Режин Дефорж

Смех дьявола

Моему отцу, моему сыну Франко

Содержание предыдущих томов

Начало осени 1939 г. Поместье Монтийяк. Жизнь хозяев поместья Пьера и Изабеллы Дельмас в окружении своих трех дочерей: Франсуазы, Леа и Лауры, и верной гувернантки Руфи течет мирно и безмятежно. Леа 17 лет, очень красива. Леа унаследовала от отца любовь к виноградникам, где выросла рядом с сыном управляющего Матиасом Файяром, влюбленным в нее.

Первого сентября 1939 г. в Белых скалах, поместье д'Аржила, друга Дельмаса, празднуют помолвку Лорана Аржила с его кузиной Камиллой. Пришли родственники Дельмасов: дядя Леа Люк Дельмас, адвокат, его и Филипп, Коринна и Пьер; тетя Бернадетта Бушардо со своим сыном Люсьеном; дядя Адриан Дельмас, доминиканец, который слывет в семье революционером, и воздыхатели Леа — Жан и Рауль Лефевры. У всех приподнятое настроение. Только Леа не участвует в веселье: она влюблена в Лорана, поэтому ей невыносима эта помолвка. На празднике она знакомится с Франсуа Тавернье, элегантным и циничным, наглым и самоуверенным типом. С досады Леа дает согласие на брак с Клодом д'Аржила, братом Камиллы. В тот же день начинается война, объявляется всеобщая мобилизация.

Леа присутствует на свадьбе Камиллы и Лорана. В отчаянии, внезапно заболев, Леа откладывает день своей свадьбы. Ее жених гибнет в первых боях. Леа отправляется в Париж к тетушкам своей матери Лизе и Альбертине де Монплейне. В Париже она встречается с Камиллой и Франсуа Тавернье, к которому испытывает смесь ненависти и влечения. Здесь же она знакомится с Рафаэлем Малем, эксцентричным писателем-гомосексуалистом, и с Сарой Мюльштейн, молодой немецкой еврейкой, бежавшей от нацистов.

Лоран уходит на фронт, и Леа обещает ему присматривать за Камиллой, которая ждет ребенка и очень слаба. Но обе они вынуждены бежать от оккупантов. Они пробираются под бомбежками по опасным дорогам, стремясь попасть в Монтийяк. В пути Леа случайно встречается с Матиасом Файяром, который вызывает у нее нежное чувство, и Франсуа Тавернье, доставившим ей радость физической близости. Наконец молодые женщины добираются до Монтийяка, где благополучно появляется на свет маленький Шарль. Роды принимает немецкий офицер Фредерик Ханке.

День возвращения домой становится днем траура: Изабелла, мать Леа, погибла при бомбежке. Отец медленно сходит с ума, жизнь в их реквизированном поместье полна мрака, лишений и трудностей.

Леа, Камилла и маленький Шарль встречаются у семьи Дебре с Лораном, бежавшим из плена и скрывающимся у них. Он становится подпольщиком.

В обществе происходит раскол между убежденными петеновцами и партизанами. Леа инстинктивно на стороне последних. Не сознавая опасности, она становится их святой. Что же касается Франсуазы, ее сестры, то она любит оккупанта, лейтенанта Крамера. Матиас Файяр продолжает любить Леа, вступает с ней в связь, тягостную для обоих, тем более что его отец хочет завладеть поместьем. Отвергнутый Леа Матиас уезжает работать в Германию.

Изнемогая под грузом ответственности, Леа возвращается в Париж, к Лизе и Альбертине де Монплейне. Она делит свое время между передачей сообщений для подпольщиков и светской жизнью оккупированного Парижа. Вместе с Франсуа Тавернье она старается забыть о войне, веселясь в «Максиме», в кафе «Друг Луи» или в частном ресторанчике супругов Андрие. Она видится также с Сарой Мюльштейн, которая открывает ей правду о концентрационных лагерях, и с Рафаэлем Малем, ставшим самым низкопробным коллаборационистом. В объятиях Франсуа Тавернье она утоляет свою жажду жить. Но она нужна Монтийяку. Отсутствие денег, жадность старшего Файяра, помутившийся разум Пьера Дельмаса, опасности, грозящие семейству д'Аржила, заставляют ее в одиночку вступить в борьбу. С помощью святого отца Адриана Дельмаса она находит Лорана в подвалах Тулузы и отдается ему. По возвращении она попадает на допрос к лейтенанту Дозе и комиссару Пуансо. Своим спасением она обязана дяде Люку. Франсуаза покидает семью, потому что отец отвергает даже мысль о браке с лейтенантом Крамером. Пьер Дельмас не в состоянии вынести всего этого, он уходит из дома, и через некоторое время его находят мертвым. Несмотря на опасность, на похороны приезжают отец Адриан, дядя Люк, Лоран и Франсуа Тавернье. Простившись с ними, Леа остается с Камиллой, Шарлем и старой Руфью на руках, пытаясь по сути один на один противостоять своей нелегкой судьбе.

В ночь с 20 на 21 сентября 1942 года семьдесят бойцов Сопротивления ждут смерти в камерах форта «А», близ Бордо. Перед расстрелом они в последний раз поют «Марсельезу».

В Монтийяке, несмотря на усилия Камиллы, пытающейся исправить положение, жизнь идет трудно. Это дело рук Файяра, управляющего, который стремится завладеть поместьем.

Леа живет в Париже у девиц де Монплейне. Здесь она опять встречает Рафаэля Маля, ставшего гестаповским осведомителем. Встречается она вновь и с Франсуа Тавернье, к которому испытывает непонятное влечение. Леа в его обществе старается забыться, посещая рестораны. Однажды она становится свидетельницей ареста своей подруги Сары Мюльштейн сотрудниками гестапо. Сара подвергается пыткам, но с помощью Рафаэля Маля ей удается бежать. Перед тем, как она покинет Париж, Леа и Франсуа прячут ее у девиц де Монплейне.

Желая разыскать Лорана, гестапо арестовывает его жену. Камилла становится узницей форта «А», потом лагеря Мериньяк. Возвратившись в Монтийяк, Леа предпринимает все, чтобы спасти ее. Не добившись от Камиллы сведений о ее муже, гестапо в конечном счете освобождает ее.

Общаясь с Матиасом Файяром, другом детства, выбравшим Германию, и с братьями Лефеврами, подобно ей участвующими в Сопротивлении, Леа открывает печальную действительность — мир ужасов и пыток. Матиас ее детства умер для нее после встреч в гнусной гостинице, которую содержит грязная проститутка…

Многие молодые люди бордоского края теперь работают на гестапо. Атмосфера ненависти разобщает местных жителей. В этой удушливой обстановке Леа ждет Франсуа Тавернье. Он наконец приезжает в Монтийяк, где присутствует на обеде, данном в честь молодого французского гестаповца Мориса Фьо, с которым познакомилась Лаура, по наивности увлекшись им. Через некоторое время Леа и Франсуа становятся свидетелями ареста французским гестаповцем Бланшара, домашнего доктора Дельмасов.

Впоследствии впервые за три года Лоран д'Аржила и Франсуа Тавернье встречаются лицом к лицу. С общего согласия они решают отправить всех обитателей Монтийяка в Париж.

Немцы отступают на восточном фронте. Охваченная лихорадкой удовольствий, Леа развлекается, стараясь больше не думать о своих погибших или исчезнувших друзьях. Вскоре она садится в поезд, идущий в Бордо.

Рафаэль Маль, отвергнутый своими гестаповскими приятелями, становится узником форта «А». Там он собирает информацию о местонахождении бойцов Сопротивления и об английских летчиках, не обнаруженных немцами. В надежде на освобождение он хладнокровно сообщает их имена, но не выдает отца Адриана Дельмаса.

Сокамерники Маля, узнав от Мориса Фьо о его предательстве, жестоко расправляются с ним.

Франсуа Тавернье присоединяется к Леа в Монтийяке, но почти тотчас же должен уехать. Леа остается в одиночестве…

1

Wo wir sind, da ist immer vom

Und der Teufel der lacht nur dazu.

Ha, Ha, Ha, Ha, Ha, Ha, Ha!

Мы всегда только впереди,

И там, где дьявол еще смеется.

А-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

И вот время совершает свой труд. Однажды слезы иссякнут, гнев утихнет, могилы сравняются с землей. Но останется Франция.

Шарль де Голль (Военные мемуары. Спасение)

Итак, для Леа началось долгое ожидание.

Погода, которая в январе 1944 года была теплой и дождливой, резко изменилась 14 февраля, и утром температура упала до —5°. Две недели ветер боролся со снегом. В середине марта воздух наконец прогрелся и почувствовалось, что весна уже близко.

В Монтийяке Файяр с беспокойством поглядывал на небо. Ни облачка, дождя уже давно не было. Эта сушь приводила сельских хозяев в отчаяние. Они не знали, где взять корм для скота, и предвидели плохой урожай.

Отношения между людьми из «замка» и управляющим Файяром были на грани разрыва после бухгалтерской проверки документов. Файяр вынужден был признать, что продавал вино оккупационным властям вопреки запрету Леа и ее отца. В свое оправдание он говорил, что они были единственными владельцами земли в департаменте, которые решили не продавать вина немцам, хотя делали это задолго до войны, и что большинство местных влиятельных немцев были крупными виноторговцами у себя на родине, и что многие из них имели торговых компаньонов в Бордо в течение более чем двадцати лет. Некоторые поддерживали связи очень давно. Разве мадемуазель забыла старого друга господина д'Аржила, приезжавшего к ним в гости во время сбора урожая в 1940 году?

Леа помнила это очень хорошо. Она помнила также, что ее отец и господин д'Аржила просили почтенного негоцианта из Мюнхена, ставшего офицером вермахта, не приезжать к ним больше, пока идет война. Файяр признал, что пускал «на сторону» деньги от этих продаж, потому что знал прихоти мадемуазель… но утверждал также, что всегда намеревался вернуть их ей. К тому же часть этих средств была использована для поддержания и обновления оборудования. Мадемуазель не отдает себе отчета, сколько теперь стоит любая мелочь!

Ну, нет! Она отдавала себе отчет в цене вещей. Крупный чек, выданный Франсуа Тавернье, был с облегчением принят банкиром из Бордо. Ему совсем не улыбалось начинать преследование за неоплаченные чеки своего старого товарища по лицею Мишеля Монтеня. К несчастью, черепицы с правого крыла дома снесло при ночной буре, и Леа вновь оказалась в долгах. Эксперт, присланный Тавернье, внес аванс, надеясь на быструю оплату, но ни он, ни Леа ничего больше не слышали о Тавернье с середины января. А приближался конец марта.

Бухгалтер закончил работу и посоветовал, учитывая ситуацию, вступить с Файяром в переговоры или же судиться с ним из-за присвоения денег. Леа отвергла оба варианта. Без маленького Шарля, немного оживлявшего атмосферу своими играми и криками, в Монтийяке было бы совсем уныло. Каждый, однако, старался скрыть от других свои мрачные мысли. Только Бернадетта Бушардо иногда роняла слезинку. Камилла д'Аржила жила в ожидании, днем и ночью слушая лондонские передачи, готовая к сигналу от Лорана. Сидони после смерти доктора Бланшара очень ослабела и ходила только от своей кровати до кресла, стоящего у двери. Отсюда ее взгляд охватывал обширную равнину, над которой поднимались дымы Сен-Макера и Лангона. Поезда, пересекавшие Гаронну, вносили ритм в ее долгие и одинокие часы. Старая кухарка предпочла бы возвратиться в Бельвю. Каждый день Руфь приносила ей еду, а Леа, Камилла и Бернадетта по очереди проводили немного времени подле нее. Больная ворчала, говоря, что дамы попусту теряют время и могли бы найти себе занятие получше, чем возня с беспомощной старухой. Но все знали, что лишь эти посещения поддерживали ее. Даже уравновешенная Руфь находилась под воздействием пой печальной атмосферы. Впервые с начала войны у нее возникли опасения. Боязнь появления гестапо или полиции мешала спать невозмутимой эльзаске.

Леа же, чтобы убить время, яростно перелопачивала землю в огороде и вырывала сорняки. Когда этого недоставало, чтобы истомить ее плоть, она проезжала несколько километров на велосипеде по холмистой местности. По возвращении она буквально падала на диван в кабинете отца, где спала неспокойным сном, не приносящим отдыха. Когда она просыпалась, около нее почти всегда была Камилла со стаканом молока или чашкой бульона в руке. Молодые подруги обменивались тогда улыбками и долго сидели в молчании, глядя на огонь в камине. Если же молчание становилось для них слишком тягостным, одна из них включала большой радиоприемник, возвышающийся на комоде около дивана, и пыталась поймать Лондон. Сделать это становилось все труднее — ставшие дорогими голоса, говорившие о Свободе, нещадно глушились.

«Честь и Родина. Пленник, спасшийся из лагеря, член комитета правления Собрания военнопленных Франции господин Франсуа Морлан обращается к вам… «Военнопленные, репатриированные и бежавшие, мои товарищи по Сопротивлению, я хочу сначала сообщить вам добрую весть»…»

Треск заглушил голос оратора.

— Всегда одно и то же: никогда не удается узнать добрую весть, — проговорила Леа, ударив кулаком по приемнику.

— Подожди, ты знаешь, что это ничего не изменит, — возразила Камилла, мягко оттолкнув подругу.

Несколько раз она включала и выключала приемник и готова была отступить, когда тот же голос произнес:

«Я сообщил от вашего имени генералу де Голлю о вере, воодушевляющей нас. Я сообщил от вашего имени комиссару Френелю, как и мы, бежавшему из плена, обо всем, что дает нам силы жить. Эти люди, честь которых заключается в вере в будущее, уже восприняли надежду, скрытую в наших сердцах».

Опять ворвались помехи, позволяя улавливать только обрывки фраз, но затем исчезли:

«…но их требования еще обширнее и великодушнее. Потому что в лагерях и в отрядах коммандос они научились понимать друг друга, они желают видеть родину свободной от усталости и одряхления. Потому что они нашли друг друга, они мечтают о родине, где классы, сословия, группировки объединились бы в справедливости, более сильной, чем любое милосердие. Поскольку в изгнании они делили тяготы нищеты с людьми разных рас и наций, они хотят разделить с ними и блага будущей жизни.

Да, мои товарищи, мы сражаемся ради всех. Ради всего этого мы избрали борьбу. Вспомним клятву, данную в момент расставания с нашими близкими. Они нам говорили: «Только не изменяйте нам, обязательно скажите Франции, чтобы она вышла нам навстречу с самым прекрасным лицом».

Беженцы, репатрианты, борцы из центров взаимопомощи, из отдельных подпольных групп, настало время сдержать свое обещание».

— Еще один идеалист! — воскликнула Леа. — Ах! Он прекрасен, лик Франции! Пусть этот Морлан посмотрит, на что похож этот прекрасный лик… опухший от страха, ненависти и зависти, косой взгляд, уста, источающие клевету и доносы…

— Успокойся, ты хорошо знаешь, что Франция не только в этом, есть также мужественные мужчины и женщины, такие, как Лоран, Франсуа, Люсьен, мадам Лафуркад…

— Мне наплевать! — закричала Леа. — Они умрут или уже мертвы, останутся только те, другие.

Камилла побледнела.

— О! Замолчи, не говори этого.

— Тихо! Вот личное послание.

Они тесно придвинулись к приемнику.

«Все поднимается против меня, все меня осаждает, меня испытывает… Я повторяю: все поднимается против меня, все меня осаждает, испытывает… Утки Жанетты прибыли благополучно… Повторяю: утки Жанетты прибыли благополучно… У Варвариной суки трое щенков… Повторяю: у Варвариной суки трое щенков… Лоран выпил свой стакан молока… Повторяю…»

— Ты слышала? «Лоран выпил свой стакан молока…»

— Он жив! Он жив!

Смеясь и плача, они бросились друг другу в объятия. У Лорана д'Аржила все в порядке, это было условное сообщение, извещающее их, что нет причин для беспокойства.

В эту ночь Леа и Камилла спали спокойно.

Через неделю после Пасхи их друг, мясник из Сен-Макера, помогавший при побеге отца Адриана Дельмаса, приехал к ним в гости на своем газогенераторном грузовичке. Он производил такой шум, что о его прибытии узнали за несколько минут до появления. Когда машина въехала в поместье, Леа и Камилла уже были на пороге кухонной двери.

Альбер подошел к ним, сияя широкой улыбкой, в руках он нес пакет, завернутый в белоснежную тряпку.

— Здравствуйте, мадам Камилла, здравствуйте, Леа.

— Здравствуйте, Альбер, как приятно видеть вас! Вас не было почти целый месяц.

— Э, мадам Камилла, в наше время делаешь не то, что хочешь. Я могу войти? Я принес вам отличное жаркое и телячью печень для малыша. Мирей добавила кроличьего мяса. А вы расскажите мне новости.

— Спасибо, Альбер. Без вас здесь нечасто ели бы мясо. Как чувствует себя ваш сын?

— Хорошо, мадам Камилла, хорошо. Он говорит, что ему нелегко и что он очень страдал от обморожения, но теперь он чувствует себя лучше.

— Здравствуйте, Альбер. Надеюсь, выпьете чашку кофе?

— Здравствуйте, мадемуазель Руфь. С удовольствием, это настоящий?

— Почти, — отвечала гувернантка, беря кофейник, стоящий на углу плиты.

Мясник отставил чашку и обтер губы рукавом.

— Вы правы, почти настоящий. Подойдите поближе, я хочу сказать вам важные вещи. Вот… вчера я получил письмо от отца Адриана. Возможно, он скоро появится в округе…

— Когда?

— Не знаю точно. Удалось организовать побег братьев Лефевров из госпиталя.

— Как они?

— Ими занимается врач. Как только они будут здоровы, они присоединятся к маки[1] Деде ле Баска. Помните Станислава?

— Станислава? — спросила Леа.

— Аристида, если хотите.

— Да, конечно.

— Он вернулся сюда, чтобы создать сеть и покарать предателей, выдававших наших парней.

— Вы работаете с ним?

— Нет, я работаю с людьми из ля Реоля, но, находясь на границе двух секторов, я посредничаю между ними и Илером. Надо, чтобы одна из вас сообщила мадам Лефевр, что с ее мальчиками все в порядке.

— Я отправлюсь к ней, — сказала Леа. — Я так счастлива за них. Это было трудно?

— Нет. У нас были сложности в больнице, дежурные полицейские были люди Ланкло. Вы слышали вчера послание господина Лорана по лондонскому радио?

— Да, говорили, что после стольких дней печали сразу приходят все добрые вести.

— Добрые только для некоторых. Я не могу отделаться от мыслей о семнадцати юных пареньках из группы Мориса Буржуа, которых эти мерзавцы расстреляли 27 января.

Все припомнили номер «Маленькой Жиронды» от 20 февраля, где сообщалось о казни в Бордо.

— Вы знали их? — прошептала Камилла.

— Некоторых. При случае мы помогали друг другу, хотя они были коммунистами, а мы голлистами. Одного из них я очень любил, Сержа Арно, он был ровесник моего сына. Обидно умереть в девятнадцать лет.

— Когда все это кончится? — вздохнула Руфь, вытирая глаза.

— Скоро, надеюсь! Нас, правда, немного. А гестаповцы хитры. После волны арестов, высылок и казней в Жиронде Аристиду и другим нелегко найти волонтеров.

Их прервал звонок велосипеда. Дверь открылась. Это был Арман, почтальон.

— Здравствуйте, дамы. У меня письмо для вас, мадемуазель Леа. Надеюсь, оно будет вам более приятно, чем то, которое я принес Файяру.

— Еще письмо из банка, — вздохнула Леа.

— Знаете ли, что там во втором письме? — снова заговорил Арман. — Не пытайтесь отгадать… гроб.

Кроме Альбера все воскликнули:

— Гроб!

— Да. Маленький черный гроб, вырезанный из картона. По-моему, сверху написано имя Файяра.

— Но почему? — удивилась Камилла.

— Могила! Те, кто сотрудничал с бошами, получают это, так им дают понять, что после войны с ними разделаются.

— Из-за нескольких бутылок вина, — пробормотала Камилла с презрением.

— Не только бутылок, мадам Камилла, — холодно произнес мясник.

— Что вы хотите сказать, Альбер? — спросила Леа.

— По крайней мере дважды видели, как Файяр выходил из Лангонской комендатуры.

— Мы все иногда там бывали.

— Я все знаю, мадам Камилла, но ходят слухи, и потом главное его сын. Как подумаю, что знал его мальчишкой! Я вас будто снова вижу вдвоем, идущих через виноградники и вымазанных ягодами. Помните это, Леа?

— Да… кажется, что это было так давно.

— Это не улучшит настроения Файяра, — заметила Руфь, наливая стаканчик вина почтальону.

— Да уж. Он стал весь красный, а потом побелел, когда увидел, что в конверте. Я не стал ждать чаевых, а поскорее убрался.

Он одним махом опустошил стаканчик.

— К сожалению, мне пора… Я вот болтаю, а еще не закончил свой объезд. До встречи.

— До свидания, Арман, до скорого.

— Мне тоже надо ехать, — сказал Альбер.

Леа проводила его до грузовичка.

— Скоро мы увидим, как на парашютах сбросят оружие. Не можете ли вы проверить, надежен ли тайник у распятия? Там должен быть ящик с магазинами и гранатами.

— Я пойду завтра.

— Если все в порядке, поставьте крест мелом на решетке вокруг ангела.

— Договорились.

— Будьте осторожны. Ваш дядя мне не простил бы, если бы с вами что-нибудь случилось… Не доверяйте Файяру.

В часовне у дороги все выглядело нормально. Ящики были не тронуты. Несмотря на хорошую погоду, у распятия никого не было.

Ночью прошел сильный дождь, оставив после себя небольшие скопления гравия, скользящего под ногами. Возвращаясь, Леа прошла через кладбище, остановилась перед могилой родителей, где вырвала несколько сорняков, ускользнувших от взгляда Руфи. Площадь была пуста. Слышались крики детей. «Это время перемены», — подумала она, толкая дверь часовни. Ледяная сырость заставила ее вздрогнуть. Три пожилые женщины, занятые молитвой, повернулись к ней. Что она здесь делала? Святая Экзюперанс в своей раке имела вид большой восковой куклы в пыльной одежде. Куда девались чувства ее детства? Где был чудесный образ маленькой святой, имя которой она теперь носила для некоторых? Все это теперь стало смешным и наивным. Плохое настроение все более овладевало ею. Возникло желание все забыть и снова оказаться на бульваре Сен-Мишель или на Елисейских полях с Лаурой и ее друзьями-стилягами, пить коктейли со странными названиями и цветом, танцевать, слушать запрещенные американские пластинки вместо велосипедных поездок через виноградники и поля с опасным грузом, вместо сверки счетов и ожидания у радиоприемника новостей от Франсуа, от Лорана или известий о невероятной высадке! Она множество дней прожила в страхе перед появлением гестапо или полиции, перед возвращением Матиаса и нехваткой денег. Франсуа Тавернье, должно быть, мертв, потому что не сдержал своего обещания… Эта мысль заставила ее опуститься на колени.

«Только не это, Боже мой!»

Вконец расстроившись, Леа вышла из церкви.

Бесконечная усталость овладела ею. Ее скверные туфли на деревянной подметке казались ей свинцовыми. Когда она проходила мимо последнего дома деревни, собаки побежали за ней с лаем, потом, успокоившись, отстали. Удостоверившись, что никого нет, Леа пометила ржавую решетку крестом. На колокольне Верделе пробило шесть часов вечера. По небу неслись тяжелые мрачные облака.

Не был ли это зов широкого и смятенного неба? Леа очутилась на дороге, которая вела к дому Сидони. Он казался крошечным на огромной равнине. Как права была старая женщина, стремясь вернуться в Бельвю! Здесь дума уносилась к отдаленным ландам, неуемному океану и бездонным небесам. Перед этим привычным зрелищем Леа всегда испытывала ощущение мира, желание покоя, сна, размышлений. Вой нарушил ее мысли. Белль, собака Сидони, скулила, прижавшись к двери.

Леа протянула руку к собаке.

— Ты не узнаешь меня?

Услышав дружелюбный голос, собака приблизилась к Леа и легла у ее ног, все еще продолжая скулить. Внезапно встревожившись, Леа открыла дверь и вошла. В комнате царил невероятный беспорядок, словно ураган пронесся. Сорванные с кровати одеяла и перевернутый матрас указывали на обыск. Кто мог так неистовствовать среди жалкого имущества старой больной женщины? Леа знала ответ, но отказывалась этому верить.

— Сидони… Сидони…

Собака, забившись под кровать, поскуливала. Старая женщина была без сознания. Лицо приобрело землистый оттенок, немного крови вытекло из правой ноздри, на левой стороне лица темнел синяк. Леа склонилась над Сидони: дыхание прерывистое, в вороте ночной рубашки из белой ткани виднелись следы пальцев на дряблой коже шеи.

В ужасе Леа смотрела на распростертое тело той, которая некогда утешала ее и потихоньку давала ей сладости, если Руфь или мать ее наказывали. Воспоминания детских дней, проведенных рядом с этой доброй женщиной, нахлынули на нее, вновь превратив в ребенка, ищущего защиты.

— Дони, Дони, ответь мне…

Старая женщина открыла глаза. Леа бросилась к ней.

— Сидони, прошу тебя, отвечай мне.

Сидони медленно подняла руку и положила ее на склоненную к ней голову. Ее губы открывались и закрывались, но слов было не разобрать.

— Постарайся, скажи мне, кто это сделал…

Рука Сидони отяжелела. Леа прижалась ухом к ее рту.

— …спа… спа… ся, спасайся. — Рука стала еще тяжелее. Леа попыталась осторожно освободиться, шепча:

— Что ты хочешь сказать?

Рука, чуть помедлив, соскользнула с головы Леа, глухо ударившись о кровать.

Белль отчаянно завыла.

Леа перестала плакать и, еще не веря в случившееся, испытующе глядела на старое любимое лицо, вдруг ставшее чужим и едва не враждебным.

Это было неправдой… Еще секунду назад она чувствовала на своей щеке теплое дыхание… а теперь… Это бесстыдное тело в одной рубашке…

Леа гневно поправила завернувшийся подол.

— Заткните суку!.. Что она так развылась? Дура! Плачет она что ли?

Леа услышала шорох позади себя и резко обернулась. На пороге стоял человек. Она замерла, окаменев от ужаса. Что он делал здесь, в разоренном доме, перед этим еще не остывшим трупом? Ей вдруг все сделалось понятным. Гадкий страх отбросил гордость.

— Умоляю!.. Не бей меня!

Матиас Файяр не смотрел на Леа, он отстранил ее рукой и приблизился к кровати. Бледный, со сжатыми кулаками, он был страшен.

— Они посмели!

С какой нежностью он сложил руки в синяках, закрыл глаза той, кого ребенком он называл «мама Сидони» и которая так хорошо умела спасать его от отцовских побоев! Он опустился на колени не для того, чтобы произнести давно забытую молитву, но от избытка горя.

Леа смотрела на него со страхом, но когда он повернул к ней залитое слезами лицо, она с рыданиями бросилась ему на шею. Сколько времени они оставались на коленях, прижавшись друг к другу перед этими останками, казалось, уносившими в холод могилы их детские впечатления и воспоминания?

Белль, взобравшись на кровать, лизала ноги своей хозяйки.

Матиас опомнился первым.

— Тебе нужно уехать.

Леа не реагировала. Молодой человек вытащил из кармана носовой платок, которым вытер глаза своей подруги, потом свои. Он встряхнул ее, сначала ласково, потом почти грубо.

— Послушай меня. Ты должна покинуть Монтийяк. На вас донесли, на Камиллу и на тебя.

Леа слушала с отсутствующим видом.

— Боже мой! Ты слышишь? Люди Дозе и из полиции скоро будут здесь, они арестуют тебя.

Наконец-то! Она, казалось, начала понимать. Горе и I отчаяние постепенно уступали место выражению недоверчивого ужаса.

— И об этом меня предупреждаешь ты!..

Это восклицание заставило его опустить голову.

— Я слышал, как Денан отдавал распоряжения Фьо, Гильбо и Лакутюру.

— Я думала, что ты работаешь на них.

К ней вдруг сразу вернулись силы.

— Иногда. Но что бы ты ни думала, я не хочу, чтобы они схватили тебя.

— Ты хорошо знаешь их приемы!

Матиас встал и посмотрел на труп Сидони.

— Думаю, что знаю.

Леа проследила за его взглядом и тоже поднялась с колен, глаза ее опять были полны слез.

— Почему ее?

— Я слышал, как Фьо говорил, что в одном письме Сидони обвинялась в укрывательстве твоего кузена Люсьена и в осведомленности о местопребывании братьев Лефевров. Но я и представить себе не мог, что они явятся допрашивать ее. Я думал только о тебе, о том, чтобы предупредить тебя. Мне только непонятно, почему они сразу после этого не отправились в «замок».

— Откуда тебе это известно?

— Я срезал путь через виноградники, идя сюда. Я увидел бы или услышал их машину. Если только, их не заловила сосновая рощица.

— Я ничего не заметила. Я пришла сюда по дороге из Верделе.

— Скорее пошли отсюда.

— Но нельзя так оставлять Сидони.

— Мы больше ничего не можем для нее сделать. Ночью я предупрежу кюре. Поторопись.

Леа в последний раз поцеловала похолодевшую щеку и оставила охранять тело собаку, не перестававшую выть. Снаружи небо по-прежнему казалось угрожающим.

Спускаясь с крыльца, Матиас остановил ее.

— Подожди здесь. Я взгляну, нет ли кого-нибудь.

— Нет, я иду с тобой.

Матиас пожал плечами и помог ей взобраться на откос. Все казалось спокойным. Стало так темно, что фасад дома был едва различим.

Через застекленную дверь на двор просачивался свет. Камилла, должно быть, ждала Леа у порога, потому что дверь сразу же резко распахнулась, как только они подошли к дому.

— Ты. Наконец-то!

Леа входя задела ее.

— Сидони мертва.

— Что?..

— Его приятели приходили «допрашивать» ее.

Сжимая руки на груди, Камилла с недоверием смотрела на Матиаса.

— Не смотрите на меня так, мадам Камилла. Неизвестно точно, что произошло.

— Вы только послушайте его!.. Неизвестно точно, что произошло!.. Ты нас принимаешь за идиоток? Очень хорошо известно, что произошло. Ты хочешь, чтобы я тебе это сказала точно? — закричала Леа.

— Нет необходимости, и это ничего не изменит. Есть вещи поважнее. Вам нужно уходить.

— А кто нас заверит, что это не ловушка и что ты не хочешь нас отвести прямо к твоим дружкам из гестапо?

Матиас замахнулся на Леа.

— Отлично, ударь меня, начинай свою работу… Ты ведь любишь бить.

— Мадам Камилла, заставьте ее замолчать. Пока мы здесь теряем время…

— Откуда нам знать, можем ли мы доверять вам?

— Вы этого знать не можете. Но вы, так сильно любящая своего мужа, поверите мне, если я поклянусь, что люблю Леа и, несмотря ни на что, я готов умереть, лишь бы с ней ничего не случилось.

Камилла положила руку на плечо молодого человека.

— Я вам верю. Но почему вы стараетесь спасти меня?

— Если бы вас арестовали, Леа мне этого не простила бы. Вошла Руфь, неся набитый рюкзак, который протянула Леа.

— Держи! Я положила туда теплую одежду, электрический фонарик и две банки варенья. А теперь уходите.

— Уходите… Уходите, — напевал маленький Шарль, натягивая на уши свою шапочку.

— Идите же, поторопитесь, — говорила Руфь, подталкивая их наружу.

— Но ты пойдешь с нами!

— Нет, кто-то должен их встретить.

— Я не хочу!.. После того, что они сделали с Сидони.

— Сидони?

— Они ее пытали, она умерла!

— Боже мой! — воскликнула гувернантка, перекрестившись.

— Решайте быстро, мадемуазель Руфь. Вы идете или нет?

— Нет, я остаюсь, я не могу оставить дом месье Пьера. Не беспокойтесь. Я умею говорить с ними.

— Вдвоем нам будет легче убедить их, что вы уехали в Париж, — сказала, входя, Бернадетта Бушардо.

— Твоя тетушка права. Их присутствие сделает ваш отъезд более естественным.

— Но они рискуют быть убитыми!

— Не более, чем если вы останетесь здесь.

— Это правда, — сказала Руфь. — Уходите, сейчас ночь. Матиас, ты мне отвечаешь за них.

— Я когда-нибудь вас обманывал?

— Что ты намерен делать?

— Отвести их к Альберу, чтобы он их спрятал.

— Почему к Альберу? — почти крикнула Леа.

— Потому что он участвует в Сопротивлении и знает, что с вами делать.

— Откуда ты знаешь?

— Перестань считать меня глупцом. Мне давно известно, что он прячет английских летчиков, знает места заброски парашютистов, что он участвовал в организации побега братьев Лефевров.

— И ты не донес на него?!

— Не в моих правилах выдавать людей.

— Тогда ты не должен быть в чести у своих патронов.

— Хватит! — резко оборвала ее Камилла. — Вы сведете счеты потом. Сейчас важно успеть уйти до их прихода. Вы уверены, Руфь, и вы, Бернадетта, что не хотите отправиться с нами?

— Совершенно уверена, моя маленькая Камилла. Я хочу быть здесь, вдруг я понадоблюсь Люсьену или моему брату. К тому же я слишком стара, чтобы скитаться по дорогам и спать под открытым небом. Вы должны оставить нам Шарля, мы позаботимся о нем.

— Я очень вам благодарна, но будет лучше, если я забегу его с собой.

— Я пойду к родителям, чтобы они не увидели, как вы уезжаете. Через пятнадцать минут встречаемся в Монтонуаре, где я оставил машину.

Матиас вышел через кухню.

Две молодые женщины и ребенок, наскоро перекусив, вышли в ночь, напоследок обнявшись с Руфью и Бернадеттой Бушардо.

Около двадцати минут они ждали Матиаса, укрывшись за черной машиной.

— Он не придет. Говорю тебе, он не придет!

— Нет, придет. Тихо! Слушай!.. Кто-то идет по дороге.

Камилла, пригнувшись около автомобиля, прижимала к себе своего малыша.

Было так темно, что силуэт человека был едва различим.

— Леа, это я.

— Долго же ты!

— Я едва смог утихомирить родителей, они не хотели меня отпускать. Пришлось сбежать. Садитесь быстрее.

Шарль прижимал к себе старого плюшевого медвежонка Леа. Он со смехом забрался в машину. Только он находил происходящее забавным.

Никогда улочки маленького Сен-Макера не казались им такими узкими и темными. Голубоватого света маскировочных фар не хватало для ориентировки. Наконец они добрались до дома мясника. Матиас выключил мотор. Ни огонька, ни звука… Угнетающее молчание черной ночи, которая, казалось, никогда не кончится… Все затаили дыхание, насторожившись, даже Шарль, уткнувшийся лицом в шею своей матери. Щелчок заставил Леа вздрогнуть. Матиас приготовил свой пистолет.

— Лучше тебе пойти посмотреть, — прошептал он.

Леа ловко выбралась из машины и постучала в дверь; после пятого удара отозвался глухой голос:

— Что такое?

— Это я, Леа.

— Кто?

— Леа Дельмас.

За открывшейся дверью стояла жена мясника в ночной рубашке, с электрическим фонариком в руке.

— Заходите скорее, милая. Вы меня напугали, я подумала, не случилось ли что-нибудь с Альбером.

— Его нет дома?..

— Нет, он в Сен-Жан де Бленьяке… Но с кем вы приехали?

— С гестапо… Я с Камиллой д'Аржила и ее сыном. Нас привез сюда Матиас Файяр.

— Матиас Файяр?.. Здесь?.. Мы пропали!

Втолкнув в прихожую Камиллу и Шарля, Матиас запер дверь.

— Не бойтесь ничего, Мирей. Если бы я хотел выдать вас, то сделал бы это давно. Я только хочу попросить у Альбера и его товарищей спрятать их. Потом я найду другое решение.

— Я не верю. Всем известно, что ты работаешь с ними.

— Мне наплевать, что вы знаете. Речь не обо мне, а о них. Если надо убедить Альбера и других, пусть возьмут моих родителей в заложники.

— Каков подонок! — с презрением процедила Мирей.

Матиас пожал плечами.

— Мне все равно, что вы думаете обо мне. Важно, чтобы гестапо не арестовало их. Если Альберу нужно связаться со мной, пусть оставит записку в «Золотом Льве» в Лангоне. Я явлюсь, куда он скажет. А теперь мне нужно уезжать.

Когда он приблизился к Леа, она отвернулась. Только в Камилле шевельнулась жалость при виде его мучений.

— Спасибо, Матиас.

Три женщины оставались неподвижными у входа на кухню, пока шум мотора не затих. На стуле у погасшей плиты заснул маленький Шарль, не выпуская из рук свою игрушку.

Было три часа утра, когда Альбер вернулся с места приема парашютистов вместе с жандармом Рири, владельцем гаража Дюпейроном и путейцем Казновом. У всех четверых на плечах висели автоматы.

— Леа… мадам Камилла., что происходит?

— Их разыскивает гестапо, — сказала Мирей.

Мужчины замерли.

— Это еще не все, — продолжала Мирей. — Сидони убита, сам Файяр привез их сюда, чтобы ты их спрятал.

— Мразь, — проворчал владелец гаража.

— Нам будет работенка, — пробормотал жандарм.

— Мне не верится, — задумчиво произнес мясник.

— Он сказал, что если ему не верят, пусть возьмут в заложники его родителей, — сказала Мирей.

Камилла почувствовала, что должна вмешаться.

— Я уверена, что он никого не выдаст.

— Вполне возможно, мадам Камилла, но нельзя допускать никакого риска. Я думаю, моя добрая Мирей, что нужно будет уйти к маки.

— И не думай об этом! А торговля? А малыш, если он захочет к нам присоединиться, если мы ему понадобимся? Уходи, если хочешь, я же останусь.

— Но Ми…

— Не настаивай, это решено.

— Тогда я останусь тоже.

Супруга бросилась мяснику на шею, он прижал ее к себе, пытаясь скрыть волнение.

— Э! Скажи, ты видишь меня забивающим быка матушки Лекюйе?

Все улыбнулись.

— А что делать с ними? — спросил жандарм, указывая на Камиллу и Леа.

Альбер увлек своих товарищей в другой угол кухни. Они шептались несколько минут. Рири и Дюпейрон вышли.

— Когда они вернутся, если все будет хорошо, мы уйдем. Сейчас мы проводим вас к надежным друзьям, где вы останетесь на несколько дней. А потом посмотрим. Многое зависит от того, что мне скажет Матиас, когда я его увижу.

Он повернулся к жене.

— Мирей, приготовь корзину со всем необходимым.

— Не стоит трудиться, у нас есть все, что нужно, — сказала Камилла.

— Оставьте, оставьте. Вы не знаете, сколько времени вам придется скрываться.

Владелец гаража вернулся.

— Можно идти. Все спокойно. Рири на стреме.

— Хорошо, пошли. Мирей, не беспокойся, если я не вернусь до конца ночи… Я беру маленькую корзинку, Казнов возьмет большую. Ну прощайтесь.

Грузовичок не отличался комфортабельностью и отчаянно трясся на дорожных ухабах.

— Далеко еще? — проворчала Леа.

— Не очень, немного не доезжая до Вилландро. Район спокойный. Там в маки свои ребята. Ваш дядюшка их хорошо знает.

— Вы думаете, нам долго придется там оставаться?

— Пока не знаю. Это будет ясно, когда я увижу Матиаса. Подъезжаем.

Быстро миновав низкие строения, они остановились перед домом, стоящим немного в стороне от дороги. Залаяла собака. Из двери вышел человек с ружьем.

— Это ты, Альбер? — тихо спросил он.

— Да, я привез наших женщин, их преследует гестапо.

— Ты мог бы меня предупредить.

— Это было невозможно. Сейчас у тебя есть место?

— Тебе повезло, англичане ушли прошлой ночью. Это надолго?

— Пока не знаю.

— Женщины и парнишка, — пробурчал человек с ружьем, — мне это не нравится. С этими паршивыми бабами всегда неприятности.

— Очень любезно! — произнесла Леа сквозь зубы.

— Не обращайте внимания, — сказал Альбер. — Дядюшка Леон все время ворчит, но нет в Ландах лучшего стрелка и более смелого сердца.

— Пойдемте в дом. Соседи — все наши люди, но сейчас паршивая овца легко попадает в стадо.

Комната, в которую они вошли, была длинная, с низким потолком и с утрамбованным земляным полом. Три большие высокие кровати за выцветшими занавесками, сундуки, широкий стол, заваленный всякой всячиной, разрозненные стулья, плита, черная от долгого употребления, камин внушительных размеров с неизбежными снарядными гильзами последней войны, старый каменный желоб, над которым висели пожелтевшие календари со следами мух, составляли обстановку. С потолка спускалась керосиновая лампа, на ферме еще не было электричества.

Вид этой убогой комнаты заставил обеих молодых женщин остановиться на пороге.

— Я не ждал новых гостей так рано и не успел приготовить постели, — сказал Леон, вытаскивая одеяла из одного сундука.

— Другой комнаты нет? — тихо спросила Леа у Альбера.

— Нет, — откликнулся хозяин, у которого был хороший слух. — Другой комнаты нет. Это все, что я могу вам предложить, любезная дамочка. Идите, помогите мне приготовить постели. Вы увидите: они хороши, из настоящего утиного пуха. Забравшись на них, не захотите вылезать.

Одеяла были жесткие, но приятно пахли травой.

— Все удобства за домом, там много места, — добавил хозяин с лукавым видом.

— А где умываться?

— Снаружи есть умывальник, и колодец недалеко.

Выражение лица Леа было, вероятно, забавным, потому что Камилла фыркнула.

— Увидишь, нам будет очень хорошо. Позволь помочь тебе.

Шарль не проснулся даже тогда, когда мать раздела его и положила в постель.

2

Давно уже Камилла и Леа не спали так крепко. Даже мальчонка, обычно просыпавшийся первым, еще спал, несмотря на позднее утро. Свет, проходя через красные занавески, становился розовым и мягким. Дверь, должно быть, была открыта. До них доносились успокаивающие шумы фермы: кудахтанье кур, скрип колодезной цепи и удары ведра о бревна, воркование горлиц, отдаленное ржание, голос ребенка, зовущего свою мать. Казалось, ничто не может нарушить эту мирную жизнь. Кто-то вошел в комнату и подбросил угля в печь. Вскоре почувствовался аромат настоящего кофе. Камилла и Леа, как на призыв, дружно отодвинули свои занавески. При виде двух всклокоченных голов Леон издал ворчание, похожее на смех.

— Ну вот и хорошо, милые. Нелегко вас оттуда вытащить, пожалуй, это возможно только с помощью чистого колумбийского.

Леа бросилась, чуть не упав с кровати, о высоте которой забыла, и схватила чашку, протянутую Леоном. Она поднесла ее к носу, жадно втягивая чудесный аромат.

— Я положил два куска сахара. Надеюсь, что не слишком много.

— Два куска! Ты слышишь, Камилла!

— Слышу, — произнесла она, подходя, такая гибкая в своей длинной ночной рубашке, придававшей ей вид пансионерки.

Леон протянул ей чашку.

— Откуда у вас все это?

— Англичане оставили мне пакет кофе. И это еще не все. Из сундука, который, должно быть, использовался для хранения продуктов, он вытащил большую краюху хлеба.

— Ничего себе! Это же настоящий сдобный белый хлеб!

Он вытащил из кармана нож, медленно открыл его и отрезал три отличных ломтя. Леа уткнулась носом в плотную мякоть, жадно вдыхая ее запах, словно боясь, что он улетучится. Камилла созерцала свой кусок с серьезностью, которую вносила во все.

— Хлеб… хлеб…

Шарль, стоя на кровати, протягивал свои ручонки. Леон поднял его и, посадив себе на колени, отрезал ему ломоть.

— Для него это слишком много, месье, он все это никогда не съест, — воскликнула мать.

— Не верю. Чтобы такой парень не справился… Пойдемте, выпьем кофе, становится прохладно.

Старый охотник был прав: Шарль съел весь свой кусок.

Прошло три дня сельской идиллии. Было солнечно и немного холодно.

Вечером 21-го вернулся Альбер. Он встречался с Матиасом в Лангоне. Молодой человек согласился следовать за ним с завязанными глазами и руками в багажнике машины до маки около Мориака. Там он ответил на все вопросы мясника и партизан. Удовлетворенный ответами, Альбер отпустил его ночью около вокзала в Ла-Реоле.

— Гестапо было у нас в доме? — спросила Леа.

— Не гестапо, а люди комиссара Пено.

— Морис Фьо был с ними?

— Нет.

— Как там дела? Что с моей тетушкой и с Руфью?

— Все в порядке. По словам Руфи, их допросили вежливо, не очень слушая ответы.

— Чего они хотели?

— Они хотели узнать, получают ли в Монтийяке какие-либо известия от отца Адриана. Ни слова о вас и о мадам д'Аржила.

— Странно!!. Почему Сидони перед смертью сказала, чтобы я спасалась, а Матиас был уверен, что нас вот-вот арестуют?

— Потому что, по его словам, он случайно слышал разговор между начальством полиции и Фьо, утверждавшим, что вы должны быть осведомлены о побеге братьев Лефевров и об убежище отца Адриана и вашего кузена Люсьена.

— Тогда почему они приехали сначала к Сидони?

— Полиция получила письменный донос (у меня есть идея насчет отправителя), сообщавший, что она прятала борцов Сопротивления.

— Почему Матиас не предупредил нас об этом раньше?

— Денан несколько часов задерживал его в своем бюро.

— Кто такой этот Денан? — прервала Леа.

— Настоящая дрянь, этот Люсьен Денан! Он появился в Бордо после эвакуации. До 42-го года он был продавцом в магазине «Французские женщины», в отделе галантереи и трикотажа. После работы он отправлялся в Управление профсоюзов, где заносил на карточки все сведения, собранные им о служащих магазина. Очень быстро он стал агентом-осведомителем номер один. Он ушел с работы и был назначен помощником инспектора по еврейскому вопросу, а потом стал областным делегатом. Когда в Бордо была создана полиция, он сделался — начальником Второго управления. Говорят, что он также работает на немецкую разведку под именем «господин Анри». Вот такой фрукт. Что до Матиаса, то он, как только освободился, взял служебную машину. К несчастью для Сидони, он приехал слишком поздно. Сегодня утром бедную старушку похоронили. Немногие из нас шли за гробом.

Леа не смогла сдержать слез.

— Руфь все хорошо устроила, — продолжал Альбер. — Белль я взял к себе. Но боюсь, что бедное животное ненадолго переживет свою хозяйку.

— Ищут нас или нет? — спросила Камилла.

— По словам Матиаса, официально нет. Но это ничего не значит. Он думает, что будет лучше, если вы скроетесь на некоторое время.

— Он знает, где мы?

— Разумеется, нет. Мы не настолько доверяем ему. У нас назначена встреча в Бордо, на вокзале Сен-Жан, 24-го. Я надеюсь приехать послезавтра. Постарайтесь не выходить отсюда.

Стояла прекрасная теплая погода, хотя утром было очень холодно. Опьяневшие от запаха моря и сосен, Леа и Камилла чувствовали себя, как на каникулах. Оцепенение плоти и мысли, с которым они и не думали бороться, охватило их. Часы, проводимые в лесу, сон в ложбине между дюнами, игра в прятки с Шарлем — все заставляло их забыть о действительности. Она грубо напомнила о себе, когда у Леона появился партизан с известием об аресте мясника и его жены. Мирей была увезена в форт «А», а Альбер находился в доме № 197 по Медокскому шоссе (переименованному в авеню Маршала Петена), где его допрашивали.

Камилла побледнела. Она вспомнила ужасные дни, проведенные в подвале страшного здания, и крики пытаемых.

— Когда его арестовали?

— Он шел на встречу с Матиасом на вокзал Сен-Жан.

— Он его выдал!.. — крикнула Леа.

— Вряд ли. Из предосторожности мы предупредили Аристида. Двое его людей находились на вокзале, а другой ждал Матиаса Файяра у места встречи. Все выглядело нормальным. Я пришел с Рири за пять минут до назначенного времени. Нас разделила толпа пассажиров. Рири и я видели, как пришел Альбер. Он был один. Метрах в десяти от нас Альбер был арестован. Мы слышали, как он сказал: «Вы ошибаетесь».

Толпа в этом месте расступилась, и, я думаю, в этот момент Матиас понял, что произошло. Он побледнел, сделал несколько шагов в их направлении, потом остановился. Я был рядом с ним.

— Дерьмо, — сказал я ему, — ты ответишь.

Он посмотрел на меня с непонимающим видом.

— Я здесь ни при чем, я не понимаю, Это совпадение.

— Совпадение? Ты за него дорого заплатишь.

— Брось говорить глупости. Никто, кроме меня, не знал о моей встрече с ним.

— Разве это доказательство?

— Думай что хочешь. Пойдем за ними. Я хочу знать, куда они его увезут. Идем вместе.

— Чтобы ты позволил арестовать и меня?

— Брось! Возьми мой пистолет, ты всегда сможешь меня пристрелить, если подумаешь, что я тебя предал.

И он протянул мне свой пистолет. Вот так, даже не пряча его. Все могли нас видеть. Я вырвал его у него из рук, крикнув: «Ты с ума сошел!»

Я проверил, заряжен ли он, положил к себе в карман, и мы пошли к выходу. Рири присоединился к нам. По его виду я понял, что он готов убить Матиаса на месте.

— Объясни ему, — спокойно сказал Матиас, направляясь к машине, стоящей около лестницы. — В это время всего в нескольких метрах от нас Альбера посадили в «Ситроен-15» с немецким номером. Я остался возле Матиаса, а Рири отошел.

— Он не поедет? — спросил меня Матиас.

— Он тебе не доверяет, он поедет за нами с товарищами, что стоят за углом.

— Пусть тогда поторопятся, — сказал он, трогаясь следом за немецкой машиной.

Я вытащил пистолет и направил его на Матиаса, готовый выстрелить при малейшем подозрении. Несколько раз я оборачивался, чтобы проверить, следует ли за нами Рири с товарищами. Немецкая машина впереди нас ехала быстро.

— Черт возьми! — произнес Матиас, — они направляются не к Красной Шапке.

— Что такое Красная Шапка?

— Одно из бюро Пуансо.

— И что же?

— Это значит, они передадут его немцам, а из их лап выскользнуть труднее, чем от французских полицейских.

С улицы Аристид-Брина они повернули на улицу Альбре. Я сказал себе: они везут его в форт «А». Но нет. Они поехали дальше, миновали тюрьму. На улице Аббе де Лене Матиас спросил, вижу ли я сзади своих товарищей. Кроме велосипедистов и немецкого военного грузовичка, не видно было ни одной машины. На улице Круа де Сеге я понял, куда они направляются. У Медокской заставы нас остановили немецкие полицейские. Я убрал пистолет в карман, мне было не по себе. Матиас показал им пропуск, они сделали ему знак проезжать. На улицах Буска было малолюдно и совсем не видно машин. Матиас замедлил ход, чтобы отстать от ехавших впереди. Товарищей все не было видно. Когда «ситроен» остановился, мы тоже остановились в сотне метров. Мы видели, как они втолкнули Альбера в дом, который нам известен как гестаповский центр допросов. Ничего нельзя было сделать. Я посмотрел на Матиаса — он был очень бледен, и его пальцы, сжатые на баранке, казались мраморными. Мне хотелось убить его на месте. Он угадал это, потому что сказал мне:

— Это ничего не дало бы, только арестовали бы и тебя. Нужно предупредить его жену и других. Клянусь тебе, что я не выдал никого. Изменники есть среди ваших.

Я не препятствовал ему ехать дальше. Мы медленно проехали мимо № 224, дома, где живет комендант Лютер, почти напротив дома № 197. Все было спокойно.

Говоривший опустошил стакан вина, поданный ему Леоном.

— А потом? — спросила Леа.

— Мы вернулись на вокзал Сен-Жан, чтобы посмотреть, там ли остальные. Обойдя вокзал, Матиас сказал:

— Не будем оставаться здесь. Нас наконец заметят. Поедем в Сен-Макер предупредить Мирей.

Мы поднялись по правому берегу Гаронны. Недалеко от Риона нас остановили полицейские, искавшие участников саботажа. На выезде из Сен-Мексана — новая проверка, на этот раз немецкая. Когда мы наконец прибыли в Сен-Макер, после ареста Альбера прошло уже более трех часов.

— Лучше проехать через порт, — сказал Матиас.

Возле старого замка он остановил машину и укрыл ее в гроте, служившем убежищем для самогонщиков. Поднявшись по склону, мы очутились позади церкви.

— Не шуми, — сказал он мне, как будто не замечая пистолета, по-прежнему направленного на него.

Ни одной кошки на улицах, большинство окон зашторено, несмотря на дневной свет. Два выстрела эхом разнеслись по улицам.

— Это в стороне дома Альбера, — воскликнул Матиас.

Укрывшись в подъезде, мы присутствовали при аресте Мирей, которую офицер вталкивал в машину. Около мясной лавки истекала кровью собака. Солдат, смеясь, пнул ее ногой. Я услышал, как Матиас пробормотал: «Белль… они убили Белль…»

— Собака Сидони! — вскрикнула Леа. — Бедное животное!

— Что вы сделали потом? — спросил Леон.

— Я заставил его вернуться и ехать к База. Там я передал его людям Жоржа.

— Как вы узнали место, куда отвезли Мирей?

— Когда мы приехали к Жоржу, наш товарищ, полицейский из Бордо, только что сообщил об аресте Альбера и Мирей и о месте, куда отправили каждого.

Удрученные, все замолчали. Первым заговорил Леон, обращаясь к двум молодым женщинам, прижимавшим к себе Шарля, встревоженный взгляд которого перебегал от одной к другой.

— Здесь вы больше не в безопасности.

— Почему вы так думаете? — спросила Леа. — Никогда Альбер не выдаст нас.

— Он будет держаться, сколько сможет, я в этом уверен, но мы не должны идти на такой риск. Не забывайте, что они арестовали также и его жену. Если они будут пытать ее при нем, он заговорит.

— Это правда.

Внезапно Леон сорвал со стены свое ружье и направил его на входную дверь. Все затихли. Послышался шорох, затем дверь открылась. За ней стоял человек в меховой куртке.

— My goodness Леон, вы не узнаете меня?

Старик опустил ружье, бормоча:

— Аристид, неосторожно так являться к людям.

— Вы правы. Здравствуйте, Леа, вы меня помните?

— Очень хорошо, я рада вас видеть.

— Мадам д'Аржила, вероятно, — добавил он, обращаясь к Камилле.

— Да, здравствуйте, месье.

— У меня для вас хорошая новость. Ваш муж выехал из Марокко вместе с дивизией, сформированной генералом Леклерком ввиду предстоящей высадки. Он прибыл 21 апреля в Англию, в порт Свонси на юге Уэллса. Генерал сам встретил их.

Радость преобразила лицо Камиллы. «Как она красива!» — подумала Леа. В порыве нежности она обняла ее. Каким далеким казалось время, когда она ненавидела жену того, кого считала любимым и кому отдалась однажды ночью в тулузском подвале. Без задней мысли она разделяла теперь радость той, которая стала ее подругой.

— Спасибо, месье, за такую добрую весть.

— Думаю, могу сообщить, что скоро вы услышите и другие. Но пока вам надо уйти отсюда. Я вас переправил бы в Супрос, но, кажется, там установили надзор люди Гран-Клемана, который меня разыскивает.

— А не вернуться ли нам в Монтийяк, если нас не ищут?

— Об этом мы ничего не знаем. Не следует так рисковать.

— Через несколько дней можно будет переселиться в голубятню. Ее не обнаружат в лесу. Это не очень комфортабельно, но…

— Жизнь дороже комфорта, — возразил Аристид. — Соберите одежду и продукты на несколько дней. Мы сейчас же отправимся. Есть у вас простыни?

— Есть. Я возьму чистую для мальчика.

— Как вы поступите с Матиасом? — спросила Леа у английского агента.

— Если бы это зависело от меня, я отправил бы его в деревянный ящик, — проворчал Леон.

— Нельзя так покончить с ним. Надо его допросить. Я никому не доверяю, но мне думается, что он не виновен в этих арестах.

— Однако он работает на них.

— Не он один, увы! Пока нет доказательств против него, его нельзя убивать.

— Мы готовы, месье, — сказала Камилла, держа в руке небольшую дорожную сумку.

Полковник Клод Боннье, региональный военный делегат, известный под кличкой Гипотенуза, был послан во Францию Центральным бюро разведки и действия (ЦБРД) в ноябре 1943 года с заданием реорганизовать Сопротивление в Аквитании после измены Гран-Клемана.

Он был арестован гестапо в Бордо на улице Галар в феврале 1944 года около своего радиопередатчика, когда собирался отправить послание в Лондон (арестованный по доносу радист в свою очередь донес на Гипотенузу, который попал в ловушку, поставленную лейтенантом Кунешем).

Привезенный в Буск, на улицу Медок, он примерно восемнадцать часов подвергался допросу самого Дозе. Он упорно отказывался признать, что прислан из Лондона, что его имя Клод Боннье, или Борден, и что он дал приказ казнить полковника Камплана,[2] заподозренного в измене.

В конце концов разгневанный Дозе приказал отвести его в камеру. Допрос возобновился после обеда. Потом его бросили в камеру, не снимая наручников. Поздно ночью за Дозе пришли в офицерскую столовую: в камере Гипотенузы происходило что-то странное. Когда немец явился в подвал дома № 197 по Медокской дороге, служивший тюрьмой, Боннье лежал на полу, сотрясаемый конвульсиями, с пеной на губах. Он стонал. Главный надзиратель, склонившийся над телом несчастного, выпрямился:

— Он отравился цианистым калием.

— Вижу, болван. Вы его не обыскали?

— Обыскали, разумеется. Он, наверное, спрятал капсулу в складке одежды.

— Как он сделал это со скованными руками?

— Он, должно быть, вытащил капсулу зубами, но она выскользнула, он ползал и лизал жидкость, поэтому он и не умер сразу.

— Быстро позовите врача!

— Есть, лейтенант.

В соседних камерах заключенные тщетно затыкали уши, чтобы не слышать криков и стонов. Испытывали ли они угрызения совести от страданий того, кого они выдали, эти двадцатилетние арестанты, обработанные Дозе? Нет, вероятно. Им казалось справедливым, что тот, кто казнил их шефа, полковника Камплана, поплатится своей жизнью.

Клод Боннье умер на рассвете, не сказав ни слова.

Измученный Фридрих-Вильгельм Дозе пробормотал: «Эти люди из Лондона — необыкновенные».

Парадоксально, но эта ужасная смерть, которая должна была бы парализовать волю людей, напротив, придала им сил, удесятерив энергию подпольщиков.

Мясник тоже был человек необыкновенный. Его участие в рядах Сопротивления объяснялось глубоким убеждением, что немцам нечего делать во Франции и что такие люди, как он, должны предпринять все, чтобы изгнать их, если не хотят однажды краснеть перед своими детьми. Сын верденского солдата, умершего от ран, он сделал своим кредо любимую фразу отца. Каждый раз во время прогулок по холмам, главенствующим над местностью, старый воин останавливался, чтобы полюбоваться окружающим, и торжественно произносил: «Франция стоит того, чтобы за нее умереть!»

У Альбера не было капсулы с цианистым калием, и Дозе не участвовал в его обработке. Ее производили палачи Пуансо. Они изощренно пытали его при помощи… ножей для разделки мяса.

Он даже пробовал шутить:

— Это Господь наказывает меня за то, что я убил столько животных.

Палачи осыпали его ударами, засовывали, смеясь, дольки чеснока в раны, приговаривая: «Настоящая пасхальная баранина!»

Они сыпали соль и перец на обнаженные грудные мускулы, перевязывали его, «как окорок». Когда они достаточно потрудились над «этим мясом», ставшим неподвижным, из которого они не смогли извлечь ни слова, они скатили тело по лестнице в подвал и заперли в камере, где, умер Боннье. Альбер пришел в себя и услышал, как его мучители говорили с издевкой:

— Если он не заговорит завтра, мы разрежем перед ним на кусочки его жену.

«Я заговорю», — просто подумал он.

Во время бесконечной ночи каждое движение причиняло ему такую боль, что он не мог удержаться от криков. Долгие часы он грыз веревку, которая сдавливала ему одно плечо. Несмотря на ледяной холод камеры, он весь вспотел; незадолго до зари ему удалось перегрызть веревку. Но такие усилия истощили его изуродованную плоть, и он потерял сознание… Когда Альбер очнулся, начинался день. Он попытался освободиться от веревок, впившихся в его раны и задубевших от крови. Эти новые страдания в какой-то момент исчерпали его энергию, и он заплакал, как не плакал со времени смерти своего отца, когда ему было девять лет. То были громкие и нелепые рыдания, сотрясавшие тело сильного человека. Альбер рухнул на грязный пол. Он достиг предела отчаяния… Если бы палачи явились в этот момент допрашивать его, он, вероятно, заговорил бы. Слезы перемешались с пылью на его щеке, образовав комочки грязи. Его пальцы мяли эту грязь. «Земля…»

Из нее он извлек силу и ярость, чтобы окончательно сорвать свои путы. Немного света просачивалось через плохо закрытую отдушину. У отверстия висело большое кольцо, до которого Альбер достал, протянув руку. Труба канализации тянулась вдоль стены. Он поднялся на нее и привязал конец веревки к кольцу. На другом сделал скользящий узел и накинул веревку на шею. Потом соскользнул вниз… Его ноги забились… Мощный инстинкт жизни заставил его попробовать вновь подняться на трубу. Тонкая веревка впилась в шею, медленно перерезая гортань. Альбер умирал долго.

В соседней камере два борца из Вольных стрелков в Сен-Фуа-Лагранд пели хриплыми голосами, становившимися все громче:

Если погибнешь, друг,

Выйдет другой в круг

Света вместо тебя.

Завтра черную кровь

Солнце высушит вновь

На пути.

Свистни, товарищ мой,

Свобода порой ночной

Слушает. Ты свисти.[3]

Жена и товарищи Альбера узнали о его страшной смерти лишь после освобождения Бордо.

3

«Дорогая Леа,

не знаю, как обстоят дела в Монтийяке, но здесь, в Париже, все сошли с ума. Все живут в ожидании высадки, и никогда люди не ненавидели так англо-американцев и их проклятые налеты. Особенно ужасной была бомбежка в ночь с 20-го на 21-е апреля. Я была у друзей, которые живут на верхнем этаже дома на площади у Пантеона. Больше часа мы смотрели на спектакль, распивая шампанское и виски. Это лучше, чем фейерверк 14 июля. В Сакре-Кёр не уцелело ни одного стекла. Убито более шестисот человек. Тетушки из-за этого уехали. Мне это тоже трудно переносить, но я стараюсь не думать об этом, иначе я поступлю подобно им — проведу свои дни за молитвой в подвале, в метро или в зале кинотеатра, которые остаются открытыми до шести часов утра, чтобы служить убежищем. Тревоги бывают почти каждую ночь и даже днем. Это не жизнь.

Что касается питания, то я выкручиваюсь. В Монтийяке, вероятно, с этим лучше. С приятелями говорим только о докторе Петио и преступлениях на улице Лёсюер. У меня от этого кошмары. У тети Лизы тоже, она вырезает из газет все, что касается этого ужасного дела. Кажется, англичане сбросили в Шаренте ящики с пирожками, начиненными взрывчаткой. Ты не слышала об этом? Хотя думают, что это антианглийская пропаганда, некоторые поговаривают, что англичане вполне способны на это. Париж удостоился посещения моего бывшего кумира. Маршал собственной персоной появился для приветствия на площади Ратуши. Тетушка Альбертина и я выбились из сил, чтобы помешать Лизе отправиться туда.

Время от времени я вижу Франсуазу и ее малышку, Отто провел сорок восемь часов в отпуске на прошлой неделе. Он все еще не получил разрешения на женитьбу. Думаю, Франсуаза от этого очень страдает, но ничего не говорит мне. Она притворяется, что получает удовольствие от развлечений с женщинами, находящимися, по ее мнению, в том же положении, что и она. В действительности же это бабенки для солдат. Я посоветовала ей вернуться в Монтийяк до конца войны, она ответила мне, что не думала об этом. Ты должна написать ей. Отто снова отправился на восточный фронт. Я попытаюсь послать тебе сигареты и маленький отрез голубой ткани.

Ты будешь смеяться, но я принялась за чтение. Подруга дала мне книгу, вышедшую, по-моему, перед войной. Это история семьи и поместья, похожая на нашу, с той разницей, что это происходит на юге Соединенных Штатов во время Гражданской войны. Она называется «Унесенные ветром». это поразительно. Тебе нужно съездить в Бордо и купить ее.

Как поживают Камилла, Шарль, Руфь и тетушка Бернадетта? Обними Их за меня. Не забудь также поцеловать Сидони. Есть ли у вас новости от Лорана? Видела ли ты опять странного Франсуа Тавернье? Дядюшка Люк и его старший сын все еще германофилы? Что с Матиасом? Я не могу поверить, что он работает на гестапо. А его родители все еще продолжают нас обворовывать? Я не достала суммы, которую ты у меня попросила. Я говорила об этом с Франсуазой и тетушками, но ты знаешь их финансовое положение: им едва хватает на жизнь. Отто, узнав, в чем дело, был очень огорчен, но ничем не смог помочь: отец перестал высылать ему деньги, он живет лишь на свое жалованье. Может быть, тебе стоит подумать над предложениями Файяра. Какого мнения об этом Камилла?

Я знаю, что тебя страшно возмутит предложение о продаже Монтийяка или, по крайней мере, части его.

Кончаю письмо, потому что меня ищут, чтобы идти в кино. Отправимся в «Гельдер» смотреть «Путешественника без багажа».

Скорее пиши мне. Целую тебя.

Лаура.

P.S. Несмотря на бомбежки, ты должна вернуться в Париж, это изменит твой образ мыслей. Я хотела бы сходить с тобой послушать джаз в одном подвальчике Латинского квартала».

Леа улыбнулась, закончив чтение письма. «Моя младшая сестра не от мира сего», — подумала она и развернула третий листочек, написанный красивым почерком:

«Девочка моя,

Я пользуюсь письмом Лауры, чтобы сказать, как часто я думаю о тебе и об этом милом доме, где родились твои сестры и ты и который так любили твой бедный отец и твоя дорогая мать. Условия, в которых ты очутилась, очень беспокоят нас: Лизу и меня. Мы много раз проверили свои счета, практически мы разорены. Кроме квартиры на Университетской улице мы не имеем ничего. Чтобы питаться, нам приходится продавать лучшие украшения нашей матери по смехотворно низким ценам. Вклады, сделанные нами перед войной, оказались неудачными, и наш банкир скрылся вместе с золотом, которое мы ему доверили. Это я к тому, что, не продав квартиру, мы не можем помочь тебе. Лиза и я в отчаянии от этого. Ты не думала посоветоваться с твоим дядюшкой Люком? Я знаю о ваших сложных отношениях, но уверена, что из уважения к памяти своего брата он постарался бы помочь тебе. Слишком много бесчестных мужчин стараются обмануть женщин, из-за войны оказавшихся один на один перед трудностями, к которым они не были готовы. Война скоро кончится. Как бы тебе продержаться?!.

С Лаурой у нас много забот, она все время в городе, возвращается поздно вечером, чем-то приторговывает, она нас беспокоит почти так же, как Франсуаза, брак которой с немцем скомпрометирует всех. Что будет с ней потом?

Чаще сообщай о себе и об этой милой Камилле, которую мы узнали благодаря тебе. Напомни обо мне твоей тетушке, мадам Бушардо, и Руфи.

Дорогое мое дитя, прости нас за то, что мы не можем ничем тебе помочь. Лиза и я молимся за тебя каждый день, мы тебя благословляем.

Любящая тебя тетка Альбертина»

Леа смяла письмо, упавшее к ее ногам. Она чувствовала себя покинутой, одинокой. Нужно было, однако, что-то делать.

Две молодые женщины и ребенок провели на голубятне только две ночи. Утром, третьего дня Леа была разбужена голосом, который не узнала в полудреме.

— Малышка спит, как сурок!

— Отец! Какая радость снова видеть вас!

— Дядюшка Адриан!

— Моя спящая красавица!

Сжавшись под одеялом, Леа не отпускала руку своего дядюшки и смотрела на него счастливо и недоверчиво.

— Я думала, что не увижу тебя до конца войны…

— Конец уже близок.

— Когда ты приехал?

— Я приземлился сегодня ночью недалеко отсюда. Аристид ждал меня и рассказал, что случилось с Альбером и Мирей…

— Нужно что-то делать.

— Аристид и его люди займутся этим вместе с группой из Ла-Реоля. Сейчас нельзя сделать ничего.

— Я не перестаю думать, что их арестовали из-за нас, — сказала Камилла.

— Не думаю. Гестапо, арестовав некоторых борцов, нашло у них документы. Другие под пытками или угрозами сообщили имена. Когда я узнал в Лондоне имя молодого человека, пользовавшегося полным доверием Пуансо, я сразу испугался за вас и за Альбера с Мирей. Он давно знал, что Альбер участвует в Сопротивлении.

— Почему же он не проявил себя раньше?

— Здесь отразилась особенно отвратительная черта этого типа: ему хотелось в одиночку нанести решающий удар и преподнести своим хозяевам главных руководителей местных маки.

— Если это о нем известно, почему его не уничтожат?

Похудевшее лицо доминиканца, носившего теперь великолепные выкрашенные в черный цвет усы, делавшие его неузнаваемым, омрачилось. Леа заметила, что его тело резко напряглось. Бедный отец Адриан! Несмотря на войну, он оставался священником, для которого убить врага, даже предателя, значило нарушить первую заповедь Божью: не убий! О! Если бы она была мужчиной…

Камилла высказала эту мысль за нее.

— Я, по-моему, догадываюсь, о чем вы беседуете. Я только женщина, но готова убивать, если вы мне прикажете.

Леа с изумлением взглянула на подругу. Решительно, эта Камилла, которую она долго считала совершенно бесхарактерной, все чаще удивляла ее. В Орлеане разве не она стреляла в человека, напавшего на них?..

Отец Дельмас взглянул на молодую женщину с нежностью и волнением.

— Эта работа не для таких, как вы. Он окружен телохранителями, такими же свирепыми, как и он.

— Но меня они не стали бы опасаться!

— Не будем больше об этом, согласны?

— Нет, наоборот, будем. Камилла права. Нас он не стал бы опасаться.

— Вы не знаете, о чем говорите. Эти люди опасны, очень опасны, и у нас достаточно опытных людей, чтобы выполнить такую работу, если возникнет необходимость.

— Но…

— Камилла, не настаивайте…

Тон Адриана не допускал возражений. Он улыбнулся и продолжал:

— У меня сюрприз для вас… Не догадываетесь?

— Вы… Вы видели Лорана?

— Да. Во время моего визита к генералу Леклерку.

— Как его дела?

— Хорошо, насколько это возможно. Я взял, хотя это категорически запрещено, письмо для вас. Возьмите.

Молодая женщина дрогнувшей рукой взяла помятый конверт, протянутый ей Адрианом Дельмасом.

— Только не сохраняйте его. Как только прочтете, уничтожьте. Ты идешь, Леа? Прогуляемся.

Оставшись одна, Камилла вертела в руках конверт без всякой надписи. Наконец, она резко разорвала его, вынув два листочка плохой бумаги в клеточку.

«Моя дорогая жена.

То, что я делаю, безумно неосмотрительно в отношении нас обоих и нашего друга. Нет ночи, когда бы я ни видел во сне тебя и нашего ребенка. Я вижу вас в возвращенном доме моего отца. Ради этого столь желанного момента я и сражаюсь. Эти несколько месяцев, проведенных в Африке с отважными людьми, рядом с руководителем, которого многие считают суровым, но все уважают, породили во мне большую веру в будущее.

Мы прекрасно разместились в великолепном парке. Штабные живут в замке, персонал — в удобных бараках, предоставленных нам британским правительством. Для тренировок мы располагаем четырьмя тысячами гектаров. Я всегда вспоминаю тебя, когда вхожу в кабинет генерала, оборудованный в библиотеке; половина книг — французские издания XVIII века в роскошных переплетах. Эта комната тебе бы понравилась. Ее высокие окна выходят на лужайку, окруженную огромными деревьями, каких не увидишь во Франции.

