-то скрашивавших повседневность гостинцев.

И еще одно. Будьте осторожнее. И Камилла, и ты. Надо, чтобы вы знали: на стол к Отто попало много анонимных доносов, утверждавших, что вы перебрасываете письма из свободной в оккупированную зону, бываете у террористов и проводите через демаркационную линию англичан. Отто порвал эти письма, но его преемник может обратить внимание на новые доносы. Вдобавок скажу, что одобряю вас. С моей стороны, это может показаться удивительным. Правда, я люблю немца, но люблю и свою родину.

Леа, ты сможешь писать мне «до востребования» в восьмой округ. Как только у меня появится адрес, я тебе его сообщу. Ты ведь мне напишешь, не так ли? И не оставишь меня без известий об отце?

Не осуждай меня, моя любимая, и прости за то, что я вас покидаю таким образом. Но мне не хватает мужества вас снова увидеть. Нежно тебя целую».

Когда Леа закончила чтение, взгляд ее был пуст, а губы дрожали.

— Франсуаза уехала в Париж, — с трудом произнесла она.

— К своему бошу, — прошипела Бернадетта.

Брошенный Леа взгляд оборвал на этом ее комментарии. С трудом собравшись с духом, Леа каждому сообщила касающиеся его слова письма.

У Камиллы она спросила:

— Как отнесся папа?

— Сначала впал в ярость, а потом подавленно сидел на придорожной скамейке, время от времени поглядывая на дорогу, словно надеясь на ее возвращение. Потом справился о тебе. Как раз в этот момент позвонил дядя Люк, и они долго разговаривали. Не знаю, что они сказали друг другу. Твой отец взял трость и шляпу. Он пошел в сторону часовни. С той минуты никто из нас его не видел. Пришла Сидони, чтобы сообщить, что встретила его на кладбище в Верделе, где он молился перед могилой твоей матери. Она к нему подошла, заговорила. Он на нее посмотрел, словно не узнавая, и знаком дал понять, чтобы она удалилась. Выглядел он так, словно рассудок опять его оставил.

— А с той поры?

— Лаура побывала в Верделе. Там его не было.

— Я зашла в церковь и к его знакомым, а вернулась через часовню, но нигде его не встретила, — подтвердила Лаура.

Леа сказала:

— Его надо обязательно разыскать до ночи. Вечером наверняка разразится гроза.

Гроза началась к восьми часам, когда Леа только что пришла домой. Никто не напал на след Пьера Дельмаса. Предупрежденный об исчезновении старого друга доктор Бланшар приехал, как только смог. Файяр, со своей собакой обшаривший каждый уголок виноградников, вернулся с наступлением темноты промокший до костей. Постепенно собрались все участвовавшие в поисках соседи. Каждый обсыхал на кухне у печи, высказывая свои соображения и попивая подогретое Руфью вино. Ужасно возбужденный непривычной сумятицей Шарль ходил плача меж гостей. К полуночи все, кроме доктора Бланшара, разошлись.

Леа спать не легла и с первыми проблесками зари вышла из дома. Она обошла все те места, где любила бывать с отцом еще ребенком. Ни малейшего следа. У подножия Бордоского креста она опустилась на мокрую траву. Огромное серое небо в бегущих мрачных облаках тяжелой массой навалилось на окрестности, и лишь вдали, в стороне Ланд и моря, пробивалась тоненькая светлая полоска. «Погода поправится», — подумала Леа перед тем, как, прислонившись к кресту, задремать.

Ее разбудил холод. Не распогодилось; небо выглядело сурово, и далекий свет исчез. Снова принялся идти дождь. Леа подняла велосипед и пешком спустилась по грязной дороге. Как и накануне вечером, кухня была забита промокшими людьми. Они были молчаливы, даже слишком молчаливы. Почему всегда случалось так, что именно в этой теплой и приветливой кухне Леа узнавала то, чего больше всего опасалась? Она оглянулась вокруг: головы были опущены, обнажены.

Чудовищная боль разорвала ей сердце, волна слез затопила глаза, но не выплеснулась, крик застрял в горле не в силах вырваться наружу, а в душе голос ребенка звал своего отца.

Тело Пьера Дельмаса, скрючившегося в темном углу одной из часовен, где он, очевидно, укрылся от дождя, обнаружил кюре из Верделе. Истерзанное горем, усталое сердце перестало биться посреди ночи.

26

Немая скорбь Леа, ее сухие, без слез, глаза тревожили Руфь и Камиллу.