После нашего недавнего размещения здесь генерал решил обедать вместе со своими ближайшими офицерами, что дало мне лестное право на мрачные и молчаливые трапезы, так как патрон молчалив по природе. К этому прибавляется честь, которой мы все опасаемся: быть отправленным на «пробежку большого труса», если погода это позволяет, или «пробежку малого труса», если погода отвратительная. Первая равна трем километрам, которые могут удвоиться либо утроиться в зависимости от настроения. Его молчание изредка прерывается рассказами — воспоминаниями о Чаде или Ксар-Рилане, о его двух побегах, о пересечении им Франции на велосипеде. Однажды вечером он попросил меня рассказать о сыне. То, что он заинтересовался семьями своих подчиненных, было так необычно, что я на мгновение потерял дар речи. Это вывело его из себя: «Почему вы мне не отвечаете? Вы — как и ваши товарищи. Вам осточертели эти пробежки и мои монологи о моих кампаниях. Но я способен интересоваться и другими вещами, кроме войны». Это, конечно, верно, но ни один из нас не имеет об этом представления. Тогда я рассказал ему о тебе, о маленьком, о нашей округе и живущих в ней людях. Я не мог остановиться. Он не прервал меня ни разу. У двери замка он ударил меня по плечу и сказал с улыбкой, которая молодит его и собирает морщинки у глаз: «Видите, я умею слушать. Спокойной ночи».

Наши дни начинаются с рассветом и кончаются поздней ночью. Мы все переутомлены и живем на нервах. Вчера вечером мы были на концерте в соборе, слушали «Реквием» Брамса и Пятую симфонию Бетховена. Я вспоминал тебя и позволил музыке унести меня к тебе.

Дорогая моя, хорошо заботься о себе и нашем ребенке. Скажи нашей замечательной подруге, что для меня большим утешением служит то, что она с вами. Скажи ей о моей большой нежности. Прошу Господа, чтобы он как можно скорее соединил всех нас. Рассказывай иногда обо мне моему сыну, чтобы он узнал меня, когда я сожму вас в объятиях. Это последние строки, которые ты получишь от меня. Не храни их. Я целую твое милое лицо и твои такие красивые руки. Я люблю тебя.

Лоран»

Слезы счастья текли по щекам Камиллы. С тех пор как она его узнала, даже отсутствующий, он всегда был с ней и любим. Когда все закончится…

Грянул выстрел. Молодая женщина, потерявшаяся в своих любовных грезах, вздрогнула. Она вышла на поляну. Трое молодых людей в широких беретах толкали перед собой стволами автоматов молодого человека с искаженным от боли лицом, державшего перед собой окровавленную руку. Сильный пинок отбросил его к ногам Леа и ее дяди.

— Это шпион, — сказал один из партизан.

— Неправда!

— Навозная куча!.. Почему ты прятался?

— А этот пистолет?.. Он для стрельбы в кроликов?

— В округе неспокойно…

— Не болтай. Молчи, негодяй!

Удар приклада обрушился на окровавленную руку. Вопль заставил Камиллу броситься к пленнику.

— Не бейте его!.. Он ранен!

— Говорите, молодой человек… Что вы делаете здесь?

— Я хотел присоединиться к маки.

— Не верьте ему! Это шпион, говорю вам!

— Оставьте его нам. Мы заставим его говорить.

— Прошу вас, отец, помешайте им…

До этого Леон не произнес ни слова. Сидя на пне, он наблюдал за сценой, посасывая потухший окурок. Как бы нехотя он поднялся.

— Из него течет кровь, как из коровы… Мадам Камилла, найдите тряпку, чтобы сделать ему перевязку… Не плачь, малыш, мы поговорим один на один.

Шарль, о котором забыли, ухватился за юбку Леа.

— Почему они делают месье больно?

Камилла вернулась с чистым лоскутом. Она перевязала изуродованную руку.

— Все как надо, — буркнул Леон. — Вы, остальные, следите за окрестностями. Отец мой, я думаю, надо собирать вещички.

— Я тоже так думаю.

— Не шевелись, парень…

Пленник, поднявшийся было, снова рухнул со стоном на землю.

Старый охотник, не спуская с него глаз, приблизился к доминиканцу и спросил его тихо:

— Вы знаете Сиронское ущелье?

— Да.

— Там есть наши люди. Вам нужен проводник?

— Только чтобы выбраться из вашего убежища. Потом и сориентируюсь.

— В Буридее зайдите в дом с голубыми ставнями. Там живет друг. Скажите ему, что Леон ушел по грибы. Он запряжет тележку, предупредит Аристида и проводит вас к рейдерам.

— Это не так далеко. Можно дойти пешком.

— Но не с ними и с малышом.

— Вы правы… А как вы поступите с ним?

— Допросим, черт возьми.

— Вы понимаете, что я имею в виду.

— Отец, это не ваша проблема. Это — мой сектор. Я должен все знать. Слишком много наших арестовано в последнее время.

— Я знаю. Аристид получил из Лондона приказ казнить Клемана…

— Не он один сотрудничал с бошами.

— Увы, я это хорошо знаю!.. И поэтому я здесь. Гран-Клеман и те, кого он увлек за собой, сделали много зла, но я пытаюсь понять, что скрывалось за их отношениями с Дозе…

— Отец мой, за этими отношениями, как вы выражаетесь, были доносы на патриотов, выдача товарищей-коммунистов и сведения об оружии, присланном англичанами. По-моему, этого более чем достаточно: такое отродье Вадо убить, как собаку.

Доминиканец устало пожал плечами и подошел к пленнику.

— Говорите, прошу вас, это будет лучше для всех.

— Особенно для тебя, — фыркнул Леон, толкая раненого своим автоматом.

Камилла и Леа вернулись со своими вещами. Леа сложила свои пожитки в большой синий картонный лист, завязанный с четырех сторон. Она подвесила его к стволу охотничьего ружья Леона. В своем платье с цветочками, соломенной шляпе и сандалиях она имела вид миленькой крестьянки, несущей завтрак работникам в поле.

— Жанно, — позвал Леон.

Из-за сосны появился молодой бородач.

— Покажи им дорогу до шоссе. Смотри во все глаза. Этот, может быть, пришел не один.

— Хорошо, шеф.

— До свиданья, месье. Спасибо за гостеприимство.

— Пустяки… Теперь уходите.

Камилла посмотрела на старого охотника, хижину и на лес с чувством, поразившим ее саму. Обычно столь сдержанная, молодая женщина, прослезившись, горячо обняла Леона.

— Я никогда не забуду дни, проведенные в этих местах. Надеюсь вернуться сюда. До свидания.

Почему солнечная поляна вдруг показалась Леа такой холодной?

— Что ж, пошли, — сказала она, взяв Шарля за руку.

Почти час они шли по лесу. Адриан Дельмас нес ребенка на своих плечах. Дорога на Буридей была свободна.

Очень скоро они добрались до дома, указанного Леоном, и нашли того, кто должен был провести их к пещерам. Лошадь, запряженная в тележку, казалась недовольной тем, что везет столько людей. Она ржала, яростно трясла головой, но шла неохотно. Несмотря на это, они довольно быстро прибыли в Прешак. У въезда в деревню два жандарма остановили повозку.

— А! Это ты, Дельмас!

— Привет, Рено. Привет, Лаффон. Что случилось?

— Кто эти люди? — спросил Лаффон недоверчиво.

— Успокойся… Это друзья. Я веду их в пещеры. Меня послал Леон Ландезец. Но вы мне не ответили… Что произошло?

— А то, что ты не можешь идти к пещерам.

— Почему?

— Кажется, важная персона прибыла на днях из Лондона.

Камилла прижала к себе сынишку… Леа машинально закрутила завиток своих волос… Адриан Дельмас пригласил свои усы…

— Наши арестованы? — спросил Дельмас.

— Нет еще, но эти мерзавцы хорошо осведомлены. Если бы не мальчишка Марембо, шедший на рыбную ловлю и прибежавший в Жийе предупредить парней, их всех бы схватили. Лансло и Деде ле Баск едва ускользнули.

— Черт!.. Что же мне с ними делать?

Жандарм Лаффон знаком отозвал Дюма в сторону.

— Ты уверен в усатом?

— Ну конечно!.. Иначе старина Леон не послал бы его со мной. Я даже думаю, что его как раз сбросили с парашютом.

— Хорошо, мы займемся этим. Сейчас мы отправим их в жандармском автомобиле. А ты исчезни, не следует оставаться здесь. Господа и дамы, занимайте места. Куда вас отвезти?

— В Брукейран, около Оро. Вы должны знать.

— Еще бы!.. Если вы отправитесь к Сифлетте, пожмем руки. Это моя кузина, смелая женщина…

— Ты их утомишь своими семейными историями… Но здесь оставаться опасно.

— Ты прав, ты прав. Поищи машину, а вы отправляйтесь.

— До свидания! — кричал Шарль, махая руками вознице, который заворачивал лошадь.

На протяжении семи километров, отделявших Прешак от Каптье, они не проронили ни слова. Маленький Шарль уснул на коленях матери. При въезде в поселок Дюма, бригадир жандармов, обернулся к отцу Дельмасу:

— У вас есть документы?

— Да.

— А у вас, дамочки?

— Да, но зачем? — спросила Леа.

— В случае, если мы встретим немецкий патруль и нас арестуют, скажите, что вы собираетесь провести несколько дней у родных в Гриньоле, у Пюшей.

— Что это за люди? — спросил доминиканец.

— Смелые люди, спасшие не одного человека.

Но все обошлось. Они прибыли в Брукейран без задержек. Местом их назначения оказалась табачно-бакалейная лавка Сифлетты, кузины бригадира.

Хозяйка получила свое прозвище от привычки свистеть[4], помнимая стаканчик, особенно позади своего прилавка.

— Здравствуй, кузен. Ты еще кого-то привез?

— Как обычно, кузина.

Леа быстро огляделась. Позади старого деревянного прилавка полки, где некогда размещалась все товары, были пусты. Кое-где виднелись только запыленные коробки. На полу — прислоненный к стене единственный мешок с зерном и катушка с проволокой. В центре комнаты стоял большой общий стол со скамьями, а пол был устлан опилками.

— Могу я с вами поговорить наедине? — обратился Адриан Дельмас к хозяйке.

— Выйдем на двор, там будет спокойнее… Будьте, как у себя дома… Лаффон, дай им попить и дай лимонаду славному херувимчику.

Они отсутствовали недолго. Когда же вернулись, Шарль пил свой лимонад в нахлобученном на уши кепи Лаффона. При виде этого Сифлетта расхохоталась.

— С таким пополнением мы скоро закончим войну!

— Нам пора уходить… Товарищи уже беспокоятся, где мы. До свидания, малыш… Ты отдашь мне мое кепи?

— Нет, я хочу его оставить себе.

— Что ты, милый, верни его. Оно слишком велико тебе, — сказала Камилла, пытаясь его отнять.

— Нет… нет… — завопил малыш.

— Брось это сейчас же! — рявкнула Леа, грубо вырвав у него кепи и отдавая владельцу.

Мальчонка заревел еще громче.

— Замолчи или я тебе наподдам, — выкрикнула Леа, вывертывая ему руку.

Шарль был так ошеломлен свирепым видом Леа, что забыл о своей обиде и замолчал.

— Не надо так говорить с детками, мадемуазель. Он ведь еще маленький, не понимает, — сказала Сифлетта, беря его на руки.

Лаффон надел свое кепи и ушел вместе с Рене.

Как только они вышли из магазинчика, отец Дельмас, не выпускавший из рук со времени своего появления на голубятне старый и, видимо, тяжелый чемодан, спросил у Сифлетты, найдется ли у нее укромное место.

— Над ригой есть подходящая комнатка, туда складывают старую одежду и мебель. Я вам предлагаю ее, потому что у нее два выхода.

Шарль и Леа мрачно поглядывали друг на друга. Они были рассержены друг на друга. Камилла, наблюдавшая за ними, не могла удержаться от улыбки.

— Леа… Иногда я спрашиваю себя, кто из вас двоих больше ребенок. Напоминаю тебе, что ему только четыре года.

— Ну и что!.. Это не причина, чтобы так кричать.

— Ты злюка, ты злюка… Я тебя больше не люблю… Ты больше мне не подруга… Когда я буду большим, я на тебе не женюсь.

— Мне это все равно, я найду кого-нибудь получше тебя.

— Неправда! Я лучше всех! Правда, мама?

— Да, мой драгоценный, ты самый прекрасный, и я уверена, что Леа тоже так думает.

— Она молчит… Вот видишь!.. Она меня больше не любит!..

Шарль разразился рыданиями.

— Нет, Шарль, не плачь!.. Я пошутила… Я люблю тебя, люблю тебя больше всех, — воскликнула Леа, вырывая его у матери и покрывая поцелуями его мордашку.

— Это правда?

— Да, правда, мой дорогой.

— Тогда почему ты меня побила?

— Я прошу у тебя прощения, я устала и изнервничалась. Обещаю тебе, этого больше не будет. Обними меня.

И несколько минут раздавались одни поцелуи, смех и ласковые слова.

— Что же, голубки, помирились?

Сифлетта подошла к своему прилавку, наполнила, посвистывая, небольшой стакан и проглотила его одним махом.

— Вы, должно быть, проголодались. Я приготовлю вам хороший омлет с белыми грибами и салатом с огорода. У меня остался кусок пирога, это вам подойдет?

— Очень хорошо, мадам, большое спасибо. Я могу вам помочь? — спросила Камилла.

— Пустяки, займитесь малышом. Располагайтесь в своей комнате. Это над лестницей, вторая дверь направо.

— Спасибо за все.

— Хватит, поблагодарите потом… Тише! Кто-то идет.

Вошли трое пожилых людей.

— Привет компании.

— У тебя гости, Сифлетта… Это опять твои родственники? — спросил с нарочито серьезным видом тот, что был в помятой шляпе.

— Оставь ее, Лубри, семейные истории нас не касаются.

— Ты прав, Дюклу, особенно в наше время.

— Тогда, выпивохи, что же вам подать?

— У тебя осталось вчерашнее белое винцо?

— Это слишком дорого для таких сквалыг, как вы. Вчера я угостила. Нельзя вас к этому приучать.

— Какая злючка! Не каркай, а дай нам выпить.

Сифлетта принесла три стакана и бутылку розового вина.

— Кстати, ты не в курсе? Боши околачиваются недалеко отсюда!

— Похоже на то. Мой кузен, тот, что жандарм, недавно заходил и говорил об этом.

— Чего они ищут?

— Откуда мне знать! Поди спроси у них, этих сукиных детей!

— Ты считаешь меня идиотом? Я не хочу, чтобы они приняли меня за одного из этих паршивых террористов.

— Нечего бояться! Они сразу поймут, что ты болтун.

Спутники Лубри рассмеялись.

— Сифлетту не возьмешь такой болтовней!

— Она тебя насквозь видит, бабник несчастный!

— Вы, храбрецы!.. Вы еще попадетесь на язычок Сифлетте. А ей бы следовало поостеречься принимать столько иностранцев. Об этом начинают говорить в округе.

— Если ты думаешь меня испугать своими дрянными речами, старая бестия, ты ошибаешься.

— Я хочу не пугать тебя, а помочь. Полицаи нервничают. Они не дураки, они их чуют, как мы — английские самолеты.

— Даже если бы они их не чуяли, есть подонки, которые навострили глаза и уши, чтобы доносить.

Лубри так резко опрокинул свой стаканчик, что поперхнулся и немного вина потекло по его плохо выбритому подбородку.

— Ну и ну! Какой выпивоха! Нельзя доходить до такого состояния!.. Если тебе не в чем себя упрекнуть, то и парни из маки ничего тебе не сделают. Говорят, это смелые ребята… Подожди, дай мне поправить твой воротник, а то получишь нахлобучку от чистюли Раймонды, — сказала Сифлетта со смехом.

Лубри оттолкнул ее руку и поднялся, ворча:

— Кончай нежничать со мной, как с малышом.

Трое стариков вышли, сопровождаемые громким смехом хозяйки, которая заперла за ними дверь на засов.

— Так будет спокойнее. Я не доверяю этим любопытным. Сегодня ночью я выясню обстановку… Какой он миленький, этот карапуз… Где же твой папочка?.. Наверное, на войне, Бог мой…

Продолжая болтать, Сифлетта готовила омлет.

— Мадемуазель, не хотите ли накрыть стол? — спросила она у Леа. — Тарелки на полках буфета. Скоро будем обедать.

— Гм! Пахнет вкусно! Это напоминает мне детство, когда Сидони нам готовила омлет с лисичками или ветчиной, — сказал Адриан Дельмас, который только что вошел. — Мадам, сегодня ночью вам нужно предупредить людей из Оро и База, чтобы они были начеку. Я предупрежу группы из Вилландро и Сен-Семфорьяна. Леа, ты отправишься в Лангон и Сен-Макер, чтобы там предупредить людей. Пуансо и его люди знают все тайники с оружием и убежища. Немцы для отвода глаз прочесывают Сиронское ущелье. Операцией руководят Морис Фьо и лейтенант Кунеш. Дозе и полиция хотят во что бы то ни стало помешать Аристиду восстановить свою сеть. Они пытались использовать Гран-Клемана, но даже самые простодушные борцы Сопротивления не поверили… Лондон отдал приказ казнить его, как и Фьо. Идемте за стол, ночь будет долгой.

— Отец мой. Я тоже очень хочу участвовать.

— Нет, Камилла, не вы.

— Почему?

— Вы нужны Шарлю. Кроме того, он не может оставаться здесь один.

Камилла со вздохом опустила голову.

— Разумеется… Вы правы.

— Поторопитесь с едой, омлет остывает. Ты любишь это, карапуз? Я дам тебе ломтик хлеба. Отец мой, как вы находите омлет?

— Плачевным! — ответил он, смеясь.

4

Небо было усеяно звездами. Прежде чем пересечь Гаронну в Лангоне, Леа остановилась у церкви и сошла с велосипеда, взятого у Сифлетты. Она без труда передала письмо своего дяди повару «Нового отеля»: «Лагуна Пуи-Блан не питается больше водами Сирона».

— Передайте ему, что я понял… Вы делаете доброе дело, Пьер Дельмас был бы горд вами.

При упоминании имени отца Леа стало и грустно, и радостно.

Как все было спокойно! Трудно представить себе, что недалеко отсюда, может быть, в двух шагах, люди сидят в засаде, только и ожидая приказа открыть огонь. Доехав до перекрестка, Леа повернула не направо, в сторону Сан-Макера, а налево и проехала под виадуком. Ей необходимо было снова увидеть Монтийяк!

Старенький велосипед не одолел подъема, и дальше Леа пришлось идти пешком. Бордоский крест по-прежнему возвышался над поместьем Приулетт. Возле этого креста она получила первое задание, доверенное ей дядей.

Каким далеким все это казалось! Завидя деревья, окружавшие поместье, Леа остановилась, сердце ее бешено заколотилось. Ее дом был здесь, совсем рядом! Перед аллеей, ведущей к нему, она вновь остановилась, борясь с желанием бежать в старое жилище, спрятаться там, укрыться в объятиях Руфи. Залаяла собака, потом другая. У Файяров зажегся свет. До нее отчетливо донесся голос управляющего, приказывающего собакам замолчать. Оставаться тут было неосторожно. Она повернула назад.

Был час ночи, когда Леа открыла шлагбаум железнодорожного переезда у Сен-Макера. Она удержала крик, когда собака сторожа шлагбаума выскочила с лаем, громко звеня цепью. Леа бегом пересекла пути, оседлала свой велосипед и выехала на улицу, ведущую к воротам Бенож. В проезде Республики она остановилась перед гаражом Дюпейрона. Дверь открыл жандарм Рири. Узнав ее, он тотчас втащил ее внутрь.

— Мадемуазель Леа, что привело вас сюда?

— У меня важное письмо для вас: «Лагуна Пуи-Блан не питается больше водами Сирона».

— Дьявол, нужно предупредить всех в округе.

— Я предупредила людей в Лангоне. Сейчас люди из Вилландро, Сен-Семфорьяна, База и Оро тоже в курсе.

— Тем лучше. Дюпейрон, ты возьмешься предупредить Казнова, а я возвращаюсь в жандармерию.

— Хорошо! Ты не поедешь с нами?

— Я не моту оставить свой пост, это повредило бы товарищам. У них было уже немало таких неприятностей.

— Есть у вас новости об Альбере и Мирей?

— Немного, мадемуазель. О Мирей, заключенной в казарме Буде, известно, что дела не так плохи. Об Альбере ничего не известно. Последними его видели Матиас Файяр и Рене. Потом — никаких известий. Никто не видел, чтобы он выходил из дома Буска. Вы, конечно, не знаете, что Матиасу удалось бежать прошлой ночью, что заставило парней из Мориака рассеяться по региону.

— Вы опасаетесь, что он донесет на них?

— Не знаю, я не понимаю нынешнюю молодежь. Они словно обезумели. Матиаса я знал хорошо, мы вместе играли в футбол, стреляли куропаток, были почти товарищами, хотя я и был старше. Он был неплохой парень. Но пребывание в Германии совсем изменило его. Он вернулся напичканным политическими идеями. А интересоваться политикой — это плохо, особенно сейчас. Но он не кажется мне опасным, зато меня пугает Морис Фьо. Это жестокий тип. Он любит зло. И он хорошо знает здешние места… Прощайте, мадемуазель, скажите тому, кто вас послал, что мы делаем все необходимое и что если ему надо встретиться со мной, он знает, где меня найти… Подождите выходить, я выгляну на улицу… Вы можете ехать. Доброго пути, мадемуазель. Прощайте…

Поднялся очень холодный порывистый ветер. Однако, пересекая лес у Константена, Леа вспотела. В местечке под названием Ле Шапитр изношенная шина лопнула. Леа упала, ободрав колени и руки. Она долго лежала на грунтовой дороге, не находя сил подняться. Только шум колеса, которое вращалось со скрипом, нарушал тишину ночи.

Леа очнулась от холода, почувствовала, как по ноге течет кровь. Колени болели, но меньше, чем руки. Она подняла велосипед, но он вышел из строя: оба колеса были сильно погнуты. В ярости отбросив старую машину на обочину, Леа, хромая, пустилась в дорогу.

Недалеко от Брукейрана шум мотора заставил ее броситься в канаву. Мимо промчались три машины. Друзья или враги? Как знать?

Пыль еще не осела, когда она услышала хлопанье дверей и шум голосов. Они остановились в Брукейране. «Лишь бы не вернулся дядя Адриан!» — подумала она на бегу.

— Скорее выбивайте дверь.

Этот возглас заставил Леа остановиться. Ее вдруг охватил страх. Бежать… нужно было бежать… Она упала. Какие-то люди продолжали выламывать дверь, другие обыскивали жилища около кафе. Лишь бы они не нашли радиопередатчик!.. Радио!.. Но что толку от радио? Камилла и Шарль остались в доме одни!.. Она поднялась и побежала… Крики Камиллы прервали ее бег.

— Нет!.. Нет!.. Не делайте ему зла!

На пороге появился человек, неся в руках отбивающегося ребенка. Мать выбежала вслед за ним, цепляясь за человека, который пытался вырваться, но она не отпускала его.

— Мама… мама…

Скрываясь за стеной мэрии, Леа пыталась разыскать в темноте какое-нибудь оружие.

Из дома вырвалось пламя, осветив картину происходящего. Ни одного человека в форме… Два парня с эмблемами полиции… Молодые лица, обрисованные светом разгоравшегося пожара… Автоматами размахивают, как игрушками… Бутылки складывают в ящики… смех… французская речь, резкие, оскорбительные слова…

— Дрянь, говори, где другие…

— Где Сифлетта? Ты ведь ее знаешь, паршивка!..

— И Альбера… Мирей… Люсьена… Аристида… Где твой потаскун-доминиканец?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Верните мне сына!

— Тебе его вернут, когда ты заговоришь.

— Оставь ее, Жером, верни ей мальчишку, ее заставят заговорить на допросе. Здесь вашим глупым пожаром вы всполошите местных маки.

— Потаскуха!.. Не беспокойся, Морис, их ждут.

— Мама!

— Отдай его ей. Садитесь.

Прижимая к себе сына, Камилла села в первую машину. Морис Фьо сел за руль.

— Едем в Ла-Реоль, — крикнул он остальным.

Осев у стены мэрии, Леа смотрела, как машины исчезают в ночи, двигаясь в направлении Оро.

В свете пожара Адриан Дельмас увидел свою племянницу, дрожащую от испуга.

— Где Камилла и Шарль?

— Фьо… Морис Фьо…

Больше она ничего не могла произнести.

Доминиканец поднял ее на руки. Вдруг появилась Сифлетта.

— Боже ж ты мой! Где маленький и его мать?

— Я не знаю. Кажется, здесь побывали Морис Фьо и его банда.

— Что они натворили, дьявольское отродье!.. Отец мой!.. Она ранена?!

— Не знаю. Значит, здесь никого нет?

— Насколько я их знаю, они должны были бежать, как кролики. Бедные наши! И подумать только, что из-за этих подонков такие люди, как вы, рискуют жизнью!

— Молчите! Вы ведь тоже рискуете жизнью, к тому-же все потеряли. Церковь открыта?

— Нет, но я знаю, где кюре прячет ключ. Но смотрите-ка, отец мой, рига, она еще не горит!.. Может быть, ваш радиоприемник…

Адриан Дельмас осторожно положил бесчувственную Леа у ограды маленького кладбища и побежал к риге с криком:

— Камилла… Шарль…

Сифлетта вынула ключ из выемки в стене и открыла дверь. Она осторожно втащила девушку внутрь. За алтарем она нашарила на ощупь коробку спичек. После долгого чирканья одна из них загорелась. Сифлетта зажгла две толстые свечи с обеих сторон дарохранительницы, взяла одну из них и стала рыться в маленькой ризнице. Единственное, что она нашла, чтобы укрыть Леа, было покрывало с белым крестом, которое клали на гроб во время похоронной службы.

Выходя, она машинально перекрестилась.

Пожар, казалось, затихал. Со стороны База послышалась сирена пожарной машины. На этот успокаивающий звук владелица табачно-бакалейной лавки в Брукейране лишь пожала плечами.

— Вы были правы — приемник оказался на месте, — сказал Адриан Дельмас, указывая на свой тяжелый чемодан. — а вот и пожарные… Надо его спрятать.

— Вас также. Не нужно, чтобы вас видели. Погодите, вот ключ от церкви, запритесь изнутри. Если у меня его спросят, я отвечу, что он потерян. Новостей нет?

— Нет. Я пришел за ними к вам…

Но Сифлетта уже не слышала продолжения слов священника, она бежала навстречу пожарным.

Леа очнулась при колеблющемся свете свеч. Окоченев от холода, она даже не дрожала больше. Она приподнялась на локтях. Вся обстановка, это покрывало, свечи… На секунду ей показалось, что она мертва. Яростное отчаяние подбросило ее, откинув покойницкое покрывало. Местный кюре, вероятно, подумал бы, что видит Пресвятую Деву. В этот самый момент в церковь входил ее дядя. «Как эта девушка прекрасна и ужасна… точно явилась со страниц романа ужасов», — подумал он, прежде чем повернуть ключ в замке.

— Кто вы?

— Не бойся, это я.

— О! Мой дядя.

Адриан подошел к ней, поставил свой чемодан и заставил Леа сесть на ступени алтаря. Он притянул ее к себе.

— Расскажи мне все.

Слабым, но твердым голосом она рассказала ему то, что видела.

Снаружи до них доносились приглушенные голоса пожарных, боровшихся с огнем.

— Он так и сказал: в Ла-Реоль?

— Да.

— Почему в Ла-Реоль?.. Я здесь чего-то не понимаю. Он должен был отправить их в Бордо.

— Откуда они узнали?

— Как обычно, по доносу. Они надеялись арестовать нас всех… Ты уверена, что среди них не было немцев?

— Я так думаю… Они все говорили по-французски, в форме никого не было.

— Это, кажется, подтверждает сведения, полученные из Лондона: гестапо не в курсе всего, что предпринимают Фьо и его банда. Они действуют в своих целях, что делает их еще более опасными, непредсказуемыми.

— Но почему он поступил так? Без приказа.

— Трудно ответить.

— Но ты ведь хорошо его знаешь!

— Да… Поэтому-то я и опасаюсь его. Он хочет реванша над обществом. Хочет стать вождем, которого боятся и уважают. Кроме того, — и он это доказал, — он любит убивать, пытать, унижать.

— Нельзя оставлять Камиллу и Шарля в их руках.

Их беседу прервал стук в дверь.

— Откройте, это я, Сифлетта.

Адриан Дельмас с пистолетом в руке повернул ключ.

Сифлетта вошла, толкая перед собой молодого человека в пожарной каске, слишком большой для него.

— Отец Деон сломал себе руку. Это его сын Клод, который заменил его. Я его знаю, он работает на маки Леона из Ланд и попытается вступить с ними в контакт. Я ему сказала о малыше и его матери.

— Хорошо… Их как будто отправили в Ла-Реоль.

— В Ла-Реоль!.. Надеюсь, что вы ошибаетесь. В округе ходят слухи, что городское гестапо уступило место в подвалах коллежа французам для допросов партизан-коммунистов.

— У вас есть доказательства?

— Нет, но об этом все говорят.

— Отец мой, я забыла сказать: Матиас бежал.

— Тогда, может быть, есть надежда…

— Я должен идти, месье. Мои товарищи удивятся моему отсутствию..

— Ты прав. Предупреди обо мне кюре из Оро. Пусть спросят Альфонса Дюпара. Ты понял?

— Да, месье. Завтра я сообщу вам о новостях.

За Сифлеттой и пожарным закрылась дверь.

— Дядя Адриан, что ты хотел сказать о Матиасе?

— Подожди, дай мне подумать.

— Идемте, идемте, наши друзья-жандармы здесь.

Леа с трудом открыла глаза.

— Вот, милочка, выпейте горячего.

Сифлетта протянула ей чашку с напитком, похожим на кофе.

Леа отпила глоток и чуть не выплюнула.

— Что это такое? Здесь алкоголь.

— Это кофейный напиток, у него вкус овса. Ну пейте же, иначе заболеете в такую холодину.

Борясь с тошнотой, Леа проглотила «микстуру». Ей на самом деле стало лучше. Она смогла разогнуть свои исцарапанные колени, засохшая корка на которых стягивала кожу.

Наступал отличный денек. Останки лавки еще дымились. Жандармы Лаффон и Дюма стояли, опершись на машину. Вид они имели суровый.

Адриан Дельмас рассматривал карту.

— Куда мы поедем, дядя?

— В Ла-Реоль.

Леа непонимающе смотрела на него.

— Мы пересечем Гаронну в Кастете, это будет безопаснее. Затем по местным дорогам доберемся до фермы, расположенной выше Ла-Реоля.

— Но почему Ла-Реоль? Вся эта местность под надзором, она разделена на квадраты, у нас больше нет надежного места для укрытия.

— Оттуда, где мы будем, я смогу легко войти в сношения с Илером.

— Я никогда не возвращалась в Ла-Реоль после смерти супругов Дебре…

Сифлетта вилами прощупывала угли, ища то, что могло уцелеть. Ни жалобы, ни стона не слетело с ее уст. Но сам вид ее, роющейся в пепле, выдавал ее отчаяние. Целая трудовая жизнь улетучилась вместе с дымом, ничего не уцелело!

— Давайте, кума, надо ехать, — тихо сказал Лаффон, осторожно положив руку на рукоятку вил.

— Верно, не имеет смысла ворошить безвозвратно ушедшее.

Она бросила свое орудие и, даже не оглянувшись, забралась в машину. Никто не подошел к ним.

Тепло встреченная Сифлетта помогала мадам Каллед на кухне. Немало партизан уже познакомились с ее знаменитыми жареными колбасками, политыми местным вином.

Леа и Сифлетта не воспользовались гостеприимством хозяев: накануне их прибытия пришло сообщение из Лондона: «Честь произрастает на отваге», означающее, что в следующую ночь будут сброшены контейнеры. Обе женщины настаивали на том, чтобы им разрешили присутствовать при этом. По просьбе Дельмаса сопротивленцы неохотно согласились. «Хорошие женщины хороши только для того, чтобы прятать оружие и парашюты в своих кухнях». Адриан в свою очередь должен был отправиться на встречу с отцом Дьезейдом из группы Жад-Амиколя, Аристидом, Деде ле Баском, Лансло и Жоржем для подготовки плана спасения Камиллы д’Аржила и ее сына и ликвидации Мориса Фьо.

Их было двенадцать, считая Леа и Сифлетту, окруживших площадку, невидимых в ночи, стоявших каждый через равные промежутки с электрическим фонарем в руке. Другие рассредоточились, наблюдая за подъездными дорогами. Ожидание длилось долго. Вдруг… как будто послышалось отдаленное гудение.

— Это они, — шепнул Каллед. — Внимание.

Гудение усилилось. Прозвучал свисток. Почти одновременно зажглись все фонари… 1… 2… 3… 4… 5 и потухли… 1… 2… 3… снова зажглись. Черная масса покружила над освещенным огнями полем, потом словно замерла, моторы затихли… Тень отделилась от самолета… щелчок… один парашют раскрылся… За ним другие… С металлическим звуком контейнеры ударялись о землю. Самолет удаляется, но два последних парашюта остаются висеть на его фюзеляже, и белые полотнища реют над Ла-Реолем. Хорошо если гестапо и жандармерия еще не в курсе… Люди торопливо возятся с грузом. Сифлетта и Леа отцепляют парашюты, складывают их, и относят в тележку, запряженную двумя быками. Бойцы поднимают контейнеры и грузят на три грузовичка, чтобы отвезти их на лесопилку Бьенвеню. Оружие спрятано в ямах с опилками, на ригах и в табачных сушильнях. В Ла-Реоле никакого движения… Сифлетта управляет быками. На риге, под соломой, Леа прячет парашюты… Все спокойно вокруг фермы, но никому не удается заснуть. Всем снова представляются белые полотнища над Гаронной и над старым городом.

На другое утро, на заре, прикатил на велосипеде Депейр и, тяжело дыша, вошел в дом.

— Немцы выходят в поле, Ригуле предупредил нас. Вы должны удостовериться, что оружие хорошо замаскировано, и вывезти обеих женщин.

— Но куда же я их отправлю? К Розье?

— Нет, это слишком близко. Веди их к Тору, в Моризес.

Вскоре после их ухода появились немцы, все перерыли, избили Калледа и его жену, но ничего не нашли. Жан Каллед дрожал от страха — в панике он забыл два парашюта от предыдущей операции, завернутые в старый брезент, и патроны для «стэна», хранившиеся в коробках с сахаром. Хотя немцы ничего не нашли, они увели Калледа, а потом Лу, Депейра, Бьенвеню, Шарло и Шьянсона для допросов в помещении гестапо в Ла-Реоле.

Когда конвой остановился перед коллежем, случаю было угодно, чтобы там оказался мэр Жиронда-сюр-Дроп. Он знал всех пленников, но был не в курсе их подпольной деятельности. Он добился приема у коменданта и дал поручительство за своих соотечественников. Все, кроме Пьера Шьянсона, были отпущены. Видимо, донесли, что он был сброшен на парашюте в Сен-Феликс-де-Фукод.

Как и Сифлетта, Леа не имела другой одежды, кроме той, что была на ней вечером во время пожара. Все ее вещи пропали. Она решила, не говоря никому, поехать в Монтийяк и, когда все заснули, взяла велосипед.

Ночь была ясной, но очень холодной. Перед въездом в Сент-Фуа-ля-Лонг она остановилась, чтобы наглядеться на огромную равнину, где блестела под звездами гибкая лента Гаронны. Волнение охватило ее, как всегда перед этим родным пейзажем. Это всегда одно и то же чувство восторженного удивления! То же чувство переизбытка покоя! Та же уверенность, что ничего плохого не может произойти с ней в этих местах! Доверие, которое излучает земля в час своего отдыха… Все хорошо… Дядя Адриан найдет способ освободить Камиллу и Шарля… Воспоминание о малыше, который хотел жениться на ней, пронзило ее болью… Слезы подступили к глазам Леа, и с тяжелым сердцем она пошла дальше. В Сент-Андре-дю-Буа она чуть не опрокинула мужчину, который мочился посреди дороги, и скрылась, сопровождаемая ругательствами.

Леа спрятала свой велосипед в траве, пересекла дорогу, стараясь не шуметь. Полоска света проникала из-за ставен ее дома. «Руфь, должно быть, сидит за расчетами», — подумала она, подходя. До нее донесся шум голосов. Кому они принадлежат? Этот смех… опять он… Не остерегаясь, она обошла вокруг дома. Тяжелые ставни входа и дверь были приоткрыты. Наткнувшись в темноте на что-то, она толкнула дверь в кабинет.

— Леа!..

Маленький Шарль бросился ей в объятия.

— Мой дорогой… мой дорогой малыш… Какая радость!.. Когда ты вернулся?

— Сегодня вечером. Это Матиас привел его.

— Матиас?

— Мы играли в прятки, а мама, она не захотела играть с нами… Но теперь, когда ты здесь, мы пойдем искать ее. Скажи, ты согласна?

— Да, да…

Матиас действительно был тут же… еще более похудевший, безукоризненно выбритый и одетый, но с растрепанными волосами.

— Руфь…

Не отпуская ребенка, Леа обняла ее, заставив старую гувернантку заплакать.

— Маленькая моя, я так счастлива… Я думала, что никогда не увижу тебя. Столько несчастий обрушилось на этот дом… Но, наверное, тебе рискованно появляться здесь?

— Наверное, но у меня больше нет никакой одежды. Матиас, как ты увез Шарля? И почему ты не спас Камиллу?

— Я не мог освободить обоих. Камилла истощена, она сама доверила мне сына.

— Это невероятно!

— Но это так. Она также просила передать тебе, чтобы в случае ее смерти ты стала для него матерью.

— Я не хочу, чтобы она умирала!

— Я сделаю все, что смогу, для ее освобождения. Мне пришлось долго упрашивать Фьо, чтобы вырвать у него малыша, он хотел его удержать и заставить таким образом мать говорить. Ее допрашивали, но не добились ничего, кроме: «Я ничего не знаю». Но если бы он избил ребенка, как намеревался, она заговорила бы.

— Он был злой, этот месье, — пробормотал Шарль, заплакав. — Он дергал меня за волосы и сильно бил маму ногой в живот… даже потом, когда… она не двигалась. Я долго обнимал ее, пока она не проснулась… Тогда мне уже не было страшно… Но стало темно… Она пела: «Бай-бай, Кола, мой маленький братишка…»

В Леа поднималась волна ненависти. Она чувствовала, как на ее груди вздрагивал, рыдая, ребенок, которому она помогла появиться на свет. Ругательства в адрес друга детства готовы были сорваться с ее губ. Крепла мысль о убийстве. Уничтожить его… Убить его вместе с другими… Она чувствовала в себе небывалую силу, желание сражаться, убивать…

— Я знаю, о чем ты думаешь, но важно не это… Надо спасти Камиллу.

— Как?.. У тебя есть план?

— Да… Я постараюсь получить право на ее перевозку. Но времени мало, ее силы на пределе. Если мне это удастся, я тебе сообщу. Где ты скрываешься?

— Я не могу тебе этого сказать.

— Нужно.

— Никто не знает, где я скрываюсь.

Он посмотрел на нее неприязненно.

— Неудивительно, что с подобной дисциплиной твои друзья так часто попадаются.

— Они попадаются только тогда, когда на них доносят.

— Бедная моя. Если ты думаешь, что немцам это нужно… Им достаточно послушать разговоры в кафе…

— Но их подслушивают для немцев французы!

— Не всегда. Вы действуете так неосторожно, что им надо было бы ослепнуть, чтобы ничего не замечать.

Руфь вмешалась:

— Прошу вас, не спорьте. Послушай, Леа, я думаю, что Матиасу можно доверять.

— Может быть, но я не могу сказать ему, где я скрываюсь, и он это хорошо знает.

— Тогда передай твоему дяде, людям Аристида или Илера такое предложение: как только я получу разрешение на перевозку Камиллы д'Аржила в Бордо, я сообщу тебе об этом. Я расскажу о составе конвоя, числе людей, — по-моему, их будет не очень много, — часе выезда и маршруте. Нужно, чтобы твои друзья остановили конвой и освободили Камиллу.

Леа, по-прежнему прижимая Шарля к себе, негромко спросила:

— Ты думаешь, это действительно возможно?

— Да.

— Могу я спросить тебя? Почему ты остаешься с Фьо и его бандой? Из-за денег?

Матиас пожал плечами.

— Ты не поверишь мне, если я скажу.

— Все-таки скажи.

— Находясь там, я могу лучше заботиться о тебе.

— Ты прав, я не верю.

— Вот видишь, — произнес он с грустной улыбкой, пожимая плечами.

— Что мы будем делать с Шарлем? Наверное, опасно оставлять его здесь?

— Нет, поскольку Фьо знает, что он тут. Кроме того, я попросил своего отца позаботиться о нем.

— И он согласился?

— У него не было выбора.

Леа уложила Шарля на старом канапе и упала в одно из кресел, стоящих у камина.

— Руфь, я голодна и озябла. У тебя не найдется чего-нибудь поесть?

— Разумеется, маленькая моя, я сейчас разведу огонь.

— Позвольте, мадемуазель Руфь, я разожгу сам.

— Спасибо, Матиас.

Быстро разгорелся яркий огонь и в течение нескольких минут слышалось только потрескивание сучьев. Этот приятный шум, живое тепло, это родное место на некоторое время помогли преодолеть враждебность двух молодых людей. Их взгляды встретились. В глазах Матиаса читалось обожание, во взгляде Леа — растерянность и усталость.

Молодой человек боролся с желанием обнять ее, зная, что его оттолкнут. Ей, со своей стороны, хотелось бы истребить грязное воспоминание о той ночи в нечистой бордоской гостинице, чтобы прижаться к нему и рассказать о своих бедах, как она делала это, когда была маленькой и когда они прятались в детской комнате или на сеновале.

Не замечая этого, они одновременно вздохнули, и в этом вздохе выразились все страдания, от которых они не могли найти утешения.

Руфь вернулась, неся на подносе две чашки супа, тарелку с домашним пирогом, хлеб и бутылку красного вина. Они проглотили этот скромный обед с аппетитом, делающим честь их молодости. Как всегда, когда она ела с удовольствием, Леа забыла о своем опасном положении.

— Он очень неплох, твой пирог, — проговорила она с полным ртом.

— Он, правда, замечателен, — одобрил и Матиас.

Они закончили свою трапезу в молчании, наслаждаясь этой мирной минутой. Допив вино, Леа попросила:

— Руфь, я потеряла всю свою одежду. Ты можешь приготовить для меня узелок? Нет ли у тебя двух или трех платьев на рост тети Бернадетты… Кстати, как она поживает?

— Не очень хорошо. Она жалуется, что почти не получает известий от Люсьена и очень страдает от ревматизма.

— Бедняга… Посмотри, может быть, найдется для меня кое-что из одежды.

— Пойду поищу.

Шарль зашевелился во сне. Леа накрыла его пледом, которым любил укутывать ее отец, когда работал зимой в своем кабинете.

— Надо найти место для встречи, — сказал Матиас.

— В церкви Ла-Реоля?

— Нет, это слишком опасно. Фьо и его люди тебя знают, ты рискуешь быть арестованной.

— Тогда где?

— Ты знаешь кладбище Сент-Андре-дю-Буа?

— Конечно, — ответила она, пожав плечами.

— Ты помнишь склеп Ле Руа де Сент-Арно справа от входа?

— Да.

— Там растет кипарис, в стволе есть трещина. Я опускаю туда письма. Приходи туда ежедневно. Если тебе понадобится что-нибудь сообщить мне, воспользуйся этим тайником. Ты поняла?

— Я не идиотка, но если меня не захотят отпустить?

— Придумай что-нибудь и убеди их, речь идет о жизни Камиллы.

Вошла Руфь с большой сумкой.

— О, это слишком много!

— Я укреплю ее на твоем багажнике. Где твой велосипед?

— Я его спрятала. Сейчас покажу.

— Руфь, у вас есть веревка? — спросил Матиас.

— Да, вот она.

Пока Матиас укреплял ее багаж, Леа наклонилась над спящим Шарлем и погладила его светлые волосы.

— Надеюсь, ты позаботишься о нем…

— Я постараюсь… У нас почти нет денег. Твоя тетка Бернадетта пустила в продажу свои сосны…

— Я знаю, Руфь… Но что я могу сделать? У меня ничего нет. Продай мебель, если найдешь покупателя.

— Прости меня, моя дорогая. Я, старая дура, говорю тебе обо всем этом в такой момент. Я выпутаюсь.

— Никогда я не смогу отблагодарить тебя за все то, что ты сделала для нас…

— Ну что ты. Замолчи! Не хватало еще, чтобы я напрашивалась на благодарность. В твое отсутствие пришло несколько писем, я положила их в сумку.

— Ты можешь ехать. Твоя поклажа надежно закреплена. Ты могла бы пересечь Францию, и она не сдвинулась бы, — сказал Матиас, входя.

— Прощай, Руфь, поцелуй за меня тетю Бернадетту.

— До свидания, моя дорогая. Да хранит тебя Бог. Матиас, я доверяю ее вам.

— Не опасайтесь, мадемуазель Руфь, все будет хорошо.

Когда они вышли, Матиас взял велосипед и спросил:

— Ты не хочешь, чтобы я проводил тебя?

— Ты отлично знаешь, что это невозможно… Позволь мне уехать.

Он с сожалением отпустил руль. Мгновение они стояли молча.

— Поезжай скорее, тебе далеко ехать. Я не хочу, чтобы тебя в дороге застала ночь.

— Матиас… Я не понимаю… Что с нами происходит?

— Что ты хочешь сказать?

— Ты и я, мы должны все скрывать друг от друга… мы стали врагами… И в то же время…

— Что в то же время?

Какая надежда слышалась в его голосе!.. Только бы он не вообразил себе, что она ему простила.

— Ничего. Я нахожу, что мы живем в странное время, когда не ясно, кто твои друзья, потому что даже самые близкие изменяют.

Матиас постарался не заметить резкость ее тона, он удержал только «даже самые близкие». Это он был самым близким, он в этом не сомневался. Неважно, если она думала, что он изменяет; впрочем, изменяет чему, ведь ей, ей он не изменял никогда. Остальное было политикой и не имело ничего общего с его чувствами к ней.

Он помахал ей рукой и, не оборачиваясь, пошел к дому. Разочарованная, она смотрела ему вслед.

5

В Моризесе все было погружено в сон. Леа, оставшись одна на кухне, где ей поставили кровать, смотрела, как гаснет огонь в камине, и курила сигарету, набитую табаком, который где-то доставал Каллед. От терпкого и едкого дымка першило в горле, щипало глаза, но постепенно она успокаивалась, меньше тревожась о серьезной болезни Камиллы. Гестапо должно было решиться на ее перевозку в больницу Сен-Жан в Ла-Реоле. Никто не имел к ней доступа. Отец Дельмас встретился с Матиасом и согласился на его помощь. Аристид и его люди дали свое согласие. Морис Фьо и его банда возвратились в Бордо. Теперь надо было ждать.

Леа, сидевшая на низком стуле, поднялась и включила радиоприемник. Уже несколько дней подряд глушились лондонские передачи. После нескольких попыток знакомый и едва слышный голос Жана Оберле вырвался из приемника:

«Поэт Макс Жакоб погиб в лагере Дранси. Его отправили в этот лагерь, потому что он был евреем. Однако он обратился в католичество более тридцати лет назад. Все его творчество за эти годы дышало самой глубокой и искренней католической верой. Но разве немцы интересуются этим?

Немцы наклеивают желтые звезды на грудь тех, кого они пытают. Для них это позорная эмблема, а единственно почетная — их свастика. Католики или иудеи — им все равно, их бог — Гитлер. Что им, охранникам лагеря Дранси, до смерти Жакоба, для них только одним евреем меньше…

Макс Жакоб, этот невысокого роста, лысый мужчина, с иронией поглядывающий на вас, был очень умный человек, самый замечательный рассказчик удивительных историй, которые он знал или придумывал.

Снобы открыли его, когда его возраст приближался к пятидесяти годам. Он сошел с Монмартрского холма, где жил с художниками и поэтами, в салоны, которые быстро покинул ради монастыря Сен-Бенуа-сюр-Луар. Там, живя в спокойном одиночестве, он писал и занимался живописью. Он приводил в базилику своих друзей, приезжавших к нему из Парижа и других мест. Звонил колокол, призывая на молитву, и Макс оставлял перо или кисть, чтобы вознести свои молитвы.

Ему было около семидесяти лет. Его друзья, поэты Жан Кокто и Андре Сальмон приехали в Дранси, надеясь добиться его освобождения. Им сказали, что он скончался.

Итак, жестокий враг, истязающий нашу Родину четыре года, щадит поэтов не более, чем молодых патриотов. Для немцев все мы делимся на евреев и коммунистов. Все очень страшно. И потом, зачем нужны поэты, когда есть проза господина Энрио или господина Деа?

Но во всем мире почитатели Макса Жакоба, те, кто перечитывает его прозу или стихи, и те, у кого есть его рисунки или его гуаши, будут думать о нем, и его друзья никогда не забудут этого сердечного человека, каким он был. И они вспомнят, что он пал, как и многие другие, жертвой немецкого варварства, умерев в концентрационном лагере, на каторге…»

Раздеваясь в темноте, Леа вспомнила, что дядя говорил ей о своей встрече с Максом Жакобом в Сен-Бенуа во время краткого пребывания в монастыре и о его наивной вере новообращенного. Он мертв, как Рафаэль Маль и, может быть, Сара, тоже евреи. Она устыдилась своих мыслей: на пороге хоть и смерти, равняющей всех, таких разных по сути людей — презренного существа, доносчика и коллаборациониста Маля с героической участницей Сопротивления и хрупким поэтом. Но в Рафаэле было отчаяние, которое всегда ее трогало. Несмотря на все зло, которое он сделал, чтобы заставить возненавидеть себя, он так и не добился этого, и его ужасный конец навсегда отпустил ему его грехи. Кого ей не хватало этим вечером, так это друга.

Она скользнула под жесткие и немного влажные одеяла. Слабый свет углей придавал комнате немного нереальный и успокаивающий вид. Она представляла другие угли в другой комнате… Тяжесть красной перины напомнила ей о весе вигоневого одеяла… Сквозь ночную рубашку жесткая суконная ткань раздражала соски грудей. Она отвернулась к стене, чтобы избавиться от этого образа, перестать думать о нем, забыть его ласки, прикосновения его тела, тела, желания которого ей так плохо удавалось утолять. Уже так давно ни один мужчина… Она стремительно поднялась, с яростью чувствуя, как в ней поднимается непреодолимое желание заняться любовью. Она сорвала с себя рубашку и грубо удовлетворила свое желание.

На следующий день Адриан Дельмас прибыл в Моризес вместе с лейтенантом Пьером Венсеном, по кличке Гран-Пьер, командиром маки, расположенных в Пюи, около Монсегюра, и тремя из его людей, явившихся за провизией. Все были очень возбуждены и говорили об уничтожении склада горючего в Сен-Мартен-де-Сескас четырнадцатью из них, днем 5 мая. Лейтенант и доминиканец с трудом остановили их красноречие. Леа смотрела на них с завистью. Ведь они, по крайней мере, действовали.

После их ухода Адриан Дельмас приблизился к своей племяннице.

— Благодаря аббату Шайю, больничному священнику, я смог увидеть Камиллу. Она чувствует себя намного лучше. Ее стойкость безгранична, ни одной жалобы, она беспокоится только о тебе и о своем сыне.

— Смогу ли я ее увидеть?

— Мне это кажется затруднительным и излишне рискованным для вас обеих. Ночью и днем человек из гестапо дежурит у ее двери. Но один из охранников испытывает слабость к сотерну.

— Тогда напои его.

Это замечание заставило Адриана улыбнуться.

— Посмотрим. Это не самое важное. Нам надо вывезти ее оттуда.

— Что говорит Аристид?

— Сейчас он очень занят на своей ферме на болоте, скрывается от Гран-Клемана и его людей, которые хотят его уничтожить, и установлением порядка в разных группах. Но когда у нас возникнет нужда в нем, он нам пошлет необходимую помощь.

— Есть ли у тебя новости о Матиасе?

— Нет, с тех пор, как он нам сообщил о переводе Камиллы в больницу.

— Теперь моя очередь отправляться в Сент-Андре-дю-Буа.

— Не забудь, что если там случится что-нибудь плохое, ты можешь обратиться к Жюлю Куаффару, что живет в большом доме у дороги. Вместе с соседями он часто служит нам курьером и «почтовым ящиком». Сегодня после полудня я буду в Шапель-де-Лоретт. Полиция и немцы участили свои выходы в сектор после падения американской «летающей крепости» в Кур-Монсегюре. Уничтожение склада в Сен-Мартен-де-Сескас тоже отнюдь не успокоит их. Гестапо ввело в регион дюжину своих агентов. Это из-за одного из них, некоего Кубо, прежде бакалейщика с улицы Белого Креста, который выдал себя за канадского офицера, жандармы арестовали капитана Леви и передали его в Тулузское гестапо.

— Его пытали перед казнью?

— Я ничего об этом не знаю, но вполне вероятно.

— Когда все это кончится?

— Боже…

— Не говори мне о Боге, — крикнула Леа, — ты веришь в него не больше, чем я!

— Замолчи! — прогремел он, сильно сдавливая ей плечо.

В кого превратился любезный, спокойный и нежный человек, которого она знала всегда? Это исхудавшее лицо, лихорадочно блестящие глаза, искаженные черты, губы, твердо сжатые, эти прекрасные руки, теперь напряженные, словно сдерживающие желание ударить, — они не могли принадлежать пастырю, чей голос заставлял трепетать сердца тысяч христиан в мире, чья пламенная вера долго витала над бледным бордоским епископатом и чья отцовская привязанность так часто помогала Леа и ее близким.

— Ты делаешь мне больно.

Он оставил ее, оперся лбом о каменный косяк, плечи его опустились, как у вдруг постаревшего человека. Каким он казался растерянным, одиноким! Да, он был одинок, безнадежно одинок среди довольно примитивных людей, идеи которых часто не разделял. К этому человеку Леа была особенно привязана после смерти родителей. Осознанно или нет, она считалась с тем, что он говорил. Он был неким вожатым, трудно достижимым идеалом человека, в ком не разочаровываются. Сколько сомнений, страха, ненависти охватило этого человека, — и целый мир гармонии, разума и доброты рухнул… И этого она не могла вынести. От гнева ее лоб покрылся испариной и сердце заколотилось быстрей.

Когда он обернулся через некоторое время, их гнев немного остыл.

— Прости меня, моя милая. Усталость, вероятно… в такой момент я возбуждаюсь из-за пустяка. Ты меня прощаешь?

— Да, дядя, — сказала она, прижимаясь к нему.

Но она хорошо понимала, что между ними только что возникла невидимая стена.

Произошло радостное событие — появление Жана и Рауля Лефевров, двух ее поклонников, которых она не видела со времени драматического ареста их и доктора Бланшара и убийства Мари в тот же день на площади Верделе.

Трое молодых людей, не переставая, обнимались друг с другом в восторге, что все они живы и снова встретились.

Вечерний ужин был праздником для всех. Леа, зажатая на скамье между своими вновь обретенными друзьями, блестя глазами от радости, клала голову то на одно, то на другое плечо, пожимала то одну, то другую руку. Она смеялась, болтала без умолку, переполненная давно забытым ощущением счастья, сияя молодостью и красотой.

— Как приятно видеть вас такой. Моя жена и я, мы уже спрашивали себя, умеете ли вы смеяться и веселиться, — сказал хозяин.

— Ты такая же, как прежде, — заметил Жан, целуя ее в щеку.

— Ты стала еще красивее, — сказал Рауль, целуя ее в другую щеку.

Оба брата были посланы Леоном из Ланд к людям Деде ле Баска, чтобы подготовить диверсию на вокзале в Ла-Реоле. В Шапель-де-Лоретт они узнали, что их подруга находится в Моризесе. Они рассказали ей о своем побеге, о том, как Альбер и другие были отважны и смелы. Воспоминание об Альбере на мгновение омрачило радостное настроение, но мысль о жизнелюбии мясника из Сен-Макера, судьба которого была им неизвестна, оттеснила грусть. Чтобы окончательно развеять ее, Каллед принес еще бутылку вина.

Было решено, что Рауль и Жан отправятся только завтра утром. Еще долго после пирушки они болтали, куря и потягивая вино. Забравшись на кровать, они все не могли расстаться. Лежа вплотную к молодым людям на узкой кровати, Леа проникалась ощущением восторга от их присутствия и от тепла, исходящего от их тел. Ее пальцы перебирали их вьющиеся волосы, они вдыхали запах ее шеи, покрывая ее поцелуями. Ни у одного из них не было другого желания, кроме как быть вместе подобно молодым игривым животным. Радуясь своей новой встрече, они забыли, что они мужчины и женщина, что они молоды и что в подполье они лишены многих прелестей жизни. Без всякого умысла поцелуи парней стали более нежными, их руки осмелели, исследуя тело подруги, которая, не сопротивляясь, отдавалась их ласкам с тем горловым смехом, что некогда так смущал их. Эти четыре руки, скользившие по ней, открывали светлые дали и прогоняли тоску и печаль последних дней. Нет больше ни страха… ни войны… ни смертей… Когда Жан овладел Леа, ее вскрик затих на губах Рауля.

На заре холод освежил их разгоряченные тела. Склонившись над своей подругой, братья с ужасом переглянулись.

— Мне холодно, — прошептала Леа.

Рауль поднялся и бросил охапку веток на еще горячий пепел. Скоро яркое пламя осветило комнату.

— Прости нас, — пробормотал Жан, пряча лицо в волосах Леа.

Она не ответила, с серьезным видом проводя пальцем по широкому рубцу, протянувшемуся по груди и животу молодого человека.

— Подойди сюда, — сказала она Раулю, кончавшему одеваться.

Тот сел на кровать с потерянным видом.

— Не надо жалеть о том, что случилось. Наоборот. Мы давно любим друг друга, все трое, мы выросли вместе, а вы, вы всегда делили все между собой.

— Но не тебя!

Этот возглас из глубины души заставил ее рассмеяться. Война не изменила Жана. Он остался маленьким мальчиком, раздираемым между своей любовью к ней и братской привязанностью.

— Не смейся, — сказал Рауль, — то, что мы сделали, отвратительно.

Леа нахмурилась, ее голос стал твердым:

— Не говори так. Отвратительны не мы, а обстоятельства. Завтра вас, может быть, убьют, меня тоже. Нормально, что мы пользуемся жизнью в редкие моменты, когда это возможно. Мне не стыдно, что я спала с вами обоими, я не чувствую никаких угрызений совести, никакого сожаления. Жалею только, что нельзя этого делать чаще.

— Замолчи, ты аморальна.

— А ты настоящий идиот. Морали больше нет.

— Если морали больше нет, может, ты мне объяснишь, почему ты выбрала Сопротивление, а не коллаборационизм? Ты могла бы очень спокойно жить в Париже, таскаясь по чайным салонам вместе с Франсуазой…

— Рауль! — крикнул Жан.

— …или продавать немцам свое вино вместо того, чтобы носиться по дорогам, передавая приказы, прятать оружие с риском быть схваченной и подвергнуться пыткам… Ты можешь мне сказать, почему ты с нами, если больше нет морали?

— Оставь ее в покое!

— Подожди, Жан. Я хочу попытаться ему ответить. Это не вопрос морали, по крайней мере, для меня. Вспомни, перед войной все эти истории с немцами, союзниками, линией Мажино, Польшей надоедали мне, я не хотела их слышать. А потом ты, Жан, Лоран и другие, вы ушли… Потом поражение. Камилла и я на дорогах, под пулеметным обстрелом, все те люди, которые умирали вокруг нас, тело Жизетты, пробитое пулями, кровь, льющаяся из ее горла, тот человек, что напал на нас, смерть мадам Ле-Менестрель и ее двоих детей, мамы во время бомбежки… папы… Но все эти ужасы, возможно, еще не заставили бы меня разделить взгляды моего дяди Адриана или ваши, если бы не приход немцев в Монтийяк, в этот дом, родной для меня. Видя их на террасе, на винограднике или винном складе, я чувствовала себя обездоленной, униженной. Я думала, что они не имеют права здесь находиться. Тогда я поняла, что значило проиграть войну, быть оккупированными, и этого я никак не могла принять. Как видишь, ничего особенно героического.

— Может быть, но не все французы поступают так, как ты.

— Им, наверное, не хватает привязанности к островку земли, чувства, что они порождены ею, принадлежат ей.

— Ты такая же, как твой отец, влюбленная в Монтийяк, — сказал Жан, целуя ее. — И ты права. Пусть от этой ночи у нас останется только воспоминание о чудесном мгновении, когда мы забыли о морали и о войне.

— Ладно, Рауль, не смотри так, мы не сделали ничего плохого.

Рауль печально смотрел на этих двух людей, которых он любил больше всего на свете. Но его любовь к Леа теперь вызывала в нем ревность к брату, чего раньше он не мог бы себе представить. Сделав над собой усилие, он улыбнулся им.

Выпив по чашке горячего молока и съев по куску хлеба, братья возвратились в Шапель-де-Лоретт.

11 мая оба брата присоединились к маки Гран-Пьера. В Совтер-де-Гиенн произошло столкновение партизан с немцами. Раненый Жан был привезен своим братом в замок Мадайян, затем, так как в замке было ненадежно, — к кюре Блазимона, аббату Морису Гресье, согласившемуся его спрятать. Рауль с товарищами укрывался некоторое время в лесах Колонны, около замка Вильпре, затем вернулся в свой лагерь в Пюи.

Записку от Матиаса, сообщавшего о перевозке Камиллы в казарму Буде в Бордо в понедельник 15-го, нашла не Леа, а мальчишка, посланный Калледом. Выезд был назначен на 13 часов. Накануне дня, намеченного для побега, Леа в одежде медсестры побывала у Камиллы в компании аббата Шайю, воспользовавшись ослаблением охраны в этот воскресный день. Немецкий охранник, любитель Сотерна, чокался, выпивая с медсестрой, привлекавшей его пышными формами. Эта женщина обещала отвлечь его от поста на 20 минут, тогда как монашка из Сен-Венсан-де-Поль сторожила у входа в больницу, а другая — около часовни.

Несмотря на то, что Леа приготовилась увидеть Камиллу усталой, похудевшей, она была испугана состоянием подруги. От нее остались только кожа да кости, а глаза, глубоко запавшие, были обведены широкими темными кругами. Леа попыталась улыбнуться, обняла ее и… разразилась рыданиями.

— Ну, ну, оставь. Неужели я так подурнела?.. Ты же обольстительна в этой одежде. Не плачь, мне гораздо лучше. Не правда ли, месье кюре?

— Да, мадам, — отвечал священник, отводя глаза.

Леа была подавлена. Ей с трудом удалось снова улыбнуться.

— Поторопитесь, у нас мало времени. Я пойду взгляну, спокойно ли ведет себя наш выпивоха.

Подруги остались одни, они переплели свои пальцы и замерли, не решаясь заговорить. Камилла первая прервала молчание.

— Аббат прав, у нас мало времени. Как там Шарль? Он не очень несчастен? Есть у тебя новости от Лорана?

— Шарль устроен хорошо, он не скучает. О Лоране нет новых известий, но раз он в Англии, не о чем беспокоиться.

— А от Франсуа Тавернье?

— Ничего не знаю, — ответила Леа скрепя сердце.

— Я уверена, скоро он даст знать о себе. Такой человек не позволит схватить себя. Надейся. А как поживаешь ты?

— Ты думаешь только о других, — сказала Леа, грустно усмехнувшись. — А ты как?

— Я очень хорошо.

— Завтра попытаются устроить твой побег. Хватит у тебя сил?

— Да, я хочу увидеть моего сына.

— Тогда послушай меня.

Коротко она познакомила ее с планом, разработанным в Сопротивлении… Но, как выяснилось, этот план не годился.

Вернувшись в Моризес, Леа сказала дяде и пяти парням, присланным Аристидом, что надо отказаться от попытки нападения на санитарную машину. Камилла слишком слаба и не сможет бежать, когда автомобиль будет остановлен. Вместе с аббатом Шайю Леа обдумала другой план.

6

Наконец пошел столь долгожданный дождь.

Машина без огней ожидала на Потерянной улице перед больницей. На площади Сен-Мишель в грузовичке приготовились действовать Ригуле и Сифлетта. Сзади них молодой партизан сдерживал дыхание, крепко сжимая автомат. Двое людей укрывались на улице Эколь, а один — напротив дома Черного Принца.

— Внимание, вот они.

По улице Сен-Николя бежали мужчина и женщина. Мужчина, довольно высокий, нес кого-то на руках, и это замедляло его бег.

Задние дверцы машины распахнулись, в то время как водитель два раза коротко мигнул фарами. Ему ответили фары грузовичка. Заработали моторы.

— Она потеряла сознание.

Матиас положил Камиллу на сиденье.

— Поторопитесь, они быстро заметят ее исчезновение.

— Спасибо, приятель. То, что вы сейчас сделали, искупает ваши ошибки. Присоединяйтесь к нам, мы будем вам рады.

— Я не уверен в этом, отец мой. Во всяком случае для меня это слишком поздно.

— Что вы намерены делать?

— Наблюдать за окрестностями. А теперь поезжайте. Прощай, Леа.

— Прощай, Матиас, спасибо.

Машина тронулась. Грузовичок следовал за ней невдалеке.

Да, было пора. В окнах больницы зажегся свет, раздались свистки, крики, а машины в это время направлялись в сторону База. Менее чем в двух километрах от старого города они повернули налево и остановились в Сент-Эньяне у фермы друзей. Камиллу, все еще не приходящую в сознание, перенесли внутрь дома. Ригуле, убедившись, что все идет хорошо, отправился один в Ла-Реоль, тогда как машина продолжала свой путь к База.

Отец Дельмас убедил своих товарищей, что немцы и предположить не смогут, что их пленница находится так близко от них. Кроме того, нужно было выиграть время для подготовки мест укрытия и сети пунктов для побега в Швейцарию. Было решено, что Леа, Сифлетта и два партизана останутся возле больной.

Этот побег в сочетании с уничтожением склада горючего, стычкой в Совтерре и рядом диверсий и покушений послужил для немцев и полиции района сигналом тревоги. В маленькие города и деревни понаехали люди в серо-зеленых и голубых мундирах и стали обыскивать дома, риги, церкви. Сен-Пьер-д'Орийяк, Фронтенак, Совтер, Розан, Блазимон, Мориак, Пельгрю, Монсегюр, Ла-Реоль испытали это. Многие бойцы Сопротивления были арестованы между 17-м и 20-м мая: Жан Лафуркад, Альбер Ригуле, Жан Лолан, Жорж Лубьер, Арно Банке, Ноэль Дюко, Жан Галиссер, Пьер Эспанье, Габриэль Даркос… 17 входили в группу Букмастера. Некоторые были подвергнуты пыткам, убиты или высланы. 14 из них пропали навсегда.

19-го Леа вместе с Сифлеттой переправила Камиллу, укрытую в тележке с сеном, в Моризес. Ее состояние было прежним.

И вовремя. На другой день семья Розье, которая приютила их, возвращалась с рынка в Ла-Реоле. В Сент-Эньяне мать и дочь остановились перекусить, пока отец чокался с почтальоном и его помощником Мануэлем. Вдруг с дороги донесся шум мотора. Вскоре показалась черная крыша автомашины. Оставив поклажу, Розье бежали через поле и лес до Моризеса, где их приютил Тор. Почтальон тоже скрылся. Никто не был арестован, но немцы нашли семь тонн оружия в сушильне для табака.

Леа поняла, что здоровье Камиллы не улучшится, пока она будет разлучена со своим сыном. Взяв с собой мадам Розье и Сифлетту, она решила отправиться за ним. Три женщины поехали на велосипедах. Леа оставила своих спутниц в Сент-Андре-дю-Буа. Сифлетта должна была выехать ей навстречу через два часа.

Около винного склада царило большое оживление: Файяр и трое мужчин, которых она не знала, грузили ящики с вином на грузовичок. Увидев ее, Файяр чуть не уронил от удивления ящик с бутылками.

— Здравствуйте, Файяр. Смотрю — дела как будто идут неплохо.

Освободившись от ящика, он приподнял свой берет.

— Здравствуйте, мадемуазель, — запинаясь, пробормотал он, — так вы вернулись?

— Успокойтесь, ненадолго. Но мои друзья скоро передадут вам от меня привет.

Почему она сказала это? Одна мысль пришла ей в голову при виде страха на его лице. А также воспоминание об одной карательной операции, проведенной маки из Лот-э-Гаронн против торговца на черном рынке, подозревавшегося в доносах на сопротивленцев. Она испытывала злобную радость, видя, как дрожат мозолистые руки этого человека, которого небескорыстная любовь к земле и страсть к наживе привели к сделкам с оккупантами и потом превратили в доносчика. И подумать только, что он, может быть, отнимет у нее Монтийяк!..

В гневе она резко отвернулась и направилась к дому.

Была предгрозовая пора, но старое жилище сохранило еще немного зимней прохлады. Все было спокойно, недвижно, запах воска плавал в воздухе, смешанный с ароматом белых роз, первых в году, тех, что росли у освещенной солнцем известковой стены. Изабелла Дельмас посадила эти ползучие розы с ранними пахучими цветами. А этот букет на круглом столике у входа… «Если я закрою глаза, то увижу, как входит мама», — подумала Леа.

— Леа!

Протянув руки, к ней бежал Шарль.

— Ты вернулась… где мама? Я хочу видеть маму.

— Мой дорогой, ты ее скоро увидишь! Я приехала за тобой.

— Забрать ребенка! Ведь ты не сделаешь этого?

— Руфь, это необходимо. Иначе Камилла никогда не поправится.

— Но это чересчур опасно.

— Я прошу тебя, у меня мало времени. Приготовь ему какую-нибудь одежду.

— Идем со мной. Мне надо тебе многое сказать. Шарль, пойди к тете Бернадетте.

— Нет, я хочу остаться с Леа.

— Слушайся Руфь. Если ты будешь умным, я отвезу тебя увидеться с мамой.

— Это правда?

— Клянусь тебе.

Мальчик вышел. Укладывая вещи в сумку, гувернантка рассказывала Леа, что произошло в ее отсутствие.

— На прошлой неделе явились твой дядя Люк и твой кузен. Они хотели сообщить тебе о визите нотариуса от Файяра по поводу продажи Монтийяка.

— При чем здесь дядя Люк?

— Файяр как будто получил согласие Франсуазы…

— Что?

— Я сказала «как будто». Так говорит нотариус. Поскольку Лаура младшая, мэтр Дельмас ее опекун, а ты присоединилась к террористам и тем самым оказалась вне закона, твоему дяде теперь решать, продавать или нет поместье.

— Но ведь это абсурд!

— Возможно, но твой дядя и кузен, а они юристы, говорят, что это не касается тебя, особенно ввиду твоего отсутствия.

— Я вижу, что всех бы устроило, если бы я позволила себя арестовать или попросту исчезла.

— Файяра — вероятно, но не твоего дядю. Ты дочь его брата, и он предпочел бы, чтобы вы сохранили поместье. Ты знаешь, он сильно изменился после ухода Пьеро…

— Изменился?! Это бы меня удивило. По-моему, он всегда был коллаборационистом!

— Не думаю. Он петеновец, вот и все!

— Однако он позволил своей дочери выйти за немца!

— Это верно. Но все же он честный человек.

— Их много, таких честных людей, как он. Хочешь, я тебе скажу? Я скорее понимаю Файяра. Файяр хочет получить землю, для него война — лишь возможность достичь своей цели, обогатиться. Французы, немцы — ему все равно. Он сотрудничает с теми, кого считает более подходящими для того, чтобы помочь ему завладеть поместьем. Он даже не отдает себе отчета в том, что предает свою страну, он, ветеран 14-го года! А с дядей Люком дело обстоит сложнее. Это интеллектуал. Он знает, что в состоянии сделать слова, и понимает серьезность возможных действий, вызванных словами. Любовь к порядку, буржуазным ценностям, его профессия заставляют его уважать законную власть. Для него легитимен только Петен, а Петен призвал французов к сотрудничеству с немцами. Думаю также, что он начисто лишен воображения, иначе он понимал бы, что рано или поздно немцы проиграют войну и что сегодняшние террористы завтра возьмут власть.

— Но именно этого он не хочет. Он говорит, что если американцы высадятся и де Голль победит, Франция окажется в руках коммунистов и что русские установят у нас свои законы. Для него только Германия может защитить Европу от коммунистического бича. Он глубоко убежден в этом.

— И мой дорогой кузен думает, видимо, так же.

— Хуже. Он помышляет о вступлении во Французский легион.

— Это бы меня удивило. Филипп никогда не отличался смелостью.

— Но пока твой дядя считает, что во избежание продажи тебе следовало бы написать письмо, содержащее твой отказ. Он не уверен, что этого достаточно, однако это позволит выиграть время.

— Я скажу об этом дяде Адриану и Камилле.

— Не затягивай. Посмотри на меня… У тебя плохой вид, ты устала.

— Я часто проезжаю на велосипеде 30–40 километров в день. Это постоянно нужно в нашем краю. Если война продлится еще долго, то у меня будут икры, как у Ле Гевеля или Ван Влиета, и я смогу оспаривать Гран-При в Бордо. Кроме того, есть Камилла, на которую я трачу много сил.

— Бедная малышка! Вот кому не повезло. А они ее?.. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Пытали? Не совсем, не в том смысле, как это понимают бандиты вроде Денана. Ты знаешь, эти мерзавцы из полиции придумали новое слово, более «элегантное», и «приятное», чем «пытать»… Они туягают. Туягать стало их любимым развлечением.

— Туягать?

— Да, это от слова «Туяга».

— Туяга?

— Это имя эксперта-бухгалтера, которого полицейские арестовали по доносу. Пьера Туягу пытали огнем, избивали дубинкой, сдирали с него кожу, вырывали ногти, жгли ему ноги и половые органы. Марсель Фуркей из бордосской полиции был так доволен своей работой и своими помощниками, Гильбо и Бейраном, что изобрел новый глагол. Теперь в Бордо полиция больше не пытает, она туягает..

— Это отвратительно!

— Камилла получила лишь легкое туягание: пощечины, удары ногой и кулаками. Ее слабость спасла ее. Они не могли продолжать туягание; не рискуя убить ее. Но теперь она не может оправиться. Я думаю, что присутствие Шарля могло бы ей помочь.

— Но его присутствие там, в той ненадежной обстановке, в которой вы живете, может быть опасным.

— Я не думаю. Маки надежно охраняют убежище, а немцы после арестов последнего времени вернулись в расположение своих частей. Главная опасность исходит от таких людей, как Фьо и Денан. Я знаю, что Аристид получил приказ нейтрализовать их и что дядя Адриан здесь для этого. Но Камилла и Шарль будут отправлены отсюда в Швейцарию. Есть горячая вода? Я помыла бы, как следует голову. К холодной воде я не могу привыкнуть.

После мытья Леа почувствовала себя словно другой женщиной. Несмотря на гигиенические советы шефов маки и лондонского радио, большой чистоты в лагерях и на фермах, которые служили убежищами, не замечалось. Некоторые шефы старательно пытались установить воинскую дисциплину: приветствие знамени, физические упражнения, овладение оружием, по возможности хорошее обмундирование, уважение к званиям, соблюдение чистоты в лагере и чистоты тела, но это было возможно только в крупных отрядах, таких, как в Лимузене, Веркоре или Бретани, с большим числом бойцов.

В Аквитании в начале 1944 года группы были еще не очень многочисленны. Начиная с мая, положение изменилось, и Аристид мог сообщить на Бейкер-стрит сведения в деталях о состоянии новых отрядов: Бордо и Бордо-Сен-Огюстэн — 500 человек; Мериньяк — 45; база подводных лодок — 15; сеть Лермона — 40; группа Пессака — 20; диверсионная группа Буска — 5; сеть Бегля — 25; группа Леона из Ланд — 500; группа железнодорожников — 145; группа из Аркашона — 300 человек. Всего 1595 человек, прекрасно знающих свои задачи и готовых сражаться. Этот немногочисленный контингент должен был увеличиться и составить 1000 бойцов в день высадки «В». Пока же полковник Букмастер был удовлетворен состоянием отрядов.

Леа с облегчением оставила старый велосипед, полученный от Торов, и снова оседлала свою голубую машину, на багажнике которой она укрепила седло из ивовых прутьев для Шарля. Теперь нужно было действовать быстро. Файяр мог предупредить гестапо в Лангоне.

Руфь и Бернадетта Бушардо были потрясены отъездом малыша, единственной радости их жизни. А Шарль был в восторге — он смеялся и ерзал на своем сиденье.

— Перестань вертеться, так мы упадем.

Перевалив через гребень Берниллы, Леа снова встретилась с Сифлеттой.

При виде счастливых лиц Камиллы и Шарля Адриан Дельмас смягчился, поначалу он не одобрял рискованный план Леа. Сифлетта все взяла на себя, говоря, что она. как старшая несет ответственность. Доминиканец сделал вид, что согласился с ней.

7

Морис Фьо и его банда были в ярости, узнав о побеге Камиллы из больницы Сен-Жана. Отец Дельмас знал, что полиция и гестапо сумели проникнуть в некоторые группы, что было не очень трудно: молодые партизаны были часто столь же легкомысленны, сколь и доверчивы. Достаточно было лишнего стакана вина, девицы, перед которой им хотелось разыграть из себя героя, благожелательного слова о Сопротивлении или генерале де Голле, видимости искреннего дружелюбия, чтобы во время банальной беседы собрать сведения, позволяющие Дозе или Роберу Франку произвести аресты. Говорили даже, что человек Гран-Клемана проник в коммандос, набранные Аристидом. Руководителям повсюду мерещились предатели. Из Лондона приходили приказы о казнях. До сих пор опытный руководитель ГВО удачно избегал всех капканов, но английский агент твердо решил покончить с ним и теми, кто работал на него. Один из его помощников, Андре Базилио, уже был убит 22 мая. Надо было действовать быстро, так как Гран-Клеман знал о возвращении Аристида.

Накануне казни Базилио британский агент столкнулся в Бордо нос к носу с Андре Ноэлем, бывшим бойцом в его сети, перешедшим к врагу под влиянием теорий Дозе. Был отдан приказ казнить Гран-Клемана и Ноэля, но сделать это не удалось: оба уехали в Париж. Со своей стороны Дозе обыскал город в поисках руководителя подполья, но тоже безуспешно.

Отец Дельмас и Аристид знали о скорой высадке. Английский офицер получил в апреле приказ прослушивать в 19 часов 1-го, 2-го, 15-го и 16-го числа каждого месяца французскую передачу Би-Би-Си, потому что в эти дни могли быть переданы сообщения о высадке. Все должно было быть на местах на этот случай и подготовлено без шума и втайне. Но так не получилось. С начала года более или менее крупные вооруженные группы не переставали беспокоить оккупантов: саботаж, нападения на часовых, побеги из тюрем и тому подобное. Это привело немцев и полицейских в состояние непрерывного напряжения, ставя под угрозу и безопасность аквитанских маки.

И в этой атмосфере ожидания и тревоги письмо Матиаса Файяра, адресованное доминиканцу, пришло в главный штаб Аристида в Бле-Сен-Люсе. На ферме среди болот устья Гаронны возникло замешательство: как он узнал об этом месте, которое все считали надежным? Ничего не удалось узнать от «курьера» — дурачка, роль которого выполнял сынишка одного местного рыбака, заключенного в форт «А» за распространение подпольных газет задолго до возвращения Аристида. Для большей надежности дурачка задержали.

Содержание письма было очень тревожным. По словам Матиаса, Морис Фьо знал точное расположение большинства лагерей партизан к востоку от Бордо, число людей в них, состояние вооружения и имена руководителей. По причинам, известным ему одному, он не сообщил эти сведения ни в гестапо, ни в полицию.

— Как Файяр узнал все это? — воскликнул Аристид.

— Вот что он пишет:

«Вы знаете, отец мой, что я держу Фьо под наблюдением, чтобы лучше обезопасить Леа. Я спрятался на чердаке дома в Буска, где он живет. Его комната прямо подо мной. Сквозь потолок из тонких досок, приложив ухо, можно все услышать. Так я подслушал вчера его разговор с двумя телохранителями. Некоторые его слова позволяют мне думать, что он скоро попытается продать эти сведения шефу гестапо, не давая их своим товарищам-полицейским, «которые завладели бы куклой», как он выражается. Я хотел было убить его, но с чердака это сделать невозможно, а потом подумал, что если мне это не удастся, он и его люди уничтожат меня и тогда никто не сможет предупредить вас и защитить Леа. Действуйте быстро, надо помешать ему заговорить. Я охотно взялся бы за это, но он не доверяет мне, не позволяет к себе приблизиться. Это письмо с моей подписью — доказательство, что я не лгу и что я не хочу завлечь вас в ловушку. Если вы хотите встретиться со мной, дайте мне об этом знать через моих родителей в Монтийяке или в «Жирном каплуне». Спросите Рене, помощника повара. Он знает, где найти меня, и передаст мне письмо в течение дня. Я хочу уточнить, что делаю это не ради Сопротивления, а чтобы помочь Леа. С почтением. Матиас Файяр».

— Это глупая история, — сказал Лансло. — Я совершенно не верю этому паршивцу.

— Что вы об этом думаете, отец мой? — спросил Аристид.

— Он пишет правду.

— Как это проверить?

— Мы арестовали вчера в Кастийон-ля-Батайе молодого человека, подозреваемого в двойной игре. Когда я его допрашивал, он ответил мне со смехом, что мы обречены, что полиция отлично осведомлена о местонахождении маки и скоро перейдет в наступление. В этот момент за мной пришел радист, чтобы расшифровать срочное сообщение из Лондона. Когда я возвратился, он был мертв.

— Мертв?

— Да. Наши парни начали бить его. Но один из них как будто хотел их остановить, угрожая им оружием. Мне не удалось узнать подробности. Так или иначе, раздался выстрел, и он был убит на месте.

— Уж не жалеете ли вы его?

— Смерть человека — всегда несчастье.

— Конечно, но это война. На войне убивают и умирают. Иногда приходится убивать человека, чтобы таким образом спасти десятки или сотни других.

— Это говорят во время каждой войны, чтобы оправдать ее. Я видел столько погубленных под этим предлогом в Испании…

— Возможно, отец мой, но у нас нет выбора. Высадка союзников близка. Мы не можем рисковать, лишая наших маки защиты от атак и уничтожения. Надо уничтожить этого Мориса Фьо, его телохранителей и Матиаса Файяра.

— Но почему Матиаса?

— Я не разделяю вашего доверия к нему.

— А я знаю его с детства, его любовь к моей племяннице заставила его сделать много глупостей…

— Вы называете глупостями работу на гестапо и полицию? — прервал его Лансло.

— Я думаю, нам надо проголосовать, — включился в разговор Деде ле Баск, до этого молчавший.

— Согласен, — ответил Аристид. — Кто за казнь этого человека?

Все руки поднялись, кроме руки Адриана Дельмаса.

— Вопрос решен. Лансло, направьте людей по их следам. Пусть они выяснят их местопребывание и сообщат об этом. Нужно, чтобы не позднее, чем через двое суток мы знали их привычки, их адреса и слабые места их охраны. Вы поняли?

— Так точно, шеф. Вы должны будете отправиться в Жар-де-Бурдийяс, что в Ландах Бюссака, и находиться там, пока эти мерзавцы не будут уничтожены.

— Возможно. Я решу позднее. Думаю, здесь я тоже не очень рискую. Наши люди есть в Сен-Сьере, в Монтандре, в Сен-Совене, в Сент-Андре-де-Кюбзаке и в Буре. Главный штаб надежно защищен. Отец мой, я хотел поговорить с вами наедине.

Аристид казался еще моложе и меньше ростом рядом с внушительным, хотя и похудевшим, Адрианом Дельмасом.

— Как чувствует себя мадам д'Аржила?

— Гораздо лучше.

— Я очень рад этому. Вам удалось сделать что-нибудь для ее отправки в Лозанну?

— Пока нет. Много уезжавших арестовано, и организовать проезд через весь юг Франции для больной женщины непростое дело.

— Я связался с Лондоном, чтобы попросить самолет, мне ответили, что сейчас это слишком рискованно. Однако если то, что пишет Файяр, правда, она и ваша племянница не могут оставаться в Моризесе. Можно было бы переправить их к маки Люза около Аркашона.

— Я предпочел бы, чтобы они остались в секторах Даниэля Фо и лейтенанта Венсена. Леа хорошо знает округу и в случае осложнений сумеет найти укрытие. К тому же именно в Ла-Реоле я жду связи со Швейцарией.

— Как хотите. Но в этом случае я хотел бы, чтобы они были ближе к Лоретте.

— Согласен. Я займусь их перемещением с завтрашнего утра. Это Троицын день, будем надеяться, что свет Господень снизойдет на нас.

— Свидание в понедельник здесь, в 18 часов, чтобы окончательно решить, как мы уничтожим Фьо и его прихвостней. Отец мой, могу я сказать еще кое-что?

— Говорите.

— Вам надо побывать у врача, у вас утомленный вид.

— Потом посмотрим, — ответил Адриан с легкой улыбкой.

На следующий день отец Дельмас отслужил мессу в церкви Шапель-де-Лоретт в присутствии большинства партизан разных убеждений, а также группы Кутюра. Послушать мессу пришли Камилла и Леа. Шарль был оставлен на попечение мамаши Фо, готовившей для всех с помощью Сифлетты свою знаменитую баранину с фасолью, славящуюся у голодной молодежи. Мадам Карнело, ферма которой, возвышаясь над Лореттой, служила наблюдательным пунктом и складом оружия, готовила жареную рыбу.

Вокруг строений с толстыми стенами были вырыты траншеи с ячейками для стрелков. За чердачными окнами установили пулеметы. Другие были укрыты за стеной, которая окружала колодец у дома семьи Фо.

После убийства капитана Леви гестаповцами Тулузы, многие молодые люди вступили в ряды Сопротивления. Полковник Бек-Герэн, сменивший Леви, продолжил начатую работу и обучал обращению с оружием вновь пришедших — уклонившихся от принудительных работ крестьян, рабочих и студентов.

Выходя после мессы, Леа с наслаждением втянула воздух, почуяв аромат баранины с фасолью, одного из ее любимых блюд.

— О, как я проголодалась, — воскликнула она, без церемоний потирая свой живот.

— Я тоже, — откликнулась Камилла, в лице которой теперь прибавилось немного красок.

Леа посмотрела на нее с радостным удивлением.

— Я уже несколько лет не слышала от тебя, что ты голодна.

— Мне кажется, что я вновь родилась. Молитва просветлила меня и придала мне сил. Здесь я чувствую себя в безопасности.

Как на поляне в Ландах, несмотря на жаркое солнце этого полдня Троицы, Леа вздрогнула.

— Смотри, кто идет.

— Рауль!.. Жан!..

Оба брата обняли свою подругу с легким замешательством, которое она развеяла, обняв их со счастливым смехом. Жан не смог удержаться от крика.

— О! Прости меня, я забыла… Тебе не очень больно? Ты сильно страдаешь? Это серьезно?

— Нет, но это еще болезненно.

— Жану очень повезло. Еще чуть-чуть, и он получил бы пулю прямо в сердце. Камилла, мы безумно рады видеть, что вам стало лучше. Как дела у Шарля?

— Он здесь со мной.

Продолжая разговор, они пришли во двор к Фо, где стояли столы и скамьи. На них уже сидели партизаны, с нетерпением ожидавшие начала трапезы. Они уступили место двум молодым женщинам, но Леа предпочла сесть в тени липы с братьями Лефеврами. Камилла поместилась рядом с Шарлем, тарелка которого была уже наполнена.

Обед прошел очень весело и был вполне оценен гостями. Сменившиеся часовые смогли в свою очередь отведать то, что великодушно оставили им их товарищи. Чтобы дополнить небольшие порции баранины с фасолью, мадам Фо подала двойные порции пастиса и пирог, который удался ей, так же как и ее знаменитая баранина. Когда стали убирать со стола, Леа поднялась и убежала в ригу, увлекая за собой Рауля.

— Обними меня.

— Но… Жан?

— Молчи. Он ранен… Обними меня.

Они опустились на сено и на некоторое время забыли обо всем на свете, отдались во власть наслаждения, получаемого от удовлетворения своей плоти.

Вечером партизаны возвратились в свои лагеря, а отец Дельмас отправился в Бордо на мотоцикле, реквизированном в лангонском гараже.

Необычно теплая ночь конца мая 1944 года словно принадлежала священнику, ведшему свою машину по холмам, покрытым виноградниками. Было по-летнему душно. Прекрасная погода для винограда, но губительная для других культур, жестоко страдавших от недостатка воды. Несколько зарниц заронили надежду на дождь, но гроза прошла мимо.

Проезжая через лесок у подножия холма, Адриан Дельмас был одурманен сильным запахом мха и мяты, и холодной сыростью подлеска. Его во время прогулок всегда поражала суровость и неприступность этих мест с лесистыми ложбинами, закрытыми от неба и солнца, ощетинившимся враждебным кустарником, предательскими корнями, ямами со стоячей водой, населенной ползучей нечистью. Эти места, по контрасту с равниной казавшиеся еще более дикими, вызывали короткий приступ дурноты. Даже в разгар лета не возникало желания отдохнуть под этой негостеприимной сенью. Он не помнил, чтобы когда-нибудь останавливался здесь. Но сегодня вечером его душа и сердце были в гармонии с угрюмой болотистой местностью.

Адриан остановился. В тепле машины было что-то живое, так что он мгновение помедлил прислонять мотоцикл к дереву. Он раздвинул ветки, лианы плюща и проник в зеленый мрак. Его ноги, вырываясь из торфа, чавкали, как губки. Небольшой поваленный дуб преградил ему дорогу. Адриан рухнул на подгнивший пень, не находя больше сил бороться с отчаянием, охватившим его. С тех пор, как вера в Бога внезапно оставила его тем утром, в Испании, когда он оказался перед этими молодыми людьми, еще почти мальчиками, которых расстреливали, ни одна слеза не упала из его горящих глаз. Сколько ночей провел он без сна, призывая на помощь Бога, в которого больше не верил и которому, однако, молился каждый день, пытаясь привычными словами вернуть очарование веры?! Однажды он открылся одному своему другу-испанцу, тоже доминиканцу, тот посмотрел на него с глубокой жалостью и обнял.

— Я от души жалею тебя, но ничем не могу помочь. Я переживаю такую же драму, и это так мучает меня, что я думал о самоубийстве… Только мысль о горе моей матери удержала меня.

Они расстались в глубокой печали. Позже Адриан Дельмас никогда больше не говорил об этом, пытаясь активной деятельностью избыть свою беду. Но тщетно. Страдание было так велико, что он страстно призывал смерть. Может быть, теперь настал момент пойти ей навстречу.

Смерть других всегда казалась ему невыносимой, даже смерть предателей и убийц. Однако он принял в этой влажной тьме ужасное решение: он постарается убить Мориса Фьо, чтобы предотвратить его донос на маки. Приняв это страшное решение, он, священник, который перед войной боролся против смертной казни, испытал чувство давно забытого умиротворения.

Адриан разработал план: у матери Фьо он узнает его адрес. Фьо не будет опасаться его, к тому же он обрадуется возможности арестовать руководителя Сопротивления, до сих пор ускользавшего от немецкой и французской полиции. После убийства Адриан не успеет скрыться, и один из охранников прикончит его.

Успокоившись, он покинул лесок.

На следующий день Адриан Дельмас добровольно взялся казнить Мориса Фьо. Те, кто знал о его сане, смотрели на него с изумлением, потом с ужасом и тщетно пытались его разубедить. Он требовал для себя права казнить, говоря, что только он один сможет приблизиться к жертве и убить ее с наименьшим риском. Так как этого было мало, чтобы убедить их, он напомнил о своем звании в секретных войсках и приказы из Лондона. Они отступились, исполненные сожаления и боли. Он добился отсрочки казни Матиаса Файяра, который, однако, все время находился под строгим наблюдением.

Одно препятствие задержало роковую встречу: вечером 30 мая Фьо уехал из Бордо в Париж. По словам его матери, он должен был вернуться самое позднее 6 июня. Что он делал в столице? Присутствовал на митинге Дарнана, чтобы удостоверить свое рвение?

8

«Филемон требует шесть бутылок сотерна».

Аристид подскочил на стуле, чуть не сорвав вилку приемника, с которым возился несколько минут, пытаясь услышать Би-Би-Си во время своего шестичасового сеанса обязательного прослушивания. Было шесть часов вечера 2 июня 1944 года.

«Повторяю: «Филемон требует шесть бутылок сотерна».

Сомнений не было. Это сообщение «А», посланное в его район, информирующее о немедленной высадке, с приказом привести в боевую готовность группы Сопротивления. Вечером Аристид собрал свой главный штаб: Лансло, Франсуа и Жакелин, Дани и Марсель. В три часа он собрал руководителей групп по адресу: улица Гинемер, 27 в Кодеране, пригороде Бордо.

На следующий день они прибыли на встречу. Аристид принял их по очереди и каждому дал точные инструкции.

Сначала Капделон, ответственный за железнодорожников, получил приказ выводить из строя локомотивы, стрелки, сигнализацию, пути на протяжении двухсот километров; Пьер Ролан из группы, в порту Бордо получил задание разрушить электрические линии, проложенные к минам, которые немцы установили на набережных. Анри Месме доложил, что Леон из Ланд имеет пятьсот человек, готовых к бою, но только половина из них вооружена; офицер подпольного руководства успокоил его: он ожидал трех выбросов парашютов за два дня. Никаких проблем такого рода у капитана Дюшеза из аркашонской группы не было, его люди были хорошо вооружены и натренированы в использовании тяжелого оружия: пулеметов, минометов и базук. Трое представителей групп Лежа, Андерноса, Фактюра и Ареса располагали каждый бойцами числом от семидесяти до ста, неплохо вооруженными; после волны арестов в группе из Мериньяка осталось только около двадцати человек, которых Пьер Шатане готов был предоставить в распоряжение руководства; их задачей было нарушение телефонной связи. Шефы групп из Ла-Реоля, Бегля, Пессака, Лермона, Бордо-Сент-Огюстена и Блея были тут же. Группы вольных стрелков Деде ле Баска с волнением ожидали начала боевых действий. Задача заключалась в наибольшем замедлении продвижения германских войск, расположенных на юго-западе, к месту высадки, когда оно будет известно.

Все покинули Кодеран полные радужных надежд. Они с нетерпением ждали начала боевых действий После четырех лет оккупации эти несколько дней ожидания, казались очень долгими этим горсткам людей, не пожелавших принять поражение.

Леа, закончив свой короткий туалет, выплеснула на двор воду из тазика.

— Эй, осторожно!..

Она словно окаменела.

— Что случилось с вами, отчего вы вдруг превратились в соляной столп?

Раскат смеха вывел ее из оцепенения. Тазик упал, теряя осколки голубой эмали.

— Франсуа!

Этот глухой и дикий крик оглушил Тавернье. Леа прыгнула на него, он поймал ее в полете.

Она была тут… полная жизни… горячая… пахнущая плохим мылом и вишней, это была только ее особенность. Он вдыхал этот аромат шумно, как животное, кусал Леа, ерошил ей волосы, хватал губами ее язык и губы… Она без стыда терлась об него, испуская стоны, обостряющие его желание… Он оттолкнул ее, готовый на игру, пожирая голодным взглядом… А! Потаскуха! Как ему ее не хватало! Воспоминания о ее теле долгими ночами приводили его в невероятное возбуждение, смущая болезненными эрекциями. Мысли о невыносимой девчонке доводили его до неистовства, чем не раз пользовались молодые британки и проститутки Лондона.

Желание насилия овладело им… без ласк, без подготовки… взять ее… здесь, на этом дворе фермы под насмешливыми и завистливыми взглядами партизан, делавших вид. что они заняты своими автоматами.

Один из них уронил свои патроны. Покраснев, он собрал их и удалился. Его товарищи последовали за ним.

На пороге фермы Сифлетта, упершись руками в бока, смотрела на пару с одобрительной улыбкой. Бесспорно, эти двое были созданы друг для друга! Нужен был именно такой весельчак с ухватками браконьера, чтобы смирить эту красивую и бесстыдную девушку, одновременно невинную и опытную в любви. Хорошо, что она скоро уедет в Швейцарию вместе с хрупкой мадам д'Аржила, не то парни перебили бы друг друга из-за нее.

— Эй, голубки! Это не место, чтобы играть в любовь, здесь хватит маленьких тихих уголков. Эй, эй!.. Вы слышите меня?..

— Извините меня, мадам, — сказал Франсуа Тавернье, опомнившись.

— Не надо извинений. Будь я здоровым самцом рядом с такой телочкой, я поступила бы так же…. но даже я не стояла бы посреди двора, а быстренько отправилась бы ворковать в верхнюю сушильню для табака, туда, где лежит скошенное вчера сено.

— Спасибо, мадам, за это любезное разъяснение… Леа, вы ее знаете, эту сушильню для табака?

— Знаю.

Сифлетта смотрела, как они удалялись бегом по каменистой дороге.

Пятьсот метров, которые отделяли ферму от сушильни, показались им бесконечными. В спешке они спотыкались, чуть не падали, ругаясь и смеясь. Одной рукой Франсуа обнимал Леа за талию, в другой держал сумку и винтовку.

Ржавый висячий замок красовался на двери. Пользуясь стволом своей винтовки, как рычагом, он сорвал замок.

Стойкий запах сухого табака и свежескошенной травы хлынул на них, окончательно распалив их чувства. Он бросил сумку и оружие, сорвал с себя куртку и толкнул Леа в сено. Они упали вместе, борясь в поисках тела друг друга, в нетерпении соединиться. Они сделали это без радости, в яростном отчаянии, вырывавшем из их груди крики. Потом жгучий восторг затопил их, поднимая, как мощная волна, которая увлекла их на простор, прежде чем отбросить назад, разметавшихся и ненасытных на деревенском ложе.

— Раздевайся.

Не спуская с нее глаз, он стащил с себя одежду. Голый, он пошел припереть дверь своей винтовкой. Теперь он хотел, чтобы больше ничего им не мешало. Он хотел вволю насладиться ее прекрасным телом.

Когда великий голод, истомивший ее, был наконец утолен, уже давно миновал полдень. Они не произнесли никаких слов, кроме слов любви, таких банальных от вечного повторения. Раздались удары в дверь. Быстрым движением он схватил свою винтовку.

— Что такое?

— Командир, это я, Фино. Мне сказали, что вы здесь.

Тавернье положил винтовку и начал одеваться.

— В чем дело?

— Командир, нам надо отправляться, если вы не хотите пропустить свой самолет.

— Который час?

— Четыре часа.

— Черт возьми! Вы не могли придти раньше?

— Но, командир, никто не знал, где вы!

Леа, по-прежнему нагая, смотрела на Франсуа.

— Ты уходишь?

— Я воспользовался командировкой в этот район, чтобы отыскать тебя. В Монтийяке никто не знал или не хотел мне сказать, где ты. К счастью, я вспомнил о мадам Лафуркад и ее сыновьях. Максим позвонил по телефону, и… я нашел тебя.

— Ты уже уходишь?

— Да, но я вернусь.

— Командир!

— Иду!

— Франсуа!..

— Тише, малышка… не кричи, не плачь. Все будет хорошо, война скоро закончится.

— Но… у нас не было времени поговорить о нас!

— Я знаю, сердце мое, мы побеседуем позже.

Он поднял ее и держал, прижимая к себе, такую хрупкую в своей наготе.

— Обними меня…

— Командир!

Когда он отстранился от нее, привкус соли остался на его губах. Он не мог разобрать, чьи это были слезы, его или ее.

Подталкивая своего шофера, он преодолел подъем до двора фермы, где его ждал старый черный «мерседес», в который он прыгнул. Машина тронулась. Франсуа обернулся. На ступеньках крыльца молодая женщина, похожая на Камиллу д'Аржила, держа за руку маленького мальчика, махала ему рукой.

Ночью Франсуа Тавернье поднялся на борт самолета британской армии, взявшего курс на Лондон.

Когда Леа вернулась из табачной сушильни, Камилла нежно ее обняла и сказала только:

— Тебе повезло.

Они вернулись на ферму, держась за руки.

В конечном счете Леа была создана для этой подпольной жизни, лишенной комфорта, даже если время от времени она жаловалась на грубость обстановки и на тесноту. Камилла, наоборот, никогда не жаловалась, но начинала страдать от этой грубой жизни. И кроме того, она опасалась нападения на их лагерь. Здоровье ее улучшилось, но иногда она была так слаба, что с трудом передвигалась. Ее поддерживали вера в Бога и мысль о своем муже.

И вот в ночь с пятого на шестое июня было получено сообщение «В», которого так ждали Аристид и его люди, одно из трехсот, отправленных в эту ночь французским подпольным руководством своим офицерам: «Роза за ухом», что означало высадку союзников в Нормандии и мобилизацию всех сил французского Сопротивления.

Тотчас были начаты намеченные операции: на заре оружие, терпеливо хранившееся на ригах, в табачных сушильнях, винных подвалах, в пещерах, было быстро распределено; подземные кабели, связывающие главный штаб фон дер Шевальри, командующего 1-й армии, расквартированной в Бордо, с базой в Мериньяке и солдатскими казармами, а позже и соединяющие Люфтваффе с артиллерией Шюта, были перерезаны. В депо пессакского вокзала Пьер Шатане и его люди взорвали девять локомотивов, на несколько часов задержав отправление трех тысяч немецких солдат на нормандский фронт; они нарушили также сообщение на линии Лакано — Сен-Луи. Со своей стороны, бойцы из группы Жоржа подорвали железнодорожные пути между Ле Пюи и Лонзаком, железнодорожный мост между Монтандром и Шатр Тресаком, обрезали телефонные кабели германской армии в Суже, взорвали восемь опор 150 000-вольтной линии около Ишу и три — 120 000-вольтной в Буаре. В то же время железнодорожники Фернана Шмальца, задетые «конкуренцией» группы Жоржа, поставили рекорд и отправили Аристиду отчет о сорока восьми часах операций: «Пущен под откос поезд с немецкими солдатами около Понса. Взорван железнодорожный мост близ Флеака. Немецкий воинский эшелон потерпел крушение, столкнувшись с составом из цистерн с бензином около Бордо. Последняя диверсия вызвала гигантский пожар на линии и повлекла большие жертвы среди немцев, в частности, погибли капитан и сержант. Взорванный 33-тонный подъемный кран рухнул на паровоз, что прервало сообщение на линии.

Кран и паровоз вышли из строя. Железнодорожная линия разрушена в Сулаке…» Группа из Аркашона под руководством майора де Люза и капитана Дюшеза подорвала две опоры высоковольтной передачи, лишив электроэнергии южную часть железнодорожной сети, также были перерезаны телефонный и телеграфный кабели водолечебной станции, изолировав ее от остального мира; Деде ле Баск и Леон из Ланд непрерывно совершали вылазки против немецких колонн, которые по обходным путям пытались выйти на нормандские пляжи.

Вечером 6 июня на ферме Карнело люди слушали, несмотря на сильное глушение, голос, который в течение четырех лет поддерживал честь Франции:.

«Великая битва началась!

После стольких боев, гнева, боли наконец нанесен решающий удар, удар, которого так ждали. Это, конечно, французская битва, это битва за Францию.

…Священный долг сынов Франции, где бы они ни были, кто бы они ни были, — сражаться всеми средствами, которыми они располагают. Речь идет об уничтожении врага, топчущего и оскверняющего Родину, врага ненавистного и бесчестного.

Враг сделает все, чтобы уйти от своей судьбы. Он будет яростно цепляться за нашу землю как можно дольше. Но солнечный свет заставляет зверя отступать…

…Для нации, которая сражается с путами на ногах и руках против угнетателя, вооруженного до зубов, строгий порядок в бою зависит от нескольких условий…»

Собравшиеся не расслышали трех условий, до них дошел только конец речи генерала де Голля:

«Битва за Францию началась. У нации, у империи, у армии есть теперь только одна общая воля, одна общая надежда. Над морем нашей крови и наших слез теперь поднимается солнце нашего величия».

И когда зазвучала «Марсельеза», совершенно естественно все поднялись. Некоторые плакали, не пытаясь скрыть своих слез. Потом, после обращения одного из членов верховного командования экспедиционных союзнических сил к населению, проживающему в зоне высадки, Жак Дюшен взял слово в передаче «Французы обращаются к французам».

«Это не случайно, друзья мои, что вы не слышите этим вечером «Сегодня, на 227-й день вторжения…» и «1444-й-день борьбы французского народа за свое освобождение». Понадобилось 1444 дня, чтобы это освобождение началось. Но этих двух привычных фраз вы не услышите больше никогда».

Все приветствовали аплодисментами слова «больше никогда». Еще немного терпения, и больше никогда они не испытают страха, им не понадобится скрываться. Еще несколько дней, несколько недель, и они смогут вернуться к себе, пройти по дороге к винограднику, к заводу, конторе или просто к своему дому. Через месяц или два вернутся пленные, может быть, как раз ко времени сбора винограда… Этой ночью на ферме Антуана Карнело всем снились прекрасные сны.

Ничто не предвещало нападения немцев.

Погода была хмурой и облачной в это послеполуденное время 9 июня. Леа и Шарль со смехом спускались из леса, проголодавшись после долгой прогулки за дикой земляникой. Они нашли с дюжину едва созревших ягод, которые разделили поровну. Малыш обожал Леа. Она вела себя с ним так, как если бы он был ее младшим братом, и во время игр сама превращалась в ребенка. Они решили позавтракать на траве, но выяснилось, что закуска мадам Фо была давно съедена. Поэтому они и возвращались раньше намеченного срока, надеясь найти на ферме остатки обеда.

Они уже чувствовали запах неизменной баранины с фасолью, который даже любящей поесть Леа начал надоедать. Вдруг автоматная очередь заставила их замереть на месте.

— Они забавляются, — сказал мальчик с серьезным видом знающего человека.

— Я не думаю. Подожди, оставайся на месте… не двигайся. Я посмотрю.

— Нет, я иду вместе с тобой.

Еще очередь, потом еще.

— Это на ферме!.. Обещай мне не двигаться, я пойду искать твою мать.

Она бегом преодолела склон и замерла за большим вишневым деревом… В сотне метров на пшеничном поле виднелись серо-зеленые шлемы немецких солдат. Полицейские, узнаваемые по их мундирам цвета морской волны и черным каскам, следовали за ними. Один из них поднялся с криком, потом упал, давя своим телом нежные колоски… С фермы раздавалась частая стрельба. Со второго этажа пулеметы Даниэля Фо и его товарищей свинцом поливали поле… Люди падали, но появлялись другие. Из окна первого этажа стреляла Камилла, вооруженная винтовкой… Шарль!.. Шарль… где ты?.. Он ничем не рискует, он с Леа… Партизаны пробежали перед деревом, Леа устремилась за ними. Укрывшись на опушке леса, они установили несколько гранатометов, направив их на врага…

— Леа! Леа!

— Черт, малыш!

Шарль, напуганный шумом и криками, мчится сквозь деревья. Леа устремляется за ним… Яростная стрельба продолжается…

— Шарль….Шарль…

Он не слышит… Он прыгает, как олененок… Остановись… Прошу тебя, остановись… Он огибает угол стены… скрывается из вида… Господи, защити его!..

— Мама! Мама!

— Шарль…

Этот животный крик издает Камилла… Она бросает винтовку и бежит. Сифлетта старается удержать ее… Она отбивается, кричит… Вдруг полная тишина… Ребенок стоит во дворе… Леа огибает угол… Кто-то прижимает ее к земле… На пороге фермы появляется Камилла… она бежит, протягивая руки, к ребенку, который стремится к ней… как они красивы… они все ближе друг к другу… это похоже на балет… Шарль поворачивается на месте. Красный цветок распускается на его белой рубашечке, руки медленно разрывают воздух, он покачнулся… одна из его тряпочных тапок слетает с ноги, из открытого рта не вылетает ни звука… Но Камилла хорошо видит, что он ее зовет… Не бойся, я здесь… Мама здесь, маленький… Осторожно! Ты падаешь… О, мой дорогой, ты ушибся?.. У тебя идет кровь!.. Но ничего… Ах!.. Я тебя больше не вижу… Что-то горячее течет по моему лбу… по моим губам… что-то соленое… Где ты?.. А, ты здесь!.. Зачем ты лежишь на земле?.. Ты упал. Ты не ушибся?.. Мама позаботится о тебе… Какой ты смелый!.. Ты не плачешь. Подожди, я подниму тебя… Как ты тяжел… Я еще слаба, видишь ли. Я позову Леа… Она поможет мне…

Леа понимает по губам Камиллы, что она произносит ее имя… Она бьется, чтобы ответить на молчаливый призыв… Жан Лефевр изо всех сил удерживает ее…

— Пусти меня, я нужна Камилле!

— Нельзя ничего сделать.

Пули свистят вокруг матери и ребенка… Тело молодой женщины падает на тельце сына… Леа вырывается из рук Жана. Она подбегает к Камилле одновременно с Сифлеттой. Сифлетта падает… Леа подхватывает Шарля и мчится в лес… Она бежит, не осмеливаясь оглянуться, чувствуя кровь на своих пальцах…

Леа добежала до Деймье. Там ее приютила женщина, сын которой был убит в 1940 году. Осторожно она взяла у Леа ребенка.

— Он жив.

В Лоретту приказ об отступлении поступил около шести часов вечера. Немцы применили тяжелую артиллерию.

Заминировав ферму, группа рассеялась в лесу, унося раненых. На брошенной ферме они оставили тела Камиллы и Сифлетты, склонившись над ними с обнаженными головами, прежде чем уйти. Через некоторое время враги вошли в дом. Крыша, поднятая взрывами пластиковых мин, обрушилась на атакующих.

Враг понес серьезные потери: было убито 48 немцев и 28 полицейских. Партизаны перегруппировались около Ламот-Ландеррона. Полтора десятка раненых было эвакуировано. Так повезло не всем.

У Робера Лиарку была раздроблена нога. Его поволокли по гравию. Вражеский санитар обернул разбитое колено соломой, зажал между двумя досками. Потерявшего сознание Робера бросили в грузовик, где были свалены стулья, продукты, велосипеды, и отвезли в коллеж Ла-Реоля, занятый гестапо. Там он нашел своего товарища, Поля Жерара, плававшего в крови, с отрубленными руками и ногами. Его захватили в доме Фо. Немцы лютовали над ним. Он умер ночью от нескольких ударов ножом, нанесенных полицейским. Его тело, засунутое в мешок, было брошено в общий ров, вырытый на берегу Гаронны.

На заре, когда за Робером пришли, он подумал, что его расстреляют. После перевозки в гестапо Лангона его отправили в форт «А», где он остался без ухода, поддерживаемый двумя ранеными сопротивленцами. Несколькими днями позже охранники перетащили его в больницу, где доктору Пуано было приказано его осмотреть. Видя серьезность ранения, доктор пытался убедить начальника форта госпитализировать молодого человека. Начальник согласился только после пяти или шести случаев кровотечения. Роберу ампутировали ногу в больнице Беке 14 июля, через тридцать три дня, в течение которых он оставался без врачебной помощи. В августе его вернули в форт «А».

Роберу повезло — он оттуда вышел. Трое его товарищей, заключенных вместе с ним в Лa-Реоле, были депортированы. Они не вернулись. Их звали: Бользан, Лабори, Зуане.

Шарль был ранен в плечо, потерял много крови, но, несмотря на свой хрупкий вид, он имел крепкую конституцию и очень быстро поправился.

9

Морис Фьо был скорее удивлен, чем обеспокоен, когда увидел отца Дельмаса на пороге своего дома. Быстро оглядев улицу, он приказал своим телохранителям оставить его одного.

— Я ничем не рискую в обществе кюре, не так ли, отец мой? — сказал он, нахально улыбаясь. — Какое у вас ко мне дело?

— Война для Германии проиграна. Такие люди, как ты, будут расстреляны. Но пока мы нуждаемся в вас. Я уполномочен людьми из Лондона сделать тебе предложение. Если ты его примешь, то можешь спасти свою шкуру.

— Кто мне докажет, что это не ловушка, которую вы мне приготовили?

Адриан Дельмас посмотрел на него с презрением.

— Я даю тебе слово. Я хочу сохранить человеческие жизни. Выйдем, прогуляемся. Боюсь, что твои приспешники могут услышать наш разговор.

Морис Фьо колебался, потом вдруг решился.

— Как хотите, отец мой… Но тогда я должен сказать, чтобы меня сопровождали…

— На твоем месте я бы этого не делал.

— Понял — мне за это заплатят.

— Возможно, — сказал Адриан Дельмас, с трудом скрывая отвращение.

— Ладно, пойдемте. Во всяком случае, я достаточно взрослый, чтобы самому защитить себя, — сказал Морис Фьо, демонстрируя «парабеллум».

Спускаясь по лестнице, они натолкнулись на двух молодых людей, куривших на площадке.

— Если я не вернусь в течение часа, предупредите комиссара Пуансо. Скажите ему, что у меня встреча с важным лицом из Сопротивления, которое ускользнуло от нас в лагере Мериньяк. Он поймет, о ком я хочу сказать.

— Ты не хочешь, чтобы тебя сопровождали?

— Этого не требуется.

Было очень душно вечером этого дня, 9 июня. Некоторое оживление чувствовалось на улице Порт-Дижо.

— Куда мы идем?

— На набережную, там спокойнее.

Морис Фьо снова заколебался.

Заметив это, священник сказал:

— Я дал слово.

— То, что вы хотите мне сказать, должно быть, очень важно, иначе вы не рискнули бы. Ведь вас могут узнать и арестовать! Вы виделись с вашей милой племянницей? Мне говорили, она играла в войну где-то выше Ла-Реоля. Погодите… я забыл, где. А! Вспомнил: в Лоретте. Я прав, не так ли?.. Я раньше никогда не подумал бы, что девушка из хорошей бордоской семьи встречается с коммунистами. Кажется, мадам д'Аржила тоже стала коммунисткой… Мне сказали, что ее маленький сын пел «Интернационал». Но в это я уже не хочу верить. Сын лондонского героя! Правда, вы не подали им доброго примера. Еще когда вы посещали патрона моей матери, у вас были большевистские идеи. Это забавно для католического священника. К счастью, они не все такие, как вы!

— Таких гораздо больше, чем ты думаешь.

— Они известны. Вы знаете отца Лабрана, иезуита? Он был среди ваших друзей.

— Да.

— Он, кажется, умер в прошлом году в Бухенвальде.

Итак, он мертв, Луи де Лабран, с которым перед войной он часто спорил часами о «трактатах» мэтра Еккара, «Исповедях» Якова Бёме или Святого Августина.

— Что касается отца Дьезейда и аббата Лассера, на их месте я бы помолился.

«Может быть, молиться следовало бы тебе», — подумал Адриан Дельмас с мрачным юмором.

Они шли вдоль набережной Ришелье, проезда Альзас-э-Лоррен. Отец Дельмас свернул на улицу Порт-де-Портане.

Через несколько шагов Фьо остановился, внезапно встревожившись. Его рука нащупала пистолет.

— Оставь это!

— Вы сошли с ума! Чего вы хотите от меня?

— Войди сюда.

Адриан Дельмас грубо втолкнул Фьо в подъезд дома XVIII века. Каменная лестница, вся в грязи, вела на этажи.

— Куда мы идем?

— На третий этаж, к двери в глубине. Не опускай руку в карман.

Фьо поднимался по лестнице, ожидая получить пулю в спину.

— Не заперто, входи.

После грязи снаружи большая комната показалась чрезмерно чистой. Походная кровать, стол, армейский сундучок и два стула составляли всю ее обстановку.

— Сядь, — сказал доминиканец, беря оружие Фьо.

— Нет.

— Садись, — повторил Дельмас, усаживаясь на один из стульев.

Побледнев, но твердо взглянув на Адриана, Фьо повиновался.

— Что вы хотите сделать?

— Убить тебя.

Фьо от изумления открыл рот, струйка слюны стекла на подбородок, руки вцепились в сиденье, ноги стали ватными. Он задрожал.

— Вы не имеете права.

— А ты имел право убивать, пытать, доносить?

— Я подчинялся приказам!

— Я тоже.

— Неправда!.. Вы хотите защитить свою семью…

— Замолчи. Если ты верующий, лучше помолись.

Морис Фьо соскользнул со стула и упал на колени.

— Но вы не можете меня убить!.. Только не вы!

— Нет, я. Если это грех, я беру его на себя.

— Я вас умоляю, вы знали меня ребенком… Подумайте о моей матери… Что вы скажете ей?

Это правда, у него была мать… Скорее покончить с этим.

Человек перед ним был теперь только смердящим комком страха. «Бедный парень», — подумал он, нажимая на спуск. Пуля вошла в левый висок. Фьо умер мгновенно.

Адриан Дельмас созерцал свою работу без видимого волнения. Он перевернул труп и осмотрел карманы. В бумажнике из крокодиловой кожи с золотыми уголками он нашел список партизан Жиронды, имена руководителей и число бойцов других отрядов. Список маки Лоретты был обведен красным карандашом и помечен цифрой 9, маки Либурна, Таргона, Вилландро и Подесака — красной точкой. Если немцы получили этот список, с Сопротивлением на юго-западе было покончено. Аристид должен быть информирован как можно скорее.

Прежде чем уйти, Адриан машинально перекрестил труп.

Поздно ночью отец Дельмас нашел главный штаб англичан, который ежедневно перемещался после высадки. Там он узнал о нападении на Лоретту и о гибели Камиллы и Сифлетты. О Леа и маленьком Шарле ничего не было известно, кроме того, что он был ранен одновременно со своей матерью. Они исчезли во время штурма, предпринятого немцами.

Эти новости, хотя и осторожно сообщенные Леоном из Ланд, были новым ударом для доминиканца; он едва не потерял сознание. К нему бросились, чтобы поддержать, но он выпрямился. Почему он не убил этого дьявола раньше?

Почему он два дня колебался, казнить ли его? Из-за него, из-за его глупых сомнений женщина и, возможна, ребенок мертвы, другие ранены или попали в плен. Кто знает, может быть, завтра или этой самой ночью других постигнет та же участь, потому что он колебался, отнять ли жизнь у подлеца?

Удрученный, Адриан Дельмас дал отчет об обстоятельствах казни Мориса Фьо. Тягостное молчание последовало за его сухими и точными словами.

— Я отправляюсь в Ла-Реоль, чтобы попытаться узнать, что с Леа и Шарлем. Нужно вам доставить какие-нибудь письма?

Все знали, что бесполезно его удерживать. Деде ле Баск и молодой боец проводили его до околицы деревни, где часовой дал им велосипед.

— Отец мой, сначала отдохните, а потом отправляйтесь.

— Нет, я должен ехать сейчас. Прощайте, друзья мои.

Озабоченный Деде ле Баск смотрел, как отец Дельмас исчезает в ночи.

С рассвета прошло несколько часов, когда Адриан Дельмас увидел вдали крыши Ла-Реоля. Пешком, держа велосипед за руль, он спустился по крутым улочкам маленького города, добравшись до площади Жана-Жореса, он вошел в гостиницу «Терминус». Немного выше господствовал, над Гаронной штаб гестапо. Именно в этой гостинице проводник в Швейцарию должен был оставить письмо.

Отец Дельмас тяжело опустился на стул. Служанка, хотя он ничего не спрашивал, поставила перед ним хлеб и кусок кулебяки.

— Подать вам вина?

— Как вам угодно.

Девушка вернулась с открытой бутылкой и стаканом. Пока она наполняла его, Адриан Дельмас спросил:

— Вы видели Елену?

Она бросила на него быстрый взгляд и, облегченно вздохнув, ответила:

— Да, она скоро придет.

Это означало, что все было готово для отправления Камиллы и ее сына.

— Вам нехорошо?.. Вы так бледны!

— Нет, нет, ничего… немного устал. Когда она придет?

— Я не знаю. Думаю, что очень скоро.

В этот час ресторан был пуст. Через открытую дверь кухни доносился звон посуды.

— Я должна приготовить приборы для обеда, — сказала она громко. — Вы в курсе того, что произошло здесь вчера? — спросила она совсем тихо.

— Да. Сколько убитых?

— Говорят о двух или трех женщинах и маленьком мальчике.

— Раненых?

— Пятнадцать.

— Где остальные?

Из кухни раздался голос:

— Жермена! Побыстрее! Раскладывай приборы.

— Да, хозяйка, иду… Они между Монгози и Ламот.

— Жермена!..

— Иду, иду, я обслуживаю клиента.

— Держите, спасибо. Не потеряйте мелочь.

— Спасибо, месье.

Адриан Дельмас покинул гостиницу, забрав свой велосипед. Перед висячим мостом он столкнулся с немецким патрулем. Счастливо избежав проверки документов, он продолжил свой путь к Марманду. От проделанных за ночь километров ноги его гудели. Он скоро не сможет жать на педали. С трудом он добрался до Монгози. Красный туман стоял у него перед глазами, когда он подъехал к церкви. Все завертелось вокруг; грудь его разрывалась. Падая, он снова увидел искаженное страхом лицо убитого им человека.

Адриан Дельмас пришел в себя в кровати кюре.

— Как вы меня напугали, месье.

— Давно я здесь?

— Уже три дня.

— Мне нужно ехать.

— Не думайте об этом! Доктор сказал, что вы серьезно больны. Он сегодня вернется. Месье!.. Ложитесь!.. Вот! Вы сами видите, что не можете подняться.

— Однако это необходимо.

— Я не знаю, почему вы хотите уехать, и не хочу знать. Но здесь вы в безопасности, и доктор, а также учитель, который помог мне перенести вас, люди надежные.

Адриан Дельмас смотрел на доброго человека в поношенной сутане, на которой не хватало нескольких пуговиц. Это был смелый сельский священник. Что сделал бы он, если бы знал, кто перед ним?

— А! Я вижу, дело идет лучше. Не говорите! Я сначала вас прослушаю. Когда он пришел в сознание, господин кюре?

— Может быть, четверть часа назад.

Врач тщательно осмотрел больного. Он был очень стар и, должно быть, давно ушел на пенсию. Его руки с длинными сухими пальцами уверенно ощупывали худое тело Адриана Дельмаса. Закончив осмотр, он аккуратно убрал свой стетоскоп и протер очки — процедура, которая показалась кюре очень долгой.

— Итак, доктор, не томите нас.

— Неблестяще. Сколько вам лет?

— Пятьдесят пять.

— Мой бедный друг, у вас сердце человека моего возраста, к тому же вы истощены. Вам абсолютно необходим покой. Я выпишу вам несколько лекарств в надежде, что они есть у аптекаря. Я бы сам их вам охотно дал, но я давно все роздал, и то, что произошло недавно, истощило мои запасы.

— Вы хотите сказать о нападении на маки?..

— Да. Очень многие пострадали.

— Среди них были женщины?

— Раненые? Нет. Две несчастные убиты.

— А ребенок?

— Я не видел ребенка, ни мертвого, ни живого.

Адриан Дельмас закрыл глаза и поднес руки к груди.

— Не говорите больше, это вас слишком утомляет.

— Доктор, еще одно слово. Вы не слышали от местных о девушке и маленьком мальчике, которые бы где-нибудь скрывались?

— Нет, если не считать партизана, раненного в голову, который все время повторял: «Леа, остановись, Леа, остановись».

— Вот ее я и ищу. Это очень миловидная девушка двадцати лет…

— Нет, я не видел такой девушки. Почему вы ее разыскиваете? Она ваша родственница?

— Да. это моя племянница.

— Могу оказать вам услугу. Я наведу справки. Здешние жители доверяют мне. Если они знают что-нибудь, то расскажут. Но при одном условии: вы будете лежать спокойно.

— Обещаю вам это.

— Хорошо. Если я узнаю что-нибудь, то сообщу господину кюре.

— Спасибо, доктор, — пробормотал доминиканец, прежде чем потерял сознание.

— Бедняга. Я вижу, он недолго протянет. Молитесь за него, господин кюре, он должен был много страдать, чтобы стать таким.

— Вы подумали, как найти эту девушку и этого ребенка?

— Нет. Но я проеду до Жагено, туда, где выхаживают раненых. Я вернусь вечером. До свидания, господин кюре.

— До свидания, доктор.

— Хорошо смотрите за вашим подопечным.

Врач вернулся только на следующий день.

— В последний раз их видели живыми в момент атаки на ферму. Ребенок убит или ранен. Некоторые говорят, что немцы могли их бросить в горящий дом. Сейчас это место охраняется, к нему нельзя приблизиться.

Адриан Дельмас слушал, не произнося ни слова.

— Почему они сделали это? Это ведь солдаты, а не звери! — воскликнул кюре.

— Мой бедный кюре, они хуже зверей! Они — тот смрадный зверь, о котором говорит ваше Писание.

— Что происходит, доктор? У вас такой потрясенный вид.

— Происходит то, господин кюре, что они уничтожили всех жителей одной деревни в Лимузене.

— Это невозможно!

Но слезы, которые текли по старческому лицу, говорили, что это правда.

Кюре перекрестился и положил руку на плечо старика.

— Бог им простит.

Врач гневно воскликнул:

— Он им простит, говорите вы!.. Но если ваш треклятый бог существует, он не может прощать этого. Я видел много горя, много ужасов за свою долгую жизнь. Я видел парней с оторванными ногами, которые умирали в грязи окопов, видел изуродованных, инвалидов Великой войны… Я видел своих лучших товарищей, превратившихся в кровавое месиво, в верденских полях! Я знаю, что такое война и смерть, это меня возмущает, но я это принимаю, как принимают рок. Но уничтожать женщин… детей… особенно детей, этого я не могу принять!

— Успокойтесь, доктор.

— Мне успокоиться, господин кюре? А вы знаете, что они сделали в Орадуре-сюр-Глан? Скажите, вам это известно?.. Это было в прошлую субботу, 10 июня… Люди толпились в очереди за табаком. Детей забрали для медосмотра. Накануне прибыли беженцы, примерно две сотни…

После полудня немцы приехали на грузовиках, направили оружие на дома… Майор, некто Отто Дикман, вызвал мэра, потом сельского полицейского; в сопровождении двух эсэсовцев он обошел деревню под бой барабана… «Вниманию населения». Вы знаете?.. Все сельские полицейские во Франции говорят: «Вниманию». И тогда он обращается к ним: «Вниманию населения. Мужчины, женщины и дети должны немедленно собраться на рыночной площади, имея при себе документы, для проверки личности…» Тех, кто болен или слаб, эсэсовцы вытаскивают из постелей и ударами прикладов выгоняют на рыночную площадь, как гонят туда и крестьян с окрестных полей, семьи из соседних хуторов, рыболовов с удочками, малых детей, которые двигаются недостаточно быстро… Скоро все жители собраны. Несколько выстрелов в другом конце деревни заставляют вздрогнуть ошеломленную толпу… Почти везде размещаются пулеметчики. Женщины и дети плачут. Мужчин отделяют от женщин. Женщины прижимают к груди своих малышей, цепляются за коляски с младенцами… В окружении десяти эсэсовцев их вместе со школьниками отводят в церковь. Кюре никогда не видел там столько людей… Мужчин выстраивают в три ряда. В тишине слышится звонок лиможского трамвая, который въезжает на мост… Выстрел… Солдат кричит на превосходном французском языке, что террористы укрывают в деревне большой склад оружия и снаряжения и что под угрозой репрессий они должны указать, где эти тайники… Старый крестьянин говорит, что у него есть охотничье ружье… «Это нас не интересует», — отвечает солдат… Мужчин разделяют на четыре группы по сорок-пятьдесят человек… Две направляются в верхнюю часть деревни, две — в нижнюю. Их загоняют в семь риг. Немцы, наведя на них автоматы и пулеметы, болтают, смеются… Вдруг они открывают огонь… Тела падают друг на друга, пули рикошетом отлетают от стен, раненые стонут… Пальба прекращается… Из пистолетов приканчивают тех, кто еще шевелится. Солдаты подносят сено, солому, хворост, приволакивают тачку и лестницу. Они поджигают пучки соломы, бросают их на груды умирающих, сотрясаемых последними конвульсиями, и запирают двери. Та же сцена повторяется во всех семи ригах… В церкви четыреста женщин и детей, может быть, пятьсот, смотрят с ужасом на группу солдат, тащащих тяжелый ящик с торчащими из него шнурами… Они поджигают их и выходят… Взрыв… Густой черный дым застилает небо. Вопя от ужаса, полузадохнувшиеся женщины и дети бегут во все стороны. Через открытый портал строчат автоматы… рвутся гранаты… Горят волосы… Запах пыли и ладана сменяется запахом крови, кала, горелого мяса. Двадцатилетние парни бросают в это человеческое скопление вязанки хвороста, солому… Из огнемета вылетает пламя… Женщина ползает около своей убитой девочки… Два малыша, спрятавшиеся в исповедальне, убиты… Матери и дети в объятиях, сгоревшие живьем… Слышите вы эти крики?.. Видите стены святого места, залитые кровью жертв?.. Следы пальцев, в отчаянии скребущих по камню? Эти изуродованные лица? Эти изувеченные конечности? Этого младенца, кричащего в коляске, прежде чем превратиться в факел?.. СКАЖИТЕ, ВЫ ИХ ВИДИТЕ?..

Они оба их увидели так ясно, что кюре рухнул на колени с молитвой на устах, а старый врач закрыл в ужасе глаза. Молча доктор повернулся к двери и исчез в темноте.

Адриан Дельмас встал, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. С усилием он поднял кюре и положил его на кровать, оделся, проверил свой пистолет. Перед уходом он взглянул на неподвижного кюре и, ничего не сказав, вышел.

Он долго шел через виноградники и поля, даже не пытаясь скрываться. Люди, встречавшиеся ему, здоровались с ним. Он не отвечал. Они в удивлении оборачивались, долго смотрели ему вслед. Кто знает, кого встретишь на дороге в эти дни?.. На одной ферме он спросил стакан воды и вежливо поблагодарил. Фермер и его жена посмотрели ему вслед с тревогой, женщина быстро перекрестилась, говоря:

— Точно дьявола увидели.

В конце дня отец Дельмас остановился в небольшом леске, сыром и замшелом. Он прислонился к стволу дерева, машинально гладя кору, как любил делать это ребенком в Ландах. Но сосна оставила на его пальцах горько пахнущую смолу. Он вздрогнул, вспомнив этот запах детства, усилием воли прогнал эти милые образы и… перестал думать. Больше никаких мыслей, никаких сомнений… Тогда, подняв лицо к пустому небу, он вынул свой пистолет.

10

Исчезновение Адриана Дельмаса стало дополнительной заботой для Аристида. Никто не видел его после собрания, на котором он сообщил о казни Мориса Фьо. Опасались, не попал ли он в лапы гестапо или полиции. Вопреки советам товарищей ни Аристид, ни Деде ле Баск не соглашались изменить время запланированных встреч и действий, уверенные в том, что даже под пыткой отец Дельмас не заговорит. Лансло возмущался этим.

После «соглашения» между Дозе и Гран-Клеманом, уже стоившего так дорого Сопротивлению юго-запада, большинство руководителей сети постоянно находилось под угрозой измены. Некоторые из них видели предателей повсюду. Бесспорный предатель — Реноден, делегат Движения национального освобождения, назначенный перегруппировать силы Сопротивления, его слишком часто видели с Гран-Клеманом или его людьми; он был руководителем сети в три тысячи человек.

Однажды Деде ле Баск, пришедший на встречу в парк Бордле вместе с Лансло, выходя из трамвая, столкнулся нос к носу с Андре Ноэлем, уже осужденным Сопротивлением, и Реноденом. Ноэль приветствовал его широкой улыбкой:

— Привет, инспектор! Говорят, что после ухода из полиции вы занялись важными делами.

— Ты хочешь сейчас познакомиться с ними? — ответил Деде ле Баск, сунув руку в карман.

— Вот-те на! Не глупите. Все изменилось после высадки. У меня для вас интересные новости. Приходите завтра в одиннадцать часов на площадь Победы побеседовать о совместных действиях.

На следующий день Деде ле Баск пришел на встречу в сопровождении Марка, сопротивленца из Тулузы, и четырех вооруженных людей. Никто не явился. В один момент им показалось, что они заметили Ренодена на углу Эли-Сентрак. Время шло, они решили уйти. И тогда из-под полуопущенной железной шторы магазина выскочили четверо эсэсовцев, схватили четырех партизан, шедших впереди, прежде чем последние успели выхватить свое оружие. Деде ле Баску и Марку удалось бежать, тогда как немцы втаскивали их товарищей в магазин. Трое из них бросились в погоню за беглецами. Они пробежали мимо подъезда, где прятался Деде ле Баск, не заметив его. Как только они скрылись из глаз, он бросился в магазин, стреляя на ходу. Партизаны обезоружили своих сторожей. Не в состоянии взять их в плен, Деде ле Баск приказал им бежать. Несколько прохожих пассивно наблюдали за сценой.

Возвратившись в штаб Аристида, Деде ле Баск и Марк отчитались в происшедшем. После этого Аристид окончательно убедился в предательстве Ренодена. Новый арест еще больше усилил это убеждение: Пьер Ролан, которому было поручено вывести из строя электрическую сеть, подведенную к взрывчатке, заложенной под портовыми сооружениями и частью города, не мог сделать ничего, кроме мелких диверсий. Он посоветовал Аристиду попросить по радио полковника Букмастера разбомбить сектор, где находились кабели. На следующий день после запроса полтора десятка бомбардировщиков 15-й воздушной дивизии США уничтожили всю эту сеть. Через два дня после налета Пьер Ролан был схвачен и привезен в Буска, в дом № 197 по Медокскому шоссе. Подвергнутый пыткам, он умер, ничего не сказав.

Аристид, потрясенный горем, составил группу из четырех шпажных бойцов. Три дня они выслеживали Ренодена. 29 июня все было закончено: они убили его на углу улиц Дю Герон и Мунейра. Полицейский, решивший, что это злоумышленники, преследовал их, стреляя, он ранил двоих — Муше и Ланглада. Муше выстрелил в полицейского и убил его, в то время как Жюлю и Фаба удалось скрыться до появления немецких солдат и французских полицейских.

Двое пленников подверглись пыткам в гестапо. Муше был пленен, а Ланглад умер от истязаний.

Позже, 11 августа, наступила очередь Андре Ноэля, завлеченного в ловушку Трианглем. Партизаны, посланные казнить его, не ограничились казнью. Они сначала избили его, Вероятно, мстя за своих убитых или высланных товарищей, а когда, наконец, они решили его убить, предатель был неузнаваем. Они освободились от тела, бросив его в Гаронну.

Но Гран-Клеман был неуловим.

В Деймье Леа с трудом оправлялась от потрясения, вызванного смертью Камиллы. Каждую ночь она просыпалась в слезах, звала свою подругу. Мадам Ляривьер, укрывшая их с Шарлем, успокаивала ее, говоря ласковые слова. Леа забывалась ненадолго, преследуемая кошмарами, часто мучившими ее после убийства грабителя в Орлеане и теперь усиленными кровавыми образами, в которых смешивались Камилла, Шарль и Сифлетта.

От мадам Ляривьер она узнала, что партизаны рассеялись, некоторые перегруппировались около Блазимона и Мориака. Добрая женщина не могла или не хотела ей больше ничего говорить, кроме того, что Камилла и Сифлетта были, кажется, похоронены в Ла-Реоле. Она согласилась передать Руфи письмо, в котором Леа просила доставить ей с принесшим письмо немного денег и одежды. Молодой паренек, отнесший письмо, вернулся в смущении, сопровождаемый Руфью. Она взяла его в оборот и заставила признаться, откуда послано письмо. Мадам Ляривьер страшно рассердилась, восклицая, что немцы вот-вот арестуют их и что надо немедленно скрыться. Руфь за большие деньги купила старый велосипед для Леа и усадила Шарля на сиденье, объясняя:

— Я, конечно, приехала бы за вами на поезде, но пути разрушены во время бомбежек.

Леа горячо поблагодарила свою хозяйку, которая с облегчением рассталась с ней.

Они добрались до Монтийяка на следующий день поздно вечером, так велика была слабость Леа и трудна дорога. Руфи удалось ввести их в дом незаметно для Файяра. Сильная лихорадка на два дня уложила Леа в постель. А Шарль, которому гувернантка запретила выходить, слонялся по дому, грустный и сердитый, постоянно спрашивая, где его мать.

Когда Леа смогла говорить, она рассказала монотонным голосом, не проронив ни слезинки, о смерти Камиллы в бою.

— Что стало с твоим дядей и сыновьями Лефевра?

— Я не знаю. Дядюшка Адриан не вернулся после визита Франсуа Тавернье. Я думала, вы здесь знаете об этом.

— Нет. Твоя тетка Бернадетта получила открытку от Люсьена, и это все. Мы знаем, что твой дядя Люк очень беспокоится за Пьеро, который, кажется, в Париже. После твоего отъезда пришло письмо от Лауры: я позволила себе прочесть его.

— О чем она пишет?

— Ничего существенного: что продовольственное снабжение парижан очень скверное, метро не работает, потому что нет электричества, пригороды почти ежедневно подвергаются бомбардировкам и что немцы все больше и больше нервничают. Твои тетки чувствуют себя хорошо.

— Это все?

— Да. Еще — она ждет тебя в Париже.

— Она не пишет о Франсуазе?

— Нет, но я получила письмо от твоей сестры. В течение трех месяцев она ничего не знает об Отто, который сражается в России.

— Он не вернется.

— Почему ты так говоришь?

— Мы все будем убиты, как Камилла, — ответила Леа, поворачиваясь к стене и натягивая на голову одеяло.

Руфь с грустью посмотрела на любимое существо. Что делать? Она чувствовала себя старой и беспомощной. Потрясенная смертью Камиллы, она не знала, как обезопасить Леа. Здесь она оставаться не могла. Файяр в любой момент мог узнать о ее присутствии и донести. Руфь не знала достаточно надежного места в округе, где можно было бы спрятать Леа, большинство домов ее друзей было под наблюдением.

Видя, что Леа лежит, не шелохнувшись, она решилась выйти из детской, куда девушка попросила поместить ее.

Вечером 15 июля, закрыв, несмотря на удушающую жару, все ставни и окна, Руфь и Леа сидели в кабинете Пьера Дельмаса и слушали по лондонскому радио Жана Оберле, говорившего об убийстве Жоржа Манделя полицией.

— После Филиппа Энрио это второй депутат Жиронды, убитый за несколько дней, — сказала Руфь, кончавшая перешивать из старого платья рубашку для Шарля.

— Тетушка Лиза, должно быть, особенно опечалена смертью Энрио, она так любила его голос.

Царапанье за ставнями заставило их затихнуть.

— Ты слышала?

— Да, выключи приемник.

Леа повиновалась, напрягая слух, сердце ее бешено забилось. Царапанье повторилось.

— Спрячься, я открою окно.

— Кто там? — тихо спросила Руфь.

— Жан Лефевр, — ответил приглушенный голос. — Мы ранены.

— Открой, скорее.

Оранжевое солнце только что скрылось за холмами Верделе, окрасив еще на несколько секунд поле в тот золотисто-розовый цвет, который делал его таким прекрасным перед летними сумерками. В этот момент свет обволакивал молодых людей, покрытых пылью и кровью, создавая нимбы над их головами. Леа, забыв о своей усталости, выпрыгнула в окно, в которое они, ослабевшие, не могли сами забраться. С помощью Руфи она втащила их в дом. Рауль потерял сознание.

— Он потерял много крови… Нужно бы вызвать врача, — промолвил Жан и тоже лишился чувств.

Руфь разразилась рыданиями.

— Не время плакать. Пойди за доктором.

Руфь быстро вытерла глаза.

— Но захочет ли он прийти? Все слишком боятся гестапо.

— Тебе не обязательно говорить, что, они ранены, скажи… я не знаю… что один из них поранился косой или топором!

— Но когда он увидит их?..

— Он же врач. Ясно, что они умрут, если им не помочь.

— Ты права, я иду звонить…

— Телефон работает?

— Да.

— Тогда чего же ты ждешь? Я иду за полотенцами.

В темноте гостиной Леа столкнулась со своей теткой Бернадеттой Бушардо.

— Что случилось? Я слышала шум.

— Раз ты здесь, помоги нам. Это Жан и Рауль, они ранены.

— О! Боже мой! Бедненькие.

— Разыщи полотенца и аптечку. Осторожно, не разбуди Шарля.

В кабинете Жан пришел в себя.

— …да, доктор, поместье Монтийяк, на холме налево… Скорее… — говорила Руфь в трубку.

— Он приедет. Это новый доктор из Лангона.

— Спасибо, Руфь. Как мой брат?

Обе женщины промолчали. Руфь подложила подушку ему под затылок.

Вошла Бернадетта с полотенцами и аптечной шкатулкой. При виде окровавленных молодых людей она зарыдала, как недавно Руфь.

— Прекрати! — крикнула Леа, вырывая полотенца из рук своей тетки. — Принеси мне кипяченой воды.

Приехал доктор Жувенель, он был очень молод, на вид — студент. Взглянув на раненых, он побледнел.

— Почему вы сказали мне, что речь идет о несчастном случае?

— Мы не были уверены, приедете ли вы, скажи мы вам правду, — ответила Леа.

— Мадемуазель, я медик и обязан лечить всех, безразлично — партизан или немцев.

— Здесь речь идет о партизанах, доктор, — мягко сказала Леа.

Не мешкая, он осмотрел Рауля, — все еще не приходящего в сознание.

— Дайте ножницы.

Он разрезал затвердевшие от крови брюки. Три женщины не могли сдержать крика. Вся нижняя часть живота была сплошной раной.

— Несчастный… Я ничего не могу сделать. Его нужно отправить в больницу. Он потерял слишком много крови.

— Это невозможно, доктор, — сказал Жан. — Если гестапо схватит его, он подвергнется пыткам.

— Я не позволю этого.

— Тогда они арестуют вас.

Доктор Жувенель пожал плечами.

— Жан…

— Я здесь, Рауль, ничего не бойся. Мы в безопасности, тебя перевезут в больницу.

— Я слышал… Не стоит хлопотать… Я умру до этого…

— Молчи… Ты говоришь глупости, ты поправишься…

— Леа… Это ты?..

— Да, Рауль.

— Я счастлив…

— Не разговаривайте, — сказал доктор, накладывая повязку.

— Доктор… Это больше не нужно. Вы хорошо это знаете… Леа? Ты здесь?..

— Да.

— Дай мне руку… Доктор, займитесь моим братом.

— Делайте то, что он просит, — сказала Руфь.

Жану одна пуля попала в плечо, другая в ляжку, была сильно повреждена рука.

— Вас тоже необходимо отправить в больницу — у меня нет ничего, чтобы извлечь пули.

— Тем хуже. Только перевяжите меня.

— Вы рискуете получить гангрену.

Леа нежно позвала:

— Рауль!.. Рауль!..

— Не кричи, Леа… Я счастлив… Я умираю около тебя.

— Замолчи!

— Жан, ты здесь?

— Да.

— Тогда все хорошо… Леа, я люблю тебя… Жан тоже… — Так лучше… После войны вы поженитесь… После войны она выйдет за тебя, старина… Она всегда предпочитала тебя. Правда, Леа?

— Да, — пробормотала она, словно загипнотизированная его взглядом.

— Леа…

О, как потяжелела вдруг его голова! Мгновенно ей привиделась смерть Сидони… Как он был прекрасен! Он улыбался… Она нежно прикоснулась губами к еще теплому рту.

Когда Леа поднялась, у нее закружилась голова. Она оперлась на руку доктора.

— Полежите.

Лежа она смотрела на Жана, прижимавшего к себе мертвого брата, слезы текли по его щекам. Бернадетта Бушардо и Руфь тоже плакали. Ее же горе душило без слез.

Доктор с помощью Руфи и Леа выкопал около винного склада, в гуще бузины и лилий, могилу. Обернутый в одеяло труп был опущен в нее и засыпан землей. Три часа утра пробило на колокольне базилики в Верделе.

Жан не вздрогнул, когда доктор сделал ему противостолбнячный укол. Он дал ему успокоительное, которое быстро погрузило его в коматозный сон.

Леа проводила доктора Жувенеля до места, где он оставил свой велосипед. Бессмысленно было теперь прятаться, Файяры, несомненно, видели ее.

— Вам немедленно надо уходить отсюда, — сказал он.

— Но куда?

— У вас есть родня в другом месте?

— Да, в Париже.

— Сейчас туда нелегко добраться, поездов мало, однако на вашем месте я все же попытался бы уехать.

— Но я не могу оставить их одних!

— Я над этим подумаю. Если удастся, помогу вам. Я мог бы отвезти вас в Бордо на машине.

— Спасибо, доктор. Я подумаю. Что касается Жана, это не очень серьезно?

— Нет, не очень. Но нельзя, чтобы пули долго оставались неизвлеченными. До свиданья, мадемуазель.

— До свиданья, доктор.

Жан Лефевр проспал до обеда в кабинете Пьера Дельмаса. Он жадно проглотил чашку плохого кофе, принесенную Руфью, и съел огромный кусок сладкого пирога.

— А! Ты встал, — сказала Леа, входя. — Тебе не очень плохо?

— Нет. Я сейчас уйду.

— Куда ты отправишься?

— Не знаю. Попробую найти остальных, если они не все схвачены или убиты.

— Что произошло?

— У тебя не найдется сигареты?

Леа вынула из кармана своего платья в цветную полоску старый кисет с табаком и бумагу «Жоб» и протянула ему.

— Вот все, что у меня есть.