Долго созерцала она окостеневший труп, перенесенный по настоянию доктора Бланшара на диван в кабинете. С чувством, похожим на безразличие, рассматривала она то, что было ее отцом, хотя сама поправила седую прядь на ледяном лбу. Кем был этот иссохший старик с жалкими беспомощными руками, чье мертвое тело там лежало? Ее отец был большим и сильным; когда он брал ее на руки, у нее было ощущение, что он защищает ее от всего мира и с ней ничего не может случиться; ее ручонка вся целиком исчезала в его горячей широкой и надежной ладони; шагать с ним рядом по виноградникам — это было так же, как отправиться навстречу приключениям, на завоевание Вселенной. О земле он говорил, как Изабелла — о Боге. В единой правде смешивалось для него и то, и другое. В Леа сохранилась лишь вера в землю. Земля — вот что ее не предавало, не бросало. Когда все голодали, она щедро вознаградила ее труд. Пьер Дельмас, как и она, из земли извлекал средства к существованию. Отец и дочь были одной породы. И тогда-то, глядя на жалкие останки, Леа поняла, что образ, который останется с ней навсегда, — это отец, стоящий посреди своих виноградников.

С полным спокойствием давала она указания Руфи и своей тетке Бернадетте относительно похорон, сама позвонила Люку Дельмасу, Альбертине и Лизе де Монплейне с просьбой известить Франсуазу, если те ее увидят.

Она поручила Камилле оповестить друзей и знакомых, а также предупредить кюре Верделе.

Поднявшись к себе, переоделась в один из старушечьих черных передников, которые еще встречались на рынках, и спустилась вниз. С вешалки в прихожей сняла свою соломенную шляпу, ленты которой завязала под подбородком: вернулось солнце.

— Ты уходишь? — спросила Руфь.

— Да, мне надо побывать в Ла-Реоли.

— Сейчас?..

— Да.

Подошла Камилла.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя проводила?

— Нет, спасибо. Ты мне нужна здесь. Я должна забрать письма и рассказать супругам Дебре, как все прошло в Бордо. Я также хочу их попросить, чтобы они попробовали связаться с дядей Адрианом.

Леа отправилась в дорогу на своем голубом велосипеде.

Все, кто смог, — родные, друзья, соседи — прибыли, чтобы разделить горе обитателей Монтийяка. Несмотря на угрозу ареста, там находились отец Адриан в своей белой рясе и Лоран д'Аржила. К радости матери, их сопровождал Люсьен. Не было только Франсуазы. Когда тетушки в день отъезда в Бордо известили ее, что едут на похороны ее отца, и выразили пожелание, чтобы она отправилась вместе с ними, Франсуаза ответила, что ни за что на свете не поедет, потому что не хочет быть обвиненной в его кончине. Вся в слезах она убежала от них.

Адриан настоял на том, что сам отслужит панихиду, в чем ему помогали Люк и Лоран.

Во время богослужения они забыли обо всем, что их разделяло.

Предупрежденные своими шпионами о том, что двое активно разыскиваемых террористов будут находиться в Верделе, лейтенант Дозе и комиссар Пуансо уже готовились их задержать, когда из Парижа поступил приказ ничего не предпринимать. Люк Дельмас потребовал от своего будущего зятя, подполковника Штрукеля, чтобы тот добился от своего отца запрещения каких-либо акций, пока он будет оставаться в Монтийяке.

Сидя в первом ряду скамей вместе с женщинами семьи, Леа позволила монотонным детским голосам церковного хора убаюкать ее. Она упрекала себя за радость, испытанную при виде Лорана и на мгновение заставившую ее забыть о своей скорби. Накануне, когда тот заключил ее в свои объятия и надолго прижал к себе, ее захлестнуло ощущение покоя и счастья. Из любви к ней он пришел, рискуя жизнью. Столь уверена была Леа в его любви, столь сильное чувство ее переполняло, что она не испытала уколов ревности видя, как вместе с Камиллой он поднимается по лестнице в спальню. Едва вытянувшись на постели, она заснула мертвым сном. А утром ее покоя не нарушило даже счастливое лицо Камиллы.

Мало-помалу она осознавала, что больше ничто не удерживает ее в Монтийяке. Зачем биться за сохранение земли, от которой сам отец отстранился? Лаура только и мечтала о том, чтобы перебраться в город. Продажа поместья позволила бы им приобрести квартиры в Бордо и Париже и жить много лет на широкую ногу. Она могла также сохранить усадьбу, а виноградники сдать в аренду. Ей надо бы посоветоваться с отцом Адрианом и с Лораном. Имеет право голоса и Франсуаза: она старшая и вот уже месяц, как совершеннолетняя. Ничто больше не могло помешать Леа присоединиться к Лорану в его борьбе. Она жила бы рядом с ним, делила опасности совместной борьбы… Не в состоянии молиться, она вставала, опускалась на колени, машинально садилась, вторя действиям присутствующих.

Неожиданно ее сердце забилось сильнее, плечи и затылок будто обдало жаром. Непреодолимое желание оглянуться охватило ее. Она обернулась. Там, в тени, у колонны… У нее возникло глупое ощущение, что сердце сию минуту вырвется у нее из груди. Она отвернулась, глядя только на алтарь. И снова резко обернулась. Нет, это был не призрак. Там стоял Франсуа и смотрел на нее… Почему груди вдруг стали причинять ей такую боль? Почему эта дрожь в паху? Сидевшая рядом Камилла положила ладонь ей на руку. Леа раздраженно высвободилась, опустив голову и закрыв глаза, словно затем, чтобы сдержать нарастающее смятение. В ее мозгу с чрезвычайной быстротой проносились картины самых насыщенных, самых безумных, самых восхитительных, самых страстных мгновений, пережитых ею с тремя мужчинами. Тщетно отгоняла она непристойные видения, возмущенная бесстыдством собственных мыслей перед прахом отца… Служба приближалась к концу.

Утомительный обряд выслушивания соболезнований все продолжался. Под слепящим солнцем люди расходились по крутым дорожкам небольшого кладбища. Леа чувствовала, как по ее спине стекает пот, а платье из плотного черного шелка прилипает к телу. У нее кружилась голова. Вдруг ее потянуло в открытую могилу, захотелось вытянуться в гробу из светлого дуба. Должно быть, в земле прохладно. Она закачалась. Чья-то крепкая рука ее поддержала. Было приятно ощущать, как в нее перетекает чужая сила. Закрыв глаза, она безвольно оперлась на руку этого человека. Она различала вокруг какое-то беспокойное движение, слышала тревожные слова в то время, как ее уводили в тень деревьев у дороги, идущей вдоль кладбища. Голову она опустила на плечо, на которое, ока знала, всегда может без страха опереться.

Как осторожно снял он с нее шляпку с неудобной вуалью, приподнял влажные волосы и расстегнул три верхние пуговицы ее платья! Если бы он сказал ей: «Я увожу вас», она безропотно пошла бы за ним.

— О чем вы задумались?

Выпрямившись, она ответила:

— Об отъезде.

Франсуа Тавернье посмотрел на нее так, будто хотел что-то прочесть в ее душе.

— Зачем вам уезжать?

— Слишком многое напоминает мне о тех, кого здесь больше нет.

— Леа, дайте поработать времени. Я рассчитываю, что и мне оно поможет в моем деле.

— Что это за дело?

— Пока еще слишком рано о нем говорить.

К ним приблизились Камилла, Адриан и Руфь.

— Мы едем домой, Леа. Ты с нами? — спросила Камилла.

Повернувшись затем к Франсуа, она его расцеловала.

— Счастлива снова вас встретить, месье Тавернье.

— Я тоже, мадам д'Аржила. Здравствуйте, мой отец.

— Здравствуйте, Тавернье. Благодарен вам, что вы с нами. Как вы узнали?

— От сестер де Монплейне. Не надеялся застать вас здесь, мой отец. Ни вас, ни месье д'Аржила.

— Тому, что нас не задержали, мы обязаны связям моего брата Люка. Но оставаться здесь дольше было бы неосторожно. Вечером мы уедем.

— Уже! — воскликнула Леа.

— Если пробудем здесь больше, то окажемся в опасности. Сейчас мы возвращаемся в Монтийяк, где мне надо поговорить с Люком и Файяром, чтобы выяснить, как защитить ваши права.

Подошедший Лоран пожал руку Франсуа.

— Счастлив, Тавернье, что могу вас поблагодарить за все, что вы сделали для моей жены. Навсегда останусь вашим должником.

— Не будем преувеличивать. Вы поступили бы так же.

— Конечно, но это не освобождает меня от признательности.

Франсуа Тавернье поклонился, как показалось Леа, не без легкой издевки. Повернувшись к ней, он спросил:

— Вы позволите проводить вас?

— Если угодно.

Опираясь на его руку, Леа спустилась к площадке у церкви, где стояли машины и повозки. Вместе с Адрианом, Камиллой и Лораном она села в «ситроен» Франсуа.

В Монтийяке, во дворе под липами, было приготовлено поминальное угощение. Погруженная в свои мысли Леа оставила Камиллу, свою сестру и Руфь заниматься гостями. Со стаканом в руке она спустилась к террасе.