Его пальцы дрожали так сильно, что ему никак не удавалось удержать табак на тонкой бумаге.

— Дай мне.

Леа ловко скрутила папиросу, смочила клейкий краешек и зажгла ее для него. Несколько секунд он молча затягивался.

— Все началось в прошлый понедельник, это было 10 июля. Мы с Раулем находились в маки Гран-Пьера. Через Би-Би-Си был получен приказ. Я слышу еще голос диктора: «Тапфор наводит страх… мы повторяем: Тапфор наводит страх…» Морис Бланше повернулся к Максиму Лафуркаду и сказал ему:

— Ты можешь собрать группу прямо сегодня вечером.

Я спросил у Максима, что это значит, он мне ответил:

— Около фермы Бри в Сен-Леже-де-Виньяк будут сброшены контейнеры.

Это была добрая новость, потому что после боя у Сен-Мартен-дю-Пюи у нас почти не осталось боеприпасов. В шесть часов вечера нас собралось двадцать человек вокруг места приземления, пятеро других следили за дорогой, проходящей рядом, а двое остались в грузовичке, укрытом в лесу. Остальные с нетерпением дожидались появления самолета. Наконец через полчаса мы услышали шум моторов «летающей крепости» и зажгли свои факелы. По сигналу три товарища и я бросились к первому контейнеру, который был полон «стэнами» и перевязочными материалами; во втором был табак, снаряжение для диверсий и гранаты. Мы начали открывать третий, когда услышали свисток.

— Это они, — крикнул часовой.

— Поторопитесь, — сказал нам Максим.

Нам удалось погрузить на машину содержимое четвертого контейнера. Максим приказал отступать, когда немцы открыли огонь. Мы присоединились к маки Дюра и только на следующий день узнали, что случилось с четырьмя нашими товарищами.

Жан нервно затянулся погасшей сигаретой. Леа зажгла ему другую. Он продолжал бесцветным голосом:

— Максим остался у места выгрузки с Роже Маньо, Жан Клаве и Эли Жюзан прикрывали наш отход. Они установили между двумя контейнерами легкий пулемет и, пользуясь сброшенными боеприпасами, открыли огонь. Немцы отвечали, но не показывались. Однако четверо полицейских сумели подобраться к нашим товарищам. Наших ранили, они попытались бежать, но было слишком поздно. У них к тому же кончились патроны… Немцы избили их прикладами и, смеясь, наблюдали, как головорезы из полиции пытают их. Они вырвали им ногти, содрали кожу до мышц и наконец заставили их вырыть себе могилы…

Леа сухими глазами смотрела на рыдающего Жана.

— А что случилось потом?

— Они подожгли ферму Бри и уехали в Мориак с песнями. Вместе с маки Дюра мы залегли в пятидесяти метрах от блазимонской дороги, открыли пулеметный огонь и забросали их гранатами. Немцы и полицейские бросились на землю и стали отстреливаться. Здесь Рауль и был ранен в плечо, а я в ногу. Двое наших товарищей пали рядом с нами: Жан Кольёски и Ги Лозанос. Мы отошли, скосив несколько человек из автомата, но на мориакском кладбище мы были ранены снова. Аббат Гресье подобрал нас и оказал нам первую помощь. Видя тяжелое состояние Рауля, он предупредил доктора Лекаре из Ла-Реоля, который входил в нашу сеть, но из-за немецких заслонов на дорогах не смог нас отвезти к нему и оставил в Пиане, оттуда мы пошли пешком. Остальное ты знаешь.

Друзья долго молчали, держась за руки. Руфь прервала их мрачные мысли, быстро войдя в комнату.

— Я встревожена, у Файяров никого нет, все заперто. Дети мои, вам надо уезжать.

— Но куда же мы отправимся?

— В Париж к твоим теткам.

— Я не могу теперь уехать, мне надо побывать в Верделе и предупредить мою мать.

— Я это сделаю, Жан.

— Спасибо, Руфь, но именно мне следует сообщить матери о гибели Рауля.

— Я понимаю, дружок… Но что ты будешь делать потом?

— Продолжать сражаться. Прости, Леа, что оставляю тебя, но я не могу поступить иначе.

— Возьми мой велосипед, Жан. Так ты доберешься быстрее.

— Спасибо. Если удастся, я вам его верну. Прощай, Леа. Тебе тоже надо уезжать.

Она, не отвечая, обняла его. Бернадетта Бушардо и Руфь тоже обнялись с ним, советуя ему помнить о своей ране.

11

Леа кончала укладываться, она собрала в дорожную сумку кое-какую одежду для Шарля и себя, а также небольшую шкатулку с оставшимися украшениями матери. Руфь принесла ей завернутые в белый платок сандвичи и термос с водой.

— Я дала Шарлю пакет с вишнями и остатки сладкого пирога.

— Уезжай, Руфь, я прошу тебя.

— Нет, моя дорогая. Кто-то должен заниматься домом и твоей теткой.

— Я боюсь оставлять вас здесь одних.

— Но что может случиться с двумя такими старыми женщинами, как мы? Ты зря волнуешься. Все будет хорошо.

— О Файярах так ничего и не известно?

— Нет.

— Когда обещал приехать доктор Жувенель?

— В три часа. Поезд по расписанию должен отправляться в четыре, если путь будет расчищен.

— Ты думаешь, мы в Бордо сумеем сесть в парижский поезд?

— Доктор Жувенель сказал, что предупредил своего друга, который работает на вокзале Сен-Жан.

— Леа, когда мы едем? — вбегая, спросил Шарль.

— Скоро. Мы ждем доктора.

— Он отвезет нас к маме?

— Не знаю… Может быть. Иди во двор, я тоже сейчас выйду.

Леа заперла чемодан и осмотрелась вокруг. «Я не увижу больше эту комнату», — подумала она.

Скрепя сердце она закрыла дверь детской, которая столько раз была приютом для печалей и умеряла ее гнев.

Небо было безоблачно. Полдневное солнце грело сильно, почти так же, как вчера. На винограднике местами виднелись переспелые грозди. Почему Файяр покинул Монтийяк сейчас, когда здесь было так много работы?

— Руфь, я отнесу багаж в домик путейцев у дороги, тогда доктору не надо будет заезжать в поместье.

— Как хочешь. Вот, возьми немного денег на дорогу. Это все, что у меня есть.

— Спасибо, Руфь. А как же ты?

— Деньги нам не нужны. Мы найдем достаточно еды в огороде, и куры продолжают нестись. К тому же твоя тетка в следующем месяце должна получить пенсию. Поторопись, скоро будет готов обед. Надень шляпу, солнце печет.

Леа не хотела противоречить старой женщине и пошла поискать у двери свою соломенную шляпу. Прохлада и полумрак прихожей были приятны после жары и солнечного блеска снаружи. Она очень любила это место, место встречи обитателей дома, здесь всегда царил легкий беспорядок: каждый оставлял на столе или стульях одежду, игрушки, книгу, газету или шитье. «Когда кончится война, надо будет оклеить прихожую заново», — подумала она, глядя на белые стены, оживленные старыми гравюрами с изображениями разных памятников Бордо, тарелками эпохи Директории из желто-белого фаянса с выписанными на них мифологическими персонажами… Она увидела свое отражение в высоком зеркале, потускневшем и запачканном. Как она похудела! Это не понравилось бы Франсуа, любившему округлые формы. Но больше всего ее поразил собственный взгляд, одновременно твердый и потухший… Ей вновь привиделись мертвые глаза Рауля. Камилла… Сидони… доктор Бланшар… Мари… ее отец… мать… супруги Дебре… Рафаэль Маль… все те мертвые, кого она любила… Кто же погиб еще?.. Альбер и Мирей?.. дядя Адриан?.. Лоран?.. Люсьен?.. Милый кузен Пьеро?..

— Леа, куда ты идешь?

Голос Шарля оторвал ее от видений.

— Я отнесу чемодан и пройдусь. Хочешь погулять со мной?

— О да, моя Леа, — воскликнул малыш, прижимаясь к ней.

Они внесли в хибару сумку и маленький чемодан и, взявшись за руки, спустились с террасы на поле. Несмотря на недостаток рабочих рук, виноградники были ухожены.

— Посмотри, моя сандалия слетает.

Леа нагнулась и поправила пряжку.

— Не двигайся! — шепнула она вдруг, пригибая ребенка к земле.

По дороге, протянувшейся вдоль кипарисов, семь или восемь человек в голубых мундирах шли, пригибаясь, держа перед собой автоматы. Дойдя до террасы, они остановились. Подбежали немецкие солдаты. Со своего места Леа видела только серо-зеленые шлемы. Офицер вермахта подал знак полицейским, взбирающимся на террасу.

Шарль попытался высвободиться из рук девушки.

— Пусти меня, ты мне делаешь больно.

— Прошу тебя, молчи… Немцы в Монтийяке.

Шарль задрожал.

— Я боюсь… я хочу к маме.

— Молчи, иначе они схватят нас обоих.

Он замолчал, беззвучно плача, не сознавая, что намочил свои штанишки.

Все было спокойно под солнцем, обжигающим равнину. Уж не почудились ли ей немцы и полицейские? Она напрасно напрягала слух, она не слышала ничего, кроме треска кузнечиков. Может быть, Руфь и тетя Бернадетта увидели их и успели скрыться? Нечеловеческий крик оборвал эту надежду. Не размышляя, Леа поднялась и побежала к террасе, держа Шарля за руку, проклиная свое цветастое платье, видимое издалека. Они спрятались за кипарисом. Немцы и полицейские сновали по двору, разбивая ударами сапог и прикладов ворота винных складов, автоматными очередями выбивая все стекла; мебель была выброшена через одно из окон второго этажа. «Зачем они делают это?» — подумала Леа. Она была слишком далеко, чтобы видеть и слышать ясно то, что происходило. Квадратные столбы двора частично заслоняли вид.

Подъехал грузовичок, задев за один из столбов. Грабеж начался. Крики, смех, выстрелы доносились до них, такие неправдоподобные в этом привычном месте, залитом солнцем. В огороде около дома Файяров двое полицейских гонялись за домашней птицей. Вдруг — о, ужас… горящий силуэт покаялся вверху на аллее, закружился и рухнул на гравий.

Леа прижала к себе ребенка, который больше не шевелился… Широко раскрытыми глазами она смотрела, как корчится тело одной из женщин, с которыми рассталась несколько минут назад… Кто это был: Руфь или Бернадетта?..

Пламя было таким сильным, что не удавалось рассмотреть лицо… оно плавилось. Вопль, вырывающийся из черной дыры рта, затих. Немецкий солдат ткнул обгоревшее тело концом стальной трубы, соединенной с двумя баллонами, закрепленными на его спине. Вероятно, сочтя, что тело еще недостаточно обгорело, он выпустил из трубы длинное пламя, сопровождаемое зловещим свистом. Скорченная рука трупа, воздетая к небу, словно призывающая на помощь Всевышнего, расплавилась под мощью огня. Это вызвало у солдата смех… Он повернулся и вошел во двор. В грузовичке громоздились ящики с вином. Леа, как парализованная, не могла отвести взгляд от дымящихся останков, страшный запах которых доносился до нее… В этом кошмаре на колокольне Сен-Мексана пробило два часа… Поезд прошел через виадук… Должно быть, в Сен-Пьер-д'Орийяке починили путь…

— Леа, ты меня раздавишь… я хочу уйти, мне страшно.

Шарль… Она почти забыла о нем, настолько он стал частью ее… Она с усилием повернулась, глядя на него, он заплакал… Она зажала ему рот рукой, встряхнула его.

— Молчи… Они нас схватят.

В ее голосе слышалась такая требовательность, что он перестал всхлипывать, но слезы продолжали течь ручьем, заливая его щеки и рубашонку…

Наверху, у дома, вино текло по подбородкам сброда в мундирах. Полицейский, качаясь, с бутылкой в руке, вышел со двора. Он расстегнул штаны и помочился, захлебываясь от смеха, на дымящиеся останки, потом повернулся к своим, жестом показывая, что пьет за здоровье сожженной… Леа стошнило… Шарль потянул ее за платье.

— Скорее, бежим!

Он был прав… Надо было спасаться… Она выпрямилась… НЕТ!.. Пламя вырывалось из окна комнаты ее родителей и из окна комнаты Руфи… Неподвижная, видимая отовсюду, она не могла оторвать взгляда от своего пылающего дома. Но Шарль оттащил ее. Ее голова все была повернута к своему жилищу, которое, как и для отца, было для нее пристанью. Леа горела вместе с родным домом…

— Не смотри… Бежим.

Мальчик тянул ее изо всех сил. Как добрались они никем не замеченными до дороги?.. Ребенок вытащил сумку и чемодан из домика путейцев и протянул их Леа, она машинально взяла багаж. Теперь огонь был виден издалека… Сирена Сен-Макера ревела над залитым солнцем полем… Рывком Леа повернулась. Что-то умирало в ней вместе с этим домом. Зачем оставаться здесь, где больше ничего нет? Решительным жестом она закинула на плечо сумку, отбросила свою соломенную шляпу, крепко сжала руку Шарля и, не оборачиваясь, пошла по дороге.

Файяры возвратились лишь на следующий день вечером.

Благодаря расторопности пожарных их жилище, риги, винные склады и сараи остались не тронутыми пожаром. От «замка» же сохранились только почерневшие стены. Когда Файяры приехали, спасатели еще рылись в развалинах. Они прервали свою работу, увидев неподвижно стоящую пару, с изумлением созерцающую эти разрушения. Немолодой человек с покрытым сажей лицом приблизился к ним. Он некоторое время смотрел на них и потом спокойно плюнул им в лицо.

— Ты с ума сошел, Бодуэн, — воскликнул Файяр, — что с тобой?

— Сукин сын, как будто ты не знаешь, — ответил он, указывая на руины.

Файяр посмотрел на него непонимающе. Бодуэн прыгнул к нему и схватил его за шиворот.

— Не изображай невинность, подонок!.. Может быть, не ты вызвал сюда немчуру?.. Может быть, не ты обделываешь с ними делишки, поставляешь им по дешевке вино твоего хозяина… Скажи, дерьмо, это, может быть, не ты?..

— Но я никогда не хотел, чтобы они сожгли «замок»!

— Да уж, конечно! Ты давно положил глаз на поместье. Черт возьми! Восстановление обойдется тебе в копеечку.

Другой человек подошел к мадам Файяр.

— Что же ты, Мелани, не спрашиваешь, что стало с дамами из «замка»?.. А?.. Не трясись так! Здесь нет огнеметов, у нас есть только кулаки, и мы разобьем ими ваши рожи.

— Успокойся, Флоран, не будем марать руки.

Мелани Файяр испуганно вращала глазами.

— Что вы говорите? Я ничего не понимаю. Мы были у моей сестры в База.

— Рассказывай другим, старая лгунья. Вы уехали, потому что донесли в гестапо на мадемуазель Леа и мадам д'Аржила…

— Это неправда!

— …и не хотели быть свидетелями того, что здесь произошло. Черт! Вам, наверное, попортило бы кровь зрелище, как сестру месье Дельмаса поджаривают, как тартинку, а мадемуазель Руфь мочится кровью. А мадемуазель Леа и малыш так и не нашлись! Они, может быть, уже под землей. Это было бы лучше для них, чем быть увезенными немцами или теми, кто сотрудничает с ними.

— Мы не знали, что мадемуазель Леа и Шарль вернулись.

— Значит, только вы одни умудрились этого не знать. В Сен-Макере все знали, что они вернулись без мадам д'Аржила, которая была убита в Лоретте… Ну, вы, чья хата с краю!.. По справедливости вас тоже надо бы сжечь.

— Не волнуйся, друг. Конец войны близок, и такие люди, как эти, заплатят, поверь мне. Их обязательно будут судить и осудит их народный трибунал.

— Такие люди не заслуживают суда.

— Клянусь, что это не мы! Верно, я много лет приглядываюсь к поместью, я продавал вино немцам, но не больше других. Как бы поддерживал я виноградники, не продавай я вина? Чем бы я оплатил труд рабочих и стоимость оборудования? Может быть, подскажете?

— Не издевайся над нами. Думаешь, неизвестно, как ты набил себе карманы!

— Все эти россказни от зависти.

— А твой сын, Матиас, ты еще скажи нам, что не он охотился за девушкой с именем. Что не он торгует с бошами в Бордо.

— Не о моем сыне идет речь…

— О нем тоже, доберемся и до его шкуры, а пока вот!.. Получай…

— Стойте!

Двое жандармов только что спрыгнули со своих велосипедов. Один из них обратился к Файяру:

— Вам нужно явиться в жандармерию для дачи показаний и опознания тела.

— Какого тела?

— Думаю, что речь идет о трупе мадам Бушардо.

— О, Боже мой! — вскрикнула Мелани Файяр, закрывая лицо платком.

— Вы оба явитесь завтра в первом часу.

Жандарм повернулся к Бодуэну.

— Вы не нашли новых жертв?

— Нет, мы все перевернули, я удивился бы, если бы нашел еще кого-нибудь.

— Тем лучше. Однако нам сообщили, что в доме находились девушка и ребенок. Что стало с ними?

Бодуэн развел руками.

— Хорошо, этого достаточно!

— Вы предупредили семью в Бордо?

— Это поручено мэру. Мэтр Дельмас должен, вероятно, прибыть завтра.

— Возможно, у него будут новости о племяннице. А того, который кюре, предупредили?

— Вы шутите? Вам, должно быть, хорошо известно, что его разыскивает французская полиция и гестапо. Если вы знаете, где он, донесите на него. За это назначена большая награда.

— За кого вы меня принимаете? Я честным путем зарабатываю на хлеб.

— Наши сограждане не так горды. Не проходит и дня, чтобы мы не получали анонимных писем с доносами на евреев, маки, тех, кто прячет английских пилотов или слушает лондонское радио. Скоро будут доносить на легкомысленных девиц, которые танцуют в воскресенье с немецкими солдатами в дансинге в пещерах Сен-Макера.

— И будут правы, — заметил молодой прыщеватый парень с явным косоглазием.

— Это ты говоришь из зависти, Бель-Ёй!

— Не называй меня Бель-Ёй![5] Именно все путаны, потаскухи танцуют с немцами. Если бы они только танцевали — они с ними обнимаются, тогда как их женихи в плену, в маки или в трудовых лагерях. Но подождите конца войны — эти бабенки получат сполна. Это научит их наперед, как заигрывать с бошами.

— Не хотел бы я оказаться на их месте, когда ты и тебе подобные доберутся до них. А теперь, ребята, поехали. Здесь больше нечего делать.

Тело Бернадетты Бушардо было погребено в семейном склепе Дельмасов утром 22 июля в присутствии мэтра Дельмаса, его сына и многочисленной толпы — многие пришли только для того, чтобы выразить свой гнев и отвращение. Жандармский фургон стоял на площади под липами. Около могилы Тулуз-Лотрека прогуливались двое полицейских в штатском, приехавших из Бордо; они внимательно приглядывались к каждому, кто выражал адвокату свои соболезнования. Файяры держались в стороне, не осмеливаясь приблизиться, чувствуя враждебность большинства присутствующих. Только Люк Дельмас подошел к ним и пожал им руки с сердечностью, которая всем показалась чрезмерной. Церемония прошла спокойно.

В это время в лангонской больнице Руфь находилась между жизнью и смертью.

12

Вражда, которая с начала 1944 года разделяла главные течения в юго-западном секторе Сопротивления, была на руку местному немецкому командованию. Что им было за дело до того, что генерал Кёниг является Главнокомандующим Французских Внутренних Сил, что генерал Дельмас стал его заместителем в Бурже-Монури, что Триангль под именем генерала Гайяра был военным делегатом в регионе «Б», что Аристид возглавлял Сопротивление в Жиронде от имени генерала Кёнига, что Гастон Кюзэн был комиссаром Республики, что голлисты не доверяли коммунистам и что генерал Моралиа, присланный Комитетом военных действий, самой важной комиссией Национального совета Сопротивления, не приобрел достаточного авторитета? Анонимные письма, добровольные доносы, признания под пытками или угрозами позволяли немцам производить кровавые репрессии среди населения, уничтожать партизан и арестовывать крупных руководителей Сопротивления.

Так, вследствие измены тридцать немцев под командованием лейтенанта Кунеша и три десятка полицейских, руководимых их районным начальником полковником Франом, атаковали ферму Ришмон близ Сюка, где восемнадцать молодых людей, в основном студентов и лицеистов, дожидались ближайшей выброски оружия и снаряжения. Утром 14 июля двенадцать из них находились на ферме. Плохо вооруженные, они сражались в течение трех часов. Все они погибли: Люсьен Анер, Жан Брюно, Ги Селерье, Даниэль Дьельтэн, Жак Гольц, Кристиан Юо, Погр Юрто, Франсуа Мосс, Мишель Пикон, Жак Руэн, Рожэ Сабат и Андре Тайфер. Старшему из них было двадцать два года, самому младшему — семнадцать.

Предательство также позволило немцам и полицейским, поддержанным группой коммандос, обученных бою в лесах, 25 июня окружить медокских маки, которыми командовал Жан Дюфур. Атака началась на рассвете в лесу Винь-Удин. Жан Дюфур с несколькими бойцами пытался задержать врага. Когда у него кончились патроны, он был убит. Охота на партизан продолжалась до следующего дня, были разрушены лагеря в Винь-Удине, Болей и О-Карно. Сотня немцев и семнадцать бойцов Сопротивления были убиты. Один раненый был брошен на площади Уртэна и умер, не получив помощи. Как и при нападении на Сюка, пленные были расстреляны на месте, а раненые добиты. Полицейские и солдаты зверствовали над жителями Лиара и прислугой замка Нодри, убив и арестовав несколько человек. Арестованные присоединились и форте «А» к шести пленным, захваченным при неудачном нападении 23 июня на пороховой завод в Сент-Элене. После пыток одни были расстреляны, другие депортированы.

Другое предательство позволило арестовать Люсьена Нуо, по кличке Марк, и его товарища Жана Барро. Дозе угрозами и обещаниями заставил еще одного молодого сопротивленца, в свою очередь выданного двумя другими, захваченными немецкой полицией в Пайяке, стать приманкой. В сопровождении агента гестапо Роже, молодой человек назначил им встречу около муниципального стадиона. Немцы внезапно выскочили из укрытия и схватили Марка и Жана. Их разоружили и отправили в помещение гестапо для допроса. Войдя в кабинет, Марк выхватил маленький пистолет, уцелевший у него при обыске, и, выстрелив, легко ранил двух немецких солдат, прежде чем был оглушен Роже. Поскольку он был тяжело ранен, его не смогли допросить, и он был брошен в камеру форта «А», где палачи прикончили его на следующее утро, 28 июля.

Для бордоского региона особенно мрачным был день 28 июля 1944 года.

В этот день было особенно душно, местами прошли небольшие дожди. На заре в лагере Суж с грузовиков вермахта были высажены сорок восемь человек, приговоренных к расстрелу. Среди них — избранная жертва: Оноре (Робер Дюкас), который под именем Вергавиль командовал Секретной армией и был одним из главных руководителей Объединенного движения Сопротивления Лионского региона.

Его арестовали в октябре 1943 года, ему удалось бежать в январе 1944 года. Направленный в Бордо Кригелем-Вармитоном, он был назначен региональным руководителем Французских Внутренних Сил. Скрываясь у друзей-протестантов в Бордо, он установил связь с региональным Комитетом освобождения, где встретил Габриэля Делоне. 22 июня вместе со своими помощниками, двумя мужчинами и двумя женщинами, Оноре ехал на велосипеде по направлению к Совтер-де-Гиенн. Надо было организовать диверсию и забрать боеприпасы, спрятанные в карьерах Деньяка. Пересекая Креон, они проехали мимо жандармерии. Видимо, их поведение и скорость показались жандармам подозрительными, так как они предупредили своих коллег в Таргоне, которые отправились на поиски и арестовали их. Найденные при них документы были достаточно компрометирующими, чтобы встревожить таргонскую жандармерию, которая поспешила связаться с полицией в Бордо. Одна из двух женщин, не выдержав допроса, сообщила цель их пребывания в регионе. Заключенные в форт «А», они были переданы в руки гестапо комиссаром Пено. Допросы проводил лично лейтенант Кунеш.

Оноре был расстрелян 28 июля, как и два его товарища, Рене Пеза и Жан Фроман, и еще сорок пять сопротивленцев. Одной из двух женщин удалось бежать, другая была депортирована.

В этот же день был казнен Гран-Клеман, а также его жена и один друг.

После смерти Ноэля и Ренодена Гран-Клеман знал, что дни его сочтены. Он обратился за помощью к Дозе, который предоставил ему виллу в Пила, где под именем Ле-франсэ он провел некоторое время со своей женой Люсеттой. На этой маленькой водолечебной станции и обнаружил его Мейриляк, которому полковник Пасси поручил выяснить обстоятельства гибели Гипотенузы.

Агент Центрального бюро разведки и действия, сообщив Трианглю о своем задании, вошел в контакт с Жаном Шарленом, всегда рассматривавшим Гран-Клемана как шефа ГВО юго-запада. Последний согласился передать послание «своему» шефу. Двое мужчин встретились на улице Отуар в Бордо, в ресторане «Золотой волан». Там Гран-Клеману было сказано, что Лондон хотел бы выслушать его, чтобы снять с него обвинение в измене, и что «лизендер» перевезет его в Англию. Припертый к стене, не зная, что предпринять, Гран-Клеман согласился на встречу с Мейриляком.

Чтобы скрыть от Дозе свои намерения, было решено имитировать похищение на дому друга и телохранителя Гран-Клемана Марка Дюлюге. 24 июля Мейриляк и три сопротивленца из группы Жоржа, который командовал третьей ротой в отряде Аристида, явились на квартиру Марка, поломали там мебель и сделали несколько выстрелов, чтобы изобразить похищение… Гран-Клеман потребовал, чтобы его сопровождали жена и Дюлюге. Мадам Дюлюге обещала известить немецкую полицию только через час после их ухода.

Сначала их привезли в Леоньян, а на следующее утро Мейриляк передал их Жоржу, допросившему их. Сначала Гран-Клеман отказывался отвечать, требуя, чтобы его направили в Лондон, как было обещано. Потом, опасаясь, вероятно, немедленных репрессий в отношении его товарищей и себя самого, он согласился ответить на вопросы Жоржа и признался в передаче немцам складов оружия и в косвенной ответственности за три тысячи арестов и триста казней. Протокол допроса был составлен и подписан.

28 июля трое пленников в сопровождении усиленного эскорта были перевезены под Белэн, к бойцу Сопротивления Франку Казнову. Дом окружило множество партизан. К трем часам прибыли Аристид, Деде ле Баск и Лансло. Увидев входящего английского агента, Гран-Клеман понял, что обречен. Аристид собрал за столом членов трибунала для суда над ним. Гран-Клеман отвечал на новом допросе, что принял предложение Дозе, чтобы сохранить жизнь жены и родителей. Пленников вывели, чтобы обсудить дело.

Смертная казнь была вотирована единогласно. После долгих споров на казнь были также осуждены его жена и друг.

После полудня Гран-Клеман сел в машину вместе с Лансло и двумя сопротивленцами. Его жена и телохранитель заняли места в другой машине вместе с Аристидом и двумя охранниками. На плотине их остановила полиция. Лансло вышел из машины, крикнув «Хайль Гитлер!» Думая, что имеют дело с гестапо, полицейские пропустили обе машины. Гран-Клеман даже не шевельнулся. Машины остановились в лесу около Мюре. Там Аристид зачитал осужденным приговор.

Все было кончено очень быстро. Деде ле Баск завел Гран-Клемана в овчарню и там застрелил. Лансло казнил Марка Дюлюге, Аристид — жену Гран-Клемана.

Люди Жоржа закопали тела в лесу.

Аристид послал отчет полковнику Букмастеру, сообщая, что справедливость восстановлена.

13

Закрыв глаза и вытянувшись на пляжном одеяле, Леа, несмотря на жесткие камни берега Сены, позволила себе предаться воспоминаниям о шуме волн, набегающих на песок отмелей Бискароссы, о криках ласточек и детей. Лучи солнца приятно ласкали ее тело. Она блаженно потянулась с ощущением чего-то нереального, и чувство своей вины растворилось в удовольствии, охватившем ее, несмотря на ужас этих последних дней. Что-то нашептывало ей, что об этом лучше не думать, считать, будто этого никогда не было или было кошмаром, от видения которого нужно постараться освободиться.

Леа приоткрыла глаза. Ласточка пересекла поле ее зрения. Смеялся ребенок, хлопая в ладоши. Рыболовы с удочками неподвижно сидели, уставившись на красные, желтые или белые поплавки. Тихо журчала вода. Художник смешивал краски. Проплыла лодка с девушками в светлых платьях, неподалеку аккордеонист наигрывал модный мотив. Все было гармонично и спокойно. Леа перевернулась на живот и взяла книгу, которую ей горячо рекомендовала Лаура.

«Теперь танцевали все, кроме нее и пожилых дам. Все забавлялись, кроме нее. Она увидела Ретта Батлера. Прежде чем она успела изменить выражение своего лица, он ее заметил, поджал губы и поднял брови. Презрительно выдвинув подбородок, Скарлетт отвернулась и вдруг услышала свое имя… свое имя, произнесенное с чарльстонским акцентом, который нельзя было не узнать, ее имя, покрывшее шум голосов.

— Мадам Шарль Гамильтон… сто пятьдесят долларов… золотом!

После двойного упоминания имени и суммы внезапное молчание воцарилось среди присутствующих. Скарлетт была так поражена, что не могла двинуться. Опустив подбородок на ладони, с глазами, расширившимися от удивления, она осталась сидеть на своем табурете. Все обернулись, чтобы рассмотреть ее. Она видела, как доктор наклонился и сказал что-то тихо на ухо Ретту Батлеру. Вероятно, он сказал ему, что она в трауре и ей невозможно показываться среди танцующих. Она увидела, что Ретт небрежно пожал плечами.

— Еще одна из наших красоток, не так ли? — спросил доктор довольно громко.

— Нет, — ответил Ретт звучным голосом, продолжая обводить толпу непринужденньш взглядом, — мадам Гамильтон.

— Я говорю вам, что это невозможно, — настаивал доктор, — мадам Гамильтон не захочет…

Скарлетт услышала голос, который сначала не узнала… свой собственный голос.

— Нет, я хочу!»

Какая она невыносимая, эта Скарлетт! Но Ретт Батлер! Какой мужчина!

— Тебе нравится? — спросила Франсуаза.

— Гм…

— Не отвлекай ее, ты разве не видишь, что она не танцует с красавцем Реттом, — сказала Лаура очень серьезно. — Ты дашь мне «Силуэты»?

— Погоди, я досмотрю детские фасоны. Как бы мне хотелось иметь маленькую девочку, чтобы наряжать ее в красивые платьица!

— Ты стала очень легкомысленной, с тех пор как поселилась в Париже и начала посещать модных кутюрье. Ты сильно изменилась — Франсуаза из Монтийяка! Ты больше совсем не похожа на маленькую и дисциплинированную медсестру из Лангона.

— Не очень-то мило с твоей стороны упрекать меня за фривольность. Что я, по-твоему, должна делать? Запереться в своей квартире, опустить шторы и ждать конца войны? Или мне отправиться в Германию, как делают некоторые женщины в моем положении? К кому бы я там явилась? К отцу Отто? Он меня прогонит! Да и жив ли он? А Отто, где он? Может быть, он мертв или тяжело ранен.

— Прости меня, я не хотела причинять тебе боль. Посмотри, как Шарль хорошо играет с маленьким Пьером. Можно подумать, что они братья.

— Да, они очень милы. Вот, возьми «Силуэты».

Франсуаза поднялась, одернула свой купальник из голубой шерсти и подошла к коляске, в которой сидел ее малыш.

— Ты прочла статью Люсьена Франсуа? — спросила она.

— «Против плавок, за настоящее белье»? Обхохочешься.

Послушай это:

«Строгие судьи нахмурят брови при мысли, что можно в нынешних условиях заниматься этим предметом, столь легкомысленным и, более того, с привкусом распутства — женским нижним бельем. Можно было бы попытаться понять их. Серьезно поразмыслив, понимаешь, что мода на плавки и бюстгальтеры пришла из-за границы и обрекла на безработицу тысячи работниц кружевных фабрик и тонкого белья, исконно наших производств…»

«Исконно»!.. Ты представляешь! Я уверена, он думал, что французские солдаты проиграли войну, потому что их жены носили английские или американские плавки. Слушай конец:

«Не бывает сильных народов без женственных женщин. Стран с истинно мужественными мужчинами. Но когда оба пола начинают взаимно влиять друг на друга, начинается смешение расы. Гермафродиты в плавках были товарищами одетых людей в дутых куртках. Нет нужды опасаться, чтобы в каком-нибудь семействе настоящая хозяйка в колготках носила бы штаны!..»

— Ты не находишь диким, что пишут о штанишках в то время, когда у нас нет электричества, газа, метро сегодня работает с тринадцати часов, не работает до того же часа. Понедельник, когда Эстелла сегодня с семи утра стоит в очереди в магазин в слабой надежде купить маленькую порцию гороха «Проспер», что мы три дня едим соленую макрель, а бомбежки уносят тысячи жизней?.. Невероятно! Что за время? А твое мнение, Леа?

Леа, прервавшая чтение, чтобы послушать сестру, пожала плечами.

— Не более невероятно, чем быть здесь, лежать в купальнике на берегу Сены и отправиться сейчас в «Мулен Руж» слушать Эдит Пиаф, тогда как идут бои в Нормандии, Бретани, России или в Тихом океане. Невероятно, что мы все трое живы… Я проголодалась. Франсуаза, ты не передашь мне сандвич?

— Если они увидят, как мы едим сандвичи из настоящего хлеба с настоящими сосисками, это вызовет бунт. Тебе так не кажется, Лаура?

— Им надо только уметь вертеться, как я. Не надо думать, что легко найти хлеб и колбасу в Париже 5 августа 1944 года.

— Да, я готова тебе поверить, — сказала Леа, яростно откусывая сандвич, протянутый ей Франсуазой. — С твоим даром устраивать дела тебе надо было бы заняться делом Монти…

Она сильно побледнела и запнулась на этом имени, которое когда-то поклялась не произносить больше. Лаура поняла это и положила руку сестре на плечо.

— Ты увидишь, мы отстроим Монтийяк…

— Никогда!.. Никогда!.. Ты не видела его таким, как я!.. Ты не видела тетку Бернадетту, объятую пламенем… Они не причинила зла никому… А Руфь?..

— Замолчи! Тебе плохо от этого. Ни к чему возвращаться ко всем этим ужасам. Забудь о них.

— Забыть?! Тебе легко говорить! Что ты знаешь о войне?.. Только мелкие спекуляции на черном рынке…

— Перестаньте спорить, все смотрят на вас… Пойдемте отсюда, — промолвила Франсуаза, собирая свои вещи.

— Идите, если вам хочется, а я останусь еще ненадолго. Возьмите Шарля с собой.

— Леа, я хочу остаться с тобой.

— Нет, мой милый, будь добр, пойди с ними, мне нужно побыть одной.

Маленький человечек посмотрел на нее испытующе. Он взял руку девушки и сильно сжал ее.

— Ты скоро придешь?

— Очень скоро, я тебе это обещаю.

— Будь дома в два с половиной часа. Спектакль начинается в три с половиной. Нам нужно не меньше получаса, чтобы добраться до Белой площади на велосипедах. Ты знаешь, как выйти отсюда?

— Не беспокойся, я буду вовремя.

Когда все ушли, Леа легла и закрыла глаза, но образы, возникавшие перед ее мысленным взором, были так страшны, что она поспешила их открыть.

Один купальщик поднялся, оставив свою газету, и погрузился в Сену с легким всплеском. Она взяла газету. Это было «Дело» Марселя Деа, и она машинально прочла статью «Разнообразие фауны в маки», в которой он выплевывал свой яд на коммунистов, голлистов, социалистов и прочих «москитов». Она узнала поочередно о закрытии ста девяноста восьми американских баров по просьбе французской полиции, обеспокоенной аморальным характером этих развлекательных заведений; об открытии в Большом дворце выставки «Душа лагерей»; о следующем заявлении доктора Геббельса: «Весь немецкий народ должен подняться, чтобы победить судьбу»; о потоплении немецкими моряками с использованием специальных снарядов тринадцати англо-американских судов; об отправлении на восточный фронт штурмовой французской бригады «Ваффен СС»; о проведении скачек сегодня в Венсене, а завтра — в Отее; об увеличении активности на парижской бирже; об отправке фюрером и доктором Геббельсом поздравительной телеграммы Кнуту Гамсуну, которому исполнилось восемьдесят пять лет; о том, что Эдит Пиаф…

Леа бросила газету, натянула поверх купального костюма цветастое платье, подарок Франсуазы, и завязала шнурки своих сандалий. Она бегом поднялась по лестнице, ведущей на набережную.

11 августа радио сообщило о гибели Сент-Экзюпери, сбитого на юге во время ночного полета. Диктор сожалел, что этот писатель перешел в лагерь врагов Франции.

В тот же день Леа нашла просунутое под дверь мадемуазель де Монплейне письмо Лорана, адресованное Камилле. Она со страхом открыла его.

«Моя любимая жена, наконец я вернулся на землю Франции… У меня нет слов, чтобы передать тебе нашу радость, волнение мое и моих товарищей. Я видел, как самые стойкие, высадившись, падали на колени и целовали в слезах землю своей страны, а другие сыпали себе в карманы песок этого нормандского пляжа, который союзные солдаты получили привилегию топтать раньше нас. Каким долгим нам казался приход этого дня! Думалось, что он никогда не наступит.

Я провел первую ночь на сиденье джипа. Спал я только четыре часа, но никогда не чувствовал себя такт свежим и бодрым. Я говорил себе, что я на той же земле, под тем же небом, что и ты, и что скоро прижму к себе тебя и Шарля. Я был так счастлив! Мы высадились серым утром в Сент-Мер-Эглиз вместе с генералом Леклерком, который тыкал своей тростью в песок вокруг себя с недоверчивым видом. Я слышал, как он бормотал: «Странное впечатление…» и потом громче, оглянувшись с улыбкой, собравшей морщинки у его глаз: «Вот так радость, черт возьми!» Нас растолкали фотографы кинематографической армейской службы, которые хотели заснять рукопожатие американского генерала Уолкера и нашего генерала. Леклерк согласился неохотно, отказываясь вернуться на мол.

Я сопровождал его до штаб-квартиры 3-й американской армии, которой была придана 2-я бронетанковая дивизия. И там мы встретили генерала Паттона. Какой контраст! Один — лихой ковбой, поглощающий виски, носящий на поясе огромный, как в кинофильмах, кольт, другой — аристократ в пилотке, украшенной двумя звездочками, третья ждала больше года, чтобы быть нашитой, в непромокаемом плаще, облегающем талию, в английских гетрах. Он с неохотой отказался от сумки, бившей его по боку. Паттон был в отличном настроении: немецкий фронт наконец был прорван. Мы проезжали через него, направляясь к Ле Ману. Зрелище конца света. Гражданские бродят по улицам, роясь в развалинах; поля, где сгрудились сотни пленных с потухшим взглядом; трупы американцев, канадцев, англичан, немцев вперемешку. В придорожных деревнях девушки протягивали нам цветы, хлеб, бутылки с вином или сидром. Мы переходили поочередно от состояния радости освобожденных к состоянию отчаяния тех, кто все потерял.

Не отдохнув, мы 10-го числа в некоторой сумятице перешли в атаку, бои были жестокими. Мы потеряли двадцать трех убитыми, около тридцати ранеными и четырнадцать танков. На другой день в Шамфлёре генерал, сидя на башне танка, руководил сближением с противником. Весь день, то в джипе, то на другой легкой машине, он воодушевлял бойцов, не замечая пуль и снарядов. К концу этого второго дня боев он почувствовал удовлетворение: мы освободили три десятка деревень и продвинулись на сорок километров. В конец измучившись, мы заснули прямо на земле. Но ненадолго: часа в два ночи немецкие снаряды обрушились на луг, где спал Леклерк, уничтожив бронетранспортер и убив двух его помощников. Ночь для всех кончилась. С 10 по 12 августа 2-я бронетанковая дивизия уничтожила 800 немцев, захватила более 1000 пленных и подбила пятнадцать танков. В Экувском лесу немецкие солдаты сдавались тысячами.

В пятницу 13-го числа мы атаковали деревню Серкей. Спускаясь к Экуше, я видел самую страшную бойню. Мы должны были выйти к национальной автостраде № 24-бис. Я шел за танком моего друга, Жоржа Бюи, командовавшего авангардом. За полями, окруженными живой изгородью, мы увидели шоссе, запруженное вражескими машинами, которые казались парящими над листвой. На несколько мгновений все замерло. Потом начался апокалипсис. Орудия всех наших танков извергли огонь, и воздух наполнился дымом и зазвенел от криков… Подразделению удалось, переходя по улочкам, преодолеть ужасное скопление сгоревших машин, изуродованных тел и горящих танков, пересечь национальную автостраду и достичь цели — моста на Орне».

Письмо заканчивалось нежными словами, обращенными к жене и маленькому сыну. Леа аккуратно сложила его. По радио сообщили о попытке самоубийства Дриё ля Рошеля. Зазвонил телефон.

— Алло… Руфь!.. Это ты? Это правда ты?

— Да, моя маленькая, это я.

Леа почувствовала на щеках теплые соленые ручейки, когда услышала слабый, но очень знакомый голос той, кого считала погибшей. Она могла только пролепетать:

— О, Руфь!.. Руфь…

Франсуаза и Лаура по очереди хотели поговорить со своей гувернанткой, также плача от радости. Лаура первой вытерла слезы, воскликнув:

— Это первая хорошая новость, которую мы услышали за долгое время. Это нужно обмыть.

Она пошла на поиски бутылки шампанского в то место, которое она называла «своим запасом».

— Оно немного согрелось, но это неважно. Эстелла, дайте нам бокалы и выпейте с нами.

Даже Шарль имел право на «наперсток шампанского», как говорила тетушка Лиза.

— Мы не догадались даже спросить у нее, что стало с Монтийяком, — сказала Лаура, допивая свой бокал.

«Верно, — подумала Леа, — от радости, что она жива, я забыла о Монтийяке. Но так лучше. Монтийяк умер для меня… Зачем мне знать, что могло уцелеть там… Слишком много крови уже пролилось на этой земле… Пусть достанется Файяру, меня это больше не интересует».

— Вы понимаете, мадам Франсуаза, сорок франков кило картофеля!.. Три часа в очереди на рынке Сен-Жермен, чтобы принести десять килограммов его!.. А сливочное масло? Его больше нет! А чтобы покупать его по тысяче франков за килограмм, нужно быть миллионером, — возмущалась Эстелла.

— Не волнуйтесь, — сказала Лаура, — я завтра достану масла, я получила табак и туалетное мыло и смогу обменять их.

Старая служанка посмотрела на девушку с восхищением.

— Не знаю, как вы это делаете, мадемуазель Лаура, но без вас мы давно бы умерли с голоду. Хорошо, что вы не слушаете мадемуазель Альбертину.

— Молчите, Эстелла. Я виновата, что недостаточно тверда в отношении Лауры и что принимаю эти продукты с… с…

— Скажите прямо, тетя, с черного рынка. Ну да, я торгую на черном рынке. У меня лично нет охоты умереть с голоду, дожидаясь прихода союзников. Я ничего не краду, я обмениваю, извлекая небольшую прибыль. Я занимаюсь коммерцией. Все мои друзья делают то же самое.

— Это не оправдание, бедное мое дитя. Столько несчастных страдают и лишены всего! Мне стыдно за наше благополучие.

Лиза, до этого ничего не произносившая, подскочила, краска бросилась ей в лицо, повернувшись к сестре, она воскликнула:

— Наше благополучие!.. Я надеюсь, ты шутишь?.. Поговорим о нашем благополучии. Ни чая, ни кофе, ни шоколада, ни мяса, ни приличного хлеба! Этой зимой и без огня! И все потому, что мадемуазель не желает есть досыта, иметь тепло под предлогом, что есть безработные, пленные, бедняки, у которых нет ничего! Но если мы откажем себе, разве им будет теплее и сытнее?!

— Я это знаю, но мы должны быть солидарны с несчастными.

— Теперь больше нет солидарности! — крикнула Лиза.

— Как ты можешь говорить такое?.. — пробормотала Альбертина, глядя на сестру, слеза стекала по ее морщинистой щеке, оставляя след на припудренной коже.

Эта слеза успокоила гнев Лизы, которая бросилась к сестре, прося прощения. Обнявшись, они скрылись в комнате Альбертины.

— Всегда одно и то же, — заметила Лаура, — стоит одной заплакать, другая бросается ее успокаивать… Что ты делаешь сегодня после полудня?

— Ты меня спрашиваешь? — откликнулась Леа.

— Да.

— Я обещала Шарлю отвести его в Люксембургский сад и покатать на карусели.

— А ты, Франсуаза?

— Я вернусь к себе. Друг Отто должен позвонить вечером и сообщить мне о нем.

— У тебя еще много времени.

— Не так уж много. Поскольку метро совсем не работает, я должна возвращаться пешком. На это уйдет не менее двух часов. А ты что будешь делать?

— Не знаю. С тех пор, как они закрыли все американские бары, мы с приятелями не знаем, чем бы заняться. Я посмотрю, не соберется ли банда в Трокадеро.

— Тогда пойдем вместе.

— Нет, ты ходишь пешком, а я предпочитаю велосипед.

— Как хочешь. Я тебе позвоню сегодня вечером, если будут новости от Отто.

Шарль важно шел, держа своей маленькой рукой руку Леа. Время от времени он сжимал ее пальцы сильнее, и она отвечала ему тем же, давая понять: «Я здесь, не бойся». Это его успокаивало. Он был так напуган мыслью, что и она может исчезнуть, как его мать.

Когда они побежали, взявшись за руки и не оборачиваясь, от большого дома, объятого пламенем, он догадался, что не надо больше говорить ей о некоторых вещах, и мама была частью этих вещей, о которых не нужно было говорить Леа. Леа, которую он любил так же, как мама любила его. Бедная мама!.. Почему она кричала так сильно, пока он бежал к ней в тот день, когда вокруг стреляли немцы? Он помнил, что ему было больно, что мать прижала его к себе, потом отпустила, потом больше ничего.

На его вопросы отвечали, что мама скоро вернется. Но он хорошо знал, что это было неправдой, что она ушла далеко, очень далеко… Может быть, даже она была на небе. Мама говорила: когда умирают, то попадают на небо… Тогда?.. Мама?..

Малыш неожиданно остановился, во рту у него пересохло, тело покрылось потом. Почему он остановился именно здесь, перед домом, где раньше жила Камилла?

Леа снова увидела молодую женщину, открывающую ей дверь квартиры с той мягкой улыбкой, которая делала ее столь обаятельной. Их руки, сжимаясь все крепче, сливали их теперь в одно целое… Он поднял глаза, она опустила свои… Медленно, не отпуская его, она присела и долго держала его в объятиях.

Немецкий офицер, сопровождаемый ординарцем, остановился, растроганно глядя на них.

— И у меня тоже есть сынишка, его ровесник. Ему не так повезло… Его мать погибла во время бомбежки с моей старшей дочерью, — сказал он по-французски правильно, но чересчур старательно, гладя Шарля по волосам.

Ребенок подпрыгнул, точно получил удар.

— Грязный бош! Не трогай меня.

Немец побледнел и отдернул руку. Подскочил ординарец.

— Ты оскорбляешь капитана…

— Оставьте, Карл, это естественно, что французы не любят нас. Извините меня, мадам, я позволил себе расчувствоваться. На короткое мгновение я забыл эту войну, причинившую столько зла двум нашим странам. Скоро все это кончится. Прощайте, мадам.

Он щелкнул каблуками и широким шагом направился к отелю «Лютеция», над которой развевался флаг со свастикой.

14

Многочисленная толпа теснилась в это послеполуденное время 15 августа под деревьями Люксембургского сада и вокруг бассейна, на котором качались парусники, выдаваемые напрокат. Зеваки проходили мимо Сената, не глядя на него и будто не замечая часовых за мешками с песком и заграждения из колючей проволоки. Матери с детьми ждали окончания спектакля марионеток, чтобы войти в свою очередь. Карусель была взята приступом, так же как и тележки, запряженные осликами и пони. Казалось, что это июльское воскресенье в разгар учебного года, столько тут было детей. Большинство из них было лишено каникул из-за забастовки железнодорожников и особенно из-за военных действий, приближающихся к столице. Война была излюбленной игрой десяти-, двенадцатилетних, но все хотели быть французами, никто не желал быть немцем. Вожакам детских стай приходилось бросать жребий. И «немцы» сражались с французами без всякого воодушевления.

После трех катаний на карусели Шарль, не сумев поймать на свою палку кольцо, захотел мороженого. У входа в сад с бульвара Сен-Мишель мороженщик с великолепной тележки в виде ярко раскрашенной кареты продавал земляничное мороженое. Леа купила два. В музыкальной беседке оркестр в зеленой униформе исполнял вальсы Штрауса. На некоторых деревьях были наклеены черно-желтые объявления, подписанные новым военным губернатором Парижа, генералом фон Хольтицем, призывающие парижан к спокойствию и угрожающие, что «самые суровые и жестокие» репрессии будут ответом в случае беспорядков, саботажа или покушений.

Однако большинство читающих улыбалось: в полдень радио объявило о высадке союзников в Провансе. Некоторые уверяли, что американцы были у ворот Парижа, потому что они слышали орудийные выстрелы. Многие присутствовали на богослужении в память Людовика XIII в соборе Парижской богоматери, несмотря на запрещение генерала фон Хольтица.

Пренебрегая запретом, множество парижан откликнулось на призыв епископа. Все желающие не уместились в помещении собора и запрудили половину площади, толпясь перед центральным порталом, где на эстраде происходила та же церемония, что и внутри храма. Во время перехода процессии из одного бокового портала в другой, толпа с энтузиазмом присоединялась к молитвам, возносимым с эстрады миссионером: «Святая Жанна д'Арк, освободительница Родины, молитесь за нас… Святая Женевьева, покровительница Парижа, молитесь за нас… Святая Мария, матерь Божья, покровительница Франции, молитесь за нас…» На несколько секунд дирижер прервался, чтобы послушать, что говорит ему священник. Те, кто был близко к эстраде, видели, как лицо его побелело. Многие опустились на колени, когда он дрогнувшим голосом произнес: «Нам сообщают, что союзнические силы высадились в Провансе. Помолимся, мои дорогие братья, чтобы Марсель и Тулон были спасены от разрушения: Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» Волнение достигло предела, когда кардинал Сюар произнес импровизированную речь, в которой упомянул о «последнем предстоящем испытании». Немецкие солдаты, находящиеся на площади, стояли, не шелохнувшись. Любопытная подробность: ни одного полицейского вокруг. С этого утра парижская полиция начала забастовку в знак протеста против разоружения коллег из комиссариатов Аньера и Сен-Дени.

Назавтра после Успения газета «Я повсюду», которая была запрещена, вышла снова и известила о появлении следующего номера в пятницу, 25 августа. Грузовики, набитые полицейскими, начали покидать столицу, двигаясь в восточном направлении. На авеню Оперы, на Елисейских полях, бульваре Сен-Мишель под оркестр маршировали немецкие солдаты. «Это начало конца», — смеялись в толпе.

17 августа парижане могли наблюдать поток отбывавших грузовиков, санитарных машин, автомобилей, до отказа заполненных немцами с потухшим взглядом. Потом потянулись самые разнородные виды транспорта: тележки, конные повозки, трехколесные грузовые велосипеды, даже тачки, переполненные добычей: радиоприемниками, пишущими машинками, картинами, креслами, кроватями, сундуками, чемоданами и завершающими зрелище неизбежными матрасами, напоминавшими парижанам их собственный исход по дорогам Франции.

Ах, какое удовольствие видеть, как тащатся остатки непобедимой армии! Куда делись они, великолепные железные завоеватели июня 1940 года?.. Что сталось с их безупречными мундирами?.. Изношены за четыре года войны в полях России? В пустынях Африки? В креслах гостиниц «Мёрис», «Крийон» или «Интерконтиненталь»?.. Люди присаживались на стульчики в садах Елисейских полей, чтобы, не уставая, наблюдать их движение. Соревновались, считая машины, грузовики. Улыбки не гасли, когда мимо проходили очень молодые или очень пожилые солдаты, неуклюжие в своих слишком широких либо чересчур узких гимнастерках, плохо выбритые, неопрятные, волочащие свое оружие или с трудом тащащие провизию, которую иные без колебаний продавали населению.

Лаура и Леа ехали на велосипедах по набережной. В воздухе ощущалась приподнятость, несмотря на напряжение, царившее в некоторых кварталах, шум моторов, крики, дым от документов гестапо и администрации, сжигаемых прямо на уличных мостовых, нервозность беглецов, затемнение в 9 часов вечера.

Рыболовы с удочками и купальщики виднелись, как всегда, на берегах Сены. В ярком летнем свете легко покачивались корпуса яхт. Весь город был в ожидании. Сестрам пришлось сойти с велосипедов, чтобы пересечь мост Руаяль, перегороженный ежами с колючей проволокой.

На Университетской улице Шарль с нетерпением ждал Леа, чтобы передать ей рисунок, над которым трудился с утра. Эстелла жаловалась на свои бедные ноги с венами, вздувшимися «из-за очередей». Лиза была очень возбуждена: в полдень она слышала по английскому радио, что американцы были в Рамбуйе. Альбертина казалась озабоченной.

Благодаря «запасу» Лауры ужин, состоявший из сардин в масле и настоящего сдобного хлеба, показался пиршеством. В половине одиннадцатого вечера появилось до полуночи электричество, принеся Лизе разочарование: американцы были не в Рамбуйе, а в Шартре и Дрё.

Незадолго до комендантского часа эсэсовцы открыли огонь из автоматов по зевакам, смотревшим, как немецкие чиновники вывозили документы из отеля «Трианон» на улице Вожирар. На площади Сорбонны и бульваре Сен-Мишель многие люди также были убиты или ранены.

Сон парижан был нарушен взрывами военных складов, которые уничтожались оккупантами.

— Сегодня утром газет нет, — сказал Леа киоскер на бульваре Сен-Жермен. — У коллабо дела плохи. Посмотрите на этого типа в очках. Это Робер Бразийяк, он идет пить свой кофе во «Флору». Он никогда не выглядел хорошо, но уже два дня у него явно больной вид. На его месте я бы уехал вместе со своими дружками-доносчиками.

Значит, это был тот самый Бразийяк, о котором с восхищением говорил ей Рафаэль Маль?

У него был вид хворого мальчишки.

Леа уселась на террасе недалеко от него и заказала кофе. Пожилой официант в длинном белом переднике ответил, что не может предложить ей ничего теплого, потому что нет газа. Она согласилась на дрянной «дьяболо» с мятой…

За соседним столиком мужчина лет тридцати, высокий брюнет в больших очках, писал в тетради мелким аккуратным почерком. Молодой человек, хрупкий и светловолосый, сел рядом с ним.

— Привет, Клод. Уже за работой?

— Здравствуй. Что нового?

— Вчера в квартале было немало инцидентов. Немцы стреляли на улице Бюси и на бульваре Сен-Жермен.

— Есть убитые?

— Да, много. Как чувствует себя твой отец?

— Хорошо. Он в Вемаре, завтра я еду увидеться с ним.

Глухие раскаты помешали Леа продолжать следить за их разговором.

— Это военные склады, — сказал один из них.

— Они подожгли склады за Эйфелевой башней и несколько кафе. Значит, скоро конец. Коллабо бегут, как крысы. Мы не услышим больше голоса Жана Эроль-Паки, «радиожурнал» умер. Люшеры, рабате, бюкары, кусто, боннеры, иначе гестаписты, взяли курс на Германию. Только и остался, и я очень хотел бы знать, почему, — сказал Юлондин, указывая на Бразийяка.

— Может быть, из какого-то представления о чести. Я не могу больше ненавидеть его. Мне его жаль.

— Почему ты его ненавидишь?

— О, это старая история с грязной статьей о моем отце, появившейся в 1937 году.

— Я припоминаю! Она называлась «Критический возраст господина Мориака».

— Да. Низкие выпады Бразийяка глубоко задели меня, хотел разбить ему физиономию.

Леа положила деньги на столик и встала. Мужчины проводили ее взглядом.

— Красивая девушка!

— Да, очень красивая девушка!

Если бы не отдаленные взрывы военных складов, начало этого душного дня, 18 августа 1944 года, походило бы на обычное летнее утро. Все было спокойно. Немногочисленные прохожие двигались неторопливым шагом туристов. Проезжали на велосипедах улыбающиеся девушки. Группа молодых людей оживленно спорила перед церковью Сен-Жермен-де-Пре. В витрине книжного магазина продолжали желтеть несколько залежавшихся экземпляров журнала «Мартино». В скверике. около церкви старушка развертывала газетную бумагу с едой для кошек и, положив ее под деревом, звала:

— Кис-кис… идите, мои красавицы.

На площади Фюрстенберга бродяги оспаривали друг у друга последний глоток вина. На улице Сены две консьержки на пороге своих дверей не переставали обсуждать события вчерашнего дня. На перекрестке Бюси прилавки торговцев фруктами и овощами были безнадежно пусты, что не мешало безропотным покупательницам вставать в очередь. Улица Дофин была пустынна. На улице Сент-Андре-дез-Ар мальчишки гонялись друг за другом с деревяшками вместо пистолетов, прячась в подворотнях двора.

— Паф, паф… Сдавайся, ты убит…

Леа бесцельно бродила по улицам.

Она очутилась на площади Сен-Мишель. Люди толпились вокруг платана. Протиснувшись между ними, она подошла к дереву. На него была наклеена маленькая белая афиша с перекрещенными трехцветными флагами. Она прочла:

«Временное правительство Французской республики.

Союзники у ворот Парижа. Готовьтесь к решающей схватке с оккупантами. В Париже уже начались бои.

Ждите приказов либо на афишах, либо по радио, чтобы действовать. Бои будут вестись в каждом департаменте».

Не было парижанина, который не понимал бы, что наступающие дни, даже часы, приведут к освобождению города или к его разрушению. Некоторые активно готовились к этому, большинство же твердо решило сидеть дома и ждать ухода немцев, чтобы потом выразить свою радость.

А Леа постоянно колебалась между ненавистью и страхом, местью и забвением. Она переходила от одного состояния к другому с быстротой, сделавшей ее чересчур нервной. Беспокойные ночи без сна оставили следы вокруг ее глаз. Взбитые локоны лишь подчеркивали болезненную худобу ее лица.

Ей нужно действовать и установить связь с членами сети, о которой ей говорил молодой врач из Лангона, подобравший их с Шарлем на дороге и посадивший в Пордо в один из последних поездов, уходивших в Париж. Эго было тревожное путешествие, продолжавшееся два дня из-за поврежденных путей и бомбежек, заставлявших пассажиров выбегать из вагонов, чтобы броситься на землю. Леа машинально следовала за другими, безразличная к опасности и хныканью Шарля, не выпускавшего ее руки. Сердечная встреча с тетками и сестрами не одолела ее безразличия ко всему. Только голос Руфи вывел ее из апатии. Слезы, пролитые ею, вернули ей отчасти желание жить, не вернув, однако, ту веру в себя, что когда-то давала ей силы.

До вечера Леа бродила по Парижу, в котором чувствовалось напряженное ожидание. Наконец, незадолго до комендантского часа, голод привел ее на Университетскую улицу, где Эстелла могла предложить ей только немного холодного пюре и кусок плохого камамбера. Сразу успокоившаяся Альбертина де Монплейне не упрекнула ее за долгое отсутствие. Шарль, не желавший ложиться, пока она не вернется, заснул, протянув к ней ручонку.

Кошмары не давали Леа заснуть. Только на заре они немного отступили.

15

— Вставай, вставай…

От толчков Лауры Леа выпрямилась и посмотрела непонимающе на сестру.

— Просыпайся. Внутренние Силы заняли префектуру полиции. Полицейские сражаются вместе с ними.

— Кто тебе это сказал?

— Франк, товарищ, которого ты не знаешь. Он живет в огромной квартире на бульваре Сен-Мишель, его окна выходят сразу на бульвар, улицу Ля Гюшетт и набережную. Он мне звонил. Вместе с друзьями они танцевали и пели всю ночь. Закрывая ставни, он заметил около семи утра людей, по одному или по двое переходящих мост Сен-Мишель и направляющихся к Нотр-Дам. Заинтересовавшись, он оделся и спустился на улицу. Там он присоединился к ним и очутился на паперти собора, где столпились и ожидании, тихо разговаривая, люди. Из их слов он понял, что это полицейские в штатском. Подъехал грузовик. Агентам роздали несколько винтовок и пять или шесть автоматов. Видимо, был отдан приказ, потому что они придвинулись к главным воротам префектуры. Франк последовал за ними. Створки раздвинулись, и толпа в молчании заполнила большой двор. Высокий человек в костюме цвета хаки с трехцветной повязкой, поднявшись на крышу автомобиля, кричал: «От имени Республики, от имени генерала де Голля я занимаю префектуру полиции!» Часовые без сопротивления позволили разоружить себя. Собравшиеся подняли знамя и запели «Марсельезу». Франк, отнюдь не сентиментальный, сказал, что он чуть не заплакал. Кажется, назначен новый префект, Шарль Лизе, по-моему. Слушай, идем туда, это будет забавно.

— Забавно? Не думаю. Интересно, может быть, — сказала Леа, вставая с постели.

— Ты спишь совсем голая?

— Я забыла, уезжая, захватить ночную рубашку. Оставь меня, я хочу заняться своим туалетом.

— Поторопись, я жду тебя на кухне.

— Хорошо, только ничего не говори теткам.

— Конечно, я ведь не сумасшедшая.

Немецкие солдаты в шлемах, проезжавшие в открытом грузовике по бульвару Сен-Жермен, прижимая к себе свои винтовки и автоматы, приветствовали возгласами двух миловидных девушек на велосипедах.

— У них не очень встревоженный вид, — заметила Леа, повернувшись.

Пустынный бульвар простирался перед ними. На углу улицы Драгон немец направил на них автомат.

— Проезжайте или я буду стрелять!

На столиках кафе «Две мартышки» и «Флора» недопитые чашки и стаканы ожидали возвращения посетителей, укрывшихся внутри. По улице Рен несколько человек бежали в разных направлениях. Короткая очередь, и двое из них упали. С перекрестка Мабийон молодые люди в белом с нарукавными повязками Красного Креста устремились в сторону выстрелов. На перекрестке Одеона проезд загораживал танк. Сестры свернули на улицу Бюси. Железные шторы большинства магазинов были опущены, хозяева кафе торопливо убирали стулья. Озабоченно пробегали с носилками люди с трехцветными повязками. Один из них сказал им:

— Возвращайтесь домой, здесь будет жарко.

На улице Сент-Андре-дез-Ар все оставалось удивительно спокойным. Консьержка подметала пол у своей двери, как и каждое утро, книготорговец угощался своим стаканчиком белого у табачного прилавка вместе с типографским рабочим с улицы Сегье, торговка конфетами протирала, как обычно, свои стеклянные вазы, наполненные муляжами конфет. На бульваре Сен-Мишель радостные зеваки смотрели в сторону здания префектуры и Нотр-Дам, на которых развевались трехцветные знамена.

Появление Лауры и Леа в квартире Франка было встречено криками.

— Я пришла с моей сестрой Леа, о которой я тебе говорила.

— Ты правильно сделала. Здравствуйте, Леа. Правда, что вы — героиня Сопротивления?

— Не нужно верить всему, что рассказывает Лаура, она всегда преувеличивает.

— Я ничего не преувеличила…

— Помолчи, я не хочу, чтобы об этом говорили.

— Как хотите, сопротивленка вы или нет, добро пожаловать. Вот посмотрите.

Молодой человек подвел ее к одному из высоких окон просторной залы.

— Смотрите, мы в первых ложах. Моя мать будет очень жалеть, что уехала в Турин. Ни за что на свете она не захотела бы пропустить такой спектакль. Я уверен, что она пригласила бы всех своих лучших подруг. Сейчас там довольно спокойно. Что вы об этом скажете? Отличный вид, не правда ли?

— Да, отличный.

— Франк, у тебя есть что-нибудь поесть? Мы вышли из дому так быстро, что не успели ничего проглотить.

— Ты знаешь этот дом: у Франка есть все! Кроме хлеба, немного черствого, есть ветчина, колбаса, пироги с мясом, холодная курица, немного сладостей и вино: шампанское, виски, пей, сколько хочется.

— У вас продовольственная лавка? — сухо спросила Леа.

— Я мог бы иметь ее, милочка, но предпочитаю торговлю шелковыми чулками, парфюмерией и сигаретами. Вы курите? Английские, американские? На выбор. Что предпочитаете?

— Американские. Но сначала — я голодна.

— К вашим услугам. Эй, вы там, принесите принцессе еды и питья. Ваше высочество соблаговолит чокнуться с нашими будущими освободителями?

Леа внимательно посмотрела на молодого человека. Он производил впечатление друга детства, того, кому доверяют свои секреты и кто умеет их хранить, но распознать истинное лицо которого очень трудно. Среднего роста, утопающий в пиджаке с широченными плечами, при этом брюки слишком короткие, открывавшие взору белые носки и неизбежные штиблеты на трехслойной подметке, — образцовый стиляга. Большая прядь светлых волос, подстриженных по последней моде, прикрывала его невыразительное лицо с еще ребяческими чертами. Этот мальчишка, по словам Лауры, был одним из королей подпольной торговли и без ведома своих родителей сколотил состояние на черном рынке. Человек щедрый, он охотно потчевал своих друзей. Видимо, удовлетворившись своим осмотром, Леа удостоила его улыбкой.

— Выпьем за освобождение Парижа.

Сидя на подоконнике, Леа удивлялась тому, что пьет шампанское в этом восставшем городе, готовящемся к сражению.

Поборники пассивной обороны пересекли площадь Сен-Мишель, крича, что комендантский час начался в два пополудни.

— Это неправда, — сказал вошедший молодой человек. — Я был в своем комиссариате, мне сказали, что ничего не знают. Внутренние Силы, которые его занимают, тоже не в курсе. Подождите, вот новость. Здравствуйте, меня зовут Жак.

— Привет, а я Леа. Откуда вы явились?

— Понемногу отовсюду. Многие мэрии в руках коммунистов.

— Откуда вы это знаете?

— Эти слухи повсюду. Они — единственные, кто достаточно организован и вооружен. На улице Риволи, улице Лавр, в Шатле, на площади Республики, на авеню Великой Армии располагаются медицинские посты с флагами Красного Креста. Началась охота за оружием. У кого есть нож, тот отнимает у немецкого солдата его револьвер или винтовку, с винтовкой он овладевает автоматом, с автоматом захватывает грузовик с боеприпасами, которые распределяет среди своих товарищей. «Каждому — свой бош», — таков лозунг новобранцев.

— Вы идете сражаться? — спросила Леа.

— Почему бы и нет! Мы будем завтра героями… Я подумаю об этом, когда поем.

Вся небольшая компашка — пять парней и три девушки — поместилась на кухне, где Лаура и миловидная блондинка Мюрьель накрыли на стол.

— Если бы еще послушать музыку, было бы совсем весело.

— О, да! Поставь «Эндрю Систерс», — сказала Мюрьель.

— Хорошо. Какую песню ты хочешь?

— «Пенсильванскую польку» или «Сонни-бой».

— Как вы достали эти пластинки? — спросила Леа. — Я считала, что американская музыка запрещена.

— У нас свои каналы. Мы тебе расскажем, когда война кончится.

Трапеза под музыку была очень веселой, каждый блеснул шуткой, острым словцом. Они все были так молоды, так беззаботны, что Леа поймала себя на том, что завидует им, и тут же перехватила оценивающий взгляд Франка, подававшего ей стакан вина.

Он встал, чтобы сменить пластинку. В наступившей тишине стал слышен треск выстрелов.

— Идите скорее, немцы атакуют..

Все бросились к окнам.

На бульваре Пале оккупанты с трех грузовиков стреляли по воротам префектуры, три танка двигались к Нотр-Дам. Из Дворца правосудия и префектуры раздались выстрелы, уложившие нескольких немцев. Грузовики отошли к Шатле. Рвались снаряды. Немного позже другие грузовики были остановлены на бульваре Дю Пале. Из своих окон молодые люди видели мужчин в одних рубашках, вооруженных винтовками или револьверами, прятавшихся под аркой входа в метро и в кафе Депара, перед дверью которого они установили ручной пулемет.

Грузовик, двигавшийся по мосту Сен-Мишель, стал их первой целью. Солдата, лежавшего на капоте, ранили, он соскользнул на мостовую. Грузовик остановился, а другой в это время врезался на углу набережной Гранд-Огюстэн в закусочную под радостные крики зрителей. Бойцы Французских Внутренних Сил подбежали собрать тела, которые они прятали на лестницах, спускающихся к Сене, под любопытными взглядами купальщиков, загоравших на другом берегу. Со стороны Шатле поднимался черный дым от горящего грузовика. Вездеход, помеченный V — знаком победы — и лотарингским крестом, сопровождаемый каретой скорой помощи и пожарной машиной, повернул на набережную Сен-Мишель, сильно визжа шинами. Около Нотр-Дам три танка готовились к штурму здания префектуры.

— Они ни за что не удержатся, — сказал Франк, — у них практически нет боеприпасов и только несколько мешков с песком защищают их от снарядов.

Группа подростков промчалась по набережной, волоча старый пулемет. У одного из них на шее висела пулеметная лента. Его звали Жанно, ему было пятнадцать лет, и он не знал, что чуть позже умрет на набережной Монтебелло от разрывной пули, угодившей ему в шею…

Бутылка с горючей смесью, брошенная из окна префектуры, упала в открытый башенный люк одного из танков, и он сразу загорелся. Радостные вопли осажденных перелетели через Сену и смешались с криками жителей на набережной Сен-Мишель, которые, высунувшись из окон и не сознавая опасности, не теряли из виду ни одной подробности спектакля. Группа немецких пленных прошла с поднятыми руками, сопровождаемая бойцами Внутренних Сил. На площади прохожий был ранен шальной пулей. Залитый кровью немец стрелял в воздух, кружась на месте. Пуля угодила ему в голову. Несколько страшно долгих секунд он продолжал двигаться, прежде чем рухнуть посреди мостовой. Только Леа не отвела взгляд.

Квартал содрогнулся от взрыва. Автоцистерна с бензином врезалась в стену отеля «Нотр-Дам». Пламя охватило штору и поднялось по фасаду. Бойцы Внутренних Сил оставили свои посты и пытались оттолкнуть цистерну, чтобы защитить старое здание. К счастью, очень скоро послышалась сирена пожарных.

Воспользовавшись минутным затишьем, один из молодых людей решился выйти. Он возвратился через час и сообщил, что только что было заключено перемирие, чтобы подобрать убитых и раненых. Эта радостная новость была встречена, как и положено, — откупориванием бутылки шампанского.

Вечер выдался душный, грозовой. Парижане снова высыпали на улицы.

— Черт возьми, мы не предупредили теток! — воскликнула Лаура, бросаясь к телефону.

Тучи над Новым мостом приобретали все более зловещий вид.

— Тетушка Альбертина хочет, чтобы мы немедленно вернулись. Кажется, у Шарля высокая температура…

— Она не вызвала доктора?

— Доктор Леруа не отвечает, а другие отказываются ехать.

— Ладно, я иду. Ты — со мной?

— Нет, я предпочитаю остаться здесь. Если будет нужно, позвони мне. Франк, ты дашь номер телефона Леа?

— Да. Я провожу ее. Вернусь раньше, чем через час. Я возьму твой велосипед.

16

Леа провела всю ночь у изголовья бредившего ребенка. Утром она завернула его в одеяло, заняла у консьержки разболтанную коляску, уложила в нее Шарля и направилась в ближайшую больницу.

В больнице Леннэк, на улице Севр, дежурный практикант осмотрел ребенка. Явно не поняв, чем он болен, практикант посоветовал Леа оставить его до прихода патрона, а самой прийти позднее. Когда она отказалась оставить Шарля, он проводил их в двухместную палату, дав перед этим мальчугану лекарство.

Леа проснулась поздно, за полдень, от громкого голоса.

— Э, девушка, у вас крепкий сон. Это не ваш ребенок?

— Нет.

— Где его родители?

— Что с ним, доктор?

— Форма острого ларингита, осложненная начинающимся воспалением легких.

— Это серьезно?

— Конечно, серьезно. Его нужно бы оставить здесь.

— А это возможно?

— Большинство персонала отсутствует. Вы мне так и не ответили: где его родители?

— Его мать убита немцами. Его отец с генералом де Голлем.

— Бедный малыш.

— Леа… Леа.

— Я здесь, мой дорогой.

Шарль, застонав, ухватился за нее. Врач смотрел на них озабоченно.

— Вы отвезете его домой и будете точно следовать моим предписаниям. Вы умеете делать уколы?

— Нет.

— Научитесь.

— Но…

— Это не очень сложно.

Дверь палаты распахнулась.

— Доктор, нам привезли раненых детей.

— Тяжело?

— В живот и ноги.

— Я иду. Поместите их в операционную. Вы видите, мадемуазель, этого я и опасался — прибытия раненых. Когда нас так мало, что мы не можем обслуживать наших больных.

Врач выписал рецепт.

— Спросите у медсестры у входа адрес дежурной аптеки оставьте ей ваш адрес. Завтра утром я постараюсь зайти или пришлю одного из моих коллег.

— Доктор… а не может быть…

— Нет. Это крепкий малыш, он вполне может со всем этим справиться. Давайте ему регулярно эти лекарства и следите за температурой.

В течение следующих трех дней Леа спала лишь несколько часов, полностью отрезанная от внешнего мира, живя только ритмом дыхания ребенка. Наивные молитвы слетали с ее побледневших губ. Ее руки больше не дрожали, делая уколы. На заре 23 августа температура спала; похудевший малыш слабым голосом сказал:

— Я хочу есть.

Леа покрыла поцелуями его личико, в ответ он радостно улыбнулся.

— Что случилось? — спросила Альбертина, открывая дверь.

— Все чудесно! Шарль выздоровел, он просит есть.

— В самом деле, добрая новость. Хорошо, что Лаура достала нам немного молока и бисквитов. Я попрошу Эстеллу приготовить ему небольшой завтрак.

Шарль съел бисквит и выпил половину своего молока, потом мгновенно заснул под нежными взглядами четырех женщин.

— Вода есть? — спросила Леа. — Мне хочется принять ванну.

— Есть, но, как всегда, холодная.

Холодная? Вода действительно была очень холодной. Но будь она даже еще холоднее, все равно Леа погрузилась бы в нее с наслаждением, чтобы смыть с себя тоску, которая, как грязь, пристала к ее коже с тех пор, как жизнь Шарля оказалась в опасности. Отчаянно стараясь спасти его, она улавливала критические моменты, когда защитные силы организма ослабевают, и, как колдунья, вливала в него с помощью рук свою силу. Это напряжение изнурило ее. Но теперь она знала, что он спасен.

Тоска и усталость отступали. Леа энергично растерлась волосяной перчаткой, намыленной туалетным мылом, добытом Лаурой. За отсутствием шампуня она вымыла голому мылом и прополоскала волосы уксусной водой для придания им блеска.

Она безжалостно изучила себя в большом зеркале в позолоченной раме, которое придавало изысканный вид простой ванной комнате, облицованной белым кафелем.

— От меня остались только кожа да кости, — громко произнесла она.

Она, конечно, сильно похудела, но изображение, которое она видела в зеркале, отнюдь не казалось ей дурным. С удовольствием она погладила свои груди с затвердевшими от холода сосками, прогнулась в пояснице, как будто услышала голос Франсуа Тавернье: «Какой вид!»

При этом воспоминании она покраснела, вздрогнув от довольствия. Зазвонил телефон.

— Леа, Лаура хочет поговорить с тобой, — крикнула Альбертина через дверь.

— Иду.

Она схватила трубку.

— Алло, Леа?.. Тетя Альбертина сказала мне, что Шарлю лучше… Это правда?

— Да… Жара больше нет… Он немного поел сегодня утром… Ты сможешь достать молока?

— Из-за всеобщей стачки это становится все труднее. Водители грузовиков отказываются ехать в провинцию… Из продуктов можно надеяться достать только мясо, да и то благодаря Французским Внутренним Силам, которые захватили три тысячи пятьсот тонн, заложенных немцами в холодильники Берси и Вожирара. Это я могу для тебя достать, но мне нужны талончики, сейчас очень следят за черным рынком…

— Я завезу их тебе.

— Будь очень осторожной. Начиная с субботы положение изменилось. Вчера и позавчера было много перестрелок в Латинском квартале. Повсюду баррикады. Полицейские и немцы, засевшие на крышах, стреляют по прохожим. Каждый день гибнут сотни, морги заполнены. При этой жаре ты можешь представить себе запах в Нотр-Дам-де-Виктуар, где служат мессы. Здесь складываются гробы перед перевозкой на кладбище Пантэн. Работники Красного Креста — поразительные люди. Они не только занимаются ранеными, но и заменяют забастовавших служащих похоронных бюро… Есть у вас новости от Франсуазы?

— Нет…

— Я волнуюсь за нее. Вчера на площади Сен-Мишель толпа расправлялась с одним коллабо, на это страшно было смотреть… Особенно неистовствовали женщины… Они били его чем попало, истерически крича… Мне сказали, что ему выдавили глаза поперечиной от сломанного стула… Это было ужасно… Если бы ты слышала эти вопли!.. Но отвратительнее всего были зеваки, смотревшие на это со смехом или отталкивавшие солдат ФВС, пытавшихся вмешаться… Алло!.. Ты слушаешь?..

— Да… Почему ты мне рассказываешь об этом?.. Какое отношение к Франсуазе…

Теперь замолчала Лаура, а Леа кричала:

— Алло!.. Алло!.. Ты слышишь меня?..

— Да, слышу…

— Так что же?..

— Они останавливают и женщин, которые спали с немцами.

— И что с ними делают?..

— Кажется, их обстригают…

— Обстригают!..

— Да, так уже сделали в некоторых мэриях… Они привязывают волосы к решетке и рисуют свастику на головах этих женщин, большей частью проституток или потаскушек, выданных своими соседями.

— Но с Франсуазой совсем другой случай!..

— Я это отлично знаю, но не думаешь же ты, что они будут интересоваться ее случаем! Я только надеюсь, что она последовала моим советам и уехала в Германию с маленьким Пьером.

— Ты звонила ей?

— Конечно, но телефон не отвечает. В последний раз я говорила с ней в понедельник утром. К ней приходил немецкий офицер, чтобы отвезти ее в реквизированную гостиницу. Они помещают туда всех женщин в подобных обстоятельствах. Она отказалась уехать с ним.

— Как называется эта гостиница?

— Не знаю, я не запомнила.

— Надо обзвонить все гостиницы.

— Ты представляешь, сколько их в Париже?..

— Нет, но это не имеет значения. Надо сначала справиться во всех тех, которые есть в путеводителе Мишлэна. У Франка есть такой?

— Да… я думаю.

— Пока начни с последних, а я попрошу тетушек поинтересоваться первыми.

— Обрати внимание…

Но Леа уже повесила трубку.

Мадемуазель де Монплейне очень разволновались, когда она объяснила им ситуацию, но Альбертина очень быстро взяла себя в руки и начала названивать:

— Алло, «Крийон»?

— Да ты что, тетя Альбертина? Я бы удивилась, будь она в «Крийоне», «Мажестике», «Мёрисе», «Континентале» или «Лютеции», которые заняты немецким персоналом!

Университетская улица была совершенно пустынна. Перед медицинским факультетом на улице Святых Отцов чернел остов грузовика, украшенного лотарингским крестом. На улице Жакоб было также безлюдно. Леа двинулась по улице Сены, чтобы выбраться на набережную через улицу Геннего, когда вспомнила об аресте Сары Мюльштейн… Она не была здесь с той злополучной ночи… Леа продолжила свой путь по улице де Бюсси, здесь, около булочной, с ранней зари переминалась с ноги на ногу длинная очередь. Леа подумала, что, несмотря на лишения, приподнятый настрой, забытый за эти четыре года, воцарился среди людей, словно им легче стало дышать. На улице Дофин молодой человек в футболке с карабином на плече катил на велосипеде, держа под мышкой пачку газет и выкрикивая:

— Покупайте «Юманите»!.. Мадемуазель, вы хотите газету? — спросил он, останавливаясь около нее.

— Появились газеты?

— С понедельника. Держите… Два франка… Спасибо. Не ходите к Новому мосту. Немцы стреляют по баррикаде. Сейчас бандиты на автомобиле с буквами ФВС обстреляли патриотов, двое убиты. Боши бежали по улице Кристин. До свидания!

Леа прислонилась к воротам и стала читать:

«Весь Париж в баррикадах!.. Командующий ФВС Большого Парижа призывает парижан ко всеобщему восстанию… Нужно, чтобы все — мужчины, женщины, дети — укрепляли улицы, дома, общественные сооружения, чтобы все население отважно и самоотверженно поддерживало славные Французские Внутренние Силы. Создавайте повсеместно ваши группы Патриотической милиции! Нападение — лучшая защита. Не давайте врагу покоя!.. НИ ОДИН БОШ НЕ ДОЛЖЕН ВЫЙТИ ЖИВЫМ ИЗ ВОССТАВШЕГО ПАРИЖА!.. Битва развернулась на всех фронтах войны… Яростное сражение идет весь день в 1-м, 4-м, 5-м, 6-м округах, везде превосходство на стороне патриотов… Война всего народа против проклятых бошей! Женщины-коммунистки сражаются за освобождение Парижа… Вот как полиция пытала девушку… Присоединяйтесь к партии расстрелянных!..»

На площади Сент-Андре-дез-Ар собралось много людей. Они волнуются, кричат… Подростки, женщины, множество женщин, молодых и пожилых, на всех лицах одинаковое выражение ненависти, рты, перекошенные гневом, извергающие проклятия… Мерзавец!.. Коллабо!.. Гнида!.. Продажная шкура!:. Предатель!.. Убийца!.. Высокий блондин отбивается среди этих фурий. Крашеные ногти раздирают ему щеку. Он кричит:

— Я эльзасец!

— Не эльзасец ты, а засранец! — отвечает голос с парижским акцентом.

Все смеются.

Из окна дома, занятого ФВС, человек в полувоенной форме пытается перекричать шум. Девушка показывает ему нос. Крашеная блондинка вопит:

— Это бош!.. Я его знаю! Я уверена… Убейте его!..

Она хватает его за волосы, в то время как другая плюет ему в лицо, а третья пытается расстегнуть ему брюки, гогоча:

— Посмотрим, что у этого ублюдка там!

Грубый смех сотрясает толпу, скандирующую:

— Раздеть боша! Раздеть боша!

Он повторяет, пытаясь вырваться из этих когтей, вцепившихся в него:

— Я эльзасец!..

Кровь течет у него из носа и рта. Один глаз заплыл… Он падает… Со всех сторон посыпались удары ногами. Один угодил по носу… Он поднимается… Молодой парень с повязкой ФВС пытается вмешаться. Трое мужчин хватают его за руки, поднимают и вежливо ставят около Леа, которая не может оторвать взгляд от этой сцены. Она не отдает себе отчета в том, что некоторое время раскачивается взад и вперед, как часто делают слепые. Мысли мечутся в ее голове, дробясь на беспорядочные обрывки… Из кровавой дыры, которая была ртом, вырываются едва понятные звуки:

— эльза… э… сец…

Приступ тошноты заставляет Леа отвернуться… Паренек с повязкой ФВС по-прежнему рядом. Он очень молод. По его бледному лицу текут слезы, оставляя светлый след. Их взгляды встречаются…

— Леа!

— Пьеро!

Они бросаются друг другу в объятия, дрожа от отвращения и ужаса. Леа высвобождается.

— Они убьют его!..

— Ничего нельзя сделать. Их слишком много.

— Ты из ФВС, приведи своих товарищей!

— Они не захотят пойти. Вчера с одним из них чуть не расправились вместо коллабо, за которого он заступился.

— Это ужасно!

— Идем, не смотри… Идем, идем… Пойдем на командный пункт префекта Лизе на улице Геннего…

— Я не хочу идти на улицу Геннего! — кричит Леа.

Ее ярость поражает Пьеро Дельмаса.

— Я должен туда идти. Я связной между Лизе и Ролом.

— Кто такой Рол?

Он посмотрел на нее с неодобрительным удивлением.

— Ты не слышала о полковнике Роле?.. Это руководитель восстания, командующий Французскими Внутренними Силами.

— А Лизе?

— Полковник Лизе — другой руководитель. Я не очень хорошо понял. Это политическая история. Я знаю только, то Рол — коммунист.

— Твой отец был бы доволен, видя тебя с ними, — сказала она с грустным смехом.

— Не говори мне об отце. Он коллабо. Для меня он умер.

Пьеро увлек свою кузину на улицу Жи-лё-Кёр. Здесь он остановился перед неряшливой витриной маленькой бакалейной лавочки, поднялся на три ступеньки и постучал.

— Закрыто, — проворчал голос изнутри.

— Откройте, это Пьеро из Бордо.

Дверь открылась.

— Это ты?.. Входи, малыш… А это кто такая?

— Это моя кузина Леа.

Магазинчик был также закусочной со стенами, украшенными олеографиями, лубочными картинками, гравюрами, более или менее удачными портретами Наполеона, равномерно покрытыми коричневым налетом. Комнату разделял короткий деревянный прилавок, служивший одновременно и баром, и витриной для случайного товара, сегодня представленного муляжами консервных банок. Позади лавочки располагалась столовая, столы были накрыты скатертями в белую с красным клетку, а напротив них возвышалась огромная старинная черная плита. На ней сейчас варилось что-то, слегка напоминающее своим запахом рагу из кролика. Этот запах едва не стал для Леа роковым.

— Смотри за своей кузиной, она падает в обморок, — воскликнула женщина, впустившая их.

Пьеро помог Леа сесть и дал ей выпить небольшой стаканчик водки, принесенный хозяйкой. Щеки ее немного порозовели, и предметы вернулись на свои места.

— Ну как, получше?.. Постой, выпей еще.

— Нет, спасибо.

Она осмотрелась вокруг. Это место словно не изменилось с начала столетия. Здесь можно было хорошо поесть перед войной, это видно было по плите, любовно ухоженной. Она успокоилась. Там, где хорошо готовили, не могли дурно относиться к людям.

— Вы, должно быть, голодны, — пробормотала женщина, направляясь к своему очагу.

— О да! — воскликнул Пьеро, который не ел как следует уже несколько дней.

— Нет, спасибо, мадам. Я выпью только стакан воды.

— Напрасно, кухня мадам Летиции хороша, несмотря на все трудности.

Он сел перед пустой тарелкой, быстро наполненной темноватым рагу, от которого поднимался густой пар.

— Я не понимаю, как ты можешь есть, — сказала Леа раздраженным тоном.

Краска стыда залила лицо Пьеро. Он уронил ложку, которую нес ко рту, и посмотрел на нее с таким несчастным видом, что она пожалела о сказанном.

— Извини меня… Ешь… Расскажи, как ты попал сюда.

С полным ртом он начал рассказывать:

— Когда я узнал, что отец хочет отправить меня к иезуитам с приказом, запрещающим мне любую попытку покинуть их, я решил пойти в маки. Я пропущу подробности моего путешествия, переезды зайцем в товарных вагонах, мои ночевки в канавах, чтобы укрыться от жандармов, мои налеты на поля. В Лиможе на вокзале за мной гнались полицейские. Я спасся благодаря железнодорожникам. Несколько дней они прятали меня в старом вагоне на запасном пути. Вокруг было столько немцев и полицейских, проверявших каждого пассажира, что и речи не могло быть о том, чтобы выйти из укрытия. Наконец, однажды они спрятали меня в скотный вагон товарного поезда, который шел в Эймутье…

— Эймутье… Это в Лимузене?

— Да. Откуда ты знаешь?

— У меня была подруга-еврейка, скрывавшаяся там некоторое время. Продолжай.

— В Эймутье я попал в руки других железнодорожников. Они привели меня к их руководителю, полковнику Генгуэну, по прозвищу Большой, или Рауль. Что за человек! Это был ужас местных немцев. Он руководил всем из своего КП в лесу Шатонёф. К несчастью, наступление зимы заставило нас покинуть лагерь Трех Лошадей. И вовремя, потому что несколькими днями позже в лес двинулись три тысячи солдат. Немцы называли это место Маленькой Россией, так боялись они здесь засад. Они потеряли многих. Шесть этих последних месяцев я был связным между разными отрядами. Теперь я знаю каждую деревню, каждый лесок. Благодаря усилиям Генгуэна мы были хорошо одеты и накормлены. Я хотел участвовать в диверсиях, в нападениях на эшелоны, но он отвечал, что я слишком молод. В начале месяца он направил меня сюда с письмом для полковника Рола. Стачка, а потом восстание помешали мне вернуться. Вот и все.

Леа посмотрела на своего кузена с восхищением. Как он вырос, этот мальчик!

— А сколько времени ты в Париже?

— Тоже с начала месяца.

— Как дела в Монтийяке? Есть ли у Камиллы новости от Лорана? Как тетя Бернадетта? Руфь? Матиас?.. Что с тобой?

Опустив голову, Леа машинально терла себе лоб.

— Что с тобой? — повторил Пьеро встревоженно.

— Камилла и тетя Бернадетта мертвы… И нет больше Монтийяка…

— Что ты говоришь?..

— Немцы и полицейские убили их, а потом сожгли дом…

Они долго сидели молча. Шумная компания, вошедшая в магазин-закусочную, оторвала их от мрачных мыслей.

— А! Ты здесь, Пьеро!.. Тебя искали везде. Боялись, что ты окажешься в том же виде, что и коллабо, называвший себя эльзасцем.

— Он им, может быть, и был!

Юноша чуть старше Пьеро повернулся к Леа, удивленный ее гневным тоном.

— Возможно, но люди так настрадались, что их месть естественна.

— Естественна?! Вы находите естественной эту живодерню?

— А немцы, разве они не ведут себя, как мясники? Вы знаете, скольких наших товарищей они убили у каскада в Булонском лесу на прошлой неделе?.. Нет?.. Тридцать пять человек вашего возраста… Мажисон, девятнадцать лет… Вердо, девятнадцать лет… Смет, двадцать лет… Шлоссер, двадцать два года… Дюдрезиль, двадцать один год, его называли Фило… братья Бернар, двадцать и двадцать один год… Продолжать?

— Я знаю так же хорошо, как вы, на что они способны, я видела их за работой… Но это не причина, чтобы быть хуже них!

Оба бледные, они скрестили взгляды. Пьеро вмешался:

— Оставь ее. Она права.

— Возможно, но сейчас не время говорить об этом.

— Вы увидите, что такое время никогда не наступит.

— Леа, замолчи. Ты идешь со мной на КП Лизе?

— Нет, я должна вернуться к Лауре. Мы живем у моих тетушек де Монплейне, позвони нам… Мне хочется еще раз увидеться с тобой и поговорить.

— Как только выберу момент, я позвоню или забегу. Поцелуй Лауру за меня.

Они расстались возле магазинчика.

Леа понадобился почти час, чтобы пересечь площадь Сен-Мишель. Снайперы, залегшие на крышах, вели огонь по тем, кто на это отваживался. Два человека были убиты.

Казалось, ураган пронесся по квартире, которую занимали теперь полтора десятка парней ФВС. От веселой компании остались только Лаура, миловидная Мюрьель и Франк, встретивший Леа с радостью.

— Удалось тебе разыскать Франсуазу?

— Нет еще, мы обзвонили десятка два гостиниц, но без успеха.

— Надо продолжать. Я встретила на улице Пьеро.

— Пьеро?

— Да, нашего маленького кузена.

— Сына дяди Люка?

— Да.

— Это чудесно! Что он здесь делает?

— Служит в ФВС.

На кухне двое молодых людей готовили бутылки с зажигательной смесью по рецепту Фредерика Жолио-Кюри, распространенному полковником Ролом: обычную бутылку наполняют на три четверти бензином и на одну четверть серной кислотой, потом закупоривают и приклеивают к ней бумажку, пропитанную хлористым калием. Когда бутылка разбивается, хлористый калий в контакте со смесью воспламеняется. Это опасное оружие против танков.

Мощный взрыв заставил всех броситься к окнам. Защитники улицы Ля Гюшетт взобрались на баррикаду, чтобы видеть, что происходит. Булочница крикнула:

— Боши взрывают Париж!

Молниеносно слух распространился по кварталу и вызвал панику. Внизу, в стороне Елисейских полей, поднимался густой столб дыма. Все напряженно ждали новых взрывов. Но, не считая нескольких отдельных выстрелов в стороне Люксембургского сада, все было спокойно.

Внезапно с улицы Гранд-Огюстэн на всем ходу выскочил мотоцикл с коляской. Очередью из автомата сидевший в коляске скосил одного из бойцов ФВС. За баррикадой раздался ропот. Молодой паренек взобрался на нее и бросил в направлении двух немцев бутылку с горючей смесью. Он не увидел результата своего героического жеста, очередь уложила его на месте. Пламя взвилось перед мотоциклом, водитель не смог увернуться. В одно мгновение оба человека вспыхнули, это было кошмарное зрелище: мотоцикл, объятый пламенем, продолжал двигаться, пока не врезался в парапет около лавки букиниста. И Леа увидела руку, в мольбе воздетую к небу!

Прижавшись к переплету окна, Леа снова видела перед собой мучительную картину жуткой смерти своей тетки. Старая женщина и этот немец одинаковым жестом звали на помощь. Может быть, огненная смерть устремляла тела к Богу?..

Потом все произошло очень быстро. Из-за баррикады на площади Сент-Андре-дез-Ар появилась ревущая толпа, которая устремилась к пленным. Окаменев, они наблюдали картину гибели своих соотечественников. Двое уцелевших бойцов ФВС пытались противостоять натиску толпы, но были сметены. Один из них бегом направился за помощью в префектуру. Когда он вернулся с дюжиной полицейских, трое немцев были убиты. У одного из них были вырваны глаза, у другого не было носа, у третьего — кровавое месиво на месте лица. Среди их товарищей были раненые. Храбрые люди, многие из которых сражались на русском фронте, плакали, как дети. Появление полицейских усмирило народный гнев. И эти, вероятно неплохие, люди пошли обратно, спотыкаясь, опьяненные кровавой расправой, память о которой у большинства из них стерлась впоследствии. Но зрители, те, кто беспомощно наблюдал картину этой бойни, наверное, никогда ее не забудут.

В большой квартире царило мрачное молчание. Молодые люди не смели взглянуть друг на друга. Сопротивленцы сидели на полу, зажав винтовки между колен и опустив глаза. Франк и его друзья уставились в стену перед собой. Появление «лейтенанта» немного развеяло их уныние.

— Боши подожгли Большой дворец!

— Значит, от этого был взрыв!

— Но ведь там находился цирк!

— Да, цирк Хука. Я не знаю, удалось ли спасателям вывести зверей, но лошади убежали. Одна из них была убита на Рон-Пуан, на Елисейских полях, — вы мне не поверите, — но я видел, как мужчины и женщины бросились с ножами, чтобы разделать ее, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. У некоторых были даже тарелки в руках! Когда я уходил, от нее мало что осталось.

— Ты бы должен был принести нам кусок.

— Ну нет! Эти типы меня бы проткнули!

— Вообрази себе гурманов с белыми салфетками на груди, которые, сидя вокруг Рон-Пуан и поднимая вверх мизинец, едят сырую конину, а в это время львы, которых удерживают фрицы, смотрят на них жадными глазами!

После нервного напряжения смех был для них лекарством.

Внизу, на площади и набережной, собирали трупы немцев и французов и увозили раненых в центральный госпиталь.

Остаток дня был посвящен телефонным звонкам в парижские гостиницы. Безрезультатно: «У нас нет ни мадам Дельмас с ребенком, ни дам, привезенных этими господами». Обе сестры готовы были сдаться.

— Попробуй еще в эту: отель «Режина», Опера 74–02, — посоветовала Леа. — Потом позвони тете Альбертине, чтобы узнать, не нашла ли она каких-нибудь следов.

Лаура набрала номер, ей ответили и попросили подождать, пока они справятся о Франсуазе.

— …Алло… Да… Это она… Передайте ей трубку… Почему невозможно?.. У вас приказ?..

Леа вырвала трубку у нее из рук.

— Позовите мадам Дельмас… Плевать мне на ваши приказы, позовите ее… Алло… Алло… Кто у аппарата?.. Лейтенант… Лейтенант, позовите мадам Дельмас… Я ее сестра… Она мне сама позвонит?.. Точно?.. Мы очень волнуемся… Спасибо.

— Слава Богу, мы ее нашли!

— Да, но мы не смогли поговорить с ней. Я надеюсь, что этот немец не солгал и передаст ей нашу просьбу. Я возвращаюсь домой. Ты идешь со мной?

— Нет, я предпочитаю остаться здесь. Держи меня в курсе.

Сопровождаемая одним бойцом ФВС, Леа очутилась на другой стороне площади Сен-Мишель. Юноша расстался с ней перед книжным магазином «Клаврей».

После криков и стрельбы в Латинском квартале улицы Жакоб и Университетская казались островком спокойствия. Шарль встретил ее радостными криками.

От Франка она принесла пол-литра молока, несколько кусочков сахара, хлеб и мясо, всеми этими сокровищами завладела Эстелла.

Потянулось томительное ожидание.

Около десяти часов вечера, когда наконец зазвонил телефон, Леа и ее тетки с радостью узнали, что по лондонскому радио сообщили об освобождении Парижа!.. В тот же момент автоматная очередь разорвала тишину этого спокойного квартала. Альбертина де Монплейне провела ладонью по лбу и произнесла неподражаемым тоном:

— Они, кажется, плохо информированы, эти господа из Лондона.

— Но если они так говорят, значит, это правда, — разыграла наивность Лиза, железно верившая радиоголосам.

Вновь зазвонил телефон.

— Алло… Это ты, Франсуаза?.. Все хорошо?.. Почему ты не приехала сюда?.. Алло, алло, не прерывайте… Ты слышишь меня?.. Ты позвонишь завтра?.. Я тоже тебя целую… До завтра, спокойной ночи…

Леа повесила трубку с тревожным чувством. Франсуаза не должна была оставаться там. В любой момент отель «Режина» мог быть атакован. Завтра она отправится за своей сестрой.

Несмотря на тревогу, она быстро заснула.

17

Когда Леа проснулась, было пасмурно, хмуро, над Парижем нависли тучи.

В стоящей рядом кроватке спал Шарль. Его милое похудевшее лицо было спокойно. «Как он похож на Камиллу», — подумала она, проводя рукой по его тонким светлым волосам. Она надела халат и прошла на кухню. К счастью, был газ. Она разогрела немного молока и выпила полчашки еще теплого «кофе» Эстеллы. Из комнаты Лизы слышалось потрескивание радиоприемника. В дверном проеме появилась сонная рожица Шарля.

— А ну-ка ляг! Ты еще болен, застудишься.

— Нет, я поправился. Я хочу есть.

— Садись, я дам тебе молока и пирожков.

— А потом пойдем гулять?

— Нет, мой дорогой. Слишком рано, и на улице война.

— Я хочу выйти туда, чтобы убить проклятых бошей, которые сделали больно маме.

Леа вздохнула, глядя на решительного мальчугана, спокойно говорившего об убийстве, попивая молоко.

— Войной занимаются взрослые.

— Тогда почему стреляют в детей?

Это замечание четырехлетнего малыша она оставила без ответа.

— Скажи, мой папа, он на войне?

— Да, с генералом дё Голлем.

— Когда он вернется?

— Очень скоро.

— Это долго.

Он был прав, это было долго. Это длилось четыре года! Четыре года надо было притворяться, что живешь, чтобы окончательно не отчаяться. Сколько смертей! Сколько страданий за эти четыре года!

— Папе будет грустно, когда он узнает, что мама умерла.

Итак, он знал!.. Два месяца он делал вид, что верит в ее путаные объяснения.

— Да… Ему будет очень грустно, но мы будем рядом, чтобы утешить его. Тебе надо будет сильно любить его.

— Но ты тоже, ты будешь с ним, ты его будешь любить, скажи?.. Ты будешь любить моего папу?

Ей показалось, что она слышит голос Камиллы: «Обещай мне позаботиться о Шарле, если со мной что-нибудь случится… и о Лоране…» Лоран, которого теперь она нежно любила как брата, как очень близкого друга, но не больше, не как возлюбленного. Она и сейчас еще удивлялась исчезновению этой любви, казавшейся ей бессмертной! Разве любовь умирает всегда раньше, чем перестаешь быть любимым? Это говорил Рафаэль Маль, ссылаясь на Шатобриана: «Иногда случается, что в достаточно сильной душе любовь сохраняется столь долго, что превращается в страстную дружбу, чтобы стать долгом, чтобы обрести качества добродетели; тогда она теряет свою природную слабость и живет своими вечными принципами».

А если он был прав?

— Скажи, ты будешь любить моего папу?

Шел дождь. Леа повязала на голову старый платок от «Гермеса» и направилась к Королевскому мосту.

Она тщетно пыталась дозвониться в отель «Режина», никто не отвечал. И она решила пойти туда, ничего не говоря теткам. Улицы были пустынны и молчаливы, только временами слышалась стрельба. На мосту молодые немецкие часовые не задержали ее. Тюильрийский сад превратился теперь в большой грязный пустырь, только кое-где валялись поваленные деревья. Вдалеке обелиск и Триумфальная арка образовывали крест, устремленный в мрачное небо. Леа не смогла преодолеть шлагбаум на улице Риволи. Офицер согласился тем не менее справиться в отеле «Режина». Он вернулся: все женщины покинули гостиницу сегодня рано утром, и где они находятся, неизвестно. Леа поблагодарила его и удалилась в растерянности.

На набережной Вольтера и набережной Конти ей встретились автомашины Красного Креста и две машины, набитые бойцами ФВС, которые пели партизанскую песню. Около улицы Геннего двое молодых людей с трехцветными повязками грубо остановили ее, схватив за седло велосипеда.

— Куда ты едешь?

Обращение на ты разозлило Леа.

— Это вас не касается!

Один из них влепил ей пощечину.

— Надо отвечать вежливо, когда с тобой говорят. Поверь мне, и покрепче, чем ты, становятся овечками, когда их отводят к парикмахеру на углу.

— Отпустите меня.

— Стоп, милочка, иначе мы рассердимся. Здесь не проходят без проверки, — сказал тот, что молчал, — на углу важное начальство, мы остерегаемся шпионов. Отвечай нам вежливо, куда ты едешь?

Леа поняла, что упрямиться бесполезно.

— Я еду к друзьям на площадь Сен-Мишель.

— На баррикаду улицы Ля Пошетт?

— Да, в квартиру над ней.

— Леа, что ты здесь делаешь?

— Пьеро, скажи им, чтобы пропустили меня.

— Пропустите ее, это моя кузина.

— Хорошо! Мы только выполняем приказ.

— Идем, я познакомлю тебя с парнем, который командует на баррикаде.

Что касается баррикады, то она была прекрасна! Все железные кровати квартала, должно быть, были конфискованы, а подвалы освобождены от старья: радиаторов, сломанных велосипедов, детских колясок, бочек, ящиков, птичьих клеток. Здесь была даже старинная медная ванна. Основой баррикады являлся грузовик, потерявший дверцы и колеса. Это нагромождение было еще усилено тележками зеленщиков и тачками, служащими опорами для стрелков. Они прошли по узкой дорожке, проложенной вдоль парапета. Из одного здания на острове Ситэ раздались выстрелы.

— Внимание! Ложитесь!

Леа и Пьеро нашли убежище в закругленной нише моста, где сидели, скорчившись, два человека. Леа узнала молодого близорукого человека из кафе «Флора» и улыбнулась ему. Он также ее узнал и улыбнулся в ответ.

— Они ведут огонь с крыши «Сити-Отеля», — сказал он, показывая пальцем.

— И так, начиная с сегодняшнего утра, — произнес Пьеро. — Но, кажется, снайпер только один. Вероятно, это полицейский. Подожди, вон на крышах показались товарищи.

В самом деле, силуэты вооруженных бойцов ФВС вырисовывались на мрачном небе.

— Это вы живете на улице Дофин? — спросил шеф баррикады у товарища человека в очках.

— Да.

— Как ваше имя?

— Анри Берри.

— А ваше?

— Клод Мориак.

«Это, может быть, сын нашего соседа в Монтийяке», — подумала Леа. Она не успела спросить его об этом. Шеф сделал им знак, что они могут проходить, крикнув в сторону бойцов ФВС:

— Не стреляйте!..

Двое мужчин бегом направились к площади Дофин, тогда как Леа и Пьеро пошли дальше за баррикаду. Пьеро не выпускал велосипед.

— Тебе не следует так ездить, легко попасть под шальную пулю… Вот, что я тебе говорил!

На набережной Гранд-Огюстэн ранили женщину. Вскоре появились двое молодых людей в белых халатах с носилками и девушка в белом, размахивающая флагом с красным крестом. Не обращая внимания на пули, они подобрали раненую и бегом устремились к временному санитарному пункту, организованному доктором Дебре.

— Двинемся по маленьким улицам. Это менее опасно.

На улице Савой все было спокойно. Перед старинным особняком XVIII века несли охрану бойцы ФВС.

— Это КП одного из руководителей Сопротивления, — сказал Пьеро с важным видом осведомленного человека.

— Нужно, чтобы ты помог мне найти Франсуазу.

— Эту потаскуху!

Леа остановилась, ошеломленная оскорблением.

— Ты понимаешь, о чем просишь? — продолжал Пьеро. — Помочь спасти коллаборационистку, предательницу своей страны…

— Довольно! Франсуаза не коллаборационистка, не потаскушка, это бедная девушка, которой пришла несчастная идея влюбиться в немца в то время, как две наши страны воюют друг с другом. За это не расстреливают.

— Может быть, не расстреливают, но обстригают и сажают в тюрьму.

— Обстригают! Ты шутишь! Я предпочла бы быть мертвой, чем обстриженной.

— Волосы отрастают, — фыркнул он.

И ловко уклонился от пощечины Леа.

С улицы Сент-Анре-дез-Ар доносились смех, аплодисменты, крики. Толпа толкала перед собой лысого мужчину лег пятидесяти, с которого были сняты брюки. Он был жалок и смешон в своих носках на резинках, один из которых был дырявым, и с ботинками в руках. Сзади него рыдала толстая девица с бритой головой, изуродованной свастикой, нанесенной белой краской. Волна стыда захлестнула Леа. Пьеро опустил голову. Они долго стояли неподвижно. Юноша взял ее за плечи..

— Ладно, пойдем искать ее. Надо отправиться на КП полковника Рола.

Они никогда не бывали в подземном КП в Данфер-Рошро.

Около баррикад на перекрестке бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен, прозванном «перекрестком смерти», граната, брошенная с крыши, разорвалась перед ними. Леа, шедшая немного позади, почувствовала, как ее что-то царапнуло по голове. Как в замедленной съемке, она увидела, как Пьеро взлетел и изящно упал. Люди в белом крутились вокруг них. Серое небо покачнулось, и деревья бульвара склонились над ней.

— Ну вот и все. Вы можете возвращаться домой.

Леа выпрямилась, немного ошарашенная. Молодой врач помог ей спуститься с операционного стола.

— Следующий.

Мужчину, раненного в живот, уложили на стол.

— А где мой кузен?

— Я не знаю, — ответил врач, — спросите у входа.

До вечера Леа в платье, выпачканном кровью, с широкой повязкой на голове бродила по коридорам центрального госпиталя в поисках Пьеро. Никто не знал, что с ним произошло. Санитары, принесшие его, исчезли.

— Приходите завтра, — говорили ей везде.

Наконец она решилась уйти из центрального госпиталя. Сжалившись над ней, полицейский с повязкой ФВС провел ее по паперти Нотр-Дам и оставил на улице Сен-Жак, где боец ФВС позаботился о ней и проводил до квартиры на бульваре Сен-Мишель.

В квартире был только Франк. Не говоря ничего, он проводил ее в свою комнату, приготовил ей ванну и помог раздеться. Пока она мылась, он принес ей чай. Завернув ее в слишком широкий для нее халат, он уложил ее и держал за руку, пока она не заснула. Они не обменялись ни единым словом.

«Режьте! Режьте! Кровопускание хорошо в августе, как и в мае!» Крик Таванна, раздавшийся 24 августа 1572 года, в ночь Святого Варфоломея, во время избиения протестантов, стучал в голове Леа.

Сегодня утром, готовя завтрак для Шарля, она посмотрела на календарь и увидела, что это был день Святого Варфоломея. Это напомнило ей «Жизнь Карла IX» Брантома, которую она прочла, проглотив перед этим «Графиню де Монсоро», «Сорок пять» и «Королеву Марго» Александра Дюма, куда вписалась эта мрачная фраза. В ее сне смешались немцы и наемники Гизов, бритые женщины и адмирал де Колиньи, ФВС и будущий Генрих IV, трупы, брошенные в Сену, тела, сожженные из огнеметов, и Карл IX, стреляющий из аркебузы через окно своих покоев в Лувре.

— Вставай! Вставай!

Леа открыла глаза.

— Что тебе?

Франк, очень возбужденный, утратив свою обычную флегматичность, вращал ручки радиоприемника.

— Слушай!

«Парижане! Радуйтесь! Мы пришли к вам с вестью об освобождении… Дивизия Леклерка вступает в Париж!.. Через несколько минут она будет у ратуши! Не отходите от приемников… Вы услышите великие слова, которых вы ждете. Мы обезумели от счастья!.. Наша передача не подготовлена.: мы вещаем в трудных условиях; мы не ели три дня… Есть товарищи, бывшие в бою, которые возвращаются к микрофону… Мы, может быть, пьяны, но пьяны радостью, счастьем вновь обрести наш дорогой город…»

Леа поднялась и подошла к Франку, он пылко обнял ее.

«…Я только что получил информацию. Она очень короткая: в 9 часов 15 минут у потерны Тополей видели колонну французов, испанцев и марокканцев… Где находится потерна Тополей?… — В Жантийи! Потерна Тополей в Исси… Вот! Они идут… Сейчас, обогнав войска генерала Леклерка, два броневика подошли к ратуше… В одном из них генерал де Голль!.. Несомненно, что союзники достигли префектуры полиции и ратуши и, вероятно, здесь генерал де Голль… Открывайте ваши окна… украсьте флагами ваши дома. Мне только что позвонили по телефону от генерального секретаря по информации. Генеральный секретарь по информации просит меня обратиться ко всем кюре, которые слушают эту передачу, чтобы призвать их немедленно звонить в колокола. Итак, я повторяю и называю себя: у микрофона Шеффер, уполномоченный при дирекции Национального Радио Франции — радио, которое завладело передатчиками четыре дня назад. Я официально уполномочен генеральным секретарем по информации Временного правительства Республики обратиться к кюре, которые могут меня слышать и могут быть немедленно предупреждены. Я им говорю… немедленно звоните во все колокола, чтобы известить о вступлении союзных сил в Париж…»

Франк и Леа, обнявшись, плакали и смеялись. Они подбежали к окну. На площади Сен-Мишель во всех домах хлопают ставни, один за другим зажигаются огни! Забыты затемнение, пассивная оборона! Настал час света и радости! По площади со всех сторон бегут люди, обнимаются друг с другом. Радиоприемники, включенные на всю мощность, гремят «Марсельезу». На площади все замирают и хором подхватывают:

— К оружию, граждане!..

На западе гигантский пожар освещает красным заревом темные облака, плывущие по небу.

Леа и Франк, увлекшись музыкой, тоже поют.

Вдруг первый колокол, сначала скромно, потом все громче зазвучал в небе, где угасал последний день оккупации Парижа… колокол Сен-Северина. Ему отвечают колокола Сен-Жюль-ле-Пувр, Сен-Жермен-де-Пре, Сакре-Кер, Сен-Этьен-дю-Монт, Сен-Жермен-Локсерруа, Сен-Сюльпис, Сен-Женевьев, Сент-Эсташ, а потом большой колокол Нотр-Дам присоединяется к ним, наполняя город безумным ликованием.

В 21 час 22 минуты капитан Раймон Дрон остановил свой джип, названный «Смерть задницам», полтора десятка полугусеничных бронетранспортеров и три своих танка «шерман» перед ратушей. Сто тридцать человек впервые за четыре года ступили на землю своей столицы.

Потрясенный диктор декламирует стихи Виктора Гюго: «Просыпайтесь, довольно позора!..»

Внизу, на площади, разожгли костер, вокруг которого танцуют. Внезапно гремят выстрелы. Все замирают, потом с криком разбегаются.

Руки Леа и Франка разомкнулись… По радио голос, только что полный энтузиазма, бормочет:

«Мы, возможно, поторопились… Не все кончено… Надо получше закрыть окна… нужно закрыть окна. Не позволяйте бесполезно убивать себя…»

На площади один за другим гаснут огни, ставни закрываются — и возвращается страх…

«Мы напоминаем вам правила пассивной обороны, предписанные полковником Ролом… Проявляйте свою радость иначе…»

Один за другим умолкают колокола, кроме одного, который презирает пушечные выстрелы, раздающиеся в Лоншане. Затем и он замолкает, как другие, слышится только стрельба со стороны ратуши.

Ночь опускается над Парижем. Вокруг Люксембургского дворца и в квартале Одеона, который, говорят, заминирован, беглые тени с тяжелым грузом спускаются в подвалы. Освобождение Парижа еще не завершено.

Ночью разразилась страшная гроза. Леа долго стояла, наблюдая за смятением в небе, где одна за другой вспыхивали молнии, сопровождаемые оглушительными раскатами грома. Они освещали своим белым светом Новый мост, казавшийся игрушечным на неподвижной и черной ленте Сены, которую скоро испещрили крупные капли дождя.

18

В восемь часов утра Лаура, как ветер, ворвалась в комнату, где спала Леа.

— Они идут! Они идут!

Леа подскочила, спросонья ничего не поняв:

— Кто?

— Войска Леклерка! Они идут! Они у Орлеанских ворот! Вставай, идем туда… Что с тобой? Ты ранена?

— Это пустяки. Ты знаешь что-нибудь о Пьеро и Франсуазе?

— Нет, я думала, ты знаешь.

Леа заплакала.

— Не плачь, они найдутся. Ну, одевайся, пойдем посмотрим, как они идут.

Боец «фифи» (ФВС), как их теперь называли, вбежав, крикнул:

— Они на улице Сен-Жак!

— Ты слышала: они на улице Сен-Жак! Поторопись!

— Я уверена, что он мертв…

— О ком ты говоришь?

— Он мертв, я тебе говорю, что он мертв!

— Но кто мертв?

— Пьеро.

— Пьеро!

В дверь постучали. Это был Франк.

— Не стой у окна. Легко может залететь шальная пуля, — сказал он, толкая Лауру в глубь комнаты.

— Ты узнал что-нибудь о Пьеро? — спросила Леа, поднимаясь.

— Нет. Я обошел несколько больниц. Приметы раненых, подобранных в Латинском квартале, не совпадают с приметами твоего кузена.

— Однако он же где-то находится, живой или мертвый.

— Что случилось? — спросила Лаура.

— Леа и ваш кузен были ранены вчера на «перекрестке смерти». Леа отправили в центральный госпиталь. А о Пьеро ничего не известно.

Трое молодых людей долго молчали.

Франк сильно изменился за эти несколько дней. Став свидетелем гибели стольких молодых парней, он повзрослел, утратив детские черты и былую беззаботность.

— Не волнуйся, мы найдем его.

Ни один из троих не верил в это. Лаура встрепенулась первая.

— Войска генерала Леклерка идут по улице Сен-Жак, надо пойти туда.

Платье Леа, порванное и испачканное кровью, было не пригодно. Франк порылся в шкафу своей матери и вернулся с охапкой разноцветных платьев.

— Они будут, вероятно, немного велики тебе, но с поясом их можно надеть.

Леа выбрала платье с мелкими цветами на голубом фоне от Жанны Ляфори. У него были короткие рукава. Она накинула на голову голубой платок, скрывший ее повязку, и надела белые сандалии с толстой подметкой.

Стояла отличная погода. По улице шли женщины в халатах, накинутых на ночную рубашку, мужчины, не успевшие побриться, молодые матери с младенцами на руках. Мальчишки шмыгали под ногами, ветераны войны 14-го года красовались, нацепив все ордена и медали. Студенты, рабочие, продавщицы — все устремились навстречу дивизии Леклерка.

Улица Сен-Жак превратилась в огромную реку радости, по ней торжественно плыли «шерманы» полковника Бийотта, засыпанные букетами и флагами, за них цеплялись тысячи рук. Девушки, взбираясь на танки, обнимали солдат. Толпа в неистовстве размахивала руками, посылала победителям воздушные поцелуи, протягивала им своих детей, плача, смеясь, крича:

— Браво!.. Да здравствует Франция!.. Спасибо!.. Да здравствует де Голль!.. Браво! Браво!..

Лаура вскочила на бронемашину и поцеловала водителя, который со смехом отбивался. Франк отчаянно аплодировал и приветствовал солдат.

В этой радостной сутолоке Леа чувствовала себя чужой, почти безразличной. Проходили танки со звучными именами: «Аустерлиц», «Верден», «Сен-Сир», «Эль Аламейн», «Мортом», «Экзюперанс»… Экзюперанс? Стой. на башне своего танка, сияющий офицер с закопченным лицом приветствовал толпу. Его взгляд скользнул по Леа.

— Лоран!

Ее возглас затерялся в шуме моторов и криках толпы. Она попыталась пробиться к нему, но удар чьего-то локтя, задевшего ее по раненой голове, на мгновение лишил ее сознания.

Молодой боец ФВС сумел вытащить ее из толпы.

Она пришла в себя в маленьком кафе на улице Ля Пошетт.

— Держитесь, милая, выпейте. Это вам поможет. Хорошее вино, я хранил его, чтобы встретить победу.

Леа взяла маленький стакан, который ей протянули, и, не отрываясь, проглотила янтарную жидкость. Она взорвалась у нее во рту и почти мгновенно принесла облегчение.

— Ничего нет лучше доброго арманьяка, чтобы щечки девушки порозовели.

Итак, Лоран здесь!.. Как только она увидела его, ее сердце забилось… Может быть, она все еще любила его? Слегка опьянев, Леа погрузилась в розовый туман. Все было кончено. Вдруг раздались выстрелы.

— Внимание… Снайперы на крышах!

Словно по волшебству, улица опустела, возвратив Леа к реальности: да, Лоран здесь, но Камилла мертва. При мысли, что она должна будет сообщить ему об этом, она снова почувствовала, что теряет сознание. Необходимость противостоять его горю казалась ей превосходящей ее силы. Пусть кто-нибудь другой скажет это ему вместо нее. Она устыдилась своего малодушия и покраснела. Никто, кроме нее, не должен сообщить ему об этом. Камилла не хотела бы ничего иного.

Танки остановились на площади перед Нотр-Дам, но она не видела танка, названного «Экзюперанс». По набережной двигалась колонна бронеавтомобилей. Парижане комментировали:

— Ты видел эти машины?.. Если бы такие были у нас в сороковом, мы не проиграли бы войну.

— Ты уверен, что это французы в таких формах?..

— Это американская форма… Однако это практичнее, чем обмотки на ногах…

— Все-таки наших невозможно узнать.

— Да плевать на их форму. Англичане, американцы или русские — неважно, главное, что они пришли сюда. Да здравствует де Голль!.. Да здравствует Франция!..

Леа брела вдоль набережной, она так устала, так вымоталась, что перестала соображать, что творится вокруг. В ее затуманенном сознании вращалась фантастическая карусель.

«Лоран жив!.. Что стало с Пьеро?.. Я потеряла Лауру и Франка… Надо предупредить моих тетушек… Узнали ли они что-нибудь новое о Франсуазе?.. Для Шарля было молоко сегодня утром?.. Лоран вернулся!.. Как сказать ему о Камилле?.. Почему все эти люди аплодируют?.. Ах, да, солдаты Леклерка здесь… Лоран с ними… А Франсуа, где он?..»

— Простите, мадемуазель, — сказал кинооператор с камерой на плече, сильно толкнувший ее.

Она очутилась на площади Сен-Мишель, поднялась в квартиру Франка. Никого — ни его, ни Лауры. Зато квартиру занимали полтора десятка бойцов ФВС. Она безуспешно пыталась объясниться с ними. В возбуждении они ничего не слышали. Надо было все же известить тетушек, как на грех, телефон, работавший все эти безумные дни, сейчас забастовал. В комнате матери Франка Леа нашла губную помаду и написала на всех зеркалах квартиры: «Я у теток. Лоран, Франсуаза и Пьеро тоже, может быть, там».

Танки!.. Танки сгрудились на площади Сен-Мишель, окруженные восторженной толпой, которая, аплодируя, приветствовала их. Леа пробралась к одному из них, забралась на гусеницу и поднялась к башне.

— Вы не знаете, где капитан д'Аржила?

— Нет, я не видел капитана после Орлеанских ворот.

Среди шума прозвучала команда:

— Спускайтесь, мы идем атаковать Сенат!

— Я прошу вас, если увидите его, скажите, что Экзюперанс…

— Это название его танка!

— Да, я знаю, скажите ему, что Экзюперанс в Париже у тетушек.

— Договорились, но взамен я хочу получить поцелуй.

Леа расцеловала его.

— Вы не забудете?

— Это ваш возлюбленный?.. Ему повезло иметь такую подругу, как вы. Слово чести, я не забуду. Если меня не убьют, конечно…

У Леа кольнуло сердце.

Она соскочила с «шермана» и наблюдала, как маневрируют танки. Они двинулись по узкой улице Сент-Андре-дез-Ар под приветствия толпы, собравшейся на тротуарах веред лавками с опущенными железными жалюзи, на которых кое-где виднелись надписи мелом: «Внимание! Машина ФВС №… захвачена четырьмя полицейскими! Стреляйте по ней!»

Колонна повернула налево, в сторону Одеона. Леа пошла по улице Де Бюсси. «Только полдень», — подумала она, взглянув на уличные часы. Кафе снова распахнули свои двери. Она проглотила полпорции мороженого в бистро на улице Бурбон-лё-Шато среди жителей квартала, обсуждавших события. Один из них уверял, что видел американские танки и грузовики на Новом мосту.

В нескольких окнах полоскались трехцветные флаги. На порогах своих домов люди обменивались впечатлениями, временами бросая беспокойные взгляды в сторону крыш.

Дверь квартиры ее теток на Университетской улице была широко открыта. При входе царил необычный беспорядок. «Боже мой, Шарль!» — подумала Леа, бросаясь в свою комнату. Сидя на кроватке, он с серьезным видом листал альбом Бекассина, принадлежавший матери Леа. Улыбка осветила его лицо.

— Ты вернулась! Я так боялся, что ты больше не придешь.

— Мой дорогой, как ты можешь говорить такое! Я никогда тебя не покину. Ты поел?

— Да, но это было невкусно. Сегодня хорошая погода. Пойдем гулять!

— Не сегодня, на улице еще война.

— Я знаю, я слышал сейчас крики и выстрелы. И тетя Альбертина плакала.

«Она узнала, что Пьеро мертв», — подумала Леа.

— Я вернусь, только поговорю с тетей Лизой.

Она нашла плачущих Лизу и Эстеллу на кухне.

— Наконец-то ты! — воскликнула тетка.

— Что с вами? Что происходит?

Женщины опять заплакали.

— Скажете вы мне, наконец, что произошло?

Эстелла прошептала:

— Мадемуазель Франсуаза…

Вдруг Леа стало холодно.

— Франсуаза! Что с ней случилось?

— Ее арестовали…

— Когда?

Эстелла сделала неопределенный жест.

— Об этом сказала молочница с улицы Дю Бак, пришедшая нас предупредить, — выговорила Лиза. — Альбертина тотчас же ушла, даже не успев надеть шляпу.

При других обстоятельствах такое замечание вызвало бы у Леа улыбку, но в данном случае забыть о шляпе значило, что речь шла о чем-то очень важном.

— Куда она направилась?

— На площадь перед церковью.

— Давно?

— Может быть, с полчаса.

— Я иду туда. Последите за Шарлем.

— Не ходи туда! Не ходи! — кричала Лиза, хватая ее за руку.

Леа молча освободилась и вышла.

19

Погода была великолепная, в воздухе словно ощущалась праздничная атмосфера. На улице царило оживление: куда-то спешили смеющиеся девушки в коротких светлых платьях, украсив волосы кокардами или маленькими трехцветными флажками; элегантные женщины, которых обычно встречаешь на воскресной мессе, освободившиеся от своей чопорности; пожилые дамы под руку с пожилыми господами, вновь обретшими былую живость. Все направлялись к площади.

Хотя и готовая к подобной картине, Леа замерла в изумлении: площадь была черна от народа.

На верху церковной лестницы, видевшей некогда другие зрелища, разыгрывалась трагикомедия перед публикой, которая смеялась, гоготала и издевалась, поощряя актеров жестами и голосом. Декорацией служили: несколько скамей, плетеный стул и прикрепленный кинжалом над дверью алтаря большой лист белой бумаги, по которой еще стекали чернила, с надписью: «Здесь стригут бесплатно». Пьеса уже началась. Актеры исполняли свои роли, играя очень «натурально». «Ведущий», толстый мужчина в рубашке с повязкой ФВС, выкрикивал очередное преступление:

— Восхищайтесь супругой Мишо, которая донесла на своего мужа в гестапо. Заслуживает ли она оправдания народного трибунала?

— Нет, нет, — вопили зрители.

— Тогда-а-а-а…

— Пусть ее обстригу-у-ут!.. Га… га… га…

Мощный взрыв смеха сотряс присутствующих.

На импровизированной сцене помощники народного правосудия заставили жену Мишо сесть на стул. Появился «парикмахер», вооруженный большими портновскими ножницами, он вращал ими с щелканьем над ее головой и с ужимками Мориса Шевалье пел:

Видели вы новую шляпу Зозо?

Эта шляпа — потешная шляпа,

Спереди на ней маленькое павлинье перо,

А сбоку любовь попугайчика.

Около Леа икала от смеха толстая девица в белом халате молочницы или мясной торговки, цепляясь за руку пожарного.

— Она намочит себе штаны… Га… га… га… Я говорю тебе, что она описается… Га… га… га… Так и есть!..

Взрывы смеха сотрясали толпу, вызывая у Леа головокружение. Она видела, как размахивали отрезанными прядями волос, будто на арене хвостом и ушами быка, слышала приветствия толпы, напоминающие выкрики на корриде. Тянулись руки, чтобы завладеть этими печальными трофеями.

— После грубой обрезки… стрижка!

Рухнув на стул, жена Мишо с опухшим от слез лицом, выпачканным плевками, понесла справедливую и заслуженную кару за вероятное доносительство на своего мужа в гестапо. Какое имеет значение, что она говорит, будто он бежал в маки Корреза, чтобы уклониться от принудительных работ? Разве соседка не видела, как она отвечала немецкому солдату, спрашивавшему у нее дорогу?..

Леа почувствовала металлический холод ножниц на своей голове… Несколько женщин, стоящих рядом с ней, умолкли. Одна из них вытерла слезу, может быть, наконец поняв это униженное существо, смешное со своей маленькой головой, выступающей из ворота цветастого платья, на котором висела дощечка с надписью: «Потаскуха, продавшая своего мужа».

Два человека подняли женщину и толкнули ее к уже обстриженным, уступившим ей место на лавке. Она села около матери, укачивавшей своего ребенка.

Леа с жадностью смотрела в сторону еще не обстриженных, ища Франсуазу.

Высокая элегантная девушка-шатенка в свою очередь заняла место на стуле.

— Взгляните, месье и мадам, на эту с виду благопристойную и порядочную особу. Глядя на нее, не скажешь, что это шлюха, которая предпочла подставлять свой зад бошам, пренебрегая нашими молодцами. Чего это заслуживает?..

— Стри-и-и-жки…

Это была игра, фарс, комедия, мистерия, подобная тем, которые разыгрывались когда-то на папертях соборов в назидание верующим. Но это была не «Мистерия о девах безумных и о девах благоразумных», не «Действо о свадьбе или о шалаше», а воистину «Мистерия о страстях». Однако не та, что была представлена в 1547 году в Валансьене, а зрелище той нелепой и великолепной эпохи, трусливой и смелой, великодушной и низкой, гениальной и глупой, героической и преступной, того тяжелейшего периода, который переживала Франция в первые дни своего освобождения.

Девушка не плакала. Она держалась очень прямо, надменно вздернув подбородок. Воцарилось молчание. Толпа ждала криков и слез, а получила только презрительную улыбку. Среди присутствующих поднялся ропот.

Вероятно, раздраженный гордым видом девушки, «парикмахер» орудовал ножницами грубо, поранив свою клиентку. По щеке потекла кровь.

— О!.. — выдохнули зрители.

Леа сжала кулаки и отвернулась. Неужели не найдется человека, способного прекратить эту мерзость?! К счастью, Франсуазы здесь не было. Однако?..

Женщина, убаюкивающая ребенка, подняла голову. Она смутно напоминала Франсуазу, когда та выходила из воды после купания в Гаронне… Сердце Леа сжалось. Нет… нет… это была не ее сестра! «Хорошо, что папа и мама умерли, они не вынесли бы этого», — подумала она. Чья-то рука опустилась на ее плечо. Это была Альбертина. На лице старой девы отражался весь ужас происходящего вокруг. Леа обняла ее за плечи.

Стрижка окончилась. Жертва выпрямилась, сама ее поза выражала презрение к собравшимся. Толпа загудела, и раздалось несколько ругательств, пока она усаживалась на скамью обстриженных, не замечая крови, испачкавшей ее платье.

Очередную жертву притащили к стулу, где она упала на колени, лепеча:

— Простите… простите… Я больше так не буду… Простите…

Ножницы угрожающе щелкали над ней.

— Довольно, прекратите.

Молодой человек в брюках гольф с винтовкой вбежал на ступени. «Парикмахер», вероятно, знал его, потому что он, взяв в руку волосы несчастной, ограничился словами:

— Не мешай нам заниматься делом.

Щелкнув ножницами, он отрезал толстую прядь.

Юноша опустил ствол винтовки на пальцы «парикмахера».

— Ты не имеешь права так поступать. Если эти женщины виновны, их будут судить по справедливости. Ты должен передать их в полицию.

Наконец люди в форме вышли из комиссариата.

— Проходите… проходите… Здесь нечего смотреть… Возвращайтесь домой… Нечего смотреть… Не беспокойтесь, эти женщины будут наказаны, как они того заслуживают.

Площадь постепенно опустела, и полицейские увели женщин внутрь комиссариата. Остались только Леа и ее тетка. Постояв еще немного, они решительным шагом направились к комиссариату.

В помещении царило замешательство. Здесь не знали, что делать с этими несчастными женщинами. Молодой человек в брюках гольф разговаривал по телефону. Повесив трубку, он сказал:

— Префектура высылает машину, чтобы забрать их.

— Куда? В малую Рокетт?

— Нет, их перевезут на зимний велодром под охрану ОВС.

— Это забавно, как евреев.

Леа вспомнила, что писала ей Сара Мюльштейн о содержании арестованных на зимнем велодроме, и с изумлением посмотрела на того, кто находил это «забавным».

— Мадам, уходите, вам здесь нечего делать.

— Я пришла искать свою племянницу, месье.

Мужчины с изумлением посмотрели на пожилую женщину, которая говорила им спокойно и с достоинством: «Я пришла искать свою племянницу». Нахальная старушка!

— Мадам, это невозможно. Эти женщины осуждены за сотрудничество с врагом, они должны предстать перед компетентными органами.

— Франсуаза!

Она подняла голову, взгляд был пустым. Казалось, она не узнавала свою сестру.

— Франсуаза, это я, Леа. Все кончено, мы пришли за…

— Об этом не может быть речи, мадемуазель. Эта особа арестована вместе с любовницами немецких офицеров…

— Я никогда не спала с немцем, — выкрикнула жена Мишо, — а этих женщин встречали в притонах, меня по ошибке поместили с ними.

— Замолчите, трибунал разберется. Уходите, мадам.

— Умоляю вас, месье, я отвечаю за нее. Это моя племянница, месье, я знаю ее с самого раннего детства…

— Не настаивайте, мадам.

— Вы не бросите ее в тюрьму вместе с ребенком?

Молодой человек посмотрел на Франсуазу и ее сынишку, потом на мадемуазель де Монплейне в явном замешательстве.

— Что касается ребенка, я не знаю… Я не против того, чтобы вы увели его, если она согласится вам его доверить.

Маленький Пьер, узнавший Леа, протянул к ней руки.

— Ты согласна, чтобы он ушел с нами?

Франсуаза молча отдала его своей сестре.

— Оставьте нам ваши имена и адреса, — сказал старший из полицейских.

— Когда мы сможем навестить ее?

— Мне это неизвестно, мадам. Надо ждать. Вам сообщат.

Франсуаза протянула руки к Леа.

— Что ты хочешь?

«О да! Я должна была сама догадаться», — подумала Леа, снимая с головы голубой платок. С нежностью она завязала его под подбородком своей сестры.

20

Проводив тетку и Пьера на Университетскую улицу, Леа быстро, словно стараясь сбежать, покинула квартиру. Она хотела побыть одна, попытаться поразмыслить надо всем, что произошло, и, конечно, вновь найти Лорана.

До церкви Сен-Жермен-де-Пре бульвар Сен-Жермен был местом прогулок для обитателей квартала. После улицы Бонапарта картина менялась: вместо беззаботных гуляк появились группы людей с нарукавными повязками и винтовками, молодые люди в белых халатах, помеченных красным крестом, хозяйки, шедшие вдоль стен в поисках какой-нибудь лавки, открытой на улице Де Бюсси. Одна из них остановила Леа, удерживая ее за седло велосипеда.

— Не идите мимо улицы Сены. Уже три дня боши, засевшие в Сенате, стреляют из пушек вдоль улицы. Многие убиты или ранены.

— Спасибо, мадам, но я хотела бы попасть на площадь Сен-Мишель. Как мне лучше проехать туда?

— На вашем месте я бы не ездила. Там везде опасно. Войска Леклерка атакуют Люксембургский дворец…

Словно в подтверждение слов женщины, снаряд разорвался перед рыбной лавкой на улице Сены, разбив последние витрины и ранив в ноги и в лицо троих прохожих.

Толкая свой велосипед, Леа возвратилась назад и села отдохнуть в скверике около старинного архиепископства. Все скамьи были заняты спящими. Мальчишки и девчонки, усевшись в песочнице, вращали в ней бутылку. Леа села в стороне, прислонившись к дереву. Закрыв глаза, она попыталась привести в порядок свои мысли, избавиться от невыносимых, жестоких образов. Чтобы прогнать их, она потрясла головой, потом стала биться ею о ствол все сильнее и сильнее, не чувствуя как по ее лицу текут слезы.

— Стой, ты себя поранишь!

Маленькая грязная рука задержала ее голову.

— Вот, выпей глоток, тебе полегчает.

Леа схватила бутылку и стала пить с такой жадностью, что вино потекло по подбородку.

— Для девушки у тебя неплохая хватка, — взяв обратно почти опустевшую бутылку, заметил мальчишка, которому, наверное, не исполнилось и пятнадцати лет… — Ничего нет лучше, чем хорошее винцо, чтобы поднять настроение. Это бургундское, мы его взяли у Николя. Хочешь сигарету?

Леа кивнула.

С наслаждением она сделала затяжку, потом еще, глотая дым и чувствуя легкое опьянение.

— Что, полегчало?.. Вот и хорошо. Подожди, я принесу немного воды из фонтана, вымоешь лицо.

Леа ополоснула лицо, и он продолжал задавать ей вопросы:

— Почему ты плачешь? Ты потеряла своего возлюбленного?.. Тогда отца?.. Не хочешь ничего говорить?.. Тем хуже!.. Подожди, выпей еще глоток. Знаешь, ты красива.

Восхищенный тон подростка заставил ее улыбнуться.

— Вот видишь! Ты гораздо красивее, когда улыбаешься. А вы, ребята, согласны?

Ребята выразили шумное одобрение, толкаясь и хихикая. Единственная девчонка в компании демонстративно отвернулась.

— А твоя подружка ревнива!

— Рита? Пустяки, это несерьезно. Как тебя зовут?

— Леа. А тебя?

— Марсель по прозвищу Сесиль. А это мои дружки: Альфонс, а тот Поло, третий Вонвон. Вот этот Фанфан, а толстый…

— Вот еще! Разве я толстый!

Все, включая Леа, разразились смехом.

— Он не любит, когда говорят, что он толстый. Однако он не худ, несмотря на трудную жизнь. Его зовут Мину.

Каждый мальчишка протянул ей руку, кроме Риты, которая ограничилась кивком головы.

— Мы все из тринадцатого округа. С 19-го числа мы не возвращались к себе домой.

— Ваши родители, наверное, беспокоятся?

— Не волнуйся за них. Они о нас не тревожатся. Мы недавно узнали, что они играли в войну около площади Республики. А мы с самого начала были связными полковника Рола и полковника Фабьена.

— Тогда вы знаете моего кузена Пьеро Дельмаса. Он из Бордо, — сказала она торопливо.

— Возможно. Их много.

— Он был ранен вчера на бульваре Сен-Мишель, и с тех пор его никто не видел.

— Ах, нет! Не начинай снова плакать. Я обещаю, что мы постараемся найти твоего кузена. Как он выглядит?

— Он примерно моего роста, брюнет, а глаза голубые.

— Как он одет?

— На нем брюки цвета хаки, рубашка в зеленую и голубую клетку, серая хлопчатобумажная куртка, повязка на руке и револьвер.

— Вонвон, сходишь в катакомбы и узнаешь об этом парне. Вечером встретимся там же, где всегда. Рита, ты обойдешь больницы левого берега, а ты, Мину, те, что на правом. Встреча в тот же час, на том же месте. Договорились?

— Да, шеф!

— Ты — шеф?

— Скажешь тоже, толстяк! Фанфан, ты идешь на улицу Л’Аббе-де-л’Эпе с Поло узнать, нужны ли мы Фабьену. Кстати, передай привет моему брату.

— Удивлюсь, если увижу его, он должен сражаться у Сената.

— Твой брат в полиции?

— Нет, он рабочий-металлист. Когда его хотели отправить на работы в Германию в 1943 году, он ушел в маки на Верхней Соне. Там он встретился с Фабьеном по прозвищу Альбер, или капитан Анри. Некоторое время он распространял листовки, был разведчиком, работал как агент связи. С сентября он участвовал во всех операциях в регионе. Вместе с группой Либерте он устроил взрыв плотины Кенфланде, — атаковал немецкий пост около Семондана, где было убито три боша. Он разрушал железнодорожные пути, мосты, портил локомотивы, все это — по приказам Фабьена. Фабьен заявил, что сегодня он возьмет Люксембург, ты увидишь, это получится, особенно теперь, когда там солдаты Леклерка, они помогут ему.

Эта восторженная похвальба развлекла Леа.

— Я проголодался, — сказал Альфонс, — пожрать бы чего-нибудь.

— Хорошая мысль. Ты идешь с нами?

— Не знаю.

— Долго не думай, это вредно. Надо поесть, это приводит мысли в порядок.

— Ты прав. Куда мы пойдем?

— На улицу Драгон. Приятельница моего отца там служит официанткой в бистро. Хозяйка меня привечает, и жратва там недурна… Возьми свой велосипед, а то его у тебя сопрут.

Подруга отца Сесиля усадила их за маленький столик под винтовой лестницей. Она подала им густое пюре из дробленого гороха с сосисками и принесла графин вина. После двух-трех глотков Леа отодвинула свою тарелку, не в состоянии есть.

— Ты не голодна?

— Нет, — ответила она, опустошая свой стакан вина.

Так она опрокинула три или четыре стакана под заинтересованными взглядами Сесиля и Альфонса.

После полудня Леа и ее новые друзья пили страшную смесь вин, ликеров и аперитивов. Около пяти часов в бистро ворвался запыхавшийся Фанфан.

— Они подписали… Все кончено… Хольтиц подписал капитуляцию…

— Урра!..

— Что же?.. Война окончена?..

— Нет, подожди: он подписал ее с кем?

— Будь спокоен, они подписали тоже.

— Болтаешь, — пробурчал Сесиль, тяжело ворочая языком.

— Вовсе нет, не болтаю. Полковник Рол, командующий ФВС Иль-де-Франс, вместе с генералом Леклерком и генералом фон Хольтицем подписали соглашение о сдаче немцев в плен.

— Браво! Это надо обмыть…

— Ты не думаешь, что уже достаточно выпил?

— Никогда нельзя выпить достаточно, если празднуешь победу.

— Победа, легко сказать! Еще идут бои в Люксембургском дворце, у казармы на площади Республики, у дворца Бурбонов, на некоторых станциях метро и, конечно, в пригородах.

— Я не беспокоюсь, Фабьен со всеми ними разделается. Как там идут дела?

— Хорошо. Танки Леклерка удерживают улицу Вожирар, ФВС и марокканские части 6-й дивизии проникли в сад по улице Огюст-Конт, машины префектуры с громкоговорителями разъезжают по кварталу, предупреждая о воздушной бомбардировке в девятнадцать часов, если немцы не сложат оружие. Прекращение огня назначено на восемнадцать часов тридцать пять минут, но, я думаю, вызывать самолеты не потребуется. Ты идешь со мной?

— Нельзя так ее оставить.

— Я хочу идти с вами, — пролепетала Леа, пытаясь подняться.

— Ты одурела! Видела бы ты, в каком ты состоянии.

— Я хочу сражаться с танками.

— Эй, пойдем, нельзя тут прохлаждаться с пьяной бабой.

— Я не пьяная!.. Я только выпила немножко, чтобы отметить подвиги наших славных героев.

— Идите, я займусь ею, — сказала официантка. — Вставай, подружка, я тебя уложу наверху.

— Хорошо, но сначала я хочу выпить стаканчик.

— Сначала поднимись, я принесу тебе выпить.

— Ты посмотришь за ней, обещаешь мне?

— Сесиль, ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня. Ей-богу, можно подумать, что ты влюбился… Я знаю одну, которая будет недовольна.

Подросток вышел, пожав плечами.

С трудом удалось довести Леа в комнату над кафе, которая служила одновременно кладовой, гостиной и спальней. Как только ее уложили, она заснула с открытым ртом и скоро начала слегка похрапывать.

21

Леа проспала до вечера. Через приоткрытую дверь проникали запахи из зала. Там царило большое оживление. Леа приподнялась, голова у нее раскалывалась от боли.

— Что я здесь делаю? — спросила она себя вслух.

Винтовая лестница задрожала от шагов. Дверь резко распахнулась, впустив Риту и Альфонса. Рита смотрела на нее с яростью.

— Почему ты позволила ему уйти? Почему? — выкрикнула она, устремляясь с поднятым кулаком к Леа, та отшатнулась.

Недостаточно быстро, однако. Удар пришелся ей по голове. Она соскользнула с кровати, со стоном схватившись руками за голову. Девчонка бросилась к ней, схватила за волосы и ударила наотмашь.

— Остановись! — крикнул Альфонс.

— Убирайся, я хочу отделать эту шлюху.

— Остановись, говорю тебе… Сесилю не понравилось бы, что ты делаешь, — сказал Альфонс, пытаясь удержать ее.

Рука Риты замерла в воздухе, пальцы медленно разжались. Она перевела взгляд на Альфонса, как бы пытаясь осознать, что произошло.

Альфонс сделал неловкий жест, привлекая ее к себе. Он попытался ее успокоить.

— Это не его вина. Увидев раненого брата, Сесиль словно обезумел.

— Я предпочла бы, чтобы он спал с ней… — бормотала она.

Леа смотрела на них и не понимала.

— Что произошло?

Прежде чем ответить, подросток шумно высморкался.

— Сесиль спустился по улице Турнон. Его убили.

— О нет!

Рита посмотрела прямо ей в глаза и бросила:

— Да! И твой кузен тоже погиб!

— Замолчи, Рита!

— Почему? Нет причины, чтобы я одна страдала.

— Откуда вы это знаете?

— От ординарца полковника Рола. Твоего кузена отвезли в Валь-де-Грас. Там мы его и отыскали. Тебе лучше вернуться домой.

— А как это случилось с Сесилем?

— Мы подошли к зоне боев. На улице Гарансьер увидели брата Сесиля, Клемана, он крикнул нам, чтобы мы укрылись. Сесиль не захотел, и мы пошли дальше, пробираясь вдоль стен по улице Вожирар. Было жарко. Какой-то бош выбежал из-за горящего танка, поливая все вокруг из автомата. Клеман был ранен в ноги. Он прополз немного. Тогда фриц, не торопясь, разрядил в него чуть не весь магазин и направился в сторону Сената. Сесиль ревел, как безумный… Я пытался его удержать. Но он подобрал винтовку брата и побежал за немцем. Тот обернулся. Мне показалось, что он улыбался. Они подняли оружие одновременно… Пуля Сесиля попала немцу в лицо… Его пули изрешетили моего друга… Вот так!

Трое молодых людей оплакивали мальчишку пятнадцати лет, младшего брата Гавроша, который только что погиб в прекрасный день августа 1944 года, в день освобождения Парижа.

Вытерев глаза, не говоря ни слова, Рита и Альфонс ушли. Леа с рыданиями бросилась на кровать, поочередно ей являлись лица кузена и Сесиля и слышался их смех.

— Они мертвы!.. Они мертвы! — кричала она в подушку.

Париж ликовал. Разбирались баррикады, отовсюду слышался смех. Стояла отменная погода. На Новом мосту вокруг аккордеониста возник импровизированный бал. Девушки с замысловатыми прическами или с волосами, падающими на плечи, кружились в объятиях бойцов ФВС и солдат Леклерка, получивших увольнительную до полуночи. Но все вокруг еще напоминало о недавних боях. На улице Мазарини, Дофин, на улице Ансьен-Комеди люди шагали по битому стеклу. Вдоль набережных, на площади Сен-Мишель обгоревшие остовы машин, грузовиков и танков свидетельствовали об ожесточенности схваток. Букетики цветов, положенные на мостовую, указывали, что на этом месте были убиты мужчина, женщина или ребенок. Некоторые прохожие опускались на колени перец бурыми пятнами.

Леа медленно шла по набережной Гранд-Огюстен, проводя пальцем по еще теплому от полуденного солнца камню или по дереву ящиков букинистов. На площади Сен-Мишель под приветствия толпы маневрировали танки.

Опершись на парапет, Леа смотрела, как они проходят мимо. На фоне заходящего солнца ее волосы казались огненными. Солдаты приветствовали ее и знаками приглашали присоединиться к девушкам, собравшимся вокруг них.

— Леа!

Несмотря на шум, она услышала свое имя и оглянулась, ища, откуда донесся этот возглас.

— Леа!

— Лоран!

Леа бросилась наперерез толпе. Лоран протянул ей руку, помогая подняться. Не обращая внимания на насмешливые взгляды своих людей, он прижал ее к себе, бормоча ее имя. Леа все это казалось нереальным. Что делала она здесь на танке, движущемся к Ратушной площади, в объятиях офицера, пахнущего порохом, маслом, грязью и потом? От этого запаха у нее кружилась голова… Это был Лоран! Лоран, говоривший ей о своей радости встречи с ней, такой красивой в этот благословеннейший из дней, о своем счастье снова увидеть жену и сына. О чем говорил он? Она не понимала… сейчас было не время говорить о неприятном… Они были здесь, полные жизни, смеющиеся и плачущие в объятиях руг друга. Что-то ревело в ней, как зверь, который хочет вырваться из клетки. Как сказать ему об этом?.. Надо подождать… Я расскажу ему об этом завтра…

В Шатле американские танки соединились с танками дивизии Леклерка под крики и приветствия парижан.

— Да здравствует Америка!

— Да здравствует Франция!

— Да здравствует де Голль!

Трепет взволнованной толпы начал передаваться Леа. Она сильнее прижалась к Лорану.

Танк «Экзюперанс» остановился у башни Сен-Жак, где находился капитан Бюи.

— Эге, д'Аржила! Мы не скучаем!

— Это не то, что вы думаете, Бюи…

— Я ничего не думаю, я утверждаю.

Лоран спрыгнул с танка и протянул руки. Леа позволила снять себя.

Вокруг них сновали парочки, смех становился все громче, слова все более значительными, жесты более понятными, взгляды более выразительными. Все готовились отпраздновать освобождение Парижа самым простым и естественным образом: торжеством любви.

Леа медленно подняла глаза:

— Камилла умерла.

Это было, как взрыв. Вначале все вспыхнуло, потом погасло вокруг Лорана. Остались только блеклые краски, придавшие налет нереальности вещам и силуэтам, двигавшимся с неестественной медлительностью… Словно ледяная ночь настала в середине августа, и из нее возникли мертвецы Парижа… Что им надо от французского военного в американской форме, плачущего у башни Сен-Жак, возле своего танка, носящего имя забытой святой?..

Леа видела, как страдает этот мужчина, когда-то любимый ею. Ее сердце разрывалось от жалости к нему, но она не могла поддержать его, настолько сама была опустошена, не чувствуя больше в себе ни сил, ни надежд.

— С Шарлем все в порядке.

Это было все, что она нашлась сказать.

— Что с вами, дружище? Плохие новости? — спросил капитан Бюи, кладя руку своему товарищу на плечо.

Лоран выпрямился, не стараясь скрыть слез, текущих по его грязному лицу.

— Я только что узнал о смерти жены.

— Я соболезную… Как она умерла?

— Я ничего об этом не знаю, — сказал Лоран, поворачиваясь к Леа и спрашивая ее взглядом.

— Она была убита немцами и полицейскими при нападении на ферму, занятую маки.

Они умолкли все трое, безразличные к радости, кипевшей вокруг них. Бюи опомнился первым.

— Идите, вас вызывает командир.

— Иду… Леа, где мой сын?

— Он со мной, у моих теток на Университетской улице.

— Я постараюсь получить завтра увольнение. Обними Шарля за меня.

— До свидания, мадемуазель, я им займусь.

Отупевшая от усталости и горя, страдая от нестерпимой головной боли, Леа тащилась по улице Жакоб, не замечая толчков прохожих, пьяных от радости и вина. На Университетской улице она, вконец обессилев, долго сидела в темноте на ступеньках лестницы. Вспыхнул свет. «Смотрите-ка, дали электричество!» Леа доплелась до квартиры тетушек и нажала на звонок.

— Сейчас, сейчас… Что такое?.. Без церемоний! Мадемуазель Леа! У вас нет своего ключа?.. Что с вами?.. Боже мой!.. Мадемуазель… мадемуазель…

— Что случилось, Эстелла?

— Леа!.. Быстро, Лиза, Лаура…

С помощью сестры и племянницы Альбертина перенесла Леа на диван в гостиной. Бледность, заострившийся нос и ледяные руки Леа испугали Лизу.

Альбертина смочила ей виски холодной водой. Ее ноздри затрепетали, незаметная дрожь пробежала по лицу, глаза раскрылись и медленно оглядели комнату. Какой плохой сон она видела!.. Что это за ребенок, которого баюкает Лаура? Почему она плачет, касаясь губами светлых волос?.. Где мать малыша?..

— Нет!

Ее отчаянный крик заставил подскочить четырех женщин и разбудил Пьера и Шарля, который прибежал с заспанными глазами из своей комнаты. Он взобрался на диван и прижался к Леа.

— Не бойся, я здесь.

— Весь день он плакал и звал ее, — прошептала Эстелла Лизе, — и вот теперь он ее утешает. Забавный мальчуган!

Леа со стоном поднесла руки ко лбу.

— Эстелла, приготовьте, пожалуйста, липовый отвар для мадемуазель Леа и принесите аспирин.

— Хорошо, мадемуазель.

— Успокойся, дорогая. Мы все так волновались.

— Есть новости о Франсуазе?

— Нет, — ответила Лаура. — Когда тетя Альбертина позвонила мне и рассказала, что произошло, я сейчас же помчалась на поиски. Франк и один из его друзей побывали везде, где они надеялись найти Франсуазу, но безрезультатно. Неизвестно, где она. А где была ты?

Леа уклонилась от ответа.

— Я встретила Лорана.

— О! Наконец-то хорошая новость.

— Пьеро погиб.

Лаура ничего не сказала. Она была в курсе.

— Бедняга, — сказала Лиза, — я буду молиться за него.

Старая дева не заметила ненавидящего взгляда, который бросила на нее Леа.

— Есть у тебя сигарета? — спросила она у сестры.

— Держи, — ответила та, бросая ей зеленую пачку с красным кругом.

— «Лаки страйк»… Я их никогда не курила.

Эстелла принесла чашку с липовым отваром, подслащенным медом, который отыскала у галантерейщицы на улице Сены, и таблетку аспирина.

Альбертина подняла снова заснувшего Шарля, а Лиза унесла сынишку Франсуазы. Сестры остались вдвоем, куря в тягостном молчании.

22

Через распахнутые окна слышались крики и песни, необычные в этом тихом квартале. Лаура поднялась и включила радио.

— Внимание, мы передаем речь генерала де Голля в ратуше.

«Почему вы хотите, чтобы мы скрывали то чувство, которое охватывает всех нас, мужчин и женщин, находящихся здесь, у себя, в Париже, поднявшемся, чтобы освободиться, и сделавшем это своими руками? Нет, мы не будем скрывать это глубокое священное чувство. Бывают минуты, каждая из которых важнее всей жизни. Париж! Париж оскорбленный, Париж разрушенный, Париж, подвергнутый пыткам, но Париж освобожденный, освобожденный благодаря собственным усилиям, освобожденный своим народом с помощью армии Франции, с помощью и поддержкой всей Франции, Франции, которая сражается, единственной Франции, истинной Франции, вечной Франции.

Итак, когда враг, захвативший Париж, сдался нам на милость, Франция возвращается в Париж, к себе домой. Она входит сюда окровавленная, но полная решимости. Она возвращается сюда, получившая великий урок, но более чем когда-либо уверенная в своем долге и в своих правах…»

Погасло электричество, и затих голос того, кто в течение четырех лет был надеждой Франции и кто сегодня вечером в военном министерстве, несколькими часами ранее оставленном немцами, «управлял Францией».

Лаура зажгла керосиновую лампу, поставив ее на столик около дивана, на котором лежала Леа.

— Я полежу. И тебе тоже это необходимо. Мы постараемся во всем разобраться завтра.

— Да. Мы постараемся. Спокойной ночи.

— И тебе спокойной ночи.

Желтый свет керосиновой лампы подчеркивал спокойствие гостиной, пустынное обаяние которой немного напоминало Монтийяк. Леа вздохнула, зажигая новую сигарету. Она положила пачку «Лаки страйк» на столик и заметила газету. «ВЧЕРА В 22 ЧАСА ФРАНЦУЗСКИЕ ВОЙСКА ДОСТИГЛИ ПЛОЩАДИ РАТУШИ», — напечатала крупным шрифтом на шесть колонок «Фигаро». Имя Франсуа Мориака фигурировало на первой странице. И она начала читать статью, озаглавленную «Первый из наших».

«В самый грустный час нашей судьбы надежда Франции сосредоточилась в одном человеке. Она разрешилась голосом этого человека, одного этого человека. Много ли было французов, которые дерзнули разделить его одиночество, тех, которые по-своему поняли, что это означает: пожертвовать своим Я для Франции…»

Строки плясали перед глазами Леа.

«Четвертая республика — дочь мучеников. Она родилась в крови, но в крови мучеников. Это кровь коммунистов, националистов, христиан, евреев. Она крестила нас в одной купели, и генерал де Голль пребывает живым символом этого крещения среди нас. У нас нет иллюзий относительно людей. Я припоминаю стихи старого Гюго, которые часто успокаивали мою боль в течение этих четырех лет:

О, свободная Франция, наконец воспрянувшая!

О, белое платье после оргии!»

Газета выпала из рук Леа: она спала.

И снова фантом человека из Орлеана преследовал ее, вооруженный на этот раз огромными ножницами. В тот момент, когда он почти настиг ее, Леа проснулась в поту. Она снова задремала только на рассвете.

Это был запах кофе — настоящего кофе!.. Откуда взялся этот редкий продукт, который извлек ее из беспокойного сна? Странно, несмотря на легкую головную боль, она чувствовала себя хорошо. Вошла Лаура с подносом.

— Кофе?

— Если угодно. Это принес Лоран.

— Лоран здесь?

— Он с Шарлем в твоей комнате.

Леа порывисто вскочила.

— Нет, не ходи туда. Шарль рассказывает ему, как умерла его мать. Подожди, пей, пока кофе не остыл.

— Можно подумать, что это на самом деле кофе… Что это такое?

— Это порошок, сделанный из кофе. Наливают в него горячую воду, и он превращается в кофе. Кажется, американцы придумали.

— О Франсуазе — ничего нового?

— Нет. Но Франк сделал запрос. Он встретил ответственного за арестованных, старого друга своего отца.

— Я думаю, что его отец был в какой-то степени коллабо.

— Да, и тот, другой тоже.

— Не понимаю.

— Это просто. Благодаря восстанию многие сумели проникнуть в ряды ФВС. Некоторые, кажется, сумели даже зарекомендовать себя смельчаками. Когда Франк встретил его, вооруженного автоматом, с лотарингским крестом на повязке, он был удивлен. Узнав его, коллабо испугался. Поэтому он принял предложение навести справки о месте заключения Франсуазы. Если все пойдет хорошо, результат будет сегодня после полудня.

— А в отношении Пьеро?

— Его тело в морге. Я вчера опознала его.

— Вчера? И ты ничего не сказала мне!

— А зачем? Надо было бы предупредить дядю Люка. Альбертина обещала мне сделать это, как только установят телефонную связь между Парижем и Бордо.

В дверь постучали.

— Войдите.

Это был Лоран, несущий Шарля на руках. У обоих покраснели глаза.

— Леа, папа вернулся.

— Здравствуй, Леа. Меня ждет генерал Леклерк. Я не могу опаздывать. Я вернусь после парада на Елисейских полях. Спасибо за все, — добавил он, целуя ее в лоб. — До вечера, Шарль!

— Я хочу быть вместе с тобой, на твоем танке.

— Это невозможно, дорогой. В следующий раз.

Малыш начал хныкать. Леа прижала его к себе.

— Не плачь, мы сейчас пойдем смотреть на твоего папу.

— Правда?

— Да.

«Какой у него несчастный вид», — подумала Леа.

Огромное трехцветное знамя колыхалось под Триумфальной аркой. Стояла прекрасная погода, ни облачка. Миллионная толпа парижан собралась на пути следования генерала де Голля, генералов Леклерка, Жюэна и Кёнига, шефов Сопротивления и ФВС. От площади Этуаль до Нотр-Дам, включая площадь Конкорд, улицы и тротуары были черны от народа. Маленький самолет «Американских новостей» кружил в небе. Леа и Лаура, держа Шарля за руки, понемногу заражались всеобщей эйфорией.

— Вот они! Вот они!

Сидя на балюстраде Тюильрийского сада, возвышающейся над площадью Конкорд, они видели, как на них надвигалась огромная река, расцвеченная флагами и плакатами и направляемая высоким человеком, шагавшим впереди нее. Это был генерал де Голль, предшествуемый четырьмя французскими танками. На площади кортеж остановился перед оркестром гвардии, который играл «Марсельезу» и «Лотарингский марш». Песни рвались из тысяч грудей.

— Да здравствует де Голль! Да здравствует Франция!

Через несколько лет Шарль де Голль напишет в своих «Военных мемуарах»:

«О! Это море! Огромная толпа сгрудилась с одной и с другой стороны пути. Может быть, два миллиона человек. Крыши черны от людей. Во всех окнах виднеются группы людей вперемешку с флагами, человеческие гроздья цепляются за лестницы, мачты, фонари. Насколько я мог видеть, всюду было только волнующееся на солнце море под трехцветным знаменем.

Я шел пешком. Это был не такой день, когда устраивают смотры, где блещет оружие и звучат фанфары. Сегодня речь идет о том, чтобы вернуть самому себе благодаря зрелищу его радости и очевидности, его свободный народ, который был вчера раздавлен поражением и разъединен рабством. Потому что каждый из тех, кто пришел сюда, выбрал в своем сердце Шарля де Голля как избавление от своей боли и символ своей надежды, речь идет о том, чтобы он его видел, близкого и дружественного чтобы при этой встрече засияло национальное единство. В этот момент совершается одно из тех чудес национального самосознания, одно из тех деяний Франции, которые на протяжении столетий иногда озаряют нашу историю. В этой общности, которая составляет одну только мысль, единый порыв, единый крик, различия стираются, индивидуальности исчезают.

Но нет радости без горечи, даже для того, кто идет по триумфальному пути. К счастливым мыслям, которые толпятся в моем сознании, примешивается множество забот. Я хорошо знаю, что вся Франция не хочет сейчас ничего, кроме своего освобождения. То же пылкое стремление снова ожить, которое вспыхивало вчера в Ренне и в Марселе, и сегодня одушевляет Париж, возникнет завтра в Лионе, Руане, Лилле, Дижоне, Страсбурге, Бордо. Достаточно видеть и слышать, чтобы быть уверенным, что страна хочет подняться во весь рост. Но война продолжается. Остается ее выиграть. Какой ценой в конечном счете нужно будет оплатить результат?»

Генерал приветствовал толпу обеими руками, затем поднялся на черный открытый «рено», который служил маршалу Петену во время его последнего визита… В этот момент раздались выстрелы.

— Мерзавцы стреляют с крыши!

— Ложитесь!

Люди бросились на землю, ответственные за порядок с оружием в руках толкали женщин под защиту танков и бронемашин. «Какой кавардак», — подумала Леа, оглядывая площадь Конкорд. Она присела за балюстрадой, втянутая туда Лаурой и Шарлем. Он-то был в восторге. ФВС открыли ответный огонь в направлении павильона Мореана. Более сильная стрельба доносилась, кажется, от вокзала д'Орсэ и с улицы Риволи. Так же внезапно, как и началась, стрельба прекратилась. Парижане поднимались, оглядываясь по сторонам:

Сестры бегом пересекли Тюильрийский сад, превращенный в поле для учений, держа за руки Шарля, которого все это забавляло.

— Ты не устал? — забеспокоилась Леа.

— Нет, нет, — ответил он, смеясь, — я хочу видеть папу на его танке.

Они пересекли авеню Поля Деруледа напротив арки Каррузель, когда снова зазвучали выстрелы. Они бросились ничком на газон. Вокруг них охваченная паникой толпа разбегалась в страшном беспорядке, вызвав такой переполох, что ФВС с другого берега Сены открыли огонь, а находившиеся в Тюильри, думая, что атакуют полицейские, ответили им.

— Было бы слишком глупо умереть здесь, — сказала Леа, поднимаясь после того, как снаряд взрыхлил землю недалеко от нее.

У билетных касс Лувра они встретили Франка, катившего свой велосипед. Лаура усадила Шарля на багажник, и они пошли к Нотр-Дам.

Де Голль только что вышел из машины на паперть кафедрального собора и обнимал двух девочек в эльзасских платьях, подаривших ему трехцветный букет. Стоявшие на площади танки были сплошь облеплены гроздьями человеческих тел. Всю дорогу от площади Конкорд до Нотр-Дам генерала сопровождали выстрелы.

Но повсюду люди, изнуренные четырьмя годами лишений, измотанные боями, предшествовавшими освобождению Парижа, криками выражали свою радость:

— Да здравствует де Голль!

— Да здравствует Франция!

— Да здравствует Леклерк!

Когда генерал приблизился к порталу Страшного Суда, стрельба возобновилась.

— Они стреляют, с башен Нотр-Дам, — крикнул кто-то.

Большинство присутствующих бросилось ничком на мостовую. Де Голль стол и спокойно курил, насмешливо глядя на эту сцену. Тотчас же люди Леклерка и «фифи» начали стрелять в направлении собора, оставляя выбоины на горгонах. Каменные осколки стали падать на стоящих под порталом. Офицеры 2-й бронетанковой дивизии бросились в разных направлениях, чтобы прекратить огонь.

— Заметно, что ваши люди не имеют опыта уличных боев, — иронически заметил полковник Рол, обращаясь к подполковнику Жаку де Гийебону из 2-й бронетанковой.

— Нет, но, поверьте мне, они его приобретут, — ответил тот, смерив Рола взглядом.

Пока генерал Леклерк колотил палкой очумевшего солдата, палившего во все стороны, рассерженный генерал де Голль, отряхнув свой френч, входил под своды святого места. Полковник Перетти прокладывал ему дорогу, бесцеремонно расталкивая присутствующих. Он явился на тридцать минут раньше намеченного срока, и духовенство, которое должно было принять его, еще отсутствовало. Орган молчал, хор скрывался в полутьме из-за отсутствия электричества. Едва он сделал несколько шагов, как внутри здания возобновилась стрельба. Присутствующие бросились на пол, опрокинув стулья и скамеечки.

— Полицейские стреляют с Королевской галереи!

— Да нет! Наверху люди из префектуры!

Генерал де Голль прошел шестьдесят метров нефа между рядами опрокинутых стульев. Прихожане, падшие ниц, закрывали головы руками. Иногда на миг возникало лицо, чтобы воскликнуть:

— Да здравствует де Голль!

Позади генерала Ле Троке ворчал:

— Видно больше задов, чем лиц.

Дойдя до хора, де Голль направился к креслу, установленному слева, в сопровождении Пароди, Перетти и Ле Троке, в то время как пули продолжали свистеть. Его высокопреосвященство, монсеньор Брот, протоиерей Нотр-Дам, подошел к генералу де Голлю.

— Генерал, не я должен был встречать вас, а другой пастырь. Ему силой помешали явиться сюда. Он поручил мне выразить вам свой почтительный, но категорический протест.

В самом деле, генерала де Голля должен был встречать кардинал Сюар, но Временное правительство в это утро известило кардинала, что его присутствие не будет приветствоваться. Почему? Некоторые упрекали его за то, что он принимал в соборе маршала Петена и присутствовал на похоронах Филиппа Энрио. Однако на этих похоронах он сказался выступить, несмотря на давление немецких властей, что побудило полицию заявить о нем:

— Это голлист.

«Не голлист, не коллаборационист, а просто церковный деятель…» — думал, вероятно, монсеньор Брот.

— Пусть зазвучит орган, — распорядился Ле Троке.

— Нет тока.

— Тогда пойте.

Сначала неуверенно, затем во всю силу зазвучало под одами торжественное песнопение. Генерал де Голль пел в полный голос, увлекая за собой остальных. Выстрелы на минуту прекратились, потом снова раздались. Трое человек были ранены. Приостановившись на мгновение, гимн снова взлетел под вековые своды, сопровождаемый свистом пуль.

Молодые люди в белых халатах собирали раненых и пострадавших во время давки. Место становилось чересчур опасным. «Те Deum» сегодня отменялся.

Величественный церковный сторож, идя впереди генерала де Голля, расчищал ему дорогу.

Снаружи толпа приветствовала его оглушительными криками:

— Да здравствует де Голль!

— Боже, храни де Голля!

— Пресвятая Дева, спаси де Голля!

— Боже, защити Францию!

Шарль был самым счастливым и самым гордым из малышей. Он возвышался над толпой, сидя на башне танка своего отца.

Они встретили Лорана д'Аржила, возвращавшегося с площади Конкорд, около ратуши. Он сообщил им, что отправляется дальше, менее чем через час.

— Здесь не подозревают, несмотря на снайперов на крышах, что в северных предместьях Парижа продолжаются настоящие бои.

— Но ведь немцы определенно подписали акт о капитуляции?

— Это действительно для тех, кто находится под командованием генерала Хольтица, но не для других, по крайней мере так заявляют их командиры. Они закрепились в Бурже и в лесу Монморанси. У них есть свежие части, прибывшие на велосипедах из Па-де-Кале, и танки 47-й пехотной дивизии генерал-майора Вале…

— Папа, покажи мне, как это работает.

Леа, взобравшись на танк, шлепнула Шарля по руке.

— Не трогай, ты сейчас все взорвешь.

Лоран безрадостно улыбнулся. Он поцеловал сына, поднял и, несмотря на протесты, передал Франку.

— Пожалуйста, позаботься о нем, Леа. Как только будет возможность, я постараюсь увидеться с вами. Мы поговорим о Камилле, я хочу все знать о ее смерти.

Трое молодых людей смотрели, как танк двинулся. Они проводили его до Севастопольского бульвара.

Франк дошел с двумя сестрами и с Шарлем до Университетской улицы и обещал им, что зайдет вечером с новостями о Франсуазе и постарается достать провизию.

Прогулка утомила Шарля, он жаловался на головную боль. Эстелла смерила ему температуру — 39°. Старая служанка заворчала, что она это предсказывала… что он не должен был выходить… что он еще не выздоровел. Леа уложила его на свою постель и осталась около него. Он держался ручонкой за ее руку, пока не задремал. Вероятно, она тоже переоценила свои силы, потому что уснула вслед за Шарлем.

Ее разбудил долгий, настойчивый гул. Леа посмотрела на часы: одиннадцать с половиной ночи! В комнате было темно, гул усиливался. Самолеты… Они пролетали над Парижем, вероятно, это самолеты союзников для бомбежки фронтовой полосы. Завыли сирены. Самолеты приблизились и, казалось, летели совсем низко. Леа бросилась к окну.

Никогда после Орлеана она не видела столько самолетов сразу. Огоньки трассирующих пуль, редкие выстрелы зениток, казалось, не задевали их. Вдруг оглушительные взрывы в стороне ратуши и центрального рынка сотрясли квартал и осветили ночь.

— Надо спуститься в убежище, — крикнула Альбертина, открывая дверь с малышом Франсуазы на руках.

Лиза и Эстелла с растрепанными волосами пробежали в коридор.

— Спускайтесь без меня, уведите Шарля.

Мальчик, не до конца проснувшись, уцепился за нее.

— Не хочу… я останусь вместе с тобой…

— Хорошо, ты останешься здесь.

Прижавшись к ней в одном из больших кресел гостиной, Шарль снова заснул. Леа курила сигарету, в то время как немецкие бомбы падали на близлежащие улицы.

Около полуночи прозвучал отбой воздушной тревоги. Сирены пожарных машин и карет скорой помощи сменили вой бомб. Все снова заснули. Но ненадолго. Новая тревога, около трех часов утра, выгнала парижан из постелей.

В результате этого налета погибли сто человек и приблизительно пятьсот были ранены. Для тех, кто поверил, что война закончилась, это было суровое отрезвление.

На заре 27 августа 1944 года Париж залечивал свои раны. В Нотр-Дам при закрытых дверях совершалась странная церемония, называемая «новое освящение». Поскольку в храме, по литургическому выражению, была пролита «кровь преступления», его следовало вновь освятить, чтобы верующие могли вернуться в него для молитвы. Протоиерей Нотр-Дам, монсеньор Брот, в сопровождении каноника Ленобля обошел базилику внутри и снаружи, окропляя стены «григорианской водой» — смесью воды, пепла, соли и вина. После этой церемонии, проходившей исключительно в присутствии клирошан Нотр-Дам, службы и мессы стали совершаться, как обычно.

В это воскресное утро на баррикаде бульвара Сен-Мишель в присутствии большой и молчаливой толпы совершил мессу капеллан ФВС, священник маки Верхней Савойи.

Леа отказалась сопровождать своих тетушек на большую мессу в Сен-Жермен-де-Пре.

После многих попыток Альбертины де Монплейне удалось дозвониться до мэтра Люка Дельмаса. Связь была очень плохой, приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

— Алло, алло… Вы слышите меня?.. Это мадемуазель де Монплейне… Я тетка молодых Дельмас… Да, они со мной… Они чувствуют себя хорошо… Я звоню вам по поводу вашего сына… Да, Пьеро… Нет… Нет… Он убит… немцами… Я соболезную… Увы, это возможно… Вчера я ходила на опознание тела… Я не знаю… Он был с Леа на бульваре Сен-Мишель… Я позову, она была ранена… Не кладите трубку… Леа, это твой дядя, он хочет говорить с тобой.

— Мне нечего ему сказать; ведь это по его вине Пьеро дал убить себя.

— Ты несправедлива, это надломленный человек.

— И очень хорошо.

— Леа, ты не имеешь права так говорить. Это брат твоего отца, не забывай об этом. Если ты не хочешь говорить из христианского милосердия, то сделай это из человечности, в память твоих родителей.

Почему ей говорят о родителях? Они умерли, как Камилла! Как Пьеро!

— Алло, — сказала она, вырывая трубку из руки тетки. — Алло, да это Леа… Я его встретила случайно несколько дней назад. Он был один год в Сопротивлении с коммунистами, его направили в Париж как связного между руководителями восстания. Он был убит гранатой… Нет, я не знаю, страдал ли он, меня ранили, нас отправили в разные больницы… Алло, алло… Не прерывайте… Алло, кто у телефона?.. Филипп… Да, это ужасно… Париж освобожден, а что происходит в Бордо?.. Что?.. Вы надеетесь, что немцы отбросят американцев!.. Брось, ты не отдаешь себе отчета в том, что война для Германии проиграна и что сегодня или завтра такие люди, как ты и твой отец, рискуют быть расстрелянными… Нет, это не доставило бы мне удовольствия, мне было бы все равно. Пьеро действительно погиб… Да, я изменилась. Что нужно сделать для похорон?.. Звони мне по телефону тетушек… «Литтре 35–25»… У вас есть новости о дяде Адриане?

Леа положила трубку, вдруг посерьезнев.

— Тетя Альбертина, было страшно слышать, как он плачет, — сказала она вполголоса.

23

Сентябрь 1944 года стал для Леа решающим месяцем.

Собственно, все началось вечером 30 августа.

Около восьми часов вечера зазвонил телефон. К аппарату подошла Альбертина.

— Алло… Да, моя племянница здесь, кто ее спрашивает?.. Как? Я не расслышала… Месье Тавернье… Франсуа Тавернье? Здравствуйте, месье… Где вы находитесь?.. В Париже! Когда вы приехали?.. Вместе с генералом де Голлем! Я так рада вас слышать, месье… Да, Леа чувствует себя хорошо… Мадам д'Аржила? Увы, месье! Она погибла. Да, это ужасно. Ее сынишка здесь. Мы виделись с его отцом несколько дней назад, он сейчас сражается в северных пригородах Парижа… Подождите, я передаю трубку Леа. Леа!.. К телефону.

Леа появилась в махровом халате, на ходу вытирая волосы.

— Кто говорит?

— Тавернье.

— Франс…

— Да. Что с тобой, милая?.. Тебе нехорошо?

Ее сердце билось так сильно, что она чувствовала боль во всем теле.

— Нет… ничего, — проговорила она слабым голосом, сев сначала на стул.

Альбертина де Монплейне смотрела на нее с нежностью, смешанной с беспокойством. Она отдала бы все, что имела, чтобы наконец увидеть счастливой дочь своей дорогой Изабеллы.

— Тетя… я хотела бы побыть одна.

— Конечно, дорогая, извини меня.

Леа не осмеливалась поднести трубку к уху, несмотря на все более настойчивые «алло, алло».

— Алло… Франсуа?.. Да… Да… Нет… я не плачу… Нет, уверяю вас… Где?.. В военном министерстве? Это где?.. Улица Сен-Доминик, 14?.. Я еду… мне только надо высушить волосы… Франсуа… Хорошо, хорошо, я соберусь быстро.

Леа положила трубку. Опьянев от радости, смеясь и плача, она готова была на коленях благодарить Бога. Он жив!..

После смерти Камиллы она пыталась забыть его, опасаясь новых страданий из-за потери любимого существа. Расставшись с Лораном после испытанного счастья, она думала, что ей это удалось. Но вот при одном звуке его голоса тело ее задрожало, словно от ласки. Скорее оказаться в его объятиях, забыть все эти ужасы, не думать больше о войне, о смерти, думать только об удовольствии… Стоп, волосы не высохли, она, должно быть, ужасна.

Леа бросилась в свою комнату, энергично вытирая волосы, стала рыться в шкафу в поисках платья. Куда же подевалось голубое платье, так шедшее ей… нет нигде. Наверное, оно в корзине с грязным бельем.

— Лаура, Лаура…

— Да не кричи так, чего ты хочешь?

— Ты не можешь одолжить мне красно-зеленое платье?

— Но оно новое!

— Верно. Будь любезна, дай его мне… Я обещаю тебе быть очень осторожной.

— Хорошо, только чтобы помочь тебе. Куда ты отправляешься?

— У меня встреча с Франсуа Тавернье.

— Как! Он вернулся?

— Да.

— Тебе повезло! Иди скорее, не заставляй его ждать… Я пойду за платьем.

Когда Лаура вернулась, Леа стояла голая и ощупывала свое тело.

— Как ты красива!

— Не больше, чем ты.

— О нет! Все мои приятели так говорят. Подожди, надень платье… Будь осторожна, ткань непрочная.

Лаура помогла ей надеть платье из муслинового крепа с глубоким декольте и широкими короткими рукавами.

— Ничего себе! Ты не промах! Платье от Жака Фата!

— Я выменяла его на пять кило сливочного и пять литров растительного масла.

— Это не очень дорого.

— Ты думаешь? Масло труднее достать, чем платье лучших фирм. А после освобождения их можно будет купить на гроши.

— Ты смеешься! Кто бы мог подумать, что маленькая бордоска, поклонница маршала Петена, будет промышлять на черном рынке!

— Что же, все могут ошибаться, я же ошиблась насчет Петена, а ты можешь ошибиться в де Голле. Подумаешь, черный рынок! Без него ты не могла бы есть каждый день.

— Это правда, я охотно соглашаюсь с этим. Просто я восхищена твоим коммерческим чутьем. Что же касается де Голля, счастье, что он был здесь…

— Посмотрим, он военный, как и другие.

Леа, не отвечая, пожала плечами.

— О Франсуазе по-прежнему ничего?

— Ничего. Франк продолжает поиски. Поговори об этом с Франсуа Тавернье, он наверняка что-нибудь придумает. А что предпринято в отношении Пьеро?

— Не знаю, поговори с тетей Альбертиной.

— В котором часу ты вернешься?

— Не знаю. Предупреди тетушек, что я ухожу, и позаботься о Шарле.

— Вот так, вся морока на меня, — сказала Лаура мнимо рассерженным тоном. — Ладно, развлекайся. Осторожнее с моим платьем.

— Буду беречь его, как зеницу ока. Я ведь не знаю, где достать пять килограммов сливочного и пять литров растительного масла.

— Ты сильно ошибаешься, теперь оно стоило бы десять килограммов и десять литров.

— Продолжай в том же духе и сколотишь состояние.

— Очень на это надеюсь. Уходи скорее, я слышу Лизу, если она увидит, что ты уходишь, тебе придется целый час объясняться: куда ты идешь? с кем? приличный ли это человек? И т. п.

— Я уже ушла. Спасибо.

Леа так быстро бежала по лестнице, что оступилась на предпоследней ступеньке и растянулась во всю длину на мраморном полу вестибюля. Падая, она вывернула себе запястье.

— Дерьмо!

— Что за противное слово из такого красивого ротика!

— Такая доса… Франк!.. Это вы?.. Ничего не разглядишь из-за этих проклятых перебоев с электричеством.

— Да, это я.

— Помогите мне встать.

Поднимаясь, она вскрикнула.

— Вы сильно ушиблись?

— Ерунда. У вас тяжелая ноша, что это такое?

— Продукты для Лауры. Я знаю, где находится Франсуаза.

— Почему вы мне этого сразу не сказали?

— Вы не дали мне времени.

— Где же?

— Она на зимнем велодроме. Там ФВС собрали коллабо.

— Туда легко пройти?

— Если вы обстрижены, да.

— Это не смешно.

— Простите меня. Нет, туда нелегко попасть, орда беснующихся крикунов постоянно толчется у входа, извергая ругательства, плюя на тех, кого привозят, избивая их. Адвокаты, даже в сопровождении представителя ФВС, подвергаются там оскорблениям.

— Наведите справки. Я встречусь с другом, близким с генералом де Голлем, и расскажу ему обо всем.

— Попросите его использовать все свое влияние, чтобы добиться ее освобождения. Говорят, их содержат в очень суровых условиях. И вечером одной ходить неосторожно, вы не хотите, чтобы я проводил вас?

— Нет. Спасибо. Я иду на улицу Сен-Доминик, а это недалеко. Спасибо за Франсуазу. Я позвоню вам завтра, чтобы вы были в курсе.

— До завтра. Доброго вам вечера.

Леа не слышала его, она была уже на улице.

В военном министерстве, как только Леа назвала дежурному свою фамилию, ее провели на второй этаж. Она вошла в большой салон, где еще заметны были следы предыдущих «хозяев»: портрет фюрера, сорванный со стены и брошенный в угол, флаги и бумаги со свастикой, усеивающие пол, полупустые ящики с досье, разбросанные документы — все свидетельствовало о торопливом бегстве.

— Тавернье предупрежден, он просит вас подождать несколько минут. Он сейчас у генерала. Пожалуйста, можете посмотреть газеты.

Десятки газет изо всех регионов Франции были разложены на одном из столов. Газета «Маленькая Жиронда» сообщала, что Бордо освобожден!.. ФВС вошли в город около 6 часов 30 минут утра. «Маленькая Жиронда» поместила на первой странице резолюцию № 1 заседания регионального совета освобождения юго-запада, военного регионального представителя Триангля (генерала Гайяра) и военного представителя Верховного военного командования Роже Ланда (Аристида) с обращением к Французским Внутренним Силам. Аристид!.. Он жив! Адриан должен быть при нем. «Бордо празднует свое освобождение», — гласил заголовок газеты, незнакомой ей. Это любопытно. У нее был тот же адрес, та же эмблема — трубящий петух, что и у «Маленькой Жиронды» за понедельник, 28 августа, но 29 августа она называлась уже «Сюд-Ост».

Отдавшись своим мыслям, она не услышала, как подошел Франсуа, и оказалась в его объятиях прежде, чем увидела его.

— Отпустите, Франсуа!

— Ты… ты…

Это походило на волну, которая поднимала их, опускала, несла, толкала, мяла, растворяла. Они плыли, обнявшись, по залу, слившись в поцелуе, натыкаясь на мебель, одурманенные до такой степени, что не замечали присутствия посторонних.

— Итак, Тавернье, значит, это и есть та самая важная встреча?

— Простите меня, генерал. Как видите, она очень важна.

— Вижу, мадемуазель очень красива. Когда вы закончите эту встречу, скажем, через час, зайдите ко мне.

— Хорошо, генерал. Спасибо, генерал.

В изумлении Леа смотрела, как высокая фигура возвратилась в свой кабинет.

— Это действительно он? — пробормотала она.

— Да.

— Мне стыдно.

— Тебе нечего стыдиться, он настоящий мужчина…

— Безусловно.

— А пока у нас впереди один час и его благословение.

— Ты хочешь сказать?..

— Да.

Она стала пунцовой. Он разразился смехом.

— Не смейся, это не смешно. За кого он меня примет?

— Успокойся, он уже забыл о тебе. Идем, я хочу тебя.

Забыв стыд, Леа позволила увести себя на третий этаж.

— Здесь кабинет генерала, — прошептал он, проходя мимо двери, охраняемой молодым солдатом.

В конце коридора, заглянув сначала в несколько комнат, Франсуа нашел наконец то, что искал.

Это была узкая комнатушка, свет в которую проникал через высоко расположенное слуховое окно, в которой были сложены скатанные ковры и тщательно свернутые обои. Здесь было очень душно и стоял сильный запах пыли и нафталина. Тавернье толкнул Леа на груду ковров и сам упал на нее.

— Подожди, обними меня.

— Позже, я слишком долго сдерживался, думая о тебе и твоем милом маленьком заде; я не могу больше ждать…

В нетерпении он попытался сорвать с нее трусики.

— Дьявол, это довоенная ткань, — выругался он, яростно сдирая их.

— Подожди, ты разорвешь мое платье.

— Я куплю тебе десять таких. А!..

Он овладел ею с такой грубостью, что у нее вырвался крик боли и гнева.

— Ты делаешь мне больно… Отпусти меня…

— Скорее я умру.

Она боролась, пытаясь освободиться.

— Подлец!..

— Еще. Это первое слово, которое я слышу от тебя.

— Подлец!.. Подлец!.. По…

Желание в свою очередь овладело ею, и теперь это были два зверя, которые урчали и кусали друг друга.

Миг острого наслаждения не насытил их желания. Не разжимая объятий, они снова занялись любовью, предаваясь всем своим существом сладострастию, какого, кажется, никогда не испытывали.

Несколько долгих минут они лежали молча, еще прислушиваясь к гулу наслаждения в своих телах. Франсуа приподнялся и посмотрел на нее. Он редко видел такое полное самозабвение в страсти. Раз отдавшись, она снова подчинялась его желаниям без малейшего стыда. Он коснулся припухших губ. Слабый свет проникал через ресницы Леа, вызывая у него нестерпимое чувство.

— Посмотри на меня.

Прекрасные глаза медленно открылись. Взгляд был затуманен, полон отчаянной грусти. Он не понял этой печали.

— Ты сердишься на меня?

Леа покачала головой, но тяжелые слезы катились из глаз.

— Я люблю тебя, малышка, не надо плакать.

— Мне было так страшно… — удалось ей выговорить наконец.

— Все кончилось. Я здесь.

Она гневно выпрямилась и оттолкнула его.

— Нет, это не кончилось. Везде есть люди, которые убивают других…

— Я знаю. Успокойся. Потом ты мне расскажешь… Я знаю о Камилле…

— Ты знаешь о Камилле? А знаешь ли ты о Пьеро?., о Рауле?., о Франсуазе?..

— О Франсуазе?

— Она арестована и обстрижена бойцами ФВС.

— Откуда известно, что это были ФВС?

— У них были повязки.

— Весьма много заинтересованных людей просочилось во Французские Внутренние Силы, генерал это знает. Будут предприняты меры, чтобы восстановить общественный порядок и наказать виновных.

— Я не знаю, очень ли это заинтересованные люди, как вы выражаетесь, которые просочились в ряды освободителей Парижа, но я могу заверить, что в большинстве зрители, присутствовавшие при стрижке моей сестры и других девушек, получали от этого большое удовольствие и находили нормальным, что их наказывают таким образом.

— Гнев тебе всегда очень идет, моя милая…

— О!

— Прости меня. Что с ней стало потом?

— Ее отправили на зимний велодром.

— Она там в хорошей компании, там все «сливки»: Саша Гитри, Мари Марке… Не беспокойся больше, мы вытащим ее оттуда. Боже мой! Я должен тебя оставить. Генерал уже, наверное, ждет меня. Я позвоню тебе завтра. Будь умницей, жди звонка.

Он вышел, на ходу застегивая брюки.

— Франсуа!

— Да? — откликнулся он, вернувшись.

— Я счастлива, что снова увидела тебя.

Он поднял ее и прижал к себе, обнимая с нежностью, всегда удивлявшей ее.

Задумчиво слушала она, как удаляются шаги этого мужчины, возле которого она чувствовала себя то вполне защищенной, то, напротив, в большой опасности. Не расположенная к анализу, она пыталась обнаружить причины этих противоречивых чувств. «Он меня пугает. Я дура, почему я боюсь, он никогда не сделал мне ничего, что оправдывало бы это чувство… А если я боюсь, как бы он не разлюбил меня, как бы не бросил?… Да, конечно, я боюсь этого, но чувствую, что здесь другое… Это почти физическое… Я дрожу от страха, когда он говорит мне «мой ангел»… однако моя привязанность так велика, что я последовала бы за ним повсюду… Но он?.. Он говорил мне, что любит меня, но каждый раз, когда мы видимся, он бросается на меня, даже не потрудившись сказать мне что-нибудь другое, кроме: «иди сюда… я хочу тебя…» Я должна честно признаться, что это меня возбуждает, но мне нравятся «ласки души», как говорил Рафаэль Маль, цитируя Бальзака… Странно, но у него прямо дар какой-то вызывать у меня гнев… Вот и сейчас по поводу Пьеро и Франсуазы… Как будто подсознательно я считаю его виновным в том, что случилось с ними… Я не понимаю… может быть, потому что это человек, поведение, слова и отношения которого двусмысленны, и я подозреваю таких людей в том, что они ответственны за войну… Я хорошо знаю, что это нелепо… Камилла знала бы наверняка… Как мне ее не хватает… Почти такое же чувство потери, утраты, как после смерти мамы… Когда я думаю, что предала ее, что хотела отнять у нее мужа!.. Прости меня, Камилла… Есть столько вещей, о которых я тебе не сказала… Которых ты мне не сказала тоже… И теперь это кончено… кончено… О, довольно слез!.. Это не дает ничего… ничего».

Леа яростно стала расправлять свое платье, но безуспешно. «Ах, эти военные ткани!» Хорош у нее будет вид, когда она пройдет мимо дежурного! В конце концов надо же решиться и оставить этот склад ковров. Она приоткрыла дверь, посмотрела по сторонам, потом, обретя уверенность, проскользнула до лестницы, по которой спустилась с самым достойным видом. Входная зала была полна молодых людей, военных и ФВС, смотревших на эту красивую девушку в измятом платье и с растрепанными волосами, завидуя тому, кто привел ее в такое состояние. Она прошла, вздернув подбородок, как будто не слыша восторженных присвистываний, которые приветствовали ее выход, но, оказавшись на улице, припустилась бегом, красная от стыда и ошалевшая от ярости.

На Университетской улице Шарль встретил ее громкими криками.

— Как, ты еще не лег?

— Папа здесь! Папа здесь!

Ребенок хотел затащить ее в гостиную.

— Подожди, мне надо переодеться.

— Нет, пойдем.

— Сейчас, дорогой.

— Папа, папа! Это Леа, она не хочет заходить!

В раме двери показался высокий и худой силуэт Лорана.

Она обняла его. Какой у него усталый вид!

— Подожди меня, я пойду сменю платье.

Затем появилась Лаура.

— Наконец-то ты! Мое платье!.. Во что ты его превратила?

— Извини меня, я упала.

— Упала?..

Сконфузившись, Леа скрылась в своей комнате.

Когда Леа вошла в гостиную, тетя Альбертина посмотрела на нее сурово.

— Ты знаешь, что мне не нравится, когда ты выходишь по вечерам, не предупреждая нас.

— Извини меня, я встречалась с Франсуа Тавернье по поводу Франсуазы. Он займется этим. Я видела генерала де Голля, — добавила она, чтобы сменить тему.

— Как он выглядит?

Леа рассказала об этой краткой встрече, избегая точного описания ее обстоятельств…

Мадемуазель де Монплейне поднялась.

— Месье д'Аржила, ваша комната готова.

— Спасибо, мадемуазель, спасибо за все.

— Пустяки. Спокойной ночи всем.

Лаура подошла к сестре и прошептала:

— Надеюсь, что это оправдывает ущерб, иначе я не простила бы тебе испорченного платья.

Покрасневшие щеки Леа послужили ей ответом.

— Спокойной ночи, я иду спать. Я устала разыгрывать няньку. Доброй ночи. Лоран, спите спокойно. Пошли, Шарль, тебе пора ложиться.

— Нет, я хочу остаться с папой.

Лоран поднял мальчугана, который прижался к нему.

— Папа, защищай меня.

— Я всегда буду защищать тебя, но уже поздно, тебе надо ложиться спать. Я приду пожелать тебе спокойной ночи.

— Леа тоже.

— Разумеется, Леа тоже.

— Пошли, шагайте, непослушное войско.

— Спасибо, Лаура, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Оставшись одни, они долго молчали, куря американские сигареты. Лоран встал и подошел к открытому окну. Не оборачиваясь, он попросил:

— Расскажи мне, как была убита Камилла…

24

— Мадемуазель Альбертина, вас к телефону.

— Спасибо, Эстелла.

— Алло… Да, это я… Здравствуйте, месье… Разумеется, я согласна принять свою племянницу и поручиться за нее… Когда?.. В течение дня!.. Как вас отблагодарить, месье Тавернье?.. Отпустить Леа пообедать с вами? Мне кажется, это будет трудно в день возвращения ее сестры… Вы хотите, чтобы я ее позвала? Она спит еще, она провела часть ночи в разговоре с месье д’Аржила… Хорошо… Я ей передам, что вы позвоните сегодня вечером.

Альбертина де Монплейне положила трубку и в раздумье отправилась в свою комнату. Она села в старое вольтеровское кресло, особенно любимое ею. Ее сердце колотилось. Ее руки, став влажными, впились в подлокотники. Понемногу радость от предстоящей встречи с Франсуазой угасла, уступив место нарастающей грусти. Как будут вести себя жители дома, торговцы квартала, их друзья, увидев ту, которая, как все знали, обстрижена за то, что была любовницей немца? Всю свою жизнь она провела в согласии с обществом, теперь же чувствовала себя отщепенкой. Уже в последние месяцы оккупации от нее не скрывали неприятных суждений о немецком «женихе» Франсуазы и о поведении Лауры. Лиза, более общительная, от этого очень страдала и даже отказалась от своего еженедельного бриджа.

Альбертина упрекала себя за недостаточную твердость по отношению к дочерям Изабеллы, за которых после смерти их родителей чувствовала себя ответственной. Она сознавала, что полностью побеждена событиями и столь различными, но одинаково упрямыми характерами своих племянниц. «Я не была на высоте моей задачи, я не смогла уберечь этих детей. Что сказала бы их мать?.. Что станет с бедной Франсуазой после этого испытания?.. Отто, конечно, погиб… Мать-одиночка — вот слово, которое бросят ей в лицо, если не что-нибудь похуже… И этот миленький маленький ангел!.. О, Боже мой, сжалься над нами… Дай Франсуазе силу преодолеть свое горе и свой позор… Прости меня, ты доверил мне дело, с которым я не справилась… Прости меня, Господи».

Альбертина плакала, обхватив голову руками. Погрузившись в свое горе, она не слышала, как открылась дверь.

— Милая тетушка, что с тобой?

Присев около старой девы, Леа попыталась раздвинуть руки, покрытые коричневыми пятнышками.

— Тетя Альбертина, успокойся, прошу тебя.

Наконец пальцы разжались. Перед искаженным горем лицом этой женщины, внешне холодной и умевшей не обнаруживать своих чувств, Леа прониклась жалостью и сомнением. Как? Даже она, такая сильная, такая сдержанная, такая спокойная?.. Целый мир детских очевидностей уходил прочь, оставляя ее беззащитной. При виде горящего Монтийяка в ней что-то умерло, замкнуло ее в отчаянии, оставив ей только силу, чтобы оберегать сына Камиллы и выжить. В эту ночь она отдала всю свою энергию, чтобы утешить Лорана. Но можно ли утешить, если сама безутешна? И вот теперь! Какие найти слова, чтобы вернуть мужество этой любимой женщине? Камилла сумела бы. Но слова нашла сама Альбертина.

— Поднимись, дорогая… Я старая дура… Минута усталости… Я не имею права жаловаться, другие страдали гораздо больше меня.

Она тщательно вытерла глаза и добавила:

— Звонил месье Тавернье. Франсуаза должна быть здесь после полудня.

— Поэтому ты плакала?

— И да, и нет. Пойми меня правильно, я очень рада ее возвращению, однако все же немного беспокоюсь.

— Мне он ничего не передавал?

— Он хотел пригласить тебя на обед, я сказала, что сегодня это невозможно.

— Но почему ты так ответила?

Альбертина поднялась, сурово взглянув на Леа.

— Твоя сестра нуждается в общей поддержке, и я подумала, что было бы лучше, если бы ты была здесь.

Леа опустила голову, почувствовав навалившуюся усталость.

— Так или иначе, он позвонит тебе сегодня вечером… Не говори о моих переживаниях Лизе, это причинило бы ей боль. Ты знаешь, это прямая и простая натура. Еще больше, чем я, она потрясена всем происходящим, и это не проходит без вреда для ее здоровья. Обещаешь мне это?

Леа обняла свою тётю.

— Конечно, обещаю. Можно попросить у тебя совета?

— Конечно, дитя мое. О чем идет речь?

— Видишь ли…

Она запнулась. Зачем, в самом деле, говорить об этом, когда все так перепуталось в ее сознании.

— Что ты замолчала?.. Об этом трудно говорить?

— Я решила пойти в Красный Крест.

— В Красный…

Скажи Леа «я хочу» вместо «я решила», и она, может быть, не кинулась бы сломя голову в эту авантюру. Но Леа, приняв определенное решение, не могла уже отступить, гордость мешала ей.

— Ты все слышала: я решила записаться в Красный Крест.

— Но ты не сестра милосердия! — воскликнула мадемуазель де Монплейне.

— Я запишусь не как сестра милосердия, а как водитель.

— Но почему такое намерение, когда ты нужна нам всем? А Монтийяк? Ты подумала о Монтийяке?

— Монтийяк разрушен!

— Его можно восстановить!

— На какие деньги? У нас нет средств!

— Нотариусы…

— Имение заложено, черт возьми!..

— Леа!

— О! Прошу тебя! Время светских разговоров прошло, кончилось, как и Монтийяк.

— Подумай о своих сестрах, о Шарле, любящем тебя, как свою мать.

— Мои сестры прекрасно обойдутся без меня. Посмотри на Лауру, это деловая женщина. Что же касается Шарля, то у него есть отец.

— Когда ты так решила? Почему?

— Когда? Я не знаю… Может быть, этой ночью, видя горе Лорана, вспоминая о смерти Камиллы, тетушки Бернадетты, Сидони, Рауля Лефевра, Пьеро и стольких других. Я хочу находиться в войсках генерала Леклерка, хочу вместе с ними войти в Германию, я хотела бы быть мужчиной, чтобы держать автомат и сражаться… Я хотела бы иметь возможность убить сотни их…

— Замолчи, моя девочка, ты сошла с ума.

Леа была вне себя, лицо покраснело и исказилось, глаза сверкали от ненависти, рот был перекошен.

— Может быть, но я хочу видеть, как они страдают, я хочу присутствовать при их поражении, хочу видеть, как они бегут по дорогам под бомбами, видеть их развороченные животы, вырванные глаза, видеть их сожженных детей… Я хочу видеть их города разрушенными, их поля опустошенными, их дома разграбленными… Особенно я хочу видеть их униженными, как они унижали нас, хочу видеть их покорными, какими были мы, хочу видеть, как они ползают на коленях… я хочу, чтобы они погибли…

Ее крики донеслись до Лорана, который в изумлении слушал ужасные слова этой прекрасной девушки.

Нервный криз продолжался недолго.

— Ах!

Пощечина прервала словесный поток. Леа смотрела на Лорана в изумлении: она никогда не подумала бы, что он способен ударить женщину.

— Осторожно, ей, кажется, дурно, — воскликнула Альбертина.

Лоран бросился к ней, но Леа уже выпрямилась.

— Ничего, все в порядке.

— Извини меня…

— Ничего. На твоем месте я поступила бы так же, — сказала Леа, отвернувшись к окну.

— А вы знаете, месье д'Аржила, что Леа только что сказала мне?

— Нет.

— Что она вступает в Красный Крест.

Лоран подошел к Леа и заставил ее повернуться.

— Это правда?

Сколько тревоги в его голосе!

— Да.

Он привлек ее к себе и очень крепко обнял.

— Ты, наверное, права, после всего этого…

Альбертина де Монплейне вышла, пожав плечами.

Оставшись одни, Лоран и Леа долго молчали.

Он подошел к ней и нежно взял за подбородок. Она упрямо пыталась сопротивляться.

— Почему?

О, этот взгляд брошенного ребенка! Как ему хотелось бы изгнать из ее памяти все ужасы, населившие ее, вернуть ей ту беззаботность, которая была частью ее привлекательности. Но он сам был слишком скован горем, чтобы оказать достаточную помощь. Он догадывался, что решение записаться в Красный Крест было вызвано только ее растерянностью перед лицом будущего, казавшегося ей темным и трудным.

— Почему? — повторил он.

— Потому что я хочу умереть.

При других обстоятельствах он разразился бы смехом от такой юношеской горячности, но сейчас…

— Не говори глупостей, перед тобой еще целая жизнь…

— Ты рассуждаешь, как мои тетушки!

— Я тебе говорю о здравом смысле…

— Говоришь о здравом смысле!.. Ты сам-то знаешь, что такое здравый смысл? Я — нет. С самого начала войны я не видела вокруг себя ничего, что напоминало бы о здравом смысле, скорее все было сплошной бессмыслицей. Разве здравый смысл толкает толпу на расправу или на гнусный спектакль, где несчастных стригут?

— Я согласен с тобой, что мы в царстве бессмыслицы, но не присоединяйся к ней, принимая решения, столь непохожие на тебя. Подумай, через несколько месяцев война закончится, все нужно будет восстанавливать, надо будет жить, как до войны.

— А ты сможешь жить, как до войны? После того, как они убили Камиллу?

Судорога боли мгновенно исказила лицо Лорана.

— Это необходимо. Я должен думать о Шарле.

— У тебя есть Шарль! А у меня ничего.

— У тебя есть Монтийяк.

— Я не хочу больше слышать о Монтийяке, там было слишком много смертей. Я ненавижу это место… Я больше никогда туда не вернусь.

— Как ты изменилась со вчерашнего дня… А я думал, что ты счастлива встречей с Франсуа Тавернье. Это тот мужчина, который тебе нужен.

— Франсуа Тавернье думает только о…

— Какой мужчина не подумал бы об этом же, увидев тебя.

— Но не ты!

Картины их единственной ночи в тулузском подвале всплыли в памяти с ясностью, заставившей их покраснеть.

— Он любит тебя, Камилла говорила мне это. Она считала, что ты его тоже любишь.

— Она ошибалась.

— Камилла редко ошибалась.

— Не говори больше о ней. Она мертва… Мертва… Как Монтийяк… Оставь меня, Лоран. Пожалуйста, оставь меня.

Он вышел и осторожно прикрыл дверь.

Леа схватилась за голову обеими руками, открыв рот для долгого молчаливого крика, звучавшего в ней и заставлявшего ее дрожать. Она рухнула на колени перед вольтеровским креслом, кусая старую обивку сиденья, и бормотала прерывающимся голосом:

— Мне плохо… я не могу больше… они надвигаются на меня отовсюду… Они хотят увести меня с собой… Нет! нет!.. Неправда то, что я говорила Лорану, я не хочу умирать!.. Но они… каждую ночь они зовут меня… они пытаются напасть на меня… Я чувствую их ледяные руки, с которых капает кровь… О, эти пальцы!.. Мне страшно!.. И этот запах горелого мяса, это обугливающееся тело, продолжающее двигаться, эти крики!.. О, Сара! Твое изуродованное лицо… Мне кажется, что ты разговариваешь со мной из ада… Сидони… В твоем голосе словно мед твоих конфет. Я не перестаю видеть твое старое изувеченное тело… Сжалься… замолчи… Рауль… О, хоть ты добр… Я чувствую, ты хочешь, чтобы я жила… Ты унес с собой наши бедные знаки любви… Тетушка Бернадетта, прошу тебя… не кричи так… ах!.. Эти языки огня, окружающие тебя! Ах!.. Рафаэль… Уходите все… пощадите! Они жгут и меня тоже… Простите, тетушка Бернадетта, простите… Мама!.. Защити меня… прогони их… они хотят, чтобы я шла с ними… Мама, попроси Пьеро оставить меня… я же не виновата, что не была убита вместе с ним… А теперь здесь Сифлетта… месье и мадам Дебре… и отец Террибль… и малыши из Орлеана со своей матерью… и… о! нет… этот человек!., этот мужчина, которого я убила… На помощь!.. Мама… он хватает меня… Папа… не позволяй ему делать это… эта кровь, вся эта кровь… Как же их много!..

— Леа! Леа, успокойтесь… Это кончилось… Позовите врача, быстро!

Франсуа Тавернье поднял свою подругу и отнес ее в комнату, в то время как Лоран д’Аржила пытался вызвать врача.

— Позовите доктора Проста из военного министерства, это друг, скажите ему, чтобы ехал немедленно.

Франсуа без церемоний выставил мадемуазель де Монплейне и Лауру. В страшном беспокойстве смотрел он на женщину, которую любил. Она была без сознания, но тело ее временами содрогалось от сильных конвульсий. Он лег на нее и нежно заговорил:

— Сердечко мое… не бойся… моя нежная… моя прекрасная… Я здесь… Я помогу тебе… моя маленькая…

Ласковый голос, кажется, успокоил ее. Он воспользовался этим, чтобы раздеть ее. Он был взволнован красотой этого тела, одновременно сильного и хрупкого, обладание которым каждый раз изумляло его. Даже сейчас, в приступе болезни, она оставалась волнующей и желанной. Надо обязательно увезти ее из Парижа, чтобы она вновь обрела равновесие. Но, Боже мой, где же Прост?

— Д'Аржила!

Лоран толкнул приоткрытую дверь.

— Да.

— Вы связались с доктором Простом?

— Он едет. Как она?

— Немного успокоилась. Со вчерашнего дня случилось что-нибудь особенное?

— Не знаю. Она рассказала мне, при каких обстоятельствах умерла моя жена…

— Извините меня, старина, я хотел вам сказать, как я… Я очень любил вашу жену, я ее очень уважал.

— Благодарю вас. Позже мы поговорим об этом.

Они услышали голоса.

— Сюда, доктор, входите, пожалуйста.

В комнату вошел человек в форме с погонами капитана, не очень высокий, но с плечами борца и бычьей шеей. Он направился к Тавернье.

— Что случилось?

— Твои парижские коллеги не отвечают, и я подумал о тебе.

— Ты заболел?

— Нет, не я, эта девушка.

— Очень мила.

— Оставь свои шуточки. Сейчас не время.

— Хорошо. Где я могу вымыть руки?

— Пожалуйста, доктор, сюда, — сказала Альбертина, показывая на дверь ванной комнаты.

— Перестаньте все время ходить, у меня от вас болит сердце, месье Тавернье.

— Извините меня, мадемуазель, но я беспокоюсь. Он осматривает ее уже целый час.

— Не час, дорогой месье, а десять минут.

— Десять минут, один час — все равно это слишком долго.

Гостиная была похожа на приемную зубного врача. Лаура держала на коленях ребенка Франсуазы. Лоран держал на руках Шарля, ребенок не переставал повторять слабым голосом, все более и более встревоженно:

— Она не умрет, скажи?.. Она не умрет?

Лиза обмахивалась носовым платком, намокшим от слез, и бормотала:

— Дева Мария, смилуйся над нами.

Что касается Альбертины, она держалась очень прямо, закрыв глаза. По движению ее губ угадывалось, что она молилась. Наконец дверь открылась, и капитан знаком позвал ее, но Франсуа, чуть не сбив с ног старушку, первым вошел в комнату.

— Месье Тавернье!

Он не слушал ее и устремился к изголовью Леа, которая, казалось, спала.

Успокоившись, он выпрямился и повернулся к Просту.

— Итак?

Врач пренебрег его вопросом и обратился к Альбертине:

— Она подвержена обморокам?

— Нет, насколько я знаю. Это моя племянница, доктор, но она живет у меня только два месяца.

— Когда она была ребенком, вы знали о таких недомоганиях у нее?

— Нет, месье. О, нет… После смерти своего жениха она не приходила в сознание несколько дней.

— Сколько?

— Я уже не помню — два или три.

— При осмотре я обнаружил, что она была дважды ранена в голову. Это не вызвало никаких последствий?

— Нет, по-моему.

— У нее часто бывают головные боли?

— Редко, но очень сильные, так что ей приходится лежать пластом.

— Но все это в прошлом, — проворчал Франсуа Тавернье, — что с ней теперь?

— Поверхностная кома.

— Что?

— Она находится в поверхностной коме.

— Что это значит?

— Это значит, что она без сознания, но не полностью, то есть она реагирует на некоторые раздражители, некоторые боли. Мадемуазель не нужно удивляться, если она станет стонать и метаться. Ее сознание отчасти работает.

— Что надо делать?

— Ничего.

— Как ничего?

— Да, ничего. Надо ждать.

— Сколько времени?

— Не знаю… Два дня… Четыре дня… Неделю или больше, это зависит…

— Зависит от чего? — спросил Франсуа.

— От природы или от Бога, если хочешь.

— Мне наплевать на Бога, а ты… Ты — жалкий лекаришка, неспособный даже вылечить ее.

— Не ори так. Ей нужен покой. Мое предписание — чтобы ты исчез.

— Месье, я вас умоляю…

— Простите нас, мадемуазель. Вы меня поняли? Нельзя сделать ничего другого, как только ждать. Регулярно давайте ей пить, попробуйте заставить ее проглотить немного бульона и следите за температурой. У вас есть домашний доктор?

— Да, но мы не знаем, что с ним произошло.

— Я зайду завтра, раз нет никого из моих коллег. Мне хотелось бы, чтобы кто-то постоянно дежурил при ней. Вам также необходима сиделка.

— Не нужно беспокоиться, доктор. Нас здесь достаточно много, мы будем сменять друг друга.

— Отлично. Ты идешь, Тавернье?

— Нет, еще немного побуду здесь. Я увижусь с тобой позднее.

— Не забудь, что у нас встреча с прессой через час.

— Мне там нечего делать.

— Скажи это генералу… До свидания, мадемуазель, не беспокойтесь, она — крепкая девушка и обязательно поправится.

— Да услышит вас Господь, доктор.

25

Когда Леа открыла глаза в полумраке своей комнаты, прошло двенадцать дней. Первый человек, которого она увидела, была сидящая около нее Франсуаза, смотревшая на нее из-под челки волос, спрятанных под элегантным тюрбаном серого цвета. Она даже не удивилась: волосы отрастают так быстро.

— Леа?.. Ты меня слышишь?

— Да. Мне кажется, я долго спала.

Франсуаза разразилась смехом, смешанным со слезами.

— Ты спишь больше недели.

— Что?

— Ты находилась в коме двенадцать дней.

— Двенадцать дней!.. Ты в этом уверена?.. За это время многое должно было произойти… Расскажи мне.

— Нет, ты не должна утомляться. Я позову остальных, чтобы сказать им, что ты наконец пришла в себя…

— Нет, подожди! Я не утомлена. Но я не очень хорошо помню… Последнее, что я помню, это тетя Альбертина, говорящая мне о твоем возвращении, а потом… неужели прошло двенадцать дней? Когда ты вернулась?

— После полудня в тот день, когда ты заболела. Франсуа Тавернье приехал за мной на зимний велодром. Я не поверила своим ушам, когда один боец ФВС позвал меня и сказал: «Ты свободна, потаскуха!» Если бы ты видела радость других пленников! Одна актриса, которая не была обстрижена, отрезала прядь своих волос и сунула ее под мой платок…

— Ах! Я понимаю.

— …обнимая меня. Я была так тронута ее жестом, что разразилась рыданиями. Я взяла от некоторых небольшие поручения для их семей и письма. К счастью, у них не было времени обыскать мою сумку. Франсуа Тавернье вырвал ее из рук грязного и прыщавого «полковника», любившего обижать заключенных. Он чувствовал себя неловко, крутя в руках бумагу с грифом военного министерства с тремя или четырьмя подписями и столькими же печатями, которая предписывала немедленно освободить меня. Франсуа втолкнул меня в автомобиль, украшенный трехцветным флажком с лотарингским крестом, за рулем которого сидел водитель в форме, и сказал мне: «Поспешите, я боюсь, он заметит, что эти бумаги не совсем в порядке». Я чуть не упала в обморок от такой дерзости. К счастью, все обошлось. Теперь я окончательно вычеркнута из списков подлежащих чистке.

— Что это такое?

— Верно, ты не в курсе. Очищают, то есть арестовывают, судят, осуждают всех тех, кто имел более или менее близкие отношения с немцами. Это касается как деловых людей, так и писателей, актрис, директоров газет, хозяев гостиниц, проституток, машинисток, короче, людей всех профессий и занятий.

— И что с ними делают?

— Их отпускают или отправляют в тюрьму, некоторых расстреливают.

— Кого же арестовали?

— Среди людей, имена которых тебе что-то скажут, числятся Пьер Френей, Мари Марке, Арлетти, Жиннет Леклерк, Саша Гитри, Жером Каркопино, Бразийяк… Другие разыскиваются, например: Селин, Рабате, Дриё ля Рошель. Каждый день «Фигаро» печатает список подлежащих чистке.

— Большинство заслужило это.

— Вероятно, но многие арестованы по доносу ревнивого коллеги, сварливой консьержки или просто из удовольствия навредить.

Леа закрыла глаза, не желая вступать с сестрой в подобные споры.

— Ты устала… Не говори больше, я предупрежу…

— Нет! Как себя чувствует Шарль?

— Хорошо, он не перестает требовать тебя, особенно после отъезда отца.

— Лоран уехал, — воскликнула она, резко выпрямившись.

— Успокойся, тебе будет хуже.

— Где он?

— Вместе со 2-й бронетанковой дивизией он отправился на восток.

— Как его дела?

— Не очень хорошо. Он в отчаянии, что уехал, оставив тебя в таком состоянии и покинув сына.

— Он что-нибудь оставил для меня?

— Да, письмо.

— Принеси его, пожалуйста.

— Оно здесь, в твоем секретере.

Франсуаза открыла ящик и протянула письмо сестре. Леа схватила его, но она так нервничала, что никак не могла вскрыть конверт.

— Открой его… и прочти мне.

«Моя дорогая Леа,

Если ты читаешь эти строки, значит, ты выздоравливаешь. Я так страдал, видя тебя без сознания, бьющуюся в беспамятстве, и ненавидя себя, неспособного помочь тебе и вернуть тебя в наш круг. Я поручил Шарля твоим теткам и сестрам, но теперь, когда ты наконец, поправилась, я хочу доверить его тебе. Не отказывайся, он любит тебя, как свою мать, и нуждается в тебе. Я понимаю, что это тяжкий груз, но ты достаточно сильна, чтобы нести его, и ты это уже доказала. Я надеюсь, что ты отказалась от безумного намерения записаться в Красный Крест. Твое место среди своих, около моего сына и твоих сестер. Возвращайся в Монтийяк. Я написал нотариусу, который занимался делами моего отца, чтобы он попытался продать землю и тем помочь вам восстановить поместье.

Я одновременно счастлив и опечален, отправляясь сражаться. Счастлив, потому что в воинских делах я почти забываю ужас потери Камиллы, грустен, потому что оставляю вас, Шарля и тебя. Крепко обнимаю тебя и люблю.

Лоран

PS. Как только будет возможно, я сообщу тебе, что придумаю для пересылки писем».

— Он прав. Это безумие — идти в Красный Крест.

— Это вас не касается, я делаю то, что хочу.

— Но почему?

— Я не хочу оставаться здесь. Я здесь плохо себя чувствую. Я должна яснее все видеть.

— Леа! Ты пришла в себя! Доктор, моя племянница выздоровела.

— Кажется, действительно так, мадемуазель. Итак, мое дитя, вы хотели поиграть в Спящую красавицу? Жаль, что я не принц. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, доктор.

Старый домашний доктор, наконец отыскавшийся, осматривал свою молодую пациентку.

— Отлично… отлично. Давление в норме, сердце тоже. Через несколько дней вы можете бегать по лесам с вашим прекрасным принцем. Он сильно за вас беспокоился.

Леа бросила вопросительный взгляд на сестру.

Молчаливый ответ Франсуазы означал: «Как будто ты этого не знаешь».

— Я хотела бы встать.

— Не раньше, чем вы восстановите силы. Если вы попробуете встать, то не удержитесь на ногах. Вам прежде всего нужна обильная и здоровая пища.

— Обильная? Это не так легко, — сказала Франсуаза с грустью.

— Я знаю, мадам. Надо вам помочь. Рассчитывайте на прекрасного принца, это человек с большими возможностями и чего только ни сделает для семьи своей возлюбленной. Впрочем, довольно шуток. Мадемуазель, вы меня хорошо поняли? Нашей девочке ежедневно нужно мясо, молочные продукты, рыба, яйца…

— Короче, доктор, все то, чего нельзя достать.

— Месье Тавернье достанет. До свидания, дитя мое, пока пусть за вами поухаживают.

— Я провожу вас, доктор.

Когда тетя Альбертина и доктор вышли, Леа разразилась слабым смехом. По-прежнему оптимист и наблюдательный тип, этот старый возлюбленный тети Лизы.

— Франсуа часто заходил?

— Часто!.. Ежедневно, несколько раз в день и между каждым визитом по крайней мере один телефонный звонок, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

— Сегодня прошло не меньше часа, как он не подает признаков жизни, — сказала Леа упрямо.

— Ты несправедлива. Каждый раз, когда ему это удавалось, он проводил ночь у твоего изголовья, говоря с тобой, лаская тебя и не засыпая ни на одно мгновение. На него было жалко смотреть, такой у него был убитый вид и красные от недосыпания глаза. Иногда Шарль ждал его перед твоей дверью, он впускал его, и они вели долгие разговоры около твоей постели. Когда они выходили, казалось, оба лучше выглядели. Шарль принял Франсуа, которого называет: мой большой друг. Тебе улыбнулась судьба быть так любимой.

Грусть в голосе говорившей поразила Леа, она упрекнула себя за безразличие к горестям своей сестры. В первый раз после своего возвращения в Париж она ее по-настоящему рассмотрела. Как же она изменилась, эта молоденькая санитарка из Лангона! Эта молодая женщина, которая так отважно защищала свою любовь к немецкому офицеру! Куда исчез этот ореол красоты, освещавший ее немного банальное лицо провинциалки из добропорядочной буржуазной семьи? Это кокетство влюбленной, открывающей прелести столицы? Это сияние молодой матери, так гордо прогуливающей своего ребенка по набережным Сены?

Леа рассматривала эту незнакомку, которая была ее сестрой, и замечала горькие складки возле рта, плотно сжатые губы, впалые щеки, бледность которых подчеркивали неловко наложенные румяна, тревожный, все время блуждающий взгляд и этот тюрбан со смешной прядью волос, напоминающей накладные волосы старой актрисы немого кино. А эти руки?.. Эти нервно дрожащие пальцы… У Леа сжалось сердце от жалости к сестре. Ей хотелось ее утешить, обнять, но она лишь пробормотала:

— Ты знаешь что-нибудь об Отто?

— Нет, у меня нет вестей от Отто. Я пойду за тетушками.

Усталость охватила Леа, она снова закрыла глаза.

Когда Альбертина и Лиза де Монплейне вошли, она спала.

26

Вечером Леа увидела уже другое лицо, склонившееся над ней.

— Франсуа!

В свой поцелуй они вложили, наверное, все, что не могли и не умели высказать. Они оба ощутили тот вкус к жизни, который давал им силы преодолевать самые тяжкие воспоминания.

— Пожалуй, моя дорогая, нужно привести в порядок перышки. Вы знаете, что я не люблю мешки с костями.

— При теперешней нехватке всего это будет нелегко.

— Не утруждайтесь хозяйственными проблемами. Я возьму на себя это дело.

— Как вам это удается? Разве ваши друзья по черному рынку продолжают свою плодотворную деятельность?

— Вижу, что болезнь не лишила вас острого язычка. Мне это нравится. Мои друзья, как вы выразились, испарились и должны быть сейчас во дворцах Баден-Бадена или испанских тавернах, но их сменили другие, не менее оборотистые. Эстелла готовит вам куриный бульон, яйцо всмятку и творог и вдобавок старый «Лафит-ротшильд». Вы потом скажете, как вам это понравится.

— Не от этого я могу отрастить свои перышки, как вы выражаетесь.

— Припомните Киплинга: «Торопливость погубила желтого змея, который хотел проглотить солнце».

— Это очень любезно с вашей стороны — сравнивать меня со змеем.

— Вы самая очаровательная маленькая змея, которую я знаю, — сказал он, гладя ее по волосам. — Завтра я пришлю вам парикмахера, а то сейчас это похоже на солому. А пока вы примете ванну.

После бани, которую он устроил для нее и которая привела его в прежний транс (хотя они все же сообразили закрыть дверь на ключ), он снова уложил ее в постель.

Они жадно проглотили еду, приготовленную Эстеллой, и опустошили бутылку вина. Вино возвратило краски на лицо Леа и заставило заблестеть ее глаза. Что до Франсуа, то его глаза ясно говорили о желании вернуться к прерванным забавам. В дверь постучали.

— Откройте! — крикнула Франсуаза.

Тавернье бросился к двери, и на руки ему упала молодая женщина, выпалившая:

— Чету Файяров нашли в колодце!

Вошла Лаура.

— Они были убиты и брошены в колодец на нижнем винограднике.

— Кто вам это сообщил?

— Руфь позвонила и рассказала.

— Кто это сделал? — спросила Леа, знавшая ответ.

— Партизаны.

Несколько минут слышалось только частое дыхание Франсуазы.

— Кажется, в Лангоне, в Сен-Макере, в Ла-Реоле происходят ужасные вещи: обстригают женщин, возят их со смехом по улицам, оплевывая их, вешают на деревьях, пытают, убивают.

— Какой ужас, — простонала незаметно вошедшая Лиза.

— Почему никто не прекратит этого? — крикнула Леа.

— Генерал де Голль занимается этим. Не забывайте о пытках, которым немцы подвергали женщин и детей. Я не знаю, понимаете ли вы, что мы на грани революции и что необходим весь авторитет генерала, чтобы она не разразилась, как того желают коммунисты. Поэтому он занимается созданием правительства национального согласия.

— Вместе с коммунистами? — агрессивным тоном спросила Франсуаза.

— Они многое вынесли, это естественно…

— Я знаю, партия расстрелянных, как они говорят.

— Не смейтесь! Среди французов именно они лучше всех сражались с немцами и больше всех поплатились за это.

— Но поэтому пустить их в правительство было бы… — недоговорила Лиза.

— Это нужно было сделать. Разве не справедливо, чтобы в нем были представлены все направления Сопротивления? Вызвало бы оправданное удивление, если бы там не оказались такие разные политические деятели, как Жанени, Френе, Бидо, Тийон, Капитан, Тейтжан, Мендес Франс, Плевен…

— Может быть, вы правы. Мы так невежественны в политике, — заметила Лаура.

— Есть ли новости о дяде Люке и о его сыне Филиппе?

— Определенных нет, — ответила Лаура неуверенным тоном.

— Говори, что тебе сказала Руфь?

— Ходят противоречивые слухи. Одни говорят, что дядя Люк арестован и отправлен в форт «А», другие, что он и Филипп убиты.

— Как это произошло?

— И здесь ничего определенного. Одни утверждают, что они были повешены, другие — что подвергнуты пыткам, третьи — что расстреляны. Связь между Бордо и Лангоном еще не налажена.

— А что известно о дяде Адриане?

— Ничего. Зато известно об Альбере.

— Он жив? — воскликнула Леа.

— Нет, мертв, его замучили в гестапо.

Бедная Мирей… Может быть, смерть Файяра и его жены — месть?.. Лишение губителя жизни никогда не вернет загубленную им жизнь… и, однако, как хочется их убивать, тех, кто повинен в смерти любимых нами…

— Ты помнишь Мориса Фьо? — спросила Лаура у Леа.

— Как я могу забыть такого подонка?!

— Он был казнен по приказу руководителей Сопротивления.

С каким равнодушным видом говорила это ее маленькая сестричка, когда-то чуть не влюбившаяся в молодого убийцу! Сколько еще смертей! Когда все это кончится?

— Как поживает Руфь?

— Нормально. Она медленно оправляется от своих ран, но обстоятельства гибели Альбера, а потом Файяров ее потрясли. По телефону она не переставала повторять: «Люди обезумели, люди обезумели». Кажется, с Файярами поступили зверски. Их тащили, подгоняя вилами и палками, через виноградники к колодцу, там их связали и бросили в колодец. Они вместе дико закричали…

— У меня этот крик как будто до сих пор стоит в ушах, — выдохнула Леа. — Ах, Матиас, я не хотела этого!

Покрывшись потом, стуча зубами, она снова упала на кровать.

— Мы сошли с ума, говоря об этом при ней. Уходите, дайте ей отдохнуть.

Они вышли из комнаты.

Франсуа, твердя нежные, успокаивающие слова, вытер Леа лоб. Понемногу она успокоилась и, обессилев, уснула.

Несмотря на все эти переживания, Леа очень быстро поправлялась. 24 сентября, в воскресенье, Франсуа Тавернье отвез ее подышать свежим воздухом в лес. Несмотря на отвратительный обед в ресторане, они вполне насладились лесным воздухом и мхом, благосклонно принявшим их нетерпеливые тела.

Вечером во время ужина, на этот раз замечательного, в роскошном ресторане на Елисейских полях он сообщил ей о своем скором отъезде.

— Куда вы отправляетесь?

— По поручению генерала.

— Какого рода поручение?

— Я не могу вам ничего сказать. Но это не должно продолжаться больше одного или двух месяцев.

— Один или два месяца? Вы себе представляете, какой это долгий срок?

— Война не закончилась.

— Не покидайте меня, Франсуа!

— Это необходимо.

— Я хотела бы поехать с вами.

Он разразился громким смехом, заставившим обернуться присутствующих и подойти официанта.

— Месье желает чего-нибудь?

— Да, бутылку вашего лучшего шампанского.

— За что мы выпьем? — сухо спросила Леа.

— За вас, мое сердце, за ваши прекрасные глаза, за ваше выздоровление, за жизнь…

Но, увидев, что она помрачнела, продолжил серьезно:

— Не беспокойтесь. Все будет хорошо.

— Я не знаю — почему, но мне страшнее теперь, чем было в эти четыре года оккупации.

— Это нормально. Рождается новый мир, у него будут новые качества и другие недостатки по сравнению с прежним. Эта неизвестность и пугает вас. Но я знаю, что у вас хватит сил преодолеть это. Возвращайтесь в Монтийяк, отстройте его. Это задача, которую вам надо выполнить, ожидая меня.

— Я не вернусь в Монтийяк или только очень, очень не скоро. И потом, почему вы решили, что я буду проводить время в ожидании вас? Может быть, вы хотели бы видеть, как я вяжу для пленных, собираю посылки для сирот, посещаю больных…

— О да! Я очень хорошо представляю вас склонившейся над несчастными ранеными, утешающей заплаканную вдову, терпящей лишения, чтобы послать печенье или игрушку… Ой!

Сильный удар ноги Леа достиг своей цели.

— Это вам наука!

— Какая вы злюка! У вас нет призвания. Вы никогда не станете настоящей женщиной…

— Как вы осмеливаетесь говорить, что я ненастоящая женщина? — взорвалась Леа.

Это было сильнее его. Ему нужно было ее поддразнивать. Никогда она не была более желанна, чем в гневе. Никакого сомнения, конечно, это была самая настоящая женщина из всех, что он любил, одновременно свободная и покорная, кокетливая и естественная, отважная и слабая, веселая и меланхоличная, чувственная и стыдливая. Стыдливая?.. Неверное, она была скорее вызывающей. Ей не было свойственно поведение хорошо воспитанной французской девушки. Она скорее напоминала тех завлекающих героинь американских фильмов, которые с видом недотрог способны поднять достаточно высоко свою юбку, чтобы стали видны ноги выше чулок, и наклониться так, чтобы открыть взору свою грудь. Леа была из таких. Он хорошо знал, до какой степени она любила возбуждать желание у самцов. Она расцветала под их взглядами. Он не испытывал от этого ревности, а только веселое раздражение.

— Я пошутил, вы очень хорошо это знаете.

Появление гарсона с шампанским рассеяло напряжение. Они пили в молчании, погрузившись в свои мысли.

Леа заговорила первой:

— Когда вы уезжаете?

— Послезавтра.

Она побледнела, судорога исказила ее лицо. Потом одним махом опрокинула свой бокал.

— Уже?

За одно это простое слово он рад был отдать полжизни.

— Пойдемте!

Он заплатил по счету и поднялся.

Выйдя из ресторана, они бегом пересекли Елисейские поля. На улице Бальзака она спросила у него:

— Куда мы идем?

— В гостиницу.

Властное желание пронизало ее тело. Ей хотелось бы возмутиться, быть шокированной этой бесцеремонностью, сказать ему, что она не хочет, чтобы с ней обращались, как со шлюхой, но все это было бы неправдой. Он вел себя именно так, как она того желала.

Гостиница, куда он ее привел, раздражала излишком розовых тонов, хрустальных люстр, пышных ковров, зеркал, дверей с названиями цветов и слуг безразличного вида. В комнате с огромной кроватью под балдахином еще плавал аромат предшественницы. Горничная, профессионально приветливая, вошла с пачкой плотных розовых салфеток. Довольно милая гравюра на стене, представляющая «Замок» Фрагонара, вызвала у Леа улыбку: такая же висела в Монтийяке, в кабинете отца.

— Идите скорее.

Его нетерпение передалось ей. Раздевшись перед ним, она подбросила в воздух свою одежду. Не тратя времени на то, чтобы снять с постели покрывало из старого розового сатина, она улеглась поверх него, откровенно предлагая себя.

Мягкий свет абажуров из розового шелка ласково освещал распростертые тела любовников, куривших в молчании. Молодая женщина приподнялась и провела пальцем по длинному шву, тянущемуся от сердца до паха.

— После Испании у вас не было других ранений?

— Ничего серьезного, пуля в плече. Я тебе больше бы нравился весь зашитый?

— Это неплохо подходит к вашей натуре.

— А что у меня за натура?

— Плохая, как сказал бы мой дядя Люк. Нужно было слышать его: «У этой малышки плохая натура».

— Я вполне с ним согласен, у вас очень плохая натура.

— О!..

Она стала колотить его руками в грудь, но скоро ее руки оказались схваченными, а ноги зажатыми в ногах Франсуа.

— А теперь что вы будете делать?.. Вы в моей власти. Вы меня любите?

— Отпустите меня! Я не отвечу вам, пока…

— Пока что?

— Нет, Франсуа!.. Мне надо возвращаться.

— У нас есть время.

— Нет, нет, я боюсь забеременеть!

Франсуа Тавернье на мгновение замер.

— И вы говорите мне это только сейчас?

— Я только сейчас подумала об этом.

Он разразился смехом, который заставил ее вздрогнуть.

— Нужно было подумать об этом раньше. Я был бы счастлив иметь ребенка от вас.

— Вы сошли с ума!

— От вас, моя прекрасная.

— Отпустите меня, я не хочу ребенка!

— Слишком поздно!

Сначала Леа отбивалась, потом лишь делала вид, потом полностью отдалась наслаждению, которое доставлял ей этот мужчина, любимый ею, хотя она и противилась этому чувству.

Но потом мысль о ребенке обеспокоила Франсуа. Конечно, он был искренен, когда говорил о желании иметь ребенка от нее, но он сознавал безумие такого желания в нынешних обстоятельствах. Он два или три раза добросовестно предупреждал ее о мерах предосторожности, но она всегда уклонялась от ответа. Он эгоистически счел вопрос решенным, и вот теперь она заявляла, что боится забеременеть. Что предпринял бы он, если бы она ждала ребенка? Он хорошо знал «специалистку» по абортам, жившую недалеко от метро «Камброн», но ни за что на свете он не пожелал бы прибегнуть к ее услугам. Оставалось бы одно решение — жениться на Леа.

Долгое время при мысли о женитьбе все восставало в нем: он слишком любил женщин и свободу. Однако, полюбив Леа, он уже иначе смотрел на брак. Но согласится ли она? В этом не было уверенности.

— Помогите мне записаться в Красный Крест.

— Красный Крест не нуждается в вас. Я хорошо знаю, что многие девушки из хороших семей работают в нем, но это не место для светских собраний.

— Я это знаю. Это очень серьезно. Помогите мне.

Действительно это выглядело серьезно. Его сердце сжалось. А если это способ удалиться от него? Сблизиться с Лораном?

— Почему, сердечко мое?

— Устройте для меня ванну.

Он повиновался и долго оставался в ванной комнате, глядя в зеркало и говоря себе: «Старина, подумай, что ты делаешь, ты рискуешь потерять ее, это все равно что самому набросить ей петлю на шею».

— Почему? — снова спросил он, входя в комнату.

— Я не знаю точно, что-то толкает меня так поступить.

— Поразмыслите. Это не то решение, которое принимается сгоряча.

— Я это делаю не сгоряча, даже если не знаю причину… Я охотно признаю, что вы сто раз правы, ваши доводы неотразимы… но… я не хочу больше видеть моих сестер, моих теток…

— Не забывайте, что Лоран доверил вам Шарля.

— Это единственная причина, которая могла бы удержать меня. Но я думаю, что Франсуаза займется им гораздо лучше меня.

— Но ведь он любит вас!

— Я знаю… Не говорите этого!.. Я хочу уехать. Мне здесь тесно… У меня ни с кем ничего общего…

— Даже со мной?

— С вами это… как бы сказать?., что-то чудесное, пока я в ваших объятиях. Потом… как если бы все, чего я боюсь, обрушилось бы на меня и поглотило…

— Но, Леа, вы хорошо знаете, что это фантазии…

— Возможно, но это ничего не меняет… Я прошу вас, если вы меня любите, помогите мне.

Сколько горечи и решимости в ее просьбе! Он притянул ее к себе…

— Я сделаю то, что ты хочешь… если бы у тебя было немного терпения, немного доверия ко мне, я прогнал бы все эти призраки… Мне невыносимо тяжело видеть тебя в таком состоянии и не иметь возможности ничем помочь… Но если ты думаешь, что это лучший способ вновь обрести уверенность в себе, я помогу тебе.

— О, спасибо!.. Черт возьми, ванна!

27

На следующий день Франсуа сообщил ей по телефону, что он встретился с одним руководителем французского Красного Креста, ответственным за рассмотрение кандидатур, и что тот по его просьбе поручился за нее.

— Кто это такой?

— Именно он создал в Париже 24 августа прошлого года генеральную делегацию по репатриации военнопленных, депортированных и беженцев. Кроме того, он является генеральным президент-директором французского Красного Креста. Вы не можете иметь лучшей рекомендации.

— Передайте ему, что ему не придется сожалеть об этом и что я благодарю его.

— Вам назначена встреча завтра утром в 9 часов на улице Октав-Фейе, 21. Это в 16-м округе. Не забудьте взять все ваши документы. Вы будете приняты мадам де Пейеримоф. Она, кажется, любит точность.

— Спасибо, вы прелесть.

— Не благодарите меня. Я делаю это без удовольствия. Но я понял, что вы не отступитесь. Вы упрямы, как осел. Я уезжаю завтра в первом часу. Умоляю вас провести со мной вечер.

— Нелегко будет убедить моих тетушек.

— Не беспокойтесь, я займусь этим. Я заеду за вами в семь часов. Будьте красавицей.

Леа повесила трубку. Неясное беспокойство овладело ею, она меньше волновалась за Лорана. Страх охватил ее при мысли, что что-нибудь может случиться с Франсуа. Не зная ничего о Лоране со времени его отъезда, она успокаивала себя тем, что если бы он был ранен, — она отказывалась думать о худшем, — они были бы предупреждены первыми.

Цветы и шоколад оказали чудотворное действие на мадемуазель де Монплейне. Альбертина заметила только, что нежелательно, чтобы Леа, едва оправившись, возвращалась слишком поздно. Франсуа Тавернье обещал и похитил ее в роскошной машине, реквизированной у крупного торговца на черном рынке. Он повез Леа ужинать в маленький ресторан, недавно открывшийся на Монпарнасе. Место немного напоминало подпольный ресторан на улице Сен-Жак.

— Что стало с нашими друзьями Мартой и Марселем Андрие и их сыном Рене?

— После ареста Рене…

— Рене был арестован?..

— Да. Подвергнут пыткам и депортирован. Марта и Жанетта уехали в Лот вместе с малышом в начале прошлого лета. Марсель остался. Консьержка донесла на него как на коллабо, но пришедший квартальный комиссар, который у Марселя был одним из лучших клиентов, снял с него обвинения, заявив, что он участвовал в Сопротивлении.

— Это было неправдой?

— И да, и нет. Он помог и принял многих бойцов Сопротивления, но никогда не входил в его состав. Рене же был активным участником Сопротивления.

— Бедная Марта.

— Выпьем за ее здоровье, это было бы ей приятно.

Ужин был прекрасным и вернул Леа забытую веселость.

Тавернье снова восхищался ее жизнестойкостью.

Он сообщил ей, что открыл счет на ее имя в Товарищеском банке на бульваре Сен-Мишель. Она просто, без комментариев, поблагодарила его, подумав только: «Я смогу теперь купить себе новую пару обуви».

В этот вечер они занимались любовью неторопливо и с нежностью, что не было им свойственно. Казалось, они впитывали каждую частицу тела другого. Наслаждение нарастало в них естественно и непреодолимо, чтобы затопить почти горестной нежностью, наполнявшей глаза слезами. На короткий миг они задремали в объятиях друг друга. Она очнулась первой и напряженно всматривалась в этого мужчину, который покидал ее. Что-то говорило ей, что она долго не увидит его. Она жадно вглядывалась в это лицо, которое во сне обрело детские черты. Сколько ему лет? Она никогда его об этом не спрашивала. Как могла она знать о нем так мало, если они были знакомы уже несколько лег? Что побуждало ее не хотеть знать, кем он был на самом деле? Теперь ей хотелось бы знать все: его детство, юность. Есть ли у него братья и сестры? Кто его родители? Живы ли они еще? Почему он сражался в Испании? Какую роль играл? Хорошо ли он знал ее дядю Адриана? Каких женщин он любил? Чем он занимался до войны? И что будет делать, когда война закончится? Сколько вопросов, которые, вероятно, останутся без ответов, потому что он должен завтра уехать.

Как он прекрасен! Прекрасен?.. Да, эти выразительные черты, этот грубый подбородок, смягченный великолепным ртом с четко очерченными губами, эти густые брови, этот взгляд, иногда такой твердый и через мгновение нежный или иронический. Часто эта ирония ранила ее, даже если за нею угадывался страстный интерес ко всему тому, что касалось ее. Воспоминание об этих взглядах обожгло ее.

Ее пальцы ласкали широкие плечи, терялись в зарослях на груди, затем заскользили вдоль живота, где их остановила сильная рука.

— Я вас поймал, мое сердечко, вы воспользовались сном бедного человека.

Через полуприкрытые веки он наблюдал за ней с напряженностью, которая не имела ничего общего с шутливым тоном его слов. Смущенная этим взглядом, она попыталась освободить свою руку.

— Продолжай, я люблю, когда ты так наклоняешься надо мной.

Не обидевшись, она продолжила свое движение к набухающему члену. Ее руки ласкали его до тех пор, пока он не поднялся между ее пальцами. Леа обхватила ногами тело своего любовника и медленно впустила его в себя.

Она отдавалась ему, то замедляя, то ускоряя свои движения, наблюдая по лицу Франсуа за его ощущениями.

— Я твоя любовница, — сказала она ему с вызовом.

Соединенные трепещущей плотью, они не сводили друг с друга глаз, не заботясь о взаимном впечатлении, не страшась самых нескромных проявлений, когда страсть искажает черты любимого лица. Неодолимое наслаждение выгнуло тело Леа, поддерживаемое вытянутыми руками Франсуа, который в этом положении пытался запечатлеть каждую черточку ее лица. Сколько времени они оставались в таком как бы невесомом состоянии? Вскрикнув, она упала на него и стиснула в объятиях.

Наконец она затихла и на мгновение словно бы лишилась сознания. Он охладил ей лоб и виски влажной салфеткой.

— Холодно, — пробормотала она, отталкивая его.

Он одел ее, как одел бы маленького ребенка, но не решился приводить в порядок ее растрепанные волосы. Франсуа отнес Леа в машину и отвез на Университетскую улицу. В доме все спали. Он уложил ее в постель, она мгновенно уснула с блаженной улыбкой, какая играет иногда на лице спящего ребенка. Франсуа долго любовался ею.

Наконец он, словно спасаясь бегством, быстро покинул квартиру на Университетской улице.

28

«Бордо, вторник, 22 августа 1944 года

Моя дорогая Леа!

Я пишу тебе это письмо, не зная, дойдет ли оно до тебя, потому что либо я разорву его, не окончив, либо почта не доставит его, так как работает с перебоями.

Мы все, коллаборационисты — полицейские, гестаповцы или добровольцы, сражающиеся за Германию, — готовимся к отъезду в большой суматохе. Нужно видеть тех, кто совсем недавно гордо шествовал по улице Сен-Катрин или Режан, какими они стали теперь: как будто хотят казаться меньше ростом, быть незаметнее. Многие пытаются пробраться в маки, но парни из Сопротивления не доверяют нынешним рекрутам. После англо-американской высадки они бегут записываться тысячами. Ты увидишь, что после окончания войны не будет больших героев ФВС, чем эти коллабо, выворачивающие сейчас свои куртки. Они мне противны! Случись новое изменение ситуации, ты увидишь, как они опять вернутся под крыло маршала. Я же принял иное решение. Я превращу это потерянное дело в свое. Я поступлю, как герои-негодяи из романов нашего детства. Вспомни, как их любили, этих странствующих рыцарей, заключивших договор с дьяволом. Конечно, они всегда проигрывали, но какой ценой заставляли они платить за свое поражение.

Я пишу тебе все это, чтобы ты знала, что я записался в войска СС не ради политического идеала. Мне здесь нечего делать, для меня здесь нет будущего. После окончания войны у новых победителей будет только одна мысль: мстить. Я не баран, ждущий удара ножа на бойне. Я опасаюсь лишь одного: что они отомстят моим родителям. Моему отцу многократно угрожали, его обвиняют в смерти твоей тетки и в поджоге Монтийяка. Найдено тело Мориса Фьо. Он был казнен участником Сопротивления. Аристид также казнил Гран-Клемана и его жену. Они — хозяева в регионе. На прошлой неделе я видел твоего кузена Филиппа и посоветовал ему укрыться в надежном месте. Он говорит, что его отец не хочет ничего знать, потому что ему не в чем себя упрекнуть. Не так думают некоторые бордосцы. Здесь с небольшим отставанием повторяется то, что происходит в Париже. Я полагаю, ты находишься на баррикадах с винтовкой в руках. Так мало надо, чтобы я оказался рядом с тобой.

Это письмо будет, может быть, последним, которое я тебе напишу. Я хотел бы сказать тебе, что сожалею о том, как вел себя с тобой, но я любил тебя до безумия. Я знаю, что это не оправдание, но я должен тебе это сказать. Я хотел также просить тебя сохранить обо мне только счастливые воспоминания детства. Я унесу с собой в памяти нашу беготню на виноградниках, игру в горелки вокруг придорожного распятия в Верделе, купания в Гаронне и наши потасовки в сене.

Думай иногда обо мне и знай, что ты — единственная женщина, которую я любил и буду любить всегда, и что ты будешь храниться в моем сердце до самой смерти.

Твой верный друг Матиас

P.S. Сейчас, в 17 часов 10 минут, поезд с немецкими железнодорожниками отправляется с вокзала Сен-Жак в Германию. Один вагон забронирован для нас».

Матиас! Где он теперь? Жив он или мертв? Его письмо шло около трех месяцев. Почтовая связь действительно еще не восстановлена. Ни от Лорана, ни от Франсуа не пришло ни одного письма. Леа не слишком беспокоилась об этом, целиком занятая своей подготовкой к работе водителем в Красном Кресте.

В день отъезда Тавернье она отправилась на встречу на улицу Октав-Фейе. Она проснулась поздно и успела только наспех одеться. Ей казалось, что переполненный поезд метро слишком медленно тащился по туннелю. На станции «Помп» она, расталкивая пассажиров, устремилась к выходу. Было 9 часов 10 минут.

Мадам де Пейеримоф, безупречная в своей хорошо подогнанной униформе, встретила ее холодно.

— Вы опоздали.

— Да, мадам, извините меня.

— Вы рекомендованы нашим председателем. Вы с ним знакомы?..

— Нет.

— Вижу, — сказала она, измеряя взглядом свою собеседницу.

Леа опустила голову.

— Вы всегда носите такую прическу?

Как девчонка, пойманная на шалости, она почувствовала, что краснеет.

— Это новая мода?.. Такая прическа — дело вкуса… Однако я вам советую, если мы примем вас, сделать прическу более совместимую с нашей униформой. Вы умеете водить?

— Да, мадам.

— Сменить колесо? Починить мотор?

— Нет.

— Вижу. Надо будет вас всему учить. Разумеется, вы не знаете также меры первой помощи раненым.

Леа почувствовала, как в ней закипает гнев. Ее бесила эта особа с претензиями аристократки.

— Нет, мадам.

— Почему же вы хотите поступить к нам?

— Чтобы служить моей стране.

Ух! Она хорошо усвоила урок, который дал Франсуа. Ее ответ, кажется, понравился мадам де Пейеримоф, немного смягчившейся.

— Хорошо. Если мы оставим вашу кандидатуру, то вы пройдете шестинедельную стажировку, во время которой изучите основы автомобильной механики и приемы первой помощи раненым, перевозимым вами. Потом мы отправим вас туда, где ваше присутствие будет особенно необходимым.

— Когда я узнаю, приняли ли меня?

— В течение недели. У нас много кандидатов, мы хотим взять только тех, кто покажется нам наиболее способным справиться со своей задачей. Если вы будете приняты, то получите приглашение.

Энергичное рукопожатие завершило беседу.

Пятью днями позже Леа впервые сидела за трапезой с новобранками на улице Франсуа Первого. С самого начала занятий она показала себя особенно умелой в демонтаже колес, чистке свечей и небольших исправлениях двигателя. Алике Обуано, у которого в подчинении был гараж машин скорой помощи на улице Пасси, похвалил ее перед товарками, что дало повод одной из них многозначительно заметить:

— У краснокожего шефа ты в любимчиках.

— Почему ты так его называешь?

— Такое прозвище ему дала Клер Мориак.

— Дочь?..

— Да. Она в Безье, где у нее страшно много работы. Надеюсь, она скоро вернется.

Вероятно, благодаря атмосфере товарищества и увлекшей ее учебе Леа смогла преодолеть страх и ужас, которыми веяло от письма Руфи, полученного 7 октября. Она громко начала читать его перед своими сестрами и тетушками.

«Верделе, 2 октября 1944 года

Мои дорогие, две недели я откладываю каждый день момент, когда напишу вам. То, что мне нужно вам сообщить, так ужасно, что ручка не держится у меня в руке и что будет ясно вам из этого рассказа.

Дорогие мои маленькие, вам надо будет иметь много мужества, когда вы прочтете это. Альбер мертв. Его тело нашли погребенным в саду виллы в Буска, где помещалось гестапо. Вскрытие показало, что он, вероятно, покончил с собой, повесившись после пыток. Мирей проявила замечательное мужество: ни одной слезы, однако она до сих пор ничего не знает о сыне. Погребение было совершено в Сен-Макере в присутствии мэра Бордо и многих участников Сопротивления. По этому случаю произошли, увы, и постыдные деяния: стрельба, оскорбления коллаборационистов или подозреваемых в сотрудничестве с врагом. После ужасной смерти мадам Бушардо и Файяров любой враждебный выкрик вызывает у меня нервную дрожь, которая длится несколько часов. Врач говорит, что со временем это пройдет.

Ваш дядя, мэтр Дельмас, и его сын были растерзаны толпой в Бордо…»

— О, Боже мой!

Лиза де Монплейне, схватившись за горло, бросилась к ванне, остальные застыли на местах. Когда Лиза вернулась, бледная и растрепанная, они не пошевелились. Старая дева положила свою ладонь на руку сестры. Этот сердечный жест вывел Альбертину из оцепенения.

— Продолжай, Леа, — сказала она дрогнувшим голосом.

Молодая женщина несколько раз пыталась начать, прежде чем сумела выговорить эти страшные слова:

«…и трупы их протащили по улицам города, а потом бросили на набережной де ля Монне. Квартира и контора были разграблены. Это ужасно. Их старая бонна, мадам Дюпюи, приходила ко мне в больницу. Она сказала мне, что после известия о смерти Пьеро ваш дядюшка изменился, за несколько дней он постарел на десять лет. Филипп и месье Жиро, самый старый служащий в конторе, тщетно настаивали, чтобы он скрылся в каком-либо месте, где бы его не знали. Он отказался, но посоветовал своему сыну уехать. После его отказа ваш кузен остался тоже. Мадам Дюпюи убеждена, что ваш дядя остался, чтобы убить себя… Мои маленькие, я знаю, что все это причиняет вам боль, простите меня. Надо еще сказать самое тяжелое…»

— Нет, только не он, — простонала Леа, много раз вынужденная прерывать чтение.

— Кто еще мертв? — спросила Франсуаза.

— Держи, читай, я не хочу видеть его имя…

— «…жандармы вызвали меня, чтобы опознать тело. Там был не очень высокий человек в форме, сопровождаемый двумя бойцами ФВС. Все трое осматривали труп. По очереди они его опознали. Когда обратились ко мне, я почувствовала себя плохо. «Это необходимо, — сказал мне жандармский капитан, — вы единственная из семьи Дельмасов в округе». Тогда я посмотрела. Часть его лица была обглодана животными, другую же легко было узнать: это был ваш дядюшка Адриан…»

Леа вскрикнула и упала на ковер, повторяя:

— Я это знала… я это знала…

Альбертина и Лаура подняли ее и уложили на канапе.

— Лиза, вызови доктора!..

— Как он умер? — сумела выговорить Леа, отталкивая руки, которые ее поддерживали.

— Франсуаза дочитает письмо позже. Теперь вы знаете самое ужасное. Зачем еще мучить себя? — сказала Альбертина.

— Нет! Дочитай письмо.

— «…судебный врач констатировал самоубийство…»

— Самоубийство? — воскликнули они хором.

— Священник?.. Это невозможно, — вскрикнула Альбертина, перекрестившись.

Леа была убита горем. «Я это знала, — думала она. — Я должна была понять, когда он намекнул мне, что потерял веру… Но почему он это сделал?.. Он был храбр… Работа, которую он вел в Сопротивлении, была важна… И вот эта смерть. Это так не похоже на него…» Все в ней стремилось отвергнуть мысль о самоубийстве, но что-то подсказывало ей, что это правда.

Опустившись на колени и соединив руки, Альбертина и Лиза молились. Для этих набожных католичек не было преступления страшнее самоубийства. Знать, что проклятие пало на человека, слова которого о любви и мире, разносясь под сводами Нотр-Дам, влияли на их сознание больше, чем слова их проповедника, было для них не только невыносимо тяжело, это было потрясением самых основ его речей. Своим чудовищным деянием отец Дельмас отвергал существование христианского Бога. Это они чувствовали совершенно ясно.

Наконец Лаура подняла письмо, выпавшее из рук Франсуазы, и продолжила чтение.

«…Никто из нас не хотел этому верить, но очень скоро пришлось признать очевидность этого, выслушав объяснения жандармского капитана и разъяснения врача. Ваш несчастный дядюшка погребен в семейном склепе на кладбище в Верделе рядом с останками вашей тети и ваших родителей. Не было ни мессы, ни благословения. Похороны изгоя, если бы не цветы.

Я в Верделе, у моей подруги Симоны. Я останусь здесь, пока не поправлюсь окончательно. Потом, если вы не будете против, я приеду к вам. Уборка винограда началась два дня назад. Урожай ожидается хороший, но вино — среднее. Я должна была нанять в помощники немецких пленных. Они так боятся маки, что работают изо всех сил. Нужно принять решение относительно будущего имения и восстановления дома. Я начала разбирать бумаги Файяра, но для меня все это непонятно. Нотариус умер, нужно обратиться к другому. Подумайте над этим.

Мои дорогие, простите меня еще раз за эти страшные новости и знайте, что я остаюсь навсегда вашей верной, преданной и любящей гувернанткой.

Руфь».

«В самом деле! Это время уборки винограда, я об этом забыла!» — подумала Леа.

Весь день каждая из них оставалась в своей комнате. Шарль и маленький Пьер спрятались на кухне у Эстеллы.

Леа пропустила свои занятия по топографии. Альбертина позвонила мадам де Пейеримоф, чтобы отчасти объяснить причины неявки племянницы.

В ближайшие дни Леа познакомилась с женской солидарностью, о которой и не подозревала.

После испытаний на разбитых дорогах в Марли-ле-Руа Леа зарекомендовала себя как прекрасный водитель и отличный механик. Заведующий гаражом на улице Пасси говорил, что после войны она без труда нашла бы для себя место в гараже. А в уходе за ранеными она, напротив, оказалась медлительной и неловкой.

— Осторожнее, — кричал врач, ведущий занятия, — если вы так поднимете человека, раненного в живот, вы выроните его кишки… Полегче, вы обращаетесь с человеком с явно поврежденным позвоночником, как с мешком картошки… Не хотел бы я попасть в ваши руки…

Вечером она встречалась с Лаурой и ее приятельницами, которые торговали сигаретами, виски, бензином и чулками. В иные дни она танцевала до часу ночи, увлекаемая желанием жить, жить без оглядки, как большинство парней и девушек ее возраста. Несмотря на настойчивые ухаживания, Леа не отвечала на заигрывания молодых солдат, приехавших из самых дальних краев, чтобы участвовать в освобождении Парижа. Флиртуя, смеясь, выпивая, она оставалась недоступной и отстраненной, она была одновременно как бы и здесь, и в другом месте. В объятиях молодых предприимчивых людей во время танца она казалась порой похотливой, так что однажды получила пощечину от сержанта, не оценившего ее кокетства.

В такой атмосфере она жила, когда получила первое письмо от Лорана. Оно пришло 7 ноября и было датировано 28 октября.

«Моя дорогая Леа, от Франсуа Тавернье, прибывшего с поручением к генералу Леклерку, я узнал, что ты поправилась. Я был так рад, что не знал, что сказать… Он также сообщил мне, что ты продолжала настаивать на вступлении в Красный Крест. Ты знаешь, что я не вполне одобряю это, но каждый — хозяин своей судьбы. Поблагодари за меня твоих тетушек за все, что они делают для Шарля. Пусть они рассказывают ему обо мне, а ты, когда бываешь около него, говори ему о матери.

С 22 сентября мы живем в грязи. Автобусы из парижских парков, перевозившие батальоны ФВС, парижан, вошедших во 2-ю бронетанковую дивизию, завязли по оси, мы должны были отказаться от переправы через Мерт и бросить два из них, остальных тянули на буксире танки. Парижские парни, глядя на это, говорят, что чувствуют воздух Панамы. Надо видеть этих бедных парней, увязающих в грязи, обутых в сандалии или выходные туфли, одетых во что придется, без касок, с одной винтовкой на двоих. Они патрулируют в лесу. Бранясь по любому поводу, они тем не менее никогда не отказываются от поручения. Нас почти непрерывно обстреливают из минометов. Враг не испытывает больше недостатка в боеприпасах, как в августе. Мы топчемся в ожидании настоящего наступления. Что касается нас, танкистов, то нам это не нравится. Мы глупо потеряли двоих замечательных офицеров, встретившихся с нами в Африке и ставших нашими друзьями, капитанов Дюбю и Жоффруа. Особенно возмущается мой товарищ Жорж Бюи, который говорит, что чувствует, как его ноги пускают корни, и что всадник не должен превращаться в глиняную статую.

Разговоры в столовой свидетельствуют об очень низком моральном духе людей. Они уже видят себя зимующими в этом «гнилом месте». Чтобы развлечься, мы сделали круг над нашим расположением на самолете-корректировщике артиллеристов. Отрезвляющее зрелище сквозь завесу дождя. Мы больше гордимся несколькими километрами, сделанными за день, чем захваченными пленными. Даже капитан Дере, ветеран Туниса, пятидесятилетний весельчак, подумывает о зачислении в экспедиционный корпус, отправляющийся в Индокитай, «чтобы по крайней мере посмотреть на страну». Это больше не энтузиазм Освобождения, но общая усталость. Давно пора, чтобы Главный штаб дал нам возможность действовать, иначе 2-я бронетанковая дивизия перестанет существовать.

Я только что перечитал написанное и говорю себе, что рисую для тебя не очень славную картину 2-й бронетанковой дивизии. Это неверно. После нашего ухода из Парижа мы хорошо сражались. Вероятно, отвратительная погода и эта бездеятельность — причины нашего разочарования.

С угла стола в столовой, где я тебе пишу при свете «летучей мыши», я вижу через «окно» палатки, как льет дождь, подтачивающий самую строгую мораль.

Кончаю эту пошлую болтовню. Когда писал, я надеялся почувствовать солнечный луч твоей красоты, но только ночь меланхолии опустилась на меня и на эти строки. Прости меня. Поцелуй за меня моего любимого сына.

Со всей моей нежностью,

Лоран».

Он был в порядке, несмотря на черную хандру, сквозившую в каждой строке. А Франсуа? Почему он не подает признаков жизни? Она побывала в военном министерстве, но ей не могли ничего сообщить о майоре Тавернье.

20 ноября Леа сдала свой экзамен, несмотря на конфуз при переносе на носилках: с них упал санитар, изображавший раненого. После беседы с мадам де Пейеримоф, Аликсом Обуано и врачом, преподававшим им «оказание первой помощи», она старательно спрятала свой диплом водителя санитарной машины французского Красного Креста.

Через три дня она была направлена в Амьен, в замок мадам де Гийенкур, являвшийся штаб-квартирой Красного Креста. Там ее использовали для спасения гражданских лиц: детей, изуродованных минами, умирающих, доставленных с фронта, французских и бельгийских беженцев, больных от холода, голода и дизентерии. Вначале ей показалось, что она не выдержит этого, но юная девушка, такая маленькая, что ей пришлось сшить форму по особой мерке, Жанина Ивуа взяла ее под свое покровительство и подавала пример стойкости и мужества.

К концу декабря Леа наконец получила почту из Парижа: письма от Франсуазы и Альбертины и по одному от Лорана и Франсуа. Она побежала в комнату, которую делила с Жаниной Ивуа, и распечатала письмо от Франсуа.

«Мое дорогое сердечко, я не знаю, где догонят вас эти строки. Лаура, с которой я сейчас говорил по телефону, сказала, что вы отправились в Амьен, но не знала, там ли вы еще. После первого задания генерал доверил мне другое, а теперь он посылает меня… Я не могу вам сообщить, куда, но вы можете спокойно ждать, я обязательно найду способ отыскать вас в Амьене или в другом месте. Вас мне очень недостает. У меня непреодолимое желание взять вас на руки и уехать с вами подальше от Европы. Когда все это закончится, я увезу вас к друзьям в Бразилию. Мы будем проводить дни на пляже, занимаясь любовью и позабыв эти четыре года. Будьте осторожны и не сердитесь на мое немногословие: меня ждет самолет, чтобы доставить к месту назначения. Говорил я вам, что люблю вас? Если нет, то говорю сейчас. Я вас обнимаю.

Франсуа».

При чтении ее тело вспоминало ласки любовника. Волна нежности окатила ее.

«Я тоже люблю его».

Со счастливой улыбкой она засунула письмо под лиф, чтобы сохранить его на своей груди, этот листок бумаги, которого касалась его рука..

Она открыла письмо Франсуазы.

«Моя дорогая сестричка, мы живем здесь благодаря торговле Лауры, которая поставляет нам немного угля и еды. Она поручила мне поцеловать тебя и сказать, что все идет хорошо. К нам приехала Руфь. Ты не узнала бы ее, теперь это старая женщина, вздрагивающая от малейшего шума. Мы наняли нового нотариуса для ведения наших дел, нашли управляющего для виноградников Монтийяка. Но до лета необходимо принять решение: должны мы продавать имение или нет? Лаура и я склоняемся к продаже, слишком много печальных воспоминаний связано с этим домом и с этим местом. У нас нет денег на восстановление дома, и сознание, что он лежит в руинах, приводит нас в отчаяние. Ума не приложу, что делать.

Пьер чувствует себя хорошо, вовсю бегает. У него еще только шесть зубов, я спрашиваю себя, нормально ли это. Шарль — мальчик, слишком умный и слишком молчаливый для своего возраста. Он часто хочет тебя видеть, особенно ночью. В остальном все идет нормально. Тетушки тоже стареют все больше, но остаются изысканно-вежливыми с нами. Мои волосы отрастают, скоро я смогу ходить без тюрбана. Об Отто ничего неизвестно, но я чувствую, что он жив. Ужасно ничего не знать о том, кого любишь, и не иметь возможности ни с кем поговорить о нем, кроме как изредка с Лаурой.

Руфь приняла весть об освобождении Страсбурга с волнением, которое ты поймешь. «Очищение» продолжается по-прежнему. Так повелось, что осужденными оказываются не самые виновные. Все слушают французскую радиостанцию в Баден-Бадене. Однажды во время гала в честь Сопротивления в Комеди Франсез было прочитано стихотворение, посвященное генералу де Голлю. Это был мой первый выход. Я заметила среди собравшихся две или три головы в маленьких тюрбанах… Около меня один журналист говорил своему соседу, что эти стихи были написаны в 1942 году в честь маршала Петена и что теперь автор немного изменил их.

«Господин маршал, вот Франция в ваших руках. У нее остались только вы, и она понемногу оживает.

Франция, слушай этого старца, склонившегося над тобой и говорящего с тобой как отец».

Забавно? Нет? Лаура притащила меня в бар гостиницы «Крийон», где теснится толпа дам в форме английских и американских офицеров разных родов войск, соревнующихся в элегантности. Я узнала шедшую под руку с английским полковником прежнюю любовницу немецкого генерала. Она тоже узнала меня и подмигнула, как бы говоря: «Ну и работенка!»

Доктор Петио арестован. Он оказался лейтенантом или капитаном ФВС!..

Мы готовим Рождество для детей и нам тебя не хватает. Нежно обнимаю тебя.

Твоя любящая сестра Франсуаза».

Франсуаза, по-видимому, справилась с ситуацией. Для ее спокойствия и благополучия было бы лучше, если бы Отто погиб. Она была в состоянии сама воспитать своего сына. Какая важность в том, что будет с Монтийяком… Даже мысль о необходимости размышлять об этом была ей неприятна. Нужно забыть, подвести черту подо всем тем, что раньше составляло смысл ее существования.

Письмо тети Альбертины содержало только разные советы и сообщения о посылке на Рождество шерстяных чулок и теплой нижней одежды. Да, это не было лишним, потому что легкий габардин формы Красного Креста не мог противостоять пронизывающему бризу этих плоских равнин.

Леа долго вертела в руках письмо Лорана. Наконец она решилась его открыть.

«Моя дорогая Леа, надеюсь, что ты меньше страдаешь от холода, чем 2-я бронетанковая. Видя закоченевшие физиономии своих людей, генерал Леклерк велел выдать им куртки на кроличьем меху, чем заслужил нашу всеобщую признательность. После дождей и грязи — снег и лед. Машинам приходится так же тяжело, как и людям. Ты, вероятно, следила по газетам за нашим продвижением. Взяв Баккара, мы пили шампанское из бокалов с изображением кулака в перчатке, предназначавшихся для Геринга. Я познакомился с полковником Фабьеном, коммунистом, бывшим бойцом интернациональных бригад, и адъютантом полковника Роль-Танги, руководителя ФВС Иль-де-Франс во время освобождения Парижа. Это забавный тип, всегда ходящий в галифе и куртке, застегнутой до подбородка. С тремя тысячами человек, почти все из парижских пригородов, он присоединился ко 2-й бронетанковой вместе с бойцами ФВС, собравшимися понемногу отовсюду, особенно из отряда де Сайи. Присоединенная к 3-му армейскому американскому корпусу Паттона парижская бригада получила наименование Лотарингской тактической группировки. Затем они были переданы 1-й армии, которой командует генерал де Латтр. 10 декабря в Везуле генерал устроил смотр этим новобранцам, многим из которых ровно семнадцать лет. Их включение в наши части не всегда проходит легко. Они не хотят получать приказы некоторых офицеров, особенно тех, у кого новенькие мундиры. Они называют их «нафталинщиками» — прозвище, не требующее пояснений.

Фабьен — привлекательный человек. В 17 лет он вступил в интернациональные бригады и был ранен. Именно он убил 21 августа 1941 года немецкого офицера на станции метро «Барбе-Рошешуар». Его арестовали, пытали, он бежал и вернулся к подпольной работе. Его отец был расстрелян немцами, а жена депортирована.

Последние дни перед маршем на Страсбург были для нас ужасными. Бюи говорит, что плохая погода — причина того, что люди ищут ссоры друг с другом по малейшему поводу. Все эти дни генерал Леклерк был в дурном настроении. Рано утром 23 ноября генерал шагал по комнатам, машинально постукивая по полу своей палкой, нахмурив брови и с тем резким подергиванием правой скулы, которое означает у него сильнейшее волнение. Только в десять тридцать в комнату, где собрались все офицеры командного пункта, вошел мотоциклист. Застывшими пальцами он протянул лист желтой бумаги. Это был код: «ткань в йоде», что означало его вступление в Страсбург. Генерал Леклерк громко рассмеялся. «Пошли, мы выступаем» — воскликнул он.

К счастью, у нас были очень малые потери, но одна потрясла многих из нас — смерть священника дивизии, отца Уше, сопровождавшего Леклерка, начиная с Чада. Услышав это известие, генерал среди ночи прибыл в госпиталь. Я видел, как он вытирал слезы перед останками того, чья вера, неутомимая веселость, доброта и набожность были так любимы и уважаемы в дивизии. Через день солдаты, которые должны были нести гроб, не смогли добраться до часовни, и его несли мы, офицеры. В воскресенье 26-го знамя 12-го Кирасирского колыхалось над площадью Клебер перед молчаливой и редкой толпой. Чувствовалось большое напряжение. Потом понемногу стали открываться окна, заполоскались флаги, глухо зазвучала «Марсельеза» и потом затихла. Только после прибытия генерала Леклерка население Страсбурга предалось наконец веселью.

Через пять дней мы выступили навстречу 1-й Французской армии, которая освободила Бельфор и Мюлузу. Немцы были теперь изолированы и прижаты к Рейну. Что я говорю: мы выступили!.. Как пятящийся осел, сказал бы мой отец: «леклерки» отнюдь не горели желанием влиться в 1-ю армию. Погода была отвратительная. Дождь, снег, буря. К счастью, дух 2-й бронетанковой выдерживает все. Даже юмор не теряет своих прав. Вот пример: однажды мы укрылись в маленьком вокзале, из тех, где с одной стороны написано «отправление», а с другой — «прибытие». Над путями пролетел снаряд 88-го калибра — вещь довольно редкая, потому что у немцев мало артиллерии. Когда мы поднялись, Жорж Бюи сказал нам, Ля Ори и мне, отряхивая одной рукой свою рубашку, а другой указывая на дыры, пробитые снарядами: «Всегда конформисты, эти немцы». И мы рассмеялись, так как снаряды влетели через… «вход». Такие детские шутки, которые раньше я назвал бы казарменными, иногда во время самых тяжелых боев помогают мне не сойти с ума, когда я думаю о страданиях и о смерти Камиллы. Иногда ночью, когда слишком сильный холод мешает мне заснуть, я вижу ее нежное лицо, склоненное надо мной. Тогда мне кажется, что она зовет меня, что она мне говорит: «Приходи. Будь со мной… не оставляй меня одну…» Я чувствую, словно меня притягивает потусторонняя сила.

Какой же я глупец! Прости меня, дорогая маленькая Леа. Я тебя огорчаю, ты ведь тоже любила ее. Как поживает Шарль?.. Но, может быть, ты не около него? Может быть, и ты находишься там, где умирают люди… Если это не так, говори с ним о его матери и обо мне, придумай для него воспоминания о его раннем детстве. Скоро наступит Рождество. Ты сознаешь это? Я ни разу не провел Рождества с моим ребенком со времени его рождения! Балуй его без стеснения, не скупись ни на конфеты, ни на игрушки, ни на елочные свечи. Скажи ему, что его папа будет думать о нем еще больше в этот вечер.

Лоран».

При мысли, что она в это первое Рождество почти освобожденной Франции находится далеко от тех, кого любит, Леа принялась плакать, как ребенок. На нее нахлынули воспоминания детства: пыль и холод во время полночной мессы в часовне Верделе или под средневековыми сводами Сен-Макера; волнение перед действом с яслями и ангелом-хранителем, который покачивал головой и играл первые такты «Родился божественный младенец…», когда опускали монетку в гипсовую урну в его руке; радость и страх вперемешку при виде зажженной елки, стоящей во дворе перед домом; биение сердца, крики и нервный смех, когда открывали двери в гостиную… и там около камина подарки от Деда Мороза, груда разноцветных пакетов. После мгновения притворного изумления сестры, толкаясь, бросались к хорошо начищенным башмакам, визжа, как полоумные. С каким нетерпением разрывали они бумагу, срывали ленты, прыгали от радости, бросаясь обнимать своих родителей и Руфь, которую они подозревали в сговоре с Дедом Морозом! Позже, став взрослыми, они так же радостно встречали Рождество и ни за что на свете не хотели бы в этот день оказаться в другом месте. Война разрушила все это… Благодаря усилиям Леа, старавшейся поддерживать эту традицию, Рождество при оккупации, правда, грустное, без блеска и богатых подарков, все же праздновалось. Это было первое Рождество вдали от дома. Сейчас ничто не казалось ей более страшным, чем это. Она забыла о страданиях, о продолжавшейся войне и обо всех мертвых, которые были частью ее жизни.

— Что с тобой? Плохие новости? — спросила только что вошедшая Жанина Ивуа.

Не в силах ответить из-за душивших ее рыданий, Леа отрицательно покачала головой.

— Тогда почему ты в таком состоянии?

— Потому что… это Рождество… — сумела она выговорить.

Жанина посмотрела, на свою потрясающую подругу, потом тоже заплакала. Как долго живет детство!.. Они плакали какое-то время, не смея взглянуть друг на друга, потом их глаза встретились, и — без перехода — они разразились хохотом.

24 декабря они вернулись поздно, весь день они перевозили раненых в местные госпитали. Еле волоча ноги, они поднялись на крыльцо. Прихожая была в полутьме, но из гостиной пробивался яркий свет, веселые, оживленные голоса покрывали звуки джаза. Что тут происходило? Заинтригованные, они открыли дверь и замерли в изумлении перед огромной елкой, украшенной электрическими гирляндами и кусочками ваты, изображающими снег. Яркий огонь пылал в камине, на который облокотился человек со стаканом в руке. Он, улыбаясь, пошел им навстречу.

— Вы последние. Входите быстро и закрывайте дверь.

Леа медленно закрыла ее, потом повернулась, держа руки за спиной, по-прежнему ухватившись за медную дверную ручку, рельефный выступ которой впился ей в ладонь. Она прислонилась к двери, чтобы не упасть, глядя недоверчиво и восхищенно, как к ней приближается, словно в тумане, человек, так волновавший ее.

Франсуа Тавернье с трудом разжал ее пальцы. Хозяйка подошла к ним.

— Мадемуазель Дельмас, придите в себя, вы так побледнели. Это, вероятно, от волнения, что вы увидели своего жениха.

Своего жениха? О ком она говорит? Хозяйка продолжала:

— Благодаря майору Тавернье мы по-настоящему встретим Рождество. Он привез на своей машине все необходимое. Идите переоденьтесь, вы вся в грязи.

Франсуа склонился перед пожилой дамой и сказал с самой очаровательной своей улыбкой:

— Если вы позволите, я буду сопровождать мадемуазель Дельмас.

— Пожалуйста, майор. За это время мы приготовим стол.

Леа, как лунатик, позволила увести себя.

— Где ваша комната?

— Наверху.

Войдя в комнату, он набросился на нее, покрывая ее поцелуями.

Леа никак не реагировала. Он, заметив это, сказал:

— Я надеялся на больший энтузиазм.

Вдруг она разгорячилась:

— Вы являетесь без предупреждения, тогда как я считала, что вы Бог знает где… вы… вы представляетесь, как мой жених… вы прыгаете на меня и… Почему вы смеетесь?

— Я тебя узнаю. Пассивность совсем не в твоем характере.

Она покраснела и забилась в его руках.

— Успокойся, у нас мало времени. Приехав сюда, я рискую пойти под военный трибунал. Я должен быть в Кольмаре.

— Почему вы сказали, будто я ваша невеста?

— Чтобы не удивлялись моему неожиданному появлению и чтобы мне позволили остаться с тобой наедине. Обними меня.

Ее радость от встречи с ним была так велика, что ей казалось, что сердце не выдержит, разорвется и она умрет. Она вернула ему его поцелуи и увлекла к одной из кроватей.

— Иди, — сказала она.

Они отдались любви неловко, жадно, поспешно, забыв обо всем на свете.

Скромный стук в дверь вернул их к действительности. Они оправили свою одежду.

— Войдите, — сказала Леа.

Показалась маленькая голова ее подруги.

— Извините меня, я должна переодеться, — сказала она, не решаясь смотреть на них.

— Прошу вас, это я должен извиниться перед вами, что задержал Леа. Я вас оставляю.

Девушки переоделись, не обменявшись ни словом.

Благодаря шампанскому, устрицам и гусиной печенке, привезенным Франсуа Тавернье, празднование Рождества удалось на славу. К концу трапезы большинство приглашенных слегка опьянело. Вскоре после полуночи Франсуа поднялся.

— Уже!.. — воскликнули все хором, кроме Леа, опустившей голову.

— Увы! Утром я должен быть на месте. Продолжайте праздник без меня. Дорогая, ты проводишь меня до машины?

— До свидания, майор, спасибо за все.

Снаружи свирепствовала вьюга. Пока они добрались до машины, их с ног до головы облепило снегом. Франсуа открыл дверцу и втолкнул Леа. Он забрался ей под юбку.

— Расстегни мне брюки.

— Нет, — сказала она, делая это.

Скованные своей одеждой, они занимались любовью с яростью и грубостью, опровергаемыми словами, которые они бормотали.

Тяжело дыша, они жадно всматривались друг в друга при бледном свете автомобильной лампочки. В молчании каждый старался запечатлеть в памяти облик другого.

На соседней колокольне пробило два часа. Франсуа вздрогнул.

— Я должен ехать.

Он запустил мотор. Стоя около дверцы, Леа дрожала в плаще, пахнувшем бензином. Выйдя из машины, он обнял ее.

— Куда вы едете? — спросила она.

— В Эльзас.

— Один?

— Нет, мой ординарец ждет меня в бистро. Сердце мое, мы долго не увидимся. После Эльзаса я отправляюсь в Россию как наблюдатель, командированный генералом де Голлем.

— Но почему вы?

— Вероятно, по одной простой причине: я говорю по-русски.

Он говорил по-русски!.. Никогда при ней он не упоминал об этом. Но было еще столько всего, связанного с ним, чего она не знала. Ей не хватило бы целой жизни, чтобы вполне узнать его.

— Франсуа!

— Молчи… Если ты заговоришь, у меня не хватит духу уехать. Помни, что я всегда смогу тебя найти. Скажи мне что-нибудь такое, что поможет мне обрести терпение, когда я буду думать о тебе!

— Я люблю тебя.

— Вот это я и хотел услышать. Ты так скупа на твои «я люблю тебя». А теперь возвращайся скорее, ты окоченела.

— Нет! Обними меня!

Он обнял ее…

— Уходи!

От резкого толчка она упала. Он удержался от желания броситься ей на помощь. Машина, тронувшись, осыпала Леа снегом, но она не пошевелилась.

Лишь через несколько минут подруга, обеспокоенная ее отсутствием, обнаружила Леа, свернувшуюся в клубок и почти засыпанную снегом. С помощью рабочего из замка она перенесла ее в комнату, где ей дали выпить горячего грога и уложили с грелкой в постель под груду одеял.

Она проспала до середины следующего дня.

29

6 февраля, на следующий день после Ялтинского соглашения, Леа получила два помятых письма, присланных вместе, стараниями Красного Креста. Одно, написанное 3 января, было от Лорана.

«Моя дорогая Леа, я спешу, как велит обычай, поздравить тебя с Новым годом. Пусть 45-й год принесет тебе счастье. Ты создана для него. В тебе есть сила жизни, способная преодолеть худшие несчастья. Со мной не так. Я чувствую, как меня покидает всякое желание жить. Я борюсь, как могу, против этого отвратительного состояния, стараясь думать о будущем Шарля, но очень быстро мысленно возвращаюсь к счастливым дням прошлого, которое никогда больше не вернется.

Здесь, в этом мире грязи и дождя, переход от жизни к смерти становится почти обыденным. Скромность людей, решивших умереть за правое дело, — это то, что меня тронуло больше всего с тех пор, как мы в боях. Так, накануне наступления, в котором, наверное, многие найдут свою смерть, — и все сознают, что могут оказаться в числе погибших, — в лагере ощущается какой-то сдержанный пыл. Люди обмениваются письмами, тщательно бреются, говорят негромко. Они чувствуют раньше самого главного штаба, что наступление вот-вот начнется. Сигнал горниста не нужен. Если бы ты видела, как он прекрасен, как он чист, взгляд человека, говорящего себе, что завтра… как если бы он смотрел за грань видимого, дальше обозримого. И это тоже война, эта молчаливая солидарность, это достоинство, рождающее витязей, людей из легенды, героев. Такие слова из моих уст удивят тебя, как удивляют они меня самого. Наверное, если бы я не вступил во 2-ю бронетанковую дивизию Леклерка, я, убежденный пацифист, говорил бы иное. Но нельзя жить бездумно рядом с людьми, которые тысячами умирают за свободу не только Франции, но и всего мира, не пересмотрев некоторые убеждения, сложившиеся в безмятежной жизни и в страхе перед насилием.

В моем последнем письме я рассказывал тебе о полковнике Фабьене. Он мертв, глупо убит миной вместе с тремя своими товарищами 27 декабря. Я много думал о его маленькой дочери, ставшей теперь сиротой.

Если и со мной случится то же, не забывай, что Камилла и я доверили тебе нашего ребенка. Прежде чем уехать, я написал в завещании, чтобы ты стала его опекуншей. Рассказывай ему о войне, но так, чтобы он возненавидел ее. Скажи ему, однако, что не надо хранить обиду на немецкий народ: он был обманут. Я хорошо знал его до войны, я говорил на его языке, читал его поэтов, я восхищался его мужеством. Вместе с моими берлинскими друзьями я часто поднимал бокал за Соединенные Штаты Европы. После стольких ужасов понадобятся стойкие мужчины и женщины, чтобы возродить эту идею и воплотить ее в жизнь.

Моя дорогая Леа, я молю Бога, чтобы он хранил тебя и осыпал своими благами. Обнимаю тебя со всей любовью, на которую еще способен.

Твой друг Лоран».

— Он скоро погибнет, — прошептала Леа в тупом отчаянии.

Она вертела в руках второе письмо, покрытое печатями. Адрес ничего не говорил ей. Наконец она решилась и разорвала конверт. Читая имя, написанное слева на листке плохой бумаги, она все поняла и без единой слезы начала чтение.

«Мадемуазель, никто не любит быть вестником несчастья. Однако из дружбы и уважения к данному слову я сообщаю вам печальную новость: капитан Лоран д'Аржила погиб 28 января. Вместе с ним мы потеряли шестнадцать офицеров Лотарингской тактической группировки. Они пали при взятии Грюссенхайма, стоившем 2-й бронетанковой дивизии больше потерь, чем прорыв Вогезов и их предгорий, чем взятие Салерна и Страсбурга.

Был получен приказ форсировать Иль, достичь Рейна и рассечь надвое немецкую группировку, двигаясь от Селеста. Выпало пятьдесят сантиметров снега, была гололедица. Обширная белая равнина, прерываемая лесочками, изрезанная каналами и реками, представляла великолепную возможность для стрельбы «тигров», «пантер» и 88-миллиметровых орудий. 3-я рота первой вступила в бой и овладела знаменитым перекрестком 177. 2-я продвинулась еще дальше и получила приказ любой ценой овладеть Грюссенхаймом. Позади остальные машины полка с ожесточением продолжали вести бой, опасаясь за товарищей и завидуя им. Соединения, не вступившие в бой, сами переправляли свои припасы головным, чтобы те скорее могли возместить их нехватку. Во время этого наступления и был убит ваш друг. Его танк взорвался в нескольких метрах от моего. Его тело было выброшено взрывом.

Позже мы вернулись, чтобы найти его. Он казался спящим, лицо его было спокойно, тело не имело видимых повреждений. Он похоронен на деревенском кладбище в ожидании позднейшей перевозки в фамильный склеп. Все его товарищи скорбят о нем. Он шел навстречу смерти. Может быть, он искал ее? Если бы я рассказал вам, что он проделал в Гербшейме, вы мне поверили бы и вы были бы удивлены. Смерть притягательна. Это тайна. Незаурядные люди, совершая самоубийство и прикасаясь таким образом к таинству, обычно оставляют записку, где пишут только: «Не старайтесь понять, я сам не знаю… «Я не думаю, чтобы на самом деле можно было объяснить, почему рискуют своей жизнью на войне. Так делают, потому что «так делается». Лоран не оставил записки, и это хорошо. «Прекрасный офицер», — сказал мне полковник. В устах этого скептика такие слова звучали как особый комплимент. Но для меня он значил больше, он был человеком настолько доблестным, что можно было принимать его слабости.

Мадемуазель, я разделяю ваше горе и искренне соболезную вам. Прошу вас верить в мои искренние чувства, как и в мою печаль.

Жорж Бюи».

Итак, он присоединился к Камилле. Несмотря на свое горе, Леа находила, что для него это хорошо. Да, конечно, был Шарль и — было, как бы трусостью оставить его только на попечении семьи Дельмасов, но Лоран больше не хотел жить.

— Мадемуазель Дельмас, мы попросили вас явиться, чтобы сообщить о вашем ближайшем задании. Вы назначаетесь сопровождать от Брюсселя до Канн тяжело раненного британского офицера, который проведет для выздоровления несколько недель на берегу Средиземного моря.

Леа с трудом сдержала радость. С каждым днем ее работа становилась для нее все более тяжелой. Водить машину по разбитым дорогам — небольшое удовольствие, но подбирать раненых, оказывать им первую помощь, слышать их стоны, видеть их слезы, слышать, как перед смертью они зовут мать, вытаскивать новорожденных из-под развалин, жить в грязи, крови, гное и нечистотах — было нескончаемым ужасом.

После сообщения о смерти Лорана ее кошмары стали неотвязными. Не проходило ночи, чтобы ей ни привиделась Камилла, ползущая к своему ребенку, человек из Орлеана со своим ножом и ни прислышались крики агонизирующей Бернадетты Бушардо. Кровь днем, кровь ночью, она боялась засыпать, а утром просыпалась с тоской на сердце. Может быть, она лучше выносила бы все это, если бы ее новые подруги, кроме Жанины Ивуа, и особенно ее начальник не относились бы так ревностно к ней и не насмешничали по разным поводам. Ей поручалась самая грязная работа: чистка обуви, мытье машин, подметание в кабинетах. Сначала она принимала все, думая, что это является частью ее обязанностей, но очень скоро поняла, что это совсем не так. В ответ на ее возражения ей дали понять, что могут обойтись и без ее услуг. Поэтому велико было ее удивление, когда ей доверили поручение, сколь важное, столь и приятное.

— Я вижу, вас это удивляет, — продолжала ее собеседница, — это объясняется только вашим знанием английского. Вы хорошо говорите по-английски, правда? Так записано в вашем деле.

Леа подтвердила, опасаясь, что ее попросят сказать несколько фраз на языке Черчилля. Ее знание английского ограничивалось рамками изучения в школе и уже несколько лет не поддерживалось. — Вы отправитесь завтра с эшелоном, направляющимся в Бельгию. В Брюсселе вы установите контакт с организациями бельгийского Красного Креста. В этой папке вы найдете необходимые сведения и документы, позволяющие вам передвигаться по Бельгии и Франции. До вашего отъезда вы можете быть свободны. Счастливого пути.

— Спасибо, мадам. До свидания.

Леа воспользовалась своей кратковременной свободой, чтобы привести в порядок прическу в парикмахерской, устроенной в бараке, недалеко от замка. Выйдя оттуда с подстриженными чистыми волосами, она почувствовала себя другим человеком и стала смотреть в будущее с некоторой надеждой. В эту ночь у нее не было кошмаров.

На следующий день она попрощалась с девушками и без сожаления покинула этот северный район.

30

Если бы не эти раненые, набитые в небольшие вагоны, не эта сутолока, где преобладали формы союзников, Леа могла бы представить себе, что она в отпуске. Уже около месяца она вела беззаботную и праздничную жизнь в компании со «своим» раненым.

Сэр Джордж Мак-Клинток, полковник армии Ее Величества, был оригиналом — ирландец, предпочитающий «бурбон» чаю, карты для игры в покер картам Генерального штаба, любитель толстых сигар. Человек с тонким юмором, храбрый до безумия и охотник за юбками, как гвардейский лейтенант, — говорили товарищи, — и вдобавок очень богатый человек. Вот о ком Леа была назначена заботиться. Раненый около Динана во время наступления в Арденнах, он видел смерть слишком близко, чтобы экономить те дни, которые ему осталось прожить. Как только он начал ходить на костылях, жизнь Леа превратилась в вихрь: коктейли, прогулки в парках, балы, пикники, поездки на море, экскурсии в глубь страны. Он хотел, чтобы она все время была около него, говоря, что, едва он ее увидел, он понял, что его жизнь пойдет по-новому, благодаря этой маленькой француженке с растрепанными волосами, с соблазнительным ртом, с глазами гордыми и беспокойными и с восхитительным телом, которое он угадывал под плохо скроенной формой. Он потребовал с помощью нескольких пачек фунтов стерлингов, чтобы ей предоставили в отеле «Мажестик» комнату рядом со своей.

В первые дни он много спал. На пятый день вечером он попросил, чтобы ему помогли спуститься в обеденный зал гостиницы. Когда он увидел Леа, севшую напротив него в своей форме, в безукоризненной блузке, с тщательно завязанным галстуком, в начищенных туфлях, у него начался тик.

— У вас нет никакой другой одежды? — спросил он у нее с кислым видом и с тем акцентом, который вначале развлекал Леа.

Она покраснела и почувствовала себя некрасивой.

— У меня нет ничего другого. Если вам стыдно за меня, я могу обедать в моей комнате.

— My dear, извините меня, я не хотел сделать вам больно. Вы очень милы в таком виде, но… это несколько монотонно.

На следующий день к Леа в гостиницу явились портные и сапожники с Круазетт. Сначала она отказывалась, но сдалась, не устояв перед вечерними платьями, одним из черного муслина, другим из зеленой тафты, и перед восхитительными итальянскими лодочками из настоящей кожи — неслыханная роскошь! Так как вечера еще были свежими, он потребовал, чтобы она взяла короткую накидку из чернобурки.

Еще через день она сопровождала его на вечер в саду, устроенный американским клубом. Он был горд ее успехом. Ему было для кого просить принести бокал шампанского, апельсиновый сок, лимонад, тарелку с пирожными, мороженое или фрукты. Леа смеялась, вновь обретя кокетство беззаботной избалованной девушки.

В начале марта, получив почту из Лондона, Джордж Мак-Клинток объявил ей, что он отзывается в Англию. Леа упросила его увезти ее с собой: ни за что на свете она не хотела возвращаться в Амьен.

— Я вам еще понадоблюсь, — говорила она.

— Теперь вы всегда будете мне нужны, — сказал он с нехарактерной для него серьезностью.

— Вы убедитесь в этом, — сказала она с облегчением.

Он улыбался, думая об административных трудностях. Это было непростым делом — получить согласие французского Красного Креста в Каннах, потом в Париже. Приказ о командировке Леа имел внушительное количество печатей.

Несмотря на бомбежки и частые тревоги, на страх, внушаемый ревом самолетов и бомб, неделя, проведенная в Лондоне, оказалась такой же сумасшедшей, как и время пребывания в Каннах. Все выглядело так, словно все эти молодые люди, самому старшему из которых не было и тридцати, бросились танцевать, флиртовать, выпивать с неутолимым голодом, чтобы наверстать упущенное время и забыть, что война еще не закончена.

Письмо Матиаса, присланное из Парижа Лаурой, пришедшее во Францию странными путями, проходившими через Швейцарию, легло однажды утром на поднос с утренним завтраком.

На конверте — неразборчивая дата, а на самом письме Матиас забыл поставить число.

«Моя любимая,

«Моя честь — это верность». Такая фраза написана на входной арке лагеря Вильдфлекен — места, где я вступил в ряды французских эсэсовцев. Я сделал этот девиз своим, думая о тебе. Он также девиз всех войск СС. Лагерь расположен на лесистой горе среди огромного тщательно ухоженного парка. Несколько небольших строений разбросано среди зелени вдоль безукоризненных дорог, ведущих к Адольфу Гитлеру.

Плац. Дисциплина здесь железная, а обучение жесткое. Вначале многим становилось плохо во время упражнений. Теперь у нас у всех тела атлетов. Впрочем, те, кто не может продолжать, направляются в другие части. Такая дисциплина необходима, чтобы сдерживать четыре-пять тысяч молодых людей, рвущихся сражаться. Мне нравится, что все устроено так, это помогает мне не думать слишком много о тебе. В ноябре к нам присоединились две тысячи полицейских. Они принесли — некоторые неохотно — присягу на верность Гитлеру 12 ноября в присутствии Дарнана и Дегреля. Было ужасно холодно. В снежном вихре французские легионеры маршировали в отличном порядке. Бригаденфюрер Крюкенберг и оберфюрер Пюо принимали парад. Но особенное впечатление на гвардейцев произвела речь монсеньора Майоля де Люпе, нашего священника, произнесенная им верхом на лошади, в парадной форме офицера СС, на которой белел его нагрудный крест. Не обращая внимания на снег, хлеставший его по лицу, он говорил о фюрере, как о Боге, и его благословение походило на гитлеровское приветствие. Среди этой удивительной декорации, где трепетали трехцветное знамя, военное знамя рейха и черный штандарт СС, полицейские, вытянув руку, повторяли вслед за тремя своими товарищами, которые стояли лицом к лицу с офицером, державшим обнаженную саблю: «Я клянусь как честный солдат верно повиноваться Адольфу Гитлеру, главе войск СС, в борьбе против большевизма!» Я заметил, что не все руки были подняты.

Я никогда не забуду день моей собственной присяги, слова которой были не совсем такие. Это происходило в скромной обстановке, между двумя дубами, согласно германскому обычаю. Были скрещены кинжалы с написанным на них нашим девизом, в то время как офицер от имени всех нас произносил над нами клятву на немецком языке. Мы повторяли ее за ним по французски: «Я тебе клянусь, Адольф Гитлер, германский фюрер и реформатор Европы, быть верным и смелым. Я клянусь полностью повиноваться тебе и вождям, которых ты мне укажешь, до самой смерти. Да поможет мне Бог!» Никогда также я не забуду первый раз, когда сделал гитлеровское приветствие, выкрикнув: «Хайль Гитлер!» В этот день я почувствовал, что окончательно порвал со своим прошлым.

Здесь нет различий в обращении между офицером и простым солдатом, нет привилегий. Нет отдельных столовых для офицеров или ординарцев, все едят вместе и одно и то же. Если выдается шнапс, первыми обслуживают солдат, остаток раздается офицерам. Чем выше звание, тем больше обязанностей. Во время еженедельных ужинов, которые называются «камарадшафт», солдат имеет право вышучивать старших по званию, и запрещено наказывать его под угрозой строгих санкций. Это особенно удивляет нас, французов, привыкших слушать наших командиров, стоя навытяжку, и быть запертыми в бараках, когда они развлекаются в позолоченных залах. Здесь нас превращают в других людей. Жизнь в Вильдфлекене очень сурова: подъем — в шесть часов утра, выключение света — в восемь вечера.

Тренировки у нас железные: ледяной душ, общий сбор, приветствие Гитлеру, кофе и потом нескончаемый ряд упражнений, испытаний, маршей… Наш единственный отдых — это теоретические курсы по вооружению и стратегии. Вечером я падаю на свою койку, но неизменно меня поднимают свистком для ночных тренировок. Надо одеваться на ощупь и выбегать в ледяную ночь. За две последние недели я не мог спать больше четырех часов подряд. Мне кажется, что я ничего не ем — где они, наши обильные монтийякские полдники? Капустный суп с картофелем в полдень, сосиска в пять часов, немного маргарина на черном хлебе и питье… Я поражен, что этого достаточно, чтобы поддерживать нас и сохранять наш ум в полной ясности. И даже наисамые французы из французов, кажется, приспособились к этому режиму.

Однако не все видится в розовых тонах, и с некоторых пор атмосфера ухудшается, в особенности из-за полицейских, многие из которых не могут привыкнуть к обстановке. Почти ежедневно после создания бригады «Карл Великий» французские эсэсовцы дезертируют, чтобы присоединиться к частям, едущим на фронт. Так, некоторые оказались в дивизии «Викинг» или в дивизии «Тотенкопф».

Наш командир Эдгар Пюо — он командовал Французским легионом в России. Уже несколько дней как я настоящий эсэсовец. У меня вытатуирована под мышкой левой руки буква, соответствующая моей группе крови. С этим у нас есть шанс на спасение, если мы ранены, и на смерть, если мы будем взяты в плен. Мы все с нетерпением ждем отправки на фронт. Нам кажется, что это вопрос нескольких дней.

Вчера товарищам удалось достать несколько бутылок немецкого вина и пронести их в лагерь. Это категорически запрещено. Когда мы открывали эти бутылки, нас чуть не застал врасплох бригаденфюрер Крюкенберг. Я думаю, он понял, в чем дело, потому что я слышал, как он сказал, выходя: «Ах, уж эти французы!» После его ухода мы чокнулись за его здоровье. Вино, белое и немного сухое, но очень терпкое, было неплохим. Конечно, оно несравнимо с монтийякским. Я думаю о том, хорош ли был урожай винограда, удалось ли его полностью собрать.

Где ты находишься? Я могу тебя представить только в Монтийяке. Эта земля так тебе подходит. Если ты получишь это длинное письмо и у тебя хватит терпения дочитать его до конца, это будет как бы нашей беседой с глазу на глаз. Не забывай обо мне и знай, что я до самого конца буду думать о тебе.

Матиас».

Чай был холодный, а апельсиновый мармелад имел странный вкус. Леа попыталась представить себе Матиаса в форме СС, но ей это не удалось. Ей казалось, что произошло невероятное недоразумение, превратившее милого и веселого юношу в маленькое животное, способное на все. Но разве это было более абсурдно, чем ее присутствие в Лондоне, в старой уютной гостинице со стеклами, залепленными промасленной бумагой?!

В дверь постучали.

— Что, получили новости с родины? — спросил Джордж Мак-Клинток, входя в ее комнату.

Добрая физиономия англичанина вызвала у Леа грустную улыбку.

— Что с вами?.. Что-нибудь не так?

— Нет, нет, пустяки.

— Тогда подъем! Мы отправляемся.

— Куда мы едем?

— В Германию.

— В Германию!..

— Да, я должен прибыть во 2-ю армию.

— Но вы едва поправились!

— Один мой знакомый, он врач, заявил, что я годен к службе. Я не представляю себя проводящим время здесь, когда убивают моих товарищей.

— А я? Что я буду делать в это время? Буду спокойно ждать здесь окончания войны, возвращусь в Амьен или в парижское бюро?

— Вовсе нет, вы поедете со мной.

— Я поеду с…

— Да, один из моих друзей является — как вы называете? — представителем британского Красного Креста…

— Решительно, у вас очень много друзей.

— Да, и это иногда полезно. Я сказал ему о ваших больших познаниях в области автомобильного транспорта и о вашем замечательном умении ухаживать за ранеными.

— Это вы так говорите. Будет лучше, если он не подвергнет меня испытанию.

— Женщина, которая занимается здесь водительницами санитарных машин, дружна с мадам де Пейеримоф. Вы должны будете получить через несколько дней ваше временное направление на службу в нашем Красном Кресте.

Леа отбросила свои одеяла и расцеловала англичанина в обе щеки.

— Вы чудо, Джордж. Как вы догадались, что я хотела бы поехать в Германию?

— Вы говорите об этом с момента нашего прибытия сюда.

Через неделю Леа получила официальный приказ и поступила в распоряжение генерала медицинской службы Хуга Глен Хуга, главы медицинской службы 2-й британской армии. Она приземлилась в ночь на 5 апреля около Дуйсбурга, примерно в пятидесяти километрах от фронта.

Тогда началось для нее нисхождение в ад.

31

За сотни километров от Леа Матиас также жил в аду.

12 января 1945 года три миллиона до зубов вооруженных русских солдат, поддержанных танками и артиллерией, начали наступление от Балтики до Чехословакии, чтобы окончательно раздавить то, что осталось от гордой армии рейха.

17 февраля соединение СС «Карл Великий», ставшее дивизией, выступило на фронт. 22 февраля они прибыли в Хаммерштейн, городок в Померании. Было очень холодно, ледяной ветер проносился над этим краем озер и лесов. Они расположились в бывшем лагере вермахта, превращенном в концлагерь, в ожидании тяжелого вооружения. Вдали слышалась канонада.

Полк Матиаса, 57-й, разместился на юго-востоке городка. После прибытия оберштурмфюрер Фенау вместе с обер-юнкером Лябурдеттом и Матиасом отправились осматривать позиции. После холодов наступила резкая оттепель, превратившая грунтовые дороги в грязную жижу, в которой увязали лошади, повозки, груженные тяжелым снаряжением, ящики с боеприпасами. Люди, собираясь десятками, поднимали машины, пытаясь вытащить их из глины. Быстро наступила ночь, и стало подмораживать. Вдоль всего пути тянулись бесконечные вереницы беженцев, покидавших Россию. Старики, женщины, дети плелись по грязи, растерянные, в зловещем молчании. Среди них было несколько латышских эсэсовцев, грязных и оборванных, с блуждающим взглядом.

Первое столкновение произошло около Найнрихсвальде. Очень быстро оно превратилось в побоище. Дрались один против десяти, противостоя советским танкам. Снаряды и мины обрушились на позиции французских СС. Рядом с Матиасом один из его товарищей истекал кровью. Фенау отдал приказ держаться.

Всю ночь на вокзал в Хаммерштейне прибывали новые эшелоны, и войска направлялись прямо на фронт. Очень быстро роты 58-го полка оказались под яростным огнем. На заре русские пошли в атаку. Они отразили две атаки, но скоро были задавлены превосходящей численностью русских. Был отдан приказ об отступлении. Уцелевшие перегруппировались и ждали. Дивизия «Карл Великий» не имела ни одной радиостанции. Связные направлялись от одной роты к другой, разнося приказы из штаба. К полудню грохот танков стал оглушающим. Французы зарылись в окопы, замаскированные на опушке леса. Люди Фенау пытались соединиться с 58-м полком, но нашли только жалкие остатки его, среди которых было много раненых. Вечером они добрались до лагеря близ Хаммерштейна, из которого выступили утром. Измученные, они заснули на соломенных подстилках, полных насекомых, наспех проглотив суп из гороховой муки.

Из четырех тысяч пятисот человек, вышедших из Вильдфлекена, 1500 были убиты или пропали без вести. Для боя, длившегося лишь два дня, результат был очень суровым. Уцелевшие бойцы дивизии «Карл Великий» сумели перегруппироваться в Нейштеттине, небольшом городе с шестнадцатью тысячами жителей, переполненном беженцами и солдатами. Известие о смерти Жака Дорио деморализовало тех, кто завербовался по его примеру. 5 марта в Кёрлине они сражались с яростью отчаяния вместе с ротой вермахта. Недалеко от Матиаса взорвался немецкий танк. Из него выскочил солдат в горящей одежде и побежал прямо на Матиаса. Врач дивизии бросился к нему, чтобы сбить пламя. Матиас присоединился к нему и помог оттащить в укрытие стонущего раненого. Он потерял свой шлем, вся его спина обуглилась. «Бедняга», — подумал Матиас, возвращаясь на позицию. Вдруг он остановился и повернул назад. Он склонился над умирающим, вытер ему лицо горстью снега и масленой тряпкой. Сомнений не было.

— Капитан Крамер, вы меня слышите?

Лицо умирающего дрогнуло, когда он услышал обращение на французском языке. Он с трудом открыл глаза и посмотрел на этого немецкого солдата, неузнаваемого под грязью, покрывшей его.

— Капитан Крамер, я Матиас… из Монтийяка.

— Монтийяк…

— Да, вы помните, Леа…

— Франсуаза…

— Да.

— Франсуаза… мой сын…

Отто попытался приподняться и произнес слабеющим голосом:

— Возьмите… у меня в кармане… мои документы и письмо… Это для Франсуазы. Если… вы уцелеете… передайте ей его… как и эти бумаги… Клянитесь…

— Клянусь.

Матиас порылся в кармане Отто. Он вытащил бумажник, тщательно завернутый в кусок клеенки, напомнившей ему клеенку в монтийякской кухне, и засунул его под рубашку, прямо себе на тело. Умирающий не спускал с него глаз и одобрил его кивком головы. Русские приближались. Матиас должен был уходить. Отто пытался говорить, и Матиас скорее угадал, чем расслышал:

— Почему… француз… здесь?

Он пожал плечами. Что он мог ему ответить?

Бригаденфюрер отдал приказ об эвакуации. Батальон Матиаса попытался отойти в направлении на Одер, а потом на Белгард. Батальон Бассомпьера остался, чтобы задержать противника.

В ледяной ночи при свете пожаров, освещавших Кёрлин, 57-й полк продвигался метр за метром, затаиваясь днем, перемещаясь ночью, в нескольких шагах от противника. Стычки были короткими и жестокими. Боеприпасов не хватало, лошади пали или разбежались. Долгое время их единственной едой было то, что удавалось украсть в немецких домах, где плакали изнасилованные женщины и девушки. Когда в домах ничего больше не находилось, они ели сырую свеклу, от которой заболевали дизентерией.

Они спали, прижавшись друг к другу, чтобы защититься от холода. Они просыпались, пожираемые вшами. Грязь пропитала все поры кожи. Они продвигались, как автоматы, с застывшим выражением на лице, где блестели глаза, обведенные кругами и налитые кровью. Враг был повсюду, тревожил их непрерывно.

Холода кончились сразу, поля покрылись мягким зеленым ковром. В лесу на привале они ходили по ковру из фиалок. Матиас лег на них, вдыхая их аромат. Это было для них с Леа замечательное время — пора первых фиалок в укромном месте у распятия. Ребенком он собирал из них букеты, наполнявшие благоуханием комнату девочки. Заскорузлыми руками он осторожно рвал цветы под насмешливыми сначала, взглядами своих товарищей. Потом, движимые инстинктивной силой, они тоже стали рвать цветы, положив по букетику в чехлы с документами. Это нехитрое занятие подняло им настроение, они стали надеяться, что и для них тоже расцветет весна.

— Мы дерьмо, — сказал один из них.

Они посмотрели друг на друга. Они действительно были дерьмом. На опушке леса протекала река. Они сбросили грязную форму, встряхнули одежду, из которой посыпались огромные вши, и бросились в воду. Как она была холодна! Не имея мыла, они сильно терли себя пригоршнями земли. Они яростно растирались, смеясь, как мальчишки. Сушились, бегая голышом вокруг деревьев. Фенау задумчиво смотрел на них. У них уже давно не было носков. Все приспособились к «русским носкам» — портянкам.

Они появились возле горящего Белгарда в два часа ночи, пересекли кладбище, потом исчезли в ночи. Около четырех часов оберфюрер Пюо прибыл к Белгарду с основной частью дивизии, примерно тремя тысячами человек. Отдельные русские посты встретили их пулеметным огнем и выстрелами из минометов. Силы СС, отвечая, просочились в город. Те, кто пересек центральную площадь Белгарда при свете пожаров, должны были перешагивать через сотни трупов стариков, детей и женщин.

Пюо, раненный в икру, двигался, как лунатик. В поле выстрелы прекратились, их заменил гул моторов и скрежет гусениц, мрачно разносившийся по равнине. Враг был повсюду. Дивизия «Карл Великий» продвигалась в тумане. Когда к утру туман рассеялся, они обнаружили, что оказались среди бронечастей Советской Армии на обширной голой равнине. Обе стороны замерли в оцепенении, время остановилось, все замолчало… Потом началось побоище… Менее чем за два часа большая часть дивизии «Карл Великий» была уничтожена… Многие были взяты в плен и отправлены в лагеря для военнопленных. Некоторым удалось бежать.

Пятьсот человек из батальона, в котором находился Матиас, прибыли в замок Мезериц. Они были в жалком состоянии, раненые, больные дизентерией, но счастливые и гордые своими командирами, которым удалось вывести их из «котла». Они выступили через день в солнечную погоду, вымытые, выбритые, с оружием на ремне, чтобы под командованием Крюкенберга достичь устья Одера. Рядом с ними были двести пятьдесят уцелевших солдат 58-го полка, эсэсовцы из Гольштейна, венгерский полк и дивизия СС «Нордланд». Они форсировали Регу к югу от Трептова и подошли к Хорсту на побережье в конце дня.

Измотанные солдаты смешались с толпами беженцев, ожидающих посадки на суда для переправы в Швецию.

Ночью Матиас и некоторые из его товарищей добрались до Реваля, небольшой водолечебной станции. Как и Хорст, городок был переполнен беженцами и отступавшими солдатами. К йодистому воздуху Балтики примешивалась бензиновая гарь, запах гноя и крови раненых, вонь тысяч грязных тел и господствующий надо всем устойчивый запах капустного супа, выдаваемого беженцам.

— Русские идут!.. Торопитесь!

Мужчины, женщины, грузовики, лошади, танки двинулись вперед, борясь, сшибаясь, опрокидывая, раздавливая все, что представляло препятствие на пути их бегства. Вдоль моря вытянулась толпа обреченных, стремящихся ускользнуть из адского пламени: обезумевшие матери, прижимающие к тощей груди мертвого ребенка, девушки, бросающиеся с обрыва, чтобы избежать насилия, мужчины, толкающие своих жен под гусеницы танков, солдаты, разряжающие свое оружие в водителей грузовиков, чтобы занять их место… вопли детей… ржание лошадей… жалобный лай собак… шум моря… грохот орудий… свист снарядов… взрывы мин… смерть… смерть… смерть…

Люди из дивизии «Карл Великий» шли, сражались, напивались, когда находили вино. Следуя за ордами беженцев, они продвигались вдоль пляжей в западном направлении, настигаемые время от времени снарядом, который взметал к мрачному небу разорванные тела в столбе песка. Толпа двигалась, безразличная к крикам раненых и стонам умирающих.

Они достигли немецких позиций под Дифеновом 9 марта поздно ночью. Назавтра на рассвете русские бомбили, атаковали и были отброшены. После полудня для них открыли склады немецкого интендантства. Они восхищались, трогая автоматические 32-зарядные винтовки и примеряя новые мундиры, забавляясь и обкуриваясь сигаретами, чтобы те не достались противнику.

Наконец они достигли понтонного моста через Одер. В четком строю, возглавляемом Крюкенбергером и оберштурмфюрером Фенау, они покинули «котел», где осталось девяносто процентов их товарищей.

Назавтра Главная ставка фюрера отметила в коммюнике роль, сыгранную уцелевшими солдатами «Карла Великого» в освобождении померанских беженцев. Это подогрело их гордость. Они уходили с песней:

Пусть там, где проходили мы, все трепещет

И дьявол смеется вместе с нами.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Пламя остается чистым,

И наш лозунг — Верность!

Наконец в трехстах пятидесяти километрах от Берлина в маленьком городке Нестерлиц и в ближайших деревнях Зинов, Карпин, Гольденбаум, Рёдлин были собраны примерно… восемьсот добровольцев из семи тысяч, вышедших их Вильдфлекена.

27 марта Крюкенберг издал очередной приказ:

Друзья по оружию, мы только что провели дни, когда бои перемежались тяжелыми переходами. Мы сражались не как соединение, сложившиеся в немецкой армии, вместе с которой мы были в боях, но как самостоятельная французская дивизия, и с именем Карла Великого слава французской доблести и стойкости обновилась; нас многократно сплотила жестокость боев. С гордостью мы вспомним, что на юге Бюренвальда мы остановили врага, который преодолел позиции вермахта. Меньше чем за час мы уничтожили только в окрестностях Эльзенау и Баренхютте сорок танков Т-34 и ИС. В Нейштеттине зенитная батарея рассеяла и уничтожила сильную группу противника, вырвавшуюся вперед.

Мы, эсэсовцы, продемонстрировали нашу храбрость, но особенно в Кёрлине мы доказали на поле боя, что умеем сражаться до конца, когда интересы германской армии требуют этого. Трехкратный переход деревни из рук в руки и удерживание позиции до рассвета 5 марта дали возможность части немецких войск и нам самим вырваться из русского окружения.

Этим успехом мы обязаны не только нашему боевому духу, но также нашей строгой дисциплине.

Мы не должны забывать наших товарищей по СС и Французскому легиону, которые несколько раз были упомянуты в Кёльберге по приказу фюрера генералом, командующим городской крепостью, как особенно замечательно проявившие французскую доблесть.

В это время некоторые подразделения нашей дивизии еще защищают город Данциг рядом с немецкими братьями по оружию. Мы, эсэсовцы, мы, французские легионеры, всюду способствовали остановке или замедлению затопляющей волны большевиков. Эта суровая борьба не могла вестись без тяжелых и многочисленных потерь, в том числе наших братьев, ставших пленниками в руках врага и не могущих еще вернуться в наши ряды. Надеемся, что оберфюрер Пюо среда них и что вместе с другими героическими бойцами они вновь займут место среди нас.

Борьба объединила нас, наша дивизия, поредевшая в славных боях, должна убедить нас создать единое тело, единый блок, и мы раздавим все то, что поднимается против Адольфа Гитлера. Мы смогли овеять наше знамя новой славой, мы знаем, что все французы, боровшиеся вместе с нами за свободу приемной родины, желают нового европейского порядка и смотрят на нас с гордостью.

Мы всегда утверждали, что сотрудничать в деле возрождения Франции могут лишь те, кто сумел проявить себя, как немцы, в самых трудных обстоятельствах. Даже наши враги признали доблесть солдат СС.

Французы после долгих месяцев обучения мы сумели проявить дух, оживляющий дух, который в грядущие дни приведет нас к новым успехам. Мы будем безжалостны к предателям.

История научила нас, что нельзя расслабляться после битвы, надо собрать все наши силы для новых сражений.

Мы переживаем решающий момент; охваченные новым пылом, мы убеждены, что отомстим за павших товарищей.

Слава Французского легиона на востоке, успехи штурмбригады «Франкрайх» в Карпатах, бои, ведущиеся полицией в других местах, скрепляют блок, слитый из французской крови, отданной за национал-социализм, и он породит традицию, достойную революционного идеала, ради которого мы сражаемся.

Наша вера в победу несокрушима, даже если мы вынуждены сражаться в тени и совершать диверсии против всех вражеских усилий рядом с нашими немецкими братьями по оружию.

Решившие победить или умереть, мы идем за фюрером.

Хайль Гитлер!

Эсэсовцы шагают по вражеской земле

И поют песню дьявола.

На волжском берегу

Часовой вполголоса напевает:

Мы несемся по горам и по долинам,

И пусть мир

Нас проклинает или хвалит

Для своего удовольствия.

Мы всегда только впереди

И там, где дьявол еще смеется.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Мы сражаемся за свободу,

Мы сражаемся за Гитлера,

И красный никогда больше не будет знать покоя!»

Крюкенберг созвал офицеров и попросил их оставить только добровольцев для будущих боев. Из остальных предполагалось сформировать рабочий батальон, который должен будет немедленно покинуть Карпин. Триста человек ушли с одним офицером. Те, кто решил остаться, подписали текст присяги, где клялись в абсолютной верности фюреру до самой смерти.

Дивизия «Карл Великий» не избежала тоски и мрачного состояния духа, угнетающих армию в ожидании боев. Эти люди, сохранившие солидарность во время испытаний, перенесенных ими, смелые до безрассудства перед врагом, теперь искали ссоры по малейшему поводу. Главным поводом для недовольства стала еда: двести граммов хлеба, двадцать граммов маргарина, суп или слишком острый, или пересоленный, заменитель кофе и две сигареты в день. Строгая военная дисциплина немцев не могла удержать французов, которые шутили над секретным оружием, призванным спасти Германию. Никто больше не верил в победу рейха.

Нравственный дух снизился в дивизии еще больше, когда в середине апреля четыре добровольца были расстреляны за кражу продуктов со склада. Они умерли без единого вскрика, получив отпущение грехов от маленького кюре Французского легиона, который заменил монсеньора Майоля де Люпе, ушедшего в немецкий монастырь.

20 апреля, в честь годовщины Гитлера, волонтеры отведали бисквиты, темную массу, называемую шоколадом, получили по три сигареты. Они отпраздновали пятьдесят шестой день рождения фюрера с песнями, угощаясь вином, добытым Крюкенбергом от интендантства.

Им показали фильм с Зарой Линдер, хриплый голос которой перевернул им всю душу. После этого им показали хроникальную ленту. Немецкий комментатор сопровождал своим рассказом кадры, где была показана толпа, разбегающаяся в разные стороны на паперти Нотр-Дам, чтобы скрыться от снайперов на крышах во время прибытия генерала де Голля. Стрельбу приписывали коммунистам. Французские эсэсовцы вышли из зала после просмотра более чем когда-либо убежденные, что они являются последним оплотом против большевистского нашествия. Некоторые даже уже видели себя в Париже, на Елисейских полях, где соотечественники встречают их как героев и защитников Запада… Самые трезвые не питали иллюзий: так или иначе это была расстрельная команда, и в лучшем случае их ждали долгие годы тюрьмы.

В ночь с 23 на 24 апреля 1945 года бригаденфюрер Крюкенберг получил приказ прибыть в Берлин во главе французской эсэсовской дивизии «Карл Великий».

Офицеры разошлись по расположению части, построили своих людей.

— Добровольцы, идущие в Берлин, шаг вперед!

Шагнули все.

Утром распределяли оружие: гранаты, базуки, фаустпатроны. Тяжело нагруженные, перекрещенные пулеметными лентами, с гранатами-лимонками, пристегнутыми к пуговицам, и гранатами, висящими на поясе, они никогда не были так хорошо вооружены. Четыреста волонтеров погрузились на восемь грузовиков, предоставленных Люфтваффе, счастливые от мысли защищать фюрера. Немцы, бежавшие из своей столицы, с изумлением смотрели на тех, кто въезжал в нее с песней.

32

В результате франко-советского соглашения советское правительство выдало свое согласие на присутствие во время вступления в Германию советских войск некоторого количества наблюдателей, призванных определить, что было изъято из французских арсеналов, и произвести учет этого. Миссия, которую обе стороны притворялись, будто принимают всерьез. Франсуа Тавернье, уже известный советским службам, был одним из офицеров, направленных с этой целью французской стороной. Перед отъездом из Парижа профессор Жолио-Кюри дал ему точное определение цели его миссии. Это было ненамного серьезнее, чем поиски заржавевшей техники…

До 15 марта майор Тавернье много играл в шахматы, обогатил свой русский лексикон бранными выражениями, опивался водкой с прилежанием, которое снискало ему уважение руководителя Особого управления, занимавшегося в Германии розыском промышленного и научного оборудования, в особенности секретного оружия.

Недели, проведенные Франсуа Тавернье в беготне по главным штабам разных советских армий в Москве, чуть не истощили запас терпения французского офицера.

Назначенный в Главный штаб 1-й Белорусской армии, он приехал на фронт в последние дни марта и с тех пор грыз свои удила, имея для развлечения только партии в шахматы и беседы с генералом Васильевым, с которым он встречался однажды в Алжире, где тот был военным атташе.

Наконец пробил час большого наступления на Берлин.

В четыре часа утра 16 апреля по приказу Жукова три красные ракеты осветили на несколько секунд, всем показавшихся долгими, берега Одера, залив своим пурпурным светом небо и землю. Внезапно вспыхнули мощные прожекторы, а также фары танков и грузовиков, а лучи зенитных прожекторов стали шарить по немецким окопам. Великое молчание царствовало в этом сиянии, предваряющем конец света.

Три зеленые ракеты поднялись в небо, и земля начала содрогаться. Двадцать тысяч пушек извергали огонь. Горячий ветер сметал все перед собой, зажигая леса, деревни, колонны беженцев. В этом ужасающем грохоте острое шипение «катюш» раздирало воздух.

1-й Белорусский фронт под командованием Жукова, 2-й Белорусский под командованием Рокоссовского и 1-й Украинский фронт под командованием Конева перешли в наступление. Один миллион шестьсот тысяч человек, большей частью питающих ненависть к нацистам за гибель отца, брата, друга, двинулись вперед по полям. Обитатели покидали немецкие города, оставляя за собой только пепел. Тавернье понимал гнев, воодушевлявший русских защитников Сталинграда, Смоленска, Ленинграда и Москвы, пересекших всю Россию, чтобы достичь Одера. Их плата войне была самой большой в Европе. Чтобы отплатить за то, что испытали их матери, их жены и их дочери, солдаты выполняли повсеместно закон возмездия.

Французский офицер проникся дружеским чувством к этим простым и отважным людям, сражавшимся с полнейшим презрением к опасности и делившимся с пленными своим скудным пайком. Со своей стороны, русские с любопытством смотрели на этого человека, говорившего на их языке, здорово пившего и хотя не сражавшегося, но находившегося всегда в самом горячем месте боя.

— Не волнуйтесь, — говорил генерал Васильев, нанеся ему визит в полевой госпиталь, где Тавернье заканчивали перевязывать ногу.

— Я очень хотел с вами здесь встретиться, — проворчал он. — Я не только не нахожу никакого принадлежащего нам материала, но вы попросту держите меня в стороне. Я спрашиваю себя, что я здесь делаю, раз я не имею права сражаться вместе с вами.

— Вы хорошо знаете, что такое приказ. Все офицеры, прибывшие из союзных стран с миссией наблюдателей по иностранному вооружению, находятся в той же ситуации, что и вы.

С возмущением Франсуа отвернулся.

33

Если бы Леа и имела сомнения относительно необходимости разгрома нацистской Германии, то увиденное ею 15 апреля 1945 года утвердило ее в ненависти и отвращении.

Джордж Мак-Клинток тщетно пытался возражать против того, чтобы она сопровождала группу врачей и санитарок доктора Хуга, главы медицинской службы 2-й британской армии, в лагерь Берген-Бельзен, который только что был освобожден. Он уступил, вняв ее доводу:

— Их не так много, я должна туда отправиться.

Поля и сосновые леса простирались, насколько хватало глаз. Дорога поднималась к островерхой колокольне, возвышавшейся над окруженными цветущими лугами домиками деревни Берген. Без танков, грузовиков, солдат, стоявших вдоль дороги, война казалась бы очень далекой.

Внезапно за поворотом дороги на обнаженной равнине открылся мир кошмара: колючая проволока, сторожевые вышки, ряд зеленоватых бараков. Живые скелеты, одетые в полосатые мешки, бродили по серому песку. Некоторые из этих призраков пошли навстречу им до ограды, протягивая свои иссохшие руки, пытаясь улыбнуться, в то время как слезы текли по их изможденным лицам. Эти улыбки испугали солдат, которые некоторое время оставались неподвижными, словно опасаясь того, что им предстояло увидеть. Доктор Хуг велел угостить всех горячим кофе. Потом они вошли.

Повисшие на колючей проволоке полуголые трупы; на земле тоже трупы мужчин, женщин и детей, обнаженные или покрытые лохмотьями. Англичане медленно вступали в невообразимый мир, населенный существами без возраста, которые с трудом несли тяжесть своего тела.

Леа не могла оторвать взгляд от этих лиц странного цвета: землистого, серого, фиолетового.

Толпа полуживых расступилась перед ними. Они двинулись по круговой дорожке налево, потом направо. Открылся весь мрачный, подавляющий ужас лагеря. Доктор Хуг вошел в один из бараков, сделав знак своим спутникам остаться на пороге. Когда после долгих минут ожидания он вышел оттуда, его было не узнать: исказившиеся черты лица, блуждающий взгляд, трясущиеся руки.

— Вынесите их оттуда, — пробормотал он.

Мак-Клинток помешал Леа войти.

— Найдите вашу санитарную машину и скажите другим, чтобы они сопровождали вас на грузовике с одеялами.

Когда Леа вернулась, десятки женщин лежали на земле. От их тел исходило зловоние — почти все были больны дизентерией и не имели сил подняться. Бледные скелеты, покрытые ранами и нечистотами, завернули в одеяла.

Скоро сотня из них умерла. Весь день и всю ночь врачи, санитарки, солдаты занимались перевозкой, мытьем, питанием депортированных. При свете прожекторов сорок пять бараков казались декорацией фильма ужасов.

Генерал медицинской службы Хуг обратился к начальству с ходатайством о предоставлении ему госпиталя на четырнадцать тысяч коек и немедленном откомандировании в его распоряжение врачей, санитарок и тысячи тонн медицинского материала и медикаментов, чтобы попытаться спасти пятьдесят шесть тысяч людей, интернированных в лагере Берген-Бельзен и страдавших от голода, гастроэнтерита, тифа и туберкулеза.

На следующее утро насчитали тысячу умерших среди тех, кто получил некоторую помощь. Все было серым: небо и люди, земля, покрытая грязью, бараки. Шел дождь.

Леа вместе с Джорджем направилась к выходу из лагеря, чтобы немного отдохнуть. Они прошли мимо широкого рва под открытым небом, переполненного обнаженными трупами ужасающей худобы. Леа остановилась у края с абсолютно неподвижным лицом и жадно смотрела вниз. Эти руки, эти ноги, эти лица принадлежали мужчинам и женщинам, которые смеялись, любили, страдали. Это казалось ей непостижимым. Это нагромождение тел не имело ничего человеческого, оно не могло принадлежать живым существам, подобным ей. Что-то ускользало от нее… Почему?.. Почему это?.. Почему они?..

— Идемте, Леа, пойдем лесом.

Она пошла за ним, не возражая.

— Смотрите! — крикнула она, указывая пальцем.

Между молодыми елями вытянулись сотни тел.

Группа штатских немцев, понукаемых английскими солдатами, переносила трупы и складывала их рядом с другими. Леа и ее спутник подошли к ним. Немцы положили совсем рядом с ними тело женщины, разорванная одежда которой обнажила ноги, покрытые кровоподтеками, выступающие кости. Дождь придавал лицу вид утопленницы.

— Леа…

Молодая женщина повернулась к Джорджу. Но он отошел и разговаривал с одним из солдат.

— Леа…

Кто звал ее таким слабым голосом, будто он выходил из-под земли? Она опустила глаза и посмотрела себе под ноги. Глаза женщины с лицом утопленницы были открыты и смотрели на нее. Чудовищный страх парализовал ее.

— Леа…

Ей не почудилось. Ее действительно звала эта женщина. Она нагнулась. Огромные глаза смотрели прямо на нее. Кто была эта полуживая женщина, шептавшая ее имя? Ни одна черта на этом бледном лице не была ей знакома. Ее втянутые губы, впалые щеки, обострившиеся… нет!

— Сара!

Этот крик заставил Джорджа и солдат обернуться. Английский офицер быстро подошел к ней.

— Что с вами?

— Сара! Это Сара!

— Эта женщина жива! — воскликнул солдат, подошедший к ним.

Мак-Клинток поднял ее и бегом перенес к наспех разбитой палатке, превращенной во временный госпиталь.

Умирающую положили на походную кровать и, сняв с нее лохмотья, накрыли одеялом. Леа опустилась около нее на колени и взяла за руку.

— Ты жива, Сара, ты жива. Мы увезем тебя далеко отсюда и вылечим.

— Никто из лиц, содержащихся здесь, не может быть вывезен из лагеря, мадемуазель.

— Но почему?

— Чтобы не вызвать эпидемии. Мы обнаружили очень много случаев тифа. Кроме того, она не транспортабельна.

— Но…

— Оставьте, Леа, надо слушать доктора. Идемте, мы вернемся позже.

— Я не хочу оставлять ее.

— Будьте благоразумны.

Леа склонилась над Сарой и поцеловала ее в обе щеки.

— Отдохни, все кончилось, я вернусь.

Не говоря ни слова, они направились к столовой. Им подали чай и по куску кекса, но они не могли есть. Джордж протянул ей пачку «Плейере».

— Помогите мне забрать ее отсюда.

— Вы слышали, как и я, ее нельзя…

— Мне наплевать на то, чего нельзя делать, нужно увезти Сару.

— Куда вы хотите увезти ее?

— В Англию.

— В Ан…

— Да, должен существовать какой-то способ.

— Но…

— Найдите его, я умоляю вас.

— О! Леа, мы живем в кошмаре. Мне кажется, что я схожу с ума.

— Сейчас не время стонать. Найдите самолет, вылетающий в Англию.

— Есть много…

— Чего? Говорите скорей!

— Много самолетов, которые вывозят раненых.

— Да, это то, что нужно!.. Это отличная мысль. Вы устроите меня сопровождающей группы.

— Может быть, это и удастся… Самое трудное — вынести ее из лагеря. Санитарная служба, конечно, усилит охрану у ворот лагеря.

— Мы найдем способ. Наведите справки, когда вылетает ближайший самолет.

— Я сейчас займусь этим. Но обещайте мне немного отдохнуть.

— Хорошо.

— Мы встретимся в конце дня и навестим вашу подругу.

У Леа не было времени для отдыха. Едва она вышла из столовой, как ее начальница, мисс Джонсон, отправила ее помогать при перевозке больных. Только поздно вечером она смогла прийти к Саре. Джордж уже был там. Несчастная спала.

— Наконец-то вы. Послезавтра, — зашептал он, — будет самолет. Командир самолета — мой друг, которому я спас жизнь. Он согласился взять нас. Я достал форму одного из наших погибших товарищей. Завтра, когда наступит ночь, мы наденем ее на Сару и переправим ее на вашей машине, которую вы подгоните в течение дня. Вы завербованы для перевозки раненых. Вы будете сопровождать их до Англии, где они будут распределены по разным госпиталям страны.

— Но они там сразу увидят, что перед ними женщина.

— Один из моих друзей, королевский медик, встретит самолет. Он займется по приказу Ее Величества приемом некоторого числа раненых.

— Вы потрясающий!

— Еще рано торжествовать, остается самое трудное — вывезти ее отсюда живой.

— Как это, живой?

— Доктор Мюррей думает, что она не переживет ночи.

— Я не верю ему, — сказала Леа, приближаясь к кровати.

Дыхание Сары было затрудненным, у нее был сильный жар. Наклонившись над ней, Леа внимательно всматривалась. Больная медленно открыла глаза. Она сделала испуганный жест и попыталась отодвинуться, увидев лицо, склонившееся над ней.

— Ничего не бойся, это я.

Тень улыбки появилась на ее губах.

— Мы собираемся увезти тебя, но нужно, чтобы ты помогла нам, чтобы ты немного собралась с силами. Это нужно, ты слышишь? Это нужно.

— Мадемуазель, не утомляйте ее. Дайте ей отдохнуть.

— До свидания, Сара, я вернусь завтра. Позволь мне уйти.

Леа с трудом отделила пальцы, уцепившиеся за ее руку. Она подошла к врачу, осматривавшему двенадцатилетнего ребенка.

— Доктор Мюррей, чем больна моя подруга?

— Чем больна ваша подруга? Вот интересный вопрос! Она больна всем! У нее нет еще тифа, как у того, кому его ввели, но, возможно, ей сделали инъекцию сифилиса, или оспы, или чумы, может быть, ее стерилизовали, если только не ввели в нее эмбрион шимпанзе…

— Замолчите, доктор!

— Тогда не спрашивайте меня, чем она больна. Она больна — и это все.

Он повернулся к ней спиной и склонился над другой постелью.

Джордж ждал ее, посасывая короткую потухшую трубку.

— Он совсем сумасшедший, этот ваш доктор Мюррей.

— Нет, но он может им стать. Потому что он никогда не представлял себе, что может быть то, что он видит здесь, что врачи могут принимать участие в ужасных экспериментах. Здесь рушится весь его мир.

— Он никогда не позволит нам забрать Сару.

— Вы слышали: у нее нет тифа. Я попрошу доктора Хуга перевести ее в госпиталь для незаразных больных.

— А если он не согласится?

— Мы выпутаемся как-нибудь иначе.

Они выпутались. К пяти часам пополудни полковник Мак-Клинток явился в госпиталь доктора Мюррея в сопровождении дюжины людей.

— Это команда, которая должна заменить вас, чтобы вы могли немного отдохнуть. Доктор Мюррей, я представляю вам доктора Коллинза.

— Но, полковник…

— Это приказ главного врача.

— Хорошо, пойдемте, Коллинз, я познакомлю вас с наиболее характерными случаями.

После ухода Мюррея Мак-Клинток отвлек внимание нового персонала. Леа с помощью ординарца полковника одела Сару в украденную форму. Ее подруги по несчастью следили за всеми их действиями в полном молчании.

Несмотря на все старания, Сара не могла стоять на ногах. Ординарец и Леа поддерживали ее под руки.

— Еще один из наших людей, который не выдержал этих ужасов, — сказал Джордж, вклиниваясь между доктором Коллинзом и Сарой.

Леа пришла в себя, только прибыв к месту отправки. Вместе с санитаркой она уложила Сару на носилки и перенесла в самолет.

Несмотря на крики и стоны, внутри самолета царила атмосфера, напоминающая отправление на каникулы. Для большинства этих молодых людей война была закончена.

Во время всего полета Леа не выпускала руку Сары.

34

Берлинцы молча смотрели на проезжавшие грузовики, взятые из дивизии «Нордланд» и перевозившие эсэсовцев в формах, помеченных трехцветным гербом, поющих во все горло то по-французски, то по-немецки:

Там, где мы проходим, сгорают танки,

И дьявол там смеется с нами.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Пламя остается чистым,

И наш лозунг — Верность!

Женщины, одетые в черное, подбегали, протягивая ребенка, кусок серого хлеба, девушки посылали им воздушные поцелуи. Молодые люди махали руками им в ответ.

Вечером 25 апреля Матиас съел банку спаржи, прежде чем уснуть на одной из скамеек в пивной на Германн-плац.

В тот же день на Эльбе, к югу от Берлина, солдаты 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева соединились с американцами.

Ночью русская авиация бомбила город. Грохот взрывов разбудил защитников Берлина, которые бросились с оружием в руках, готовые отразить советское наступление. Но самолеты улетели, уступив место зловещей тишине.

Утром следующего дня, на заре, они двинулись к ратуше Нейкёльна. Наступавший день обещал быть великолепным. Наконец был отдан приказ атаковать.

Русские стреляли отовсюду. Эсэсовцы-французы, прижимаясь к стенам, перебегали от подворотни к подворотне. С помощью фаустпатрона Матиас подбил свой первый танк.

Все утро шел яростный бой, в котором было убито два десятка волонтеров. Вокруг них все рушилось. Почти повсюду полыхали пожары. Шум двигателей и скрежет гусениц покрывали крики умирающих и призывы раненых.

Раненный в ногу оберштурмфюрер Фенау продолжал руководить боем. Из ратуши Нейкёльна, превращенной в крепость, люди из дивизии «Карл Великий» вместе с гитлерюгендом и старыми седовласыми солдатами стреляли через все щели. Скоро они должны были признать очевидное: они окружены. Не следовало больше рассчитывать на танки дивизии «Нордланд», исчерпавшие горючее и боеприпасы.

Фенау отдал приказ отойти от ратуши и вернуться на Германн-плац.

Царил повсеместный хаос, и не было предусмотрено ничего эффективного, чтобы обеспечить защиту Берлина. Остатки иностранных дивизий сил СС, мальчики и старики против сотен тысяч советских солдат.

После полудня 27 апреля Матиас сжег три танка Т-34.

Раненный в голову, он получил медицинскую помощь в госпитале гитлеровского бункера. Ему удалось добраться до станции метро «Штадмитте», куда Крюкенберг перенес свой командный пункт. Здесь собралось большинство уцелевших солдат дивизии «Карл Великий». Госпиталем служили вагоны с разбитыми стеклами, в них размещались и канцелярия, и склад продовольствия. Матиас выкурил свою первую сигарету за два дня.

На перроне станции тех, кто особенно отличился в боях у Нейкёльна, наградили железными крестами. Матиас с волнением смотрел на свой.

28 апреля, в субботу, натиск русских стал все более и более усиливаться. Рассыпавшись по подъездам, французские эсэсовцы ждали за окнами. В сероватом свете зари появились танки.

Фаустпатрон угодил в первый танк. Вспыхнуло пламя, раздалась серия взрывов, потом мощный взрыв, подбросивший в воздух обломки стали. От Т-34 осталась только груда скрученного железа. Но танки неумолимо надвигались. Со всех сторон летели снаряды. Матиас из базуки выстрелил в группу пехотинцев. Пять человек упало.

— Хорошая работа, Файяр, — сказал Фенау, хлопнув его по плечу.

Матиаса, раненного в плечо, отвели в гостиницу «Альцон», превращенную в госпиталь. Он вышел оттуда ночью, или, вернее, тогда, когда должна была быть ночь. Уже давно погас дневной свет. Они потеряли счет времени.

Здание, в котором засели французы, не обрушивалось чудом. Русские минометы присоединились к противотанковым орудиям. Перекрытия рухнули, убив дюжину добровольцев. С трудом Матиас выбрался из-под обломков. Раненое плечо причиняло ему страдания. Повсюду бушевали пожары.

Выжившим удалось занять новые позиции. На заре они снова отступили.

Вечером они очутились близ станции метро «Кохштрассе» — выдвинутого участка обороны рейхсканцелярии. После нескольких минут отдыха в штабе батальона, разместившемся в разгромленном книжном магазине, они пошли в атаку в кровавом тумане.

День 30 апреля окончился, как и предыдущие, в том аду, куда их завели грезы либо иллюзии. Они сражались, веря, что защищают вождя, которому поклялись быть верными до смерти. И защищали теперь лишь бункер, скрывающий мертвецов. Гитлер покончил с собой в 15 часов 30 минут вместе с Евой Браун, только что ставшей его женой. Вечером после очень жестокого боя русские заняли рейхстаг.

Вечером 1 мая французские эсэсовцы должны были оставить книжный магазин и укрыться в подвалах министерства безопасности. При свете свечей, вставленных в «юльтурму» — своеобразные подсвечники из терракоты, используемые в ночь зимнего солнцестояния, — Фенау раздавал железные кресты, которые он прикалывал на разорванные куртки, часто запачканные кровью.

Снова Матиас был ранен, на этот раз тяжело, в грудь и ноги. С несколькими уцелевшими ему удалось доползти до метро. С помощью товарищей он спрятался на станции «Потсдамерплац», где присутствовал, укрывшись за обломками, при пленении Фенау и полудюжины своих товарищей. В сильном жару он был найден немецкой девочкой-подростком, которая с помощью отца спрятала его в подвале своего дома.

35

Дружба с майором Клименко позволила Франсуа Тавернье сопровождать русских при наступлении на Берлин, восхищаясь их мужеством на протяжении всех боев. Вместе с ними он завопил от радости, когда увидел красное знамя, развевающееся над рейхстагом: бешеный зверь был действительно уничтожен.

Вечером 4 мая Тавернье бродил по улицам Берлина. Обгоревшие остовы зданий нелепо вздымались в светлое небо. Совсем юная девушка остановила его.

— Внимание, малышка, — сказал он по-французски.

Девочка недоверчиво посмотрела на него.

— Вы француз?

— Да.

— Идемте со мной!

Она взяла его за руку и увлекла в руины. Перешагнув через железную койку, они протиснулись в узкий проход и спустились по замусоренным ступенькам. Она привела его в подвал, освещенный свечой. Страх загнал сюда всех жителей дома. Молодая мать качала плачущего ребенка, другая перевязывала маленькой девочке голову.

Они вздрогнули, увидев советскую форму, которую носил Франсуа с тех пор, как стал сопровождать Советскую Армию. Но девочка сказала им несколько слов, восстановивших спокойствие. Она повела его в угол, где стонал раненый.

— Француз, — сказала она, показывая пальцем на вытянутое тело.

Тавернье наклонился над бородатым человеком, видно было, что он тяжело ранен. От одной его ноги, обернутой тряпкой, исходил зловонный запах. Человек бредил.

— Нужно отправить его в госпиталь, — сказала девочка.

— Слишком поздно, он умирает.

— Нет, помогите ему.

— Старина, вы слышите меня? — спросил он по-французски.

Раненый перестал стонать и медленно повернул голову.

— Я хочу пить.

Франсуа Тавернье повернулся к девочке, которая сделала беспомощный жест.

— У нас больше нет воды, мой отец пошел ее искать.

«Бедняге в его положении не повредит немного водки», — подумал он, вытаскивая из кармана фляжку, выигранную в покер у русского офицера. Осторожно он вылил из нее несколько капель на губы несчастного.

— Спасибо… Верность… Мне плохо.

— Не двигайтесь, я пойду искать помощи. Война окончена, вы больше ничем не рискуете.

— Нет, — сказал раненый, хватаясь за его рукав. — Русские убьют меня.

Франсуа Тавернье внимательно посмотрел на него. Ну да, разумеется. Это был один из тех мерзавцев, которые сражались на стороне немцев.

— Силы СС?

— Да. «Карл Великий»… Дивизия «Карл Великий». Я потерял своих товарищей… Они все убиты… Это глупо умереть здесь… пить.

Он неловко глотнул и закашлялся. Он боли, пронзившей грудь, он закричал, кровь потекла у него изо рта.

Юная немка стала вытирать ему лицо.

— Леа, — пробормотал он.

— Я не Леа, меня зовут Эрика.

— Леа… Прости.

— Как тебя зовут? — спросил Тавернье.

— Леа…

— Его зовут Матиас. Он не назвал свою фамилию.

Франсуа порылся во внутреннем кармане куртки Матиаса. Он вытащил пакет, тщательно завернутый в непромокаемую ткань и перехваченный резинкой. В пакете было два военных удостоверения. «Крамер Отто», — прочел он. Это имя ему что-то напомнило.

— Отто Крамер, — сказал он громко.

— Он мертв… Я видел его смерть… Он дал мне письмо… Для Франсуазы… Нужно его переслать…

Из второго удостоверения выпала фотография. Эрика ее подняла.

— Какая красивая!

Франсуа вырван фотографию у нее из рук. Леа смотрела на него с улыбкой, положив голову на плечо молодого человека, поза и выражение лица которого ясно выражали гордость от того, что она прижалась к нему. На обороте Леа написала: «Матиас и я, в Монтийяке, август 1939 года».

Тавернье никогда не знал точно, что произошло между ними, зная только, что это был ее самый близкий друг детства.

У входа в подвал послышались голоса. В него ворвались пять или шесть русских солдат. Женщины вскочили с криком, прижимая к себе детей. К Тавернье приблизился офицер. Увидев русскую форму, он отдал честь.

— Привет, товарищ. Кто это?

— Я ничего о нем не знаю. Надо отправить его в госпиталь. Он тяжело ранен.

Другой солдат хмыкнул.

— Он околевает. Нечего возиться.

Они вывели берлинцев из подвала. Уходя, Эрика бросила на Франсуа умоляющий взгляд. Оставшись один, он задумчиво смотрел на Матиаса.

— Леа…

Франсуа заметил, что все еще держит в руке фотографию. Он опустил ее вместе с военными удостоверениями в карман и сел около умирающего. Он зажег сигарету и вложил ее ему в рот.

— Спасибо, — прошептал Матиас.

Они курили в молчании, их мысли были обращены к одной женщине. Время от времени раненый стонал. Кашель заставил его выплюнуть окурок. Франсуа, наклонившись над ним, вытер ему лоб.

— Вы напишите Леа… ее адрес в моей «сольдбух»… вы ей скажите, что я умер, думая о ней…

Он выпрямился и с невероятной силой ухватился за своего собеседника.

— Скажите ей, что я ее любил… что я всегда любил только ее… Леа, прости…

Руки Матиаса соскользнули. Больше никогда он не увидит солнечные холмы, по которым бегал вместе с той, кто была его мучением и радостью. У мертвого на лице застыло удивленное выражение. Франсуа Тавернье осторожно закрыл ему глаза, накрыл его одеялом и вышел.

36

В ночь с 7 на 8 мая Тавернье получил телеграмму, извещавшую его о прибытии в Берлин генерала де Латтр де Тассиньи, назначенного де Голлем для участия в церемонии подписания акта о капитуляции Германии. Ему предлагалось прибыть на аэродром в Темпельгофе для его встречи.

Приехав туда на джипе в десять часов, он ждал самолета вместе с генералом Соколовским, уполномоченным маршалом Жуковым встретить делегации союзников, прибывших для участия в подписании акта о капитуляции.

Шеренгами по двенадцать человек батальон почетного караула двигался безукоризненно.

Точно в полдень, в сопровождении советских истребителей приземлился ДС-3, доставивший британскую делегацию. Адмирал Борро и маршал авиации Теддер вышли из него вместе с тремя людьми, среди которых была одна женщина. Генерал Соколовский выступил вперед, чтобы приветствовать их. Он галантно поцеловал руку женщине.

После представлений принимали парад почетного караула.

В двенадцать десять ДС-3 с американцами катился по дорожке. Соколовский оставил англичан, чтобы встретить генерала авиации Спааца. Как и раньше, батальон отдал почести. Члены британской делегации направились к машинам, которые должны были перевезти их в берлинское предместье Карлсхорст. Франсуа машинально проследил глазами за изящным силуэтом англичанки, отметив про себя необычайную женственность ее фигуры, несмотря на военную форму. В ее походке было что-то знакомое…

— Майор Тавернье, приземляется французский самолет… Майор, вы меня слышите?

Франсуа бросился догонять англичан. Из-за толчеи у выхода он замешкался, успев только заметить, как за дверцей скрылись две изящные ножки. Машина тронулась.

— Майор…

Тавернье провел рукой по лбу. «Я вижу ее везде», — подумал он. Что ей делать вместе с англичанами в Берлине?

— Майор…

— Да, я иду.

Он успел как раз вовремя: генерал де Латтр де Тассиньи, сопровождаемый полковником Демецем и капитаном Бонду, подходил к генералу Соколовскому.

Берлин лежал в развалинах. На перекрестках русские девушки в новеньких формах регулировали движение с помощью красных и желтых флажков.

Франсуа рассеянно слушал, что говорил Бонду. По прибытии в Карлсхорст французы были препровождены в уцелевшее офицерское училище, где находилась штаб-квартира маршала Жукова. Отсюда их отвели в одно из общежитий училища.

Генерал Васильев приветствовал генерала де Латтра, которого знал еще по Алжиру. Они встретились с удовольствием. Тавернье воспользовался этим, чтобы отправиться на поиски британской делегации. Он легко нашел маршала Тедцера и адмирала Борро, но ни следа красивой девушки, сопровождавшей их. Не было возможности спросить этих высоких чинов, что с ней произошло.

Остаток дня прошел в изготовлении трехцветного знамени, которое не стыдно было бы развернуть рядом со знаменем союзников в зале, где состоится церемония подписания. Полные благожелательства русские сшили его из куска красной ткани, вырезанного из гитлеровского флага, белого полотна и синей саржи. К несчастью, в результате получился голландский флаг! Надо было переделывать. Наконец к двадцати часам французский флаг занял место между флагами Великобритании и Соединенных Штатов.

Точно в полночь маршал Жуков открыл заседание. Он обратился с приветственными словами к представителям союзников, потом отдал приказ ввести германскую делегацию. Фельдмаршал Кейтель был встречен гробовым молчанием. Он был в парадной форме с жезлом, которым приветствовал присутствующих. Никто не встал. Его глаза обежали зал и остановились на флагах, потом на генерале де Латтре.

— А! — прогремел он. — Здесь и французы! Этого только недоставало!

Яростным жестом он бросил свой жезл и свою фуражку на стол и сел. Справа от него занял место генерал Штумпф, слева — адмирал фон Фридебург. За ними стали по стойке смирно шесть немецких офицеров, на каждом железный крест с мечами и алмазами. Защелкали фотоаппараты.

В ноль часов сорок пять минут фельдмаршал Кейтель покинул зал. Он только что подписал безоговорочную капитуляцию нацистской Германии. Шесть немецких офицеров с трудом сдерживали слезы.

Ночь закончилась банкетом, данным маршалом Жуковым для союзных делегаций. Участники разъехались под утро. Франсуа так нигде и не встретил молодую женщину, мельком увиденную им на аэродроме.

В девять часов русские проводили своих гостей до аэродрома, украшенного красными полотнищами, где совершился тот же церемониал, что и по прибытии. Там Тавернье узнал, что британская и американская делегации отбыли немедленно после банкета. Он попрощался с французами и вернулся на свой пост.

Возвратившись в Берлин, Франсуа Тавернье организовал похороны Матиаса. Месяцем позже он был отозван в Париж.

Сразу по приезде он бросился на Университетскую улицу, где никто не мог сообщить ему местонахождение Леа. Ее последнее письмо, датированное 30 апреля, пришло из Лондона. В Красном Кресте мадам де Пейеримоф сказала, что Леа находится в Германии и считается невестой английского офицера. Тавернье передал Франсуазе военное удостоверение Отто Крамера, найденное у Матиаса, равно как и письмо, адресованное ей. Франсуаза не плакала. Она поблагодарила Франсуа и ушла в свою комнату.

«Моя любимая,

сегодня вечером мне хочется поговорить с тобой, забыть ужас, окружающий меня — моих мертвых товарищей, мою опустошенную страну, — и думать только о счастливых минутах, проведенных с тобой. Минутах — слишком коротких, вырванных у войны. Ты дала мне все, что мужчина может желать, — свою любовь и сына. Сына, которому я не мог дать своей фамилии, воспитать в понятиях чести и достоинства. Научи его любить мою несчастную страну и помогать возрождению двух наших наций. Мы сражаемся сейчас рядом с ротой иностранцев, вступивших в силы СС. Я не могу понять, что эти бедные парни явились искать в этой чуждой им битве. Я мечтаю снова увидеть тебя, когда все это закончится, в том бордоском краю, который я научился любить. Мне нравится представлять себе нашего ребенка и тебя в старом доме и на террасе. Вернись туда, ты найдешь там покой. В долгие зимние вечера ты сядешь за пианино и сыграешь наши любимые мотивы. Музыка — великий отдых для души.

Моя дорогая жена, пора прощаться. Русские приближаются к дому, где мы находимся. Я пойду к своему танку. Эти несколько минут, проведенных с тобой, принесли мне успокоение и прогнали тоску последних дней. Я иду в бой, сильный нашей любовью. Прощай.

Отто».

37

Леа возвратилась во французский Красный Крест после своего кратковременного пребывания в Берлине. В результате «похищения» Сары, Леа стала настоящей героиней в кругу военных, близких к Монтгомери. Они обратились к маршалу и его первым помощникам, чтобы избежать ее высылки.

Сара, помещенная в карантин из боязни тифа, восстанавливала силы в Англии. Ничего больше не осталось от той молодой красавицы, которая когда-то пленила Леа. Теперь это была разбитая женщина, преждевременно состарившаяся и начинавшая дрожать, когда рядом повышали голос. Она отказалась рассказать, что она испытала. Сара снова и снова переживала момент своей чудесной встречи с Леа и говорила об этом с проникновенной признательностью. После карантина она была оставлена Мак-Клинтоком в его семье. Британский офицер доверил ей свое намерение жениться на Леа. Сара ответила ему мягким слабым голосом:

— Она не создана для вас.

Джордж был уязвлен.

После этого он обращался с Леа особенно осторожно. Она изменилась, стала одновременно и более кокетливой, и более нежной. Она была окружена толпой безгранично преданных почитателей, с которыми обращалась весьма небрежно. Он говорил ей, что с ее стороны такие поступки были не очень приличны. Она целовала его, отвечая, что он старомоден, полагая, будто может быть идеальным мужем.

Леа направили в Брюссель, а затем в Люнебург, где она встретила Жанину Ивуа и познакомилась с Клер Мориак и Мисту Ну де ля Упльер. Им пришлось заменить свои пилотки круглыми шляпами, чтобы не напоминать людям о пилотках их палачей. Несмотря или вопреки лагерному ужасу, во французском секторе царило веселье.

Они прибыли в Берлин в начале августа и расположились по адресу Курфюрстендамм, 96, в британском секторе, в одном из уцелевших домов. Только им вместе с их бельгийскими коллегами удалось получить разрешение перемещаться по территории, занятой русскими, разыскивая в лагерях выходцев из своих стран. Не раз они привозили в своих машинах англичан, за что получали от британцев горючее и продукты. Самым трудным в их миссии было изъятие у немцев детей, родившихся от французских и бельгийских отцов. Когда им это удавалось, они проводили вечера в английском клубе, танцуя с офицерами или загорая на солнце около бассейна «Блэк энд уайт».

Мисту, Клер и Леа жили на Курфюрстендамм в одной комнате. Их товарки называли ее «комнатой кокоток» за усилия, прилагаемые молодыми женщинами, чтобы сделать ее привлекательной, и особенно за их красоту, которой многие завидовали. Достаточно было им войти в один из союзных военных клубов, как все мужчины покидали своих дам и спешили им навстречу, прося разрешения на танец. Насмешливый взгляд и оглушительный смех Мисту действовали безотказно. Клер, грустная красавица, смотрела только на капитана Вяземского, освобожденного русскими, вместе с которыми он окончил войну. Несмотря на их уговоры, он отказался вернуться на свою родину и снова занял место во французской армии. Леа же потеряла счет тем, кого она довела до отчаяния.

Однажды, возвращаясь вместе с Клер и капитаном Вяземским после особенно трудного поручения, она столкнулась с французским офицером.

— Извините меня.

Не ответив, она прошла мимо.

— Леа!

Она остановилась, как вкопанная…

Он был здесь, перед ней, правда, выше ростом, чем в ее воспоминаниях. Она забыла, как светел его взгляд, а его рот…

Не было больше ни руин, ни бродячих скелетов, ни брошенных детей, ни крови, ни мертвецов, ни страха. Он был тут, живой, такой живой в ее объятиях. Почему он плачет? Он сошел с ума: плакать в такой день! Разве она тоже плачет? Она плакала и смеялась одновременно, и все вокруг них тоже.

Мисту, подошедшая вместе с Жаниной к ним, всхлипывала, не стесняясь и бормоча:

— Любовь — это прекрасно.

— Бедный Мак-Клинток, — заметила Жанина.

Клер стиснула руку своего прекрасного капитана.

— С мая я вас везде ищу, — шептал Франсуа в ее волосы.

— Я ничего не слышала о вас, я уж думала, что вы погибли.

— Ваши сестры не сообщили вам, что я заходил к ним в Париже, чтобы увидеться с вами?

— Нет, — пробормотала Леа, всхлипывая.

Мисту протянула ей свой носовой платок.

— Не оставайтесь здесь. Если патрон вас увидит, вам не поздоровится. Он всегда на страже нравственности своих девиц. Идите сейчас за нами в английский клуб.

— Жанина, ты помнишь Франсуа Тавернье?

— Помню ли?!. Благодаря ему у меня была лучшая в моей жизни встреча Рождества! Здравствуйте, майор, рада вас видеть.

— Здравствуйте, мадемуазель.

— Пошли, девочки, отчитаемся. Не думайте, что вы так просто отделаетесь. До скорого, майор.

Оставшись одни, двое мужчин посмотрели друг на друга и в итоге договорились встретиться в восемь часов вечера в английском клубе.

Все те, кто видел, как танцует и смеется Леа в этот вечер, поняли, что у них нет ни единого шанса. Мак-Клинток смотрел на нее с грустью. Мисту заметила это и подошла к нему.

— Не хмурьтесь так, полковник. Лучше пригласите меня потанцевать.

Когда подруги столкнулись на площадке, Леа послала ей признательную улыбку.

Франсуа обнимал ее с такой силой, что ей трудно было дышать. Но ни за что на свете она бы не протестовала. Они танцевали молча, для чувства не надо было слов. Они скользили, не думая о своих движениях, инстинктивно подчиняясь музыке, машинально меняя ритм, слившись в одно целое. Как и в Париже когда-то, они продолжали танцевать, когда музыка уже стихла. Смех и аплодисменты вернули их к действительности. Выпив несколько стаканчиков, они покинули клуб.

Вечер был тихий и ясный. Они сели в джип, оставленный около выхода, и долго ехали в молчании через руины, пересекли парк, где при белесом свете луны изуродованные и обгоревшие стволы напоминали армию на марше. Франсуа остановился на Шарлоттенбургерштрассе.

Франсуа нежно привлек к себе Леа. Они замерли, давая себе возможность проникнуться теплом друг друга, закрыв глаза, чтобы полнее насладиться этим удивительным счастьем: раствориться в другом, чувствовать, как бьется его сердце. Может быть, в первый раз в этих мрачных местах их нежность расцвела и увлекла в мир возвышенных чувств. В эту минуту они не испытывали желания заняться любовью, их захлестнула радость, переполнявшая их сердца.

Близкий крик ночной птицы заставил их рассмеяться.

— Это хороший знак, ночные птицы возвращаются, — сказала Леа.

— Вернемся.

— Вы уже провожаете меня?!

— Нет, сердце мое, только если вы этого захотите. Я снял комнату у одной пожилой дамы недалеко отсюда.

— Как вы это сделали? Ведь нечего снимать.

— Я нашел выход.

Он остановился на маленькой улице около Гогенцоллерндамм. Здесь уцелели невысокие дома. Большим ключом Франсуа открыл застекленную дверь. Тощая кошка потерлась об их ноги. Они взяли каждый по свече и поднялись с неудержимым смехом наверх. В комнате пахло увядшими розами.

При свете свечей Франсуа медленно стал ее раздевать. Когда она была обнажена, он долго стоял на коленях у ее ног. Его взгляд скользил по ней, заставляя ее трепетать. Она вздрогнула, когда его губы прижались к впадине между ног. Она почувствовала, как раскрылась навстречу поцелуям любовника. Он отнес ее на кровать и разделся, не сводя с нее глаз. Он овладел ею осторожно. Она доверчиво отдалась ему. Когда она почувствовала пик наслаждения, она крикнула:

— Сильнее, сильнее!

Он отвез ее обратно на заре. Она проскользнула в «комнату кокоток», не потревожив своих подруг.

Наутро они рассказали друг другу то, что пережили после памятного Рождества в Амьене. Франсуа встретил весть об освобождении Сары и ее медленном выздоровлении в Англии с радостью, вызвавшей у нее ревность. Он боялся сообщить ей о смерти Матиаса и начал с рассказа о гибели Отто, упомянув о своем визите к Франсуазе.

— Вы были там в момент, когда он погиб?

— Нет, я нашел его военное удостоверение в кармане французского эсэсовца, который его знал.

Леа закрыла глаза.

— Что стало с этим французом?

— Он умер.

Слеза скатилась по милому лицу.

— Как его звали?

Франсуа обнял ее и рассказал все.

— Умирая, он называл тебя и просил у тебя прощения. Плачь, мое сердце, плачь.

Рыдания сотрясали Леа. Как трудно расставаться с детством!

Вечером она захотела отправиться на могилу Матиаса. Она положила на нее цветы, купленные у торговки на углу Констанцештрассе.

— Мы перевезем его останки во Францию, если ты хочешь.

— Нет, он умер здесь, здесь и должен оставаться.

— Что вы делаете?

— Я собираю немного этой земли, чтобы смешать ее с землей Монтийяка.

У нее защемило сердце.

— Что с вами?

Как будто ничего не произошло. Просто, в первый раз за долгое время она подумала о возможном возвращении в обожаемый край. На эту мысль ее натолкнул Матиас. Она с ожесточением наполнила землей свою шляпу. Когда Леа выпрямилась, новый свет сиял в ее глазах.

В течение недели они виделись каждый день. Клер и Мисту, как могли, скрывали отсутствие своей подруги. Несмотря на это, работа, выполняемая молодыми женщинами французского Красного Креста в Берлине, вызывала всеобщее восхищение. Жанина Ивуа, руководитель отделения, писала мадам де Пейеримоф:

«По походному журналу вы должны видеть, что мы хорошо поработали. Нам удалось получить у британцев разрешение на продление срока нашей работы в их секторе благодаря тому, что мы делаем для них. Действительно, они не получили разрешения передвигаться в русской зоне в поисках пропавших без вести (приблизительно тридцать тысяч), поэтому во время наших выездов мы делаем для них то, что они сделали бы для нас. Иногда мы возвращаемся с сотнями свидетельств о смерти или со списками захоронений, найденных в самых маленьких деревнях, которые можно разделить по национальностям. Сколько писанины!..

В каждой нашей команде по-прежнему пять водителей и одна санитарка. Англичане настояли на уменьшении численности персонала ввиду трудностей со снабжением.

Эльзасцы и лотарингцы продолжают прибывать, и мы все с радостью перевозим их; бедняги, они так настрадались! За десять дней наши девушки одели, накормили и обслужили семь тысяч эльзасцев и лотарингцев. Их неиссякаемая самоотверженность вызывает восхищение французских и британских властей.

Новые поезда с эльзасцами и лотарингцами (приблизительно три тысячи) ожидаются с часу на час, и британские власти тотчас потребуют по телефону нашей помощи. Их физическое состояние очень плохое, и мы, в качестве французского Красного Креста, счастливы возможностью дать им ту моральную и материальную поддержку, в которой они так нуждаются.

Мы очень часто видимся с генералом Келлером, приезжающим из Москвы. Он сообщает нам о прибытии поездов. Еще столько людей в лагерях в глубине России.

У нас действительно неслыханная возможность ездить по русской зоне. Они нам доверяют и везде очень сердечно встречают нас. Принимая последний санитарный поезд, мы обратились с просьбой о вывозе тяжело больных к влиятельному генералу. Он при нас позвонил в Москву. Ответ был отрицательным, но он по крайней мере сделал попытку. Этот демарш не прошел бесследно, так как на этой неделе тяжело больные будут нам переданы и уедут в санитарном поезде, который только что прибыл.

Здесь царит великолепная атмосфера. Я могу только похвалить свою команду, и особенно мадемуазель Мориак, Ну де ля Упльер, Дельмас, Фарре д'Астье, д'Альвери, работающих слаженно и четко…»

Франсуа Тавернье получил приказ возвратиться в Париж, откуда он должен был отправиться в Соединенные Штаты. Леа проводила его на аэродром после ночи, проведенной в маленьком доме старой немки. Когда он поднимался на борт «Дакоты», ее охватил страх, что она больше никогда не увидит его.

Подруги сделали все, чтобы развлечь ее. Мисту и Клер действовали столь успешно, что она отчасти вновь обрела прежнюю веселость.

38

В середине сентября Леа получила приказ сопровождать группу детей до Парижа. Она покинула Берлин и своих подруг с грустью, но и с облегчением. Слишком много руин, страданий и трупов.

В Париже мадам де Пейеримоф дала ей увольнительную. Она устремилась на Университетскую улицу, но нашла лишь запертую дверь. Отдавая ей ключи, консьержка сказала, что все уехали в Жиронду. Леа не поняла.

Она, для которой было немыслимой радостью провести несколько дней в столице, в тот же вечер бросилась на Аустерлицкий вокзал.

Поезд был переполнен. Каждый раз, когда она забывалась, ей слышались страдальческие вопли ее тетки или стоны Рауля. Сколько времени эти призраки будут преследовать ее? Возвращаться в Монтийяк было безумием. Что надеялась она там найти? Зачем возвращаться назад? Ничто не воскресит ни мертвых, ни старый дом!

Она сошла в Бордо и решила сесть на ближайший поезд, уходящий в Париж. От соседней платформы отправлялся старенький поезд на Лангон. Не раздумывая, она побежала к нему. Через открытую дверцу к ней протянулась рука, она впрыгнула.

Лангонский вокзал не изменился. С чемоданом в руке она отправилась к центру маленького городка. Был базарный день. Двое жандармов спорили перед гостиницей «Оливер».

— Да это маленькая Дельмас!.. Мадемуазель!

Леа обернулась.

— Вы нас не узнаете? Это мы привезли вас с вашим дядюшкой и бедной молодой женщиной к Сифлетте.

Да, разумеется, она помнила.

— Итак, вы теперь вернулись на родину? Ах! Многое здесь произошло… и не лучшее. У вас уже нет вашего знаменитого велосипеда?.. Мы вас подвезем… нельзя вас оставлять здесь одну. Не правда ли, Лаффон?

— Что за вопрос, Рено? Пусть не говорят, что французская жандармерия нелюбезна.

Леа не могла отказаться от этого предложения. Она села в машину.

Двое мужчин непрестанно говорили, но она не слышала их слов, во все глаза она смотрела на родные места, которые не надеялась больше увидеть. Они не настаивали, когда она попросила высадить ее у подножия холма Приулетт. Она подождала, пока машина скрылась, и продолжила свой путь.

Был один из тех прекрасных вечеров конца лета, когда золотящий виноградные гроздья свет уже предвещает осень.

Подъем показался ей трудным, она замедлила шаг. За темной массой деревьев скрывался Монтийяк. С сильно бьющимся сердцем она дошла до белой изгороди.

В воздухе чувствовался новый запах, необычный для этих мест, запах свежей древесины. До нее донеслись знакомые звуки: кудахтанье кур, лай собаки, воркование голубей, ржание лошади. За строениями фермы должен был подниматься каркас дома. Легкий ветерок растрепал ее волосы. Пронзительный звук пилы… Удары молотка… Голос молодого человека, который напевал:

Цветы расцвели на солнце,

И старый Париж смеется,

Ведь это цветы возвращения

Счастья, что было когда-то…

Рабочие укладывали шифер на новые стропила. Один из скатов крыши был уже готов… Через открытую дверь виднелась кухня… Пошатываясь, она отступила в то место, которое ее сестры называли улицей… Крики детей и смех доносились с террасы… Леа хотелось убежать, ускользнуть от миража, но неведомая сила толкала ее к этому смеху и к этим крикам. Качели взлетали между столбами, оплетенными глицинией… Время остановилось, потом сделало скачок назад. Теперь на качелях была маленькая девочка с растрепанными волосами, которая повторяла:

— Выше, Матиас, выше.

Потом все смешалось и вернулось на свои места: аллея, розовые кусты вдоль нее, виноградники между кипарисами… вдали прошел поезд, прозвонил колокол… Она узнала голоса своих сестер.

Казалось, ничто не изменилось. Леа приблизилась… Мужчина, держащий Шарля за руку, шел ей навстречу.

Примечания

1

Маки — одно из названий отрядов французских партизан.

2

Герой войны 1914 года, полковник Эжен Камплан — участник Сопротивления. В октябре 1943 года он получил от полковника Турни задание координировать в качестве руководителя южного подразделения района Б-2 действия ФВС в районе Бордо, включавшем шесть департаментов. Заподозренный Боннье в измене (встречи с Дозе и с Гран-Клеманом), он был расстрелян в январе 1944 года около Рюффека, в лесу Лино. После войны в результате длительного расследования полковник Камплан, «жертва трагической ошибки», был официально признан «погибшим за Францию».

3

«Партизанская песня», слова Мориса Дрюона и Жозефа. Кесселя, музыка Анны Марли. Передавалась в первый раз Би-Би-Си 9 февраля 1944 года, была прочитана Жаком Дюшеном под названием «Песня освобождения», затем исполнялась под музыку еще два раза — в апреле и в августе 1944 года. Написанное в Лондоне, это стихотворение было сначала опубликовано в «Тетрадях Освобождения», подпольном журнале, основанном в оккупированной Франции Эммануэлем д'Астье де ля Вижери в сентябре 1943 года.

4

Сифле — свистеть. (Фран.)

5

Прозвище Бель-Ёй буквально значит «прекрасный глаз», а речь идет о косом человеке. (Прим. пер.)

Content

Режин Дефорж
Смех дьявола

Содержание предыдущих томов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Примечания