Двое мужчин вместе наблюдали, как тонкий черный силуэт удаляется по лужайке. Франсуа Тавернье отвернулся первым и подошел к отцу Адриану.

— Отец Дельмас, не согласитесь ли вы показать мне винные погреба?

— С удовольствием, но они очень скромны в сравнении с крупными хозяйствами края.

Двое мужчин подались в сторону выходившей во двор низкой двери.

— Здесь нас не потревожат? — прошептал Франсуа. — Мне надо с вами поговорить.

Леа, спиной прислонившись к ограде террасы, следила взглядом за поездом, вдали пересекавшим Гаронну.

— Камилла беспокоится, что ты осталась здесь одна, — нежно обратился к ней Лоран.

Леа обернулась:

— Так это она тебя прислала? Я бы предпочла, чтобы ты сам пришел. Тебе нечего мне сказать?

— К чему? Давай забудем.

— Почему? Мне стыдиться нечего. Я тебя люблю, ты тоже меня любишь, — сказала она, взяв его под руку и потянув к рощице, где их не было бы видно со двора.

— А я сожалею о том, что произошло. Поступил плохо и по отношению к тебе, и по отношению к Камилле. Не понимаю, что на меня нашло…

— Нашло потому, что, как и я, ты этого хотел. А еще потому, что любишь меня, хотя и восстаешь против этого чувства. Неужели ты не понимаешь? Ты же меня любишь, любишь!

При этих словах она не прекращала его встряхивать. Волосы, собранные в пучок, рассыпались по ее плечам, придав тот дикий, тот безумный вид, против которого он не мог устоять. Его пленяли эти слишком ярко вспыхнувшие глаза, манил полуоткрытый рот, ее руки его оплетали, а прильнувшее к нему тело страстно трепетало. Прекратив неравную борьбу, он поцеловал тянувшиеся к нему губы.

Леа дорога была эта победа, и она стремилась продлить волнение минуты.

Ей показалось, что слышны шаги на гравиевой дорожке. Невольно тело ее напряглось. Лоран отпрянул. Из-за поворота вышел Франсуа Тавернье.

— А, дорогой мой! Вы здесь! Вас спрашивает жена.

— Спасибо, — пробормотал тот, краснея, словно нашаливший ребенок.

Леа и Франсуа смотрели, как он уходит широким шагом.

— Решительно, вам всегда, надо оказываться там, где не следовало бы.

— Поверьте, я и сам огорчен, что прервал это нежное свидание, — нагло сказал он. — Не могу понять, что может наити в мужчине вроде него такая девушка, как вы.

— Вы повторяетесь. В чем вы его упрекаете? Он очень хороший человек.

— Само совершенство, лучше не бывает! Но как хотите, не могу вас представить рядом с совершенством.

— Не сомневаюсь, вы меня скорее видите с личностью вроде вас?

— В каком-то смысле. Мы, ты и я, очень похожи. У нас своеобразное понимание чести, которое может подтолкнуть нас к совершению нелепых, но мужественных поступков, при этом мы считаем благом то, что нас устраивает. Точно так же, как и я, вы способны на все, даже на убийство, лишь бы заполучить то, что хотите. Ваше желание всегда будет сильнее вашего рассудка и вашей природной осторожности. Вы, Леа, хотите всего и сразу. Вы — испорченный ребенок, без колебания отбирающий у другого игрушку, в данном случае мужа, даже если, оказавшись в ваших руках, игрушка покажется вам не столь уж красивой.

— Неправда.

— Правда, но вы скорее дадите вырвать свой язык, чем признаете мою правоту. Что за важность! Ваша убежденность в том, что вы влюблены в месье д'Аржила интереса не представляет, это пройдет…

— Никогда!

Он пренебрежительно от нее отмахнулся.

— Лучше поговорим о более интересных вещах. Вам бы надо на какое-то время перебраться в Париж, там бы ваши взгляды изменились. Тетушки будут рады принять вас у себя.

— У меня нет настроения ехать в Париж. Мне надо побыть здесь, чтобы уладить дела отца.

— Вас ощиплют, как курицу. Я предложил вашей семье услуги моего юриста, мэтра Робера. Он честный и компетентный человек.

— Почему я должна принимать от вас помощь?

— Да потому, что я вас об этом прошу, — более мягко произнес он.

По дороге, идущей низом вдоль террасы, они вышли к границе поместья.

— Давайте вернемся.

— Нет, я не хочу видеть всех этих людей, хочу побыть одна.

— Я вас оставляю.

— Нет, вас я не имела в виду.

Она схватила его за руку.

— Пройдемся еще немного. До Жербетты.

Тавернье удивленно на нее посмотрел. Сколько же противоречий таится в этой девочке!

— До Жербетты?

— Это лачуга, где я играла в детстве. Она наполовину ушла в землю, там прохладно. Туда складывают люцерну для кроликов, старый инструмент. Давно я там не была.

Они спустились через виноградник вниз по склону и оказались перед едва поднимавшейся над землей небольшой черепичной крышей. Обогнули ее. Заросшая ежевикой и травой крутая тропинка вела к запертой двери. Ударом плеча Франсуа открыл ее, сорвав заржавевший замок. Небольшое помещение было до половины завалено сеном. С балок свисали клочья паутины.

— Не слишком-то красиво. В моих воспоминаниях здесь было много просторнее.

Франсуа снял пиджак и расстелил на сене.

— Прилягте. Очаровательный уголок!

— Не смейтесь. Здесь я пряталась, когда Руфь пыталась научить меня немецкому. За кормушкой, которую вы видите, есть свободное пространство. Сколько игр мы тут затевали!

Присаживаясь рядом с ней, он заметил:

— Какой вы еще ребенок!

Лицо Леа мгновенно утратило свою детскость и приобрело дразнящее выражение. Вытянувшись, закинув руки под голову и вызывающе выпятив грудь, она поглядывала на Франсуа из-под полуприкрытых век.

Франсуа усмехнулся.

— Не кокетничайте со мной. Иначе я сразу же перестану вести себя, словно старший брат…

— Разве не такой вы меня любите?

— И такой, и другой…

— Перестаю вас узнавать. Вы — и вдруг такой здравомыслящий!

— Не люблю служить заменой.

— Что вы хотите сказать?

— Сами прекрасно знаете.

— Ну и что? Если мне так нравится? Я думала, мы похожи. Неужели вы меня не хотите?

Одним рывком он оказался на ней, задрал юбку и охватил ладонью влажный треугольник.

— Дрянь, я тебе…

Закончить он не успел. Вцепившаяся в его шею Леа впилась губами в его губы.

— Хочу покурить.

— Это было бы неосторожно, — доставая пачку американских сигарет, заметил Франсуа.

Они курили молча. Нагие, с прилипшими к их потным телам травинками, со сплетенными ногами. В лачуге было почти темно.

— Нас начнут искать.

Не отвечая, она встала, надела траурное платье и, смяв в комок белье и чулки, сунула их под камень, отряхнула волосы и вышла, неся башмаки в руке.

Не оглядываясь, пошла она в Монтийяк, и лишь на полпути ее догнал Франсуа. Молча поднялись они на террасу. В тени глициний сидела Камилла. Увидев Леа, вскочила и обняла.

— Где ты пропадала?

— Мне ничто не угрожало, я была с другом.

Камилла мягко улыбнулась.

— Лоран и Адриан уехали. Они жалели, что не повидали тебя перед отъездом.

В жесте Леа была покорность судьбе. Положив руки на горячую каменную ограду террасы и наклонившись вперед, к долине, она смотрела, как за холмом Верделе опускается красный солнечный диск.

Она не слышала, как попрощался уезжавший Франсуа, как звала ее Камилла. Чуть позже до нее донесся шум включенного двигателя. И снова все стихло.

Долетевший с моря ветерок растрепал ее волосы, загорелись первые звезды. Она опустилась на колени у ограды, слившись с ее темным силуэтом, и тихо заплакала. Впервые после кончины отца.

Примечания

1

Дальше проезд запрещен. (Нем.)

2

Боже мой! Как вас зовут? (Нем.)

3

Из семьи владельца Монтийяка? (Нем.)

4

Куда ее перенести? (Нем.)

5

Никого нет? (Нем.)

6

Врач едет? (Нем.)

7

Не беспокойтесь. Все будет хорошо. (Нем.)

8

Принесите белье. (Нем.)

9

Мой отец — врач, я прочитал несколько книг из его библиотеки. (Нем.)

10

За дело. Как говорят французы. (Нем.)

11

Это мальчик. (Нем.)

12

Мы благодарим вас, господин… (Нем.)

13

Лейтенант Фредерик Ханке. (Нем.)

14

До свидания, месье. (Нем.)

15

Это уже произошло. (Нем.)

16

Строка из сонета Пьера де Ронсара (1524–1585) «Когда, старушкою, ты будешь прясть одна» (Перевод В. Левика).

17

Счастливого Рождества! (Нем.)

18

Девушка с голубым велосипедом. (Нем.)

19

Не надо, барышня. Эта молодая дама со мной. (Нем.)

Content

Режин Дефорж
Голубой велосипед

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания