ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО

Благотворительный сборник фантастических рассказов

Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ

Юлий Буркин

О, милый мой, бедный мой кот. Теперь, когда тебя нет со мной, я не перестаю удивляться той черствости и безразличию, которые я проявлял, когда ты был рядом. Неужели я не знал, что твое любимое блюдо — заливное из рубленых кусочков крольчатины, в банках с надписью «Кити Кэт»? Неужели покупать тебе его чаще обернулось бы таким уж сокрушительным ударом по моему бюджету? Так почему я вечно норовил накормить тебя какой-нибудь неаппетитной ливерной колбасой, а то и вовсе подсовывал объедки? Что это — эгоизм? Нежелание или даже неспособность понять ближнего, если это хоть чуть-чуть грозит нашему собственному комфорту? Да что там «Кити Кэт»…

Метеориты. Кому они нужны, эти безжизненные камни, прилетающие к нам из безжизненного космоса? Голые обгорелые булыжники. Но именно им, этим сперва убийственно раскаленным, а затем навечно мертвенно-холодным посланникам пустоты, я посвятил свою жизнь. Может быть, это они сделали меня таким, каков я есть?

Помню, как я возвращался с работы, а ты встречал меня, мурлыча и трясь щеками о ботинки… Всегда ли я говорил тебе ласковые слова, всегда ли поднимал на руки и посвящал первые минуты пребывания дома? Отнюдь нет. Да, бывало и так, но все-таки чаще я, не обращая на тебя должного внимания, топал в свою комнату или в ванную, занимался своими холостяцкими делами, а то и продолжал исследование очередной принесенной с работы каменюки.

Что мы ищем, разглядывая их? Зрелый ученый никогда не станет подставляться и не скажет правду. Он ответит, что «целью исследования является само исследование», призванное пополнить копилку человеческих знаний, а в свете этого одинаково ценен любой результат… И это правда. Но правда эта рождена многими разочарованиями многих лет бесплодного труда. Лучше спросить ученого, о чем он мечтал в детстве. Что он хотел найти в этих камнях, когда ему только-только пришла в голову идея изучать их. И, возможно, тогда он все-таки признается. Конечно же, он хотел найти следы разума или, на худой конец, хотя бы просто жизни. Потому что всем нам так одиноко на этой Земле, но только в детстве мы еще надеемся это изменить.

И вот я приносил с работы очередной космический экспонат. Я уже давно не задумывался над тем, сколько миллионов световых лет он преодолел и сколько миллионов веков одиночества впитал в себя. Я просто садился за стол перед подключенным к ноутбуку микроскопом, а ты устраивался у меня на коленях и мурлыкал мне что-то такое, что защищало меня от этих веков, только тогда я этого не понимал.

«Та-ак, — говорил я. — Ну, что там у нас, серый? Чем он нас порадует? Как всегда, ничем? Прямо, как ты, полосатый? Он снова такой же серый… И почему ты у меня серый, понять не могу, я же всегда мечтал о рыжем коте…» Или что-нибудь в таком роде. А ты все мурлыкал и мурлыкал, как будто не понимая моих слов, и тебе было совсем не на что обижаться… Иногда ты осторожно тянул лапу и касался чего-нибудь на столе — авторучки в моей руке или кнопки клавиатуры, и тогда я рявкал на тебя: «Кыш!..» Но однажды…

Да. Однажды.

Но я не сказал еще о тех случаях, когда я являлся домой нетрезвым. Чаще — слегка, но иногда и изрядно подшофе. А почему нет? Почему мужчина не может после работы выпить с коллегами, если он одинок и дома его, кроме кота, никто не ждет? Особенно если есть повод. А в тот день повод был, и повод более чем основательный. Дело в том, что уже несколько месяцев наша лаборатория изучала не те метеориты, что упали на Землю, а осколки, выловленные в околоземном пространстве космической станцией «Stella-212». Это был госзаказ, основанный на международном соглашении, он отдельно и хорошо оплачивался, но на самом-то деле большинство из нас были бы готовы приплатить сами за возможность провести такие исследования.

Ведь это совершенно разные вещи: когда метеорит, раскалившись и сгорая, пронизывает атмосферу, или когда он забран в вакууме, возможно, таким, каким оторвался от родной планеты. В первом случае можно сказать уверенно, что если там что-то и было… Впрочем, и во втором никаких особых надежд питать не приходится. И все-таки! Все-таки чуть ближе к поверхности всплывают наши детские мечты. И в тот день свершилось: на одном из внеземных минералов мы обнаружили налет чего-то вроде спор или даже плесени. Он были мертв, этот налет, но при нынешних технологиях мы могли всерьез рассчитывать, что биологам удастся восстановить, клонировать инопланетную жизнь.

Так вот, однажды. Я явился домой. Явился кривой, как сабля. Протопал, не разуваясь, на кухню и сразу залез в холодильник: уходящий хмель пробудил нездоровый аппетит.

— Мяу, — сказал ты, напоминая о своем существовании.

— Что, скотина, тоже жрать хочешь? — спросил я ворчливо и пошарил взглядом по полкам. — А вот, знаешь ли, нету ни фига. Картошку вареную будешь? Нет? А почему? Почему твой хозяин может есть вареную картошку, а ты — нет? Брезгуешь? А?

В этот момент я как раз доставал из холодильника ветчину, и ты стал тереться о мою ногу особенно рьяно.

— Учуял, — констатировал я. — А не жирно ль тебе будет? Я, между прочим, эту ветчину купил, и не дешево. А деньги для этого заработал честным и кропотливым трудом. И есть эту ветчину я буду с картошкой. А ты, братец, не сеешь, не жнешь, мышей, за неимением оных, не ловишь, а ветчину жрать норовишь в чистом виде.

— Мяу, — сказал ты, то ли признавая мое право упрекать тебя, то ли, наоборот, не признавая.

— Ладно, ладно, — сказал я, закрывая холодильник и отрезая небольшой кусок. — На, ешь… Правильно мне советовали: заведи собаку, она тебе другом станет. А кошки — самовлюбленные дармоеды…

Ты ел, униженно склонив голову и делая вид, что ничего не слышишь. О, господи, как мне стыдно все это вспоминать! Вообще-то я совсем не жадный и никогда не держал тебя впроголодь, это был просто какой-то глупый пьяный кураж.

Я тоже жевал ветчину, закусывая ее картошкой, но ты со своей порцией справился намного быстрее, сел и доверчиво посмотрел на меня.

— Не наелся? — спросил я риторически. — Эх, отдать бы тебя в хорошие руки, да кому ты нужен, такой большой и прожорливый?.. Всем подавай котят. Рыжих котят…

Я знал, что будет дальше: ты скажешь «мяу». И я решил опередить тебя.

— Мяу! — сказал я первым. Ты повел ухом, и в твоем взгляде прочиталось легкое удивление.

— Мяу! — повторил я, постаравшись чуть больше. Ты отвернулся, явно потеряв к этой лишенной смысла игре всякий интерес. Тогда я напряг все свои способности к звукоподражанию и сказал не так, как обычно, а протяжно, жалобно, с тем особенным звериным надрывом, с каким твои сородичи орут по весне под окном:

— Мьи-иау-у…

Ты обернулся молниеносно. Ты навострил уши. Ты был обескуражен и потрясен, я видел это более чем явственно. Вид у тебя был точно такой, какой был бы у меня, если бы однажды при мне вместо привычного «гав-гав» собака сказала бы «мама»… «Хозяин, перестань, мне страшно, — читалось в твоем взгляде, — ты человек, а люди не должны разговаривать по-кошачьи…»

Твой страх передался и мне, я взмок и моментально отрезвел. Хотя дело тут было не только в страхе, но и в том, что в этот миг я четко осознал: коль скоро, пусть и случайно, пусть и единственный раз, пусть и не понимая смысла, я смог что-то сказать по-кошачьи, значит этот язык существует. Значит, рядом со мной живет вполне разумное, не менее чем я, существо, просто я никогда не пытался установить с ним реальный контакт…

Ты обиженно поднялся и удалился в комнату. И это доконало меня, убедив в собственной правоте. Ты посчитал теперь ниже своего достоинства продолжать выпрашивать еду. Похоже, ты воспринял мое высказывание на своем языке как некую неуместную оскорбительную шутку и не собирался мне потакать. По глупости я попытался вернуть наши отношения в прежнее русло: я отрезал кусочек ветчины, положил его на пол и позвал: «Кис, кис, кис…» Но ты не пришел. Оно и понятно, разве я смог бы поддерживать прежние отношения с собакой, после того как она сказала мне «мама»?..

Я не смог заставить себя пойти за тобой и попытаться «заговорить» снова. Но вести себя с тобой я стал отныне совсем по-другому. Я стал приглядываться и начал замечать массу проходивших доселе мимо моего внимания мелочей, доказывающих твою абсолютную разумность.

Как-то раз ночью я проснулся от мягкого стука. Напрягая зрение, я разглядел в полутьме, как ты, спрыгнув со стола и что-то взяв с ковра в зубы, идешь с этим продолговатым предметом к двери. Я без труда догадался, что это. Раньше твою странную привычку воровать авторучки я объяснял себе тем, что, сидя у меня на коленях, ты часто наблюдаешь за тем, как ручка, красивая и блестящая, шевелится в моих руках, тянешься к ней, хочешь «поймать», но я не даю тебе этого сделать. И вот время от времени, по ночам, ты сублимируешь этот свой нереализованный животный инстинкт в воровстве. Я даже не пытался найти твоему поведению иного объяснения, и меня ничуть не смущало, что ты все-таки кот, а не сорока.

Я уже несколько раз отнимал у тебя ручки, но парочку ты все-таки «увел» безвозвратно. Благо, особой ценности в них не было, и я не утруждал себя их поисками. На этот раз я повел себя по-другому. Я выследил, как ты, победно пронеся ручку по коридору, прошел в гостиную и забрался с нею в стенной шкаф, где я храню старые документы и заглядываю куда очень-очень редко.

Я прождал минут пять, но снаружи ты не появился. Я на цыпочках вернулся в свою комнату и, стараясь, не шуметь, лег обратно в постель. Я решил потом, когда, например, ты будешь спать, посмотреть, что ты там делал. Помнится, я долго не мог уснуть, мысли хороводом роились в моей голове. Я думал о тебе, о том, что если верны мои догадки о твоей разумности, то могу ли я спокойно чувствовать себя в своем собственном доме? Я думал о космосе и о том, что мы смогли обнаружить на доставленном «Стеллой-212» образце. Генетический код органических останков на камне был прочитан, и сейчас в соседней лаборатории действительно выращивалась внеземная жизнь, которая оказалась кремниевой грибковой колонией. Я видел ее в микроскоп: тончайшие голубовато-белесые волокна. Я думал о контакте, о том, что мои детские мечты о встрече с иным разумом могут реализоваться так неожиданно и вовсе не на другой планете, а в моей собственной квартире.

«И зачем они нам?» — думал я о белесых волокнах. Если эта жизнь не разумна, то она или бесполезна, или опасна для нас. Что с того, что на Земле появится на один вид поганок больше? Это и будет величайшим достижением науки, результатом героизма астронавтов, применения самой передовой космической техники и новейших разработок в области биологии? К этому-то человечество и шло тысячелетия? «Нет, брось, — отвечал я себе. — Вопрос не в том, что нам нужен именно этот биологический вид, а в том, что, мы, выходит, все-таки не одиноки во Вселенной. Что другая жизнь существует, а значит, скорее всего, существует и другой разум, с которым мы сможем обменяться информацией, мыслями, чувствами и идеями…»

«А действительно ли нам это нужно? — вновь возражал я себе. — Так ли уж важен нам этот контакт, если я, например, годами живя в одной квартире с собственным котом, ни разу даже не попытался установить с ним контакт? А может быть, мы ищем в космосе себя и только себя? Ведь нам никогда не узнать, о чем думает эта плесень, но мы заранее готовы признать, что она неразумна — на том лишь основании, что она не строит домов. Но ей не нужны дома! Мы так кичимся своей «созидательной деятельностью», мы мним себя Творцами, но ведь, в отличие от Бога, мы никогда не создаем чего-то из ничего, мы всегда лишь что-то переделываем. Гончар гордится тем, какой замечательный он сделал горшок из глины, но какое-то более естественное, более природное существо, которому этот горшок не нужен, посчитало бы, что он просто испортил глину: она была свежей и мягкой, органично влитой в грунт, а теперь это нечто твердое, обожженное, с болью изъятое из естественного контекста…»

Не помню, как я заснул. Помню только, что на следующий день голова моя на работе не варила абсолютно. Да и занята она была вовсе не предметом наших исследований. Вовсе нет. Все что бодрствовало в моей голове, сгорало от любопытства: «Что ты делаешь с украденными авторучками?!» Прости, я говорю, «украденные», хотя сейчас-то я прекрасно сознаю, что они были не менее твоими, чем моими. Ведь моя квартира была твоей единственной планетой, она, и я с ней в придачу, были единственной для тебя данностью. И если считать, что ручки были тобой украдены, то тогда был украден тобою и диван, на котором ты спал, и пол, по которому ты ходил, и тарелка, из которой ты пил молоко… Ведь все это официально, по нашему, человеческому, закону, принадлежало мне. Но с какой стати тебя должны касаться наши законы? И если ты не крал ни диван, ни пол, то и авторучки принадлежали тебе по некоему более высокому, чем юридическое, праву. Ведь мы не считаем, что воруем почву, деревья, нефть и воду, мы просто берем все это там, где живем.

… На работе я задержался до позднего вечера. Вернувшись домой, я открыл дверь тихо-тихо. Ты действительно спал, и ты не проснулся. Еще бы, ведь ты бодрствовал ночью, занимаясь чем-то таинственным в шкафу. Я увидел тебя в полутемной зашторенной гостиной: ты лежал на краю дивана как-то совсем не по-кошачьи, не свернувшись, к примеру, калачиком, а на животе, уткнувшись мордой в передние лапы, и вытянув задние. Раньше я на это и внимания бы не обратил. Но сейчас я замер и долго разглядывал твою позу, ощутив, что она свидетельствует о долгих и мучительных размышлениях перед сном.

Крадучись я прошел мимо, осторожно приоткрыл нижнюю дверцу шкафа и заглянул. Передо мной открылась привычная картина бумажного завала, который я не разбирал уже годами. Но я понимал, что искомое должно находиться как-то обособленно и скрыто от случайного взгляда. И действительно, осторожно убрав переднюю кипу бумаги, я сразу же увидел за ней две авторучки и несколько пожелтевших листочков в линейку, по-видимому, вырванных когда-то из какой-то древней записной книжки. Эти листочки стояли в просвете между убранной мной пачкой бумаг и стенкой шкафа.

Помню, как дрожали мои руки, когда я осторожно вынул эти листки. Я услышал, как ты шевельнулся, посмотрел на тебя и увидел, что одна передняя лапа свесилась с дивана, и ты лежишь теперь на нем щекой, повернув голову носом ко мне. И эта поза была уже настолько чудовищно не кошачьей, что меня взяла оторопь, и я чуть было не отказался от своего предприятия. Но взял себя в руки и, держа листочки на ладони, тихонько прошел в кабинет.

А если бы я не сделал этого? Вряд ли от этого стало бы лучше, ведь все равно я уже не мог относиться к тебе, как к простому коту, и не успокоился бы, пока не докопался до истины…

Мне пришла в голову мысль, что у кошек обоняние развито много лучше, чем у людей, и я, чтобы не оставлять на листочках свой запах, положив их на стол, вооружился пинцетом. Я включил настольную лампу. Я внимательно рассмотрел пожелтевший листок. Он был чист. Я перевернул его, там тоже было пусто. Чувствуя облегчение, я посмотрел на другую страничку… И вот тут я увидел, что вся она покрыта какими-то неясными разводами. Не растерявшись, я сунул лист под микроскоп и включил его. Бумага была испещрена тоненькими-тоненькими, чуть дрожащими волнистыми линиями, плотно прижатыми друг к другу и почти друг друга касающимися. Я включил ноутбук, и вскоре все эти разводы были скопированы в отдельную директорию в виде нескольких десятков файлов.

Осторожно сложив листы пинцетом, я вернулся в гостиную. Ты спал, вновь сменив позу, и на этот раз она была вполне кошачьей: ты лежал на боку, слегка согнувшись и поджав задние лапы. Я осторожно пристроил твои странички на прежнее место, затем вернул на полку свой архивный хлам, прикрыл дверцу шкафа и вернулся в кабинет.

Мне было совершенно ясно, что самостоятельно расшифровать обнаруженное мне не удастся, и я отправил полученные файлы нашим структуральным космолингвистам, которые все равно годами зря просиживают штаны в своем отделе, придумывая несуществующие языки, с которыми, якобы, человечество когда-нибудь может столкнуться в космосе… Казалось бы, что за глупая идея? Разве можно угадать, каким будет язык существ, о которых мы ничего не знаем? Но нужно отдать им должное: они разработали уйму алгоритмов дешифровки, а так как подпитываются они, в связи с этим, военным ведомством, в чем-чем, а в компьютерных мощностях они не испытывают ни малейшего недостатка.

Потом я поел, положил в твою тарелочку немного сухого корма «Вискас», в другую налил молока и лег спать. Утром я тебя не видел.

— Дурацкая шутка, — сказал руководитель лингвистов, сунув мне в руки пачку распечаток на стандартных листах А4. — Еще раз так пошутишь, будем разговаривать у шефа.

С замиранием сердца сел я за свой рабочий стол и стал читать.

За окном идет дождь настоящий ливень

Ветер бьёт освеженные листья

Знаю, он наломает веток

Но я ни разу там не был

Там за окном другой мир

Я не верил своим глазам. Неужели это написал мой кот?! Тот самый, которому я так и не удосужился дать имя? Серый. Просто серый. Впрочем, поэзия знает и Черного, и Белого… Дальше я читал, не отрываясь, и знал бы ты, как болела моя душа.

* * *

Вновь говорил при мне о других котах,

Говорил о рыжем коте.

О, как я это ненавижу!

Говорил о том, что с ним я лишь по недоразумению.

Жесток и любим.

* * *

Есть много обид, но главная

Когда пресекают твою ласку,

Подчеркнуто демонстрируя безразличие.

Тогда я жду восход Луны

И беседую с ней о том.

* * *

С улицы залетела бабочка,

Значит лето в самом разгаре.

Третье лето моей жизни.

Я ловил ее и думал,

Будет ли в моей жизни самка.

* * *

Есть и другие обиды.

Когда показывает, что я неинтересен.

Когда прохладно, как должное принимает мои порывы.

Когда говорит, что отдал бы меня, но кому я нужен.

Жесток и любим.

* * *

За шкафом залежи паутины и пыли.

Так сладко там было и безопасно в детстве.

И сейчас запах детства остался там,

Но мне не втиснуться.

Уже никогда не втиснуться в детство.

* * *

Растерянный бреду я по жизни,

Растерянный и нежный.

Мне кажется, я мог бы не есть совсем,

Но взволнует ли это кого-нибудь?

Всю ночь из крана капала вода.

* * *

Другой стоял на подоконнике за стеклом.

Я испугался, что он понравится.

Я шипел на него, и гнал почти до прихода,

И он, перетрусив, ушел.

Я был доволен и горд.

* * *

Пришел и сразу уселся рассматривать камни.

Когда-то играл со мной.

Когда я был дитя, я был лучше?

Пушистее хвост? Ярче полосы?

А сейчас при мне сквернословит.

* * *

Одному бывает хорошо,

Когда на улице завывает ветер,

А дома тепло и мягко.

И можно вылизываться и мечтать

О том, как все еще будет.

…Их было несколько десятков, этих сентиментальных строф. Я прочел их все и долго не мог прийти в себя. Потом я заспешил домой. От остановки к дому я почти бежал, но по дороге все-таки заскочил в ларек и купил банку «Кити Кэта» с крольчатиной. Я ввалился в свою квартиру с мыслью о том, что теперь у нас начнется новая жизнь. Но меня никто не встретил. Это было странно, но я, холодея, почти сразу догадался, в чем дело.

Я кинулся в гостиную, где была открыта форточка, в кабинет, в спальню… «Кис, кис, кис, — кричал я в панике. — Серый! Серый!..» Но никто не отзывался. Я вышел на улицу и бродил по двору до темноты, не прекращая звать тебя, и в дом вернулся, лишь окончательно утвердившись в бессмысленности своих поисков.

Я вошел в кабинет и сел за стол. И сразу увидел на нем листочек в линейку из старой записной книжки. Я помнил точно, что не оставлял его тут. Вновь я кинулся в гостиную, залез в шкаф… Твоих записей там, конечно же, не было, они исчезли вместе с тобой. Я вернулся в кабинет и, приглядевшись к листочку, увидел начертанный на нем еле заметный волнистый волосок, длиной не более сантиметра. Я включил микроскоп и скопировал этот знак, а затем, как и вчера, переслал файл лингвистам. Пусть попробуют не переведут.

Ночью я почти не сомкнул глаз. Меня мучили стыд и угрызения совести, меня мучил страх за тебя и надежда, что твоя последняя запись поможет мне тебя найти. А рано утром, едва только начался рабочий день, я ввалился в кабинет заведующего отделом структуральной космолингвистики.

— Что там написано?! — без предисловий потребовал я ответа.

— Я же тебя предупреждал… — отозвался он. — Впрочем, ты придумал довольно необычную систему кодирования, и кое-что мы взяли оттуда на вооружение. Если хочешь, я сделаю реестр, и ты оформишь патент на изобретение. Я и не знал, что ты увлекаешься структуральной лингвистикой.

— Вы расшифровали?! Расшифруйте, пожалуйста, расшифруйте! — твердил я.

— Ты хочешь сказать, что не сам все это закодировал? — наконец дошло до него. — А кто? Какой-то твой знакомый? Он, что — сумасшедший поэт? Но лингвист, кстати, талантливый. Интересно, зачем он этим занимается? Боится, что кто-то украдет его гениальные стихи?

— Расшифруйте…

— Ну, ладно, ладно, — сказал он, наконец. — Сейчас.

Он удалился в лабораторию и вскоре вернулся с листом бумаги в руках.

— На, держи.

Я схватил этот лист и уставился на него, как на змею. Там было одно-единственное слово. Одно-единственное, но оно действительно жалило меня.

«Низость».

Пинцет не помог? Запахи рассказали тебе все?

Говорят, я сильно изменился. Прежнюю работу я, во всяком случае, оставил. Какое, право, мне дело до этих булыжников или до этих кремнийорганических волосков, которые так восхищают моих бывших коллег? Даже при том, что как раз я, пожалуй, единственный, кто готов поверить, что они не менее разумны, чем мы, просто, в отличие от нас, не набиваются на общение.

Один мой бывший коллега, зайдя ко мне в гости с бутылкой коньяка, рассказал, что якобы на определенной фазе развития эта грибковая популяция стала излучать какие-то волны и наши лингвисты расшифровали это «волновое послание» как, — «отстаньте вы, в конце концов!» Но над ними только посмеялись.

Почему мы так уверены, что знаем, что такое разум? Почему мы так упорно ищем контакта, но никогда не думаем о том, жаждет ли его другая сторона? А если, в принципе, другой стороне он может быть не нужен, то отвечают ли наши поиски правилам элементарной деликатности? Понравилось бы нам, если бы мы пришли в лес за грибами, а лес вдруг стал бы с нами разговаривать и набиваться в друзья?

Заведующий отделом лингвистики считает меня слегка тронутым гением. И из уважения к этой мнимой гениальности он по моей просьбе распечатал мне твои записи в первоначальном виде. Я много раз показывал их другим кошкам. И дело вовсе не в том, что мне так уж важен пресловутый контакт с ними, дело в том, что они могли бы помочь мне найти тебя. Но ни одна из них не проявила ни малейшего интереса. Неужели ты сам изобрел эту письменность? Или все они более хитры и более скрытны, чем ты? Или ты был не простым котом, а каким-нибудь котом-пришельцем? Нет, в последнее я не верю ни на йоту, в конце концов, я знал твою кошку-мать, она живет на даче у моих знакомых. Или это как раз ты — «слегка тронутый гений»? Тогда ты просто мой брат-близнец.

Впрочем, не в этом дело. Совсем-совсем не в этом. Пожалуйста, вернись. И никаких контактов. Вернись и останься — просто котом.

Я больше не буду, честное слово.

КОТ МОРОЗ

Юлиана Лебединская

Пуф — дымчатый, почти серебристый, котенок — прижал уши и приготовился к прыжку. Сейчас откроется дверь, и он, наконец, уйдет. А люди останутся праздновать. Сегодня очередной красный день календаря — Рождество. Пуф ненавидел праздники — от них один несчастья… Хозяин обычно не смотрит под ноги, значит, есть шанс незаметно выскользнуть. Котенок сделал шаг и пошатнулся, — дни болезни и голодания дала о себе знать. Но ничего, скоро он будет на воле. Пуф вздохнул. А ведь начиналось все очень весело. Хозяин пришел домой, стряхнул с себя нечто белое и холодное (кажется, это называется «снегом»), и громко, перекрикивая шелест пакетов, спросил:

— Ну что, готовы к празднику?

«Мяу!!!» — радостно отозвался Пуф, забираясь на открытую форточку.

«А что такое праздник?» — уже оттуда поинтересовался он. Правда, до людей — Отца, Мамы и девочки Ксюши — донеслось лишь что-то вроде «Мрав-мур-мявк!». А потому ответа котенок, конечно же, не дождался. Разъяснения пришли с другой стороны: «Праздник — это когда всем хорошо и все друг другу дарят подарки». Повернув голову, Пуф увидел старого облезлого кота, сидящего на ветке абрикосового дерева. Откуда он там взялся, Пуф не знал. Котик часто выглядывал в окно и изучил всех дворовых сородичей, но этого не видел ни разу. Впрочем, неважно!

«Подарки? Так вот, что хозяин принес в пакетах! — дымчато-серебристый комочек скатился на пол и уткнулся носом в шелестящий целлофан. — Где мой подарок? Ой, как пахнет! Мясо, рыба… Наверно, это мне!!! АЙ!». Хозяйская рука ухватила Пуфа за шкирку и отбросила прочь.

«Бррр!!! Наверное, все-таки не мне! Ладно! Пойду, поищу в другом месте!»

Пуф подбежал к шкафу, приоткрыл лапкой дверь, принюхался. Просунул мордочку внутрь и муркнул от радости. Верхняя полка была вся забита подарками! В том, что они прячутся именно в этих ярких свертках, котик не сомневался. Как и в том, что пальто здесь висит, чтобы забираться наверх было удобней.

«Та-а-ак, где мой подарок?».

Полетели вниз разноцветные коробочки, что-то звякнуло, что-то подозрительно затарахтело. Пуф оступился и рухнул вслед за свертками.

— ААААА!!! Что же это такое??? Ты мне весь праздник испортишь, чудовище!!!

Котенок испуганно прижал уши, оглянулся в поисках некоего «чудовища». А в следующую секунду оказался в другом конце комнаты, забыв и про чудовище, и про разноцветные свертки. Елка! Блестящая!

«ПОДАРКИ!!!» — котик сам не заметил, как оказался на колючей сосновой ветке. «Вот вы где! Как же я раньше не догадался?!!» — промурлыкал он, цепляя лапкой большой красный шар. ДЗЫНЬ!!! — нитка, на которой висел шарик, не выдержала кошачьих нежностей.

— Что опять случилось? Это не кот, а катастрофа с хвостом! — услышал Пуф и быстро удрал под диван. «Мявк! Ничего себе заявочки! И что я сделал? Просто хотел получить свой подарок!». Котенку стало очень грустно. Обидевшись, он забился в самый дальний угол и лежал там, свернувшись калачиком, до следующего утра.

— Мама, мама! Кажется, Пуф заболел!

«И ничего я не заболел! Просто не хочу вашей еды, — пробормотал котенок, отворачиваясь от миски. — Лучше бы подарок принесли! А то мало того, что всю ночь спать не давали со своим, как там его, Новым Годом, так еще и без поздравлений оставили».

— Только его болезни не хватало! — послышался раздраженный голос хозяйки. — Весь праздник испортит!

От этих слов Пуфу стало совсем тоскливо. Он молча уткнулся носом в собственный хвост и закрыл глаза.

— Мама, мама! Пуф не ест уже три дня!

«Да не голоден я! Неужели непонятно?»

— Он таки испортил нам праздники! Одевайся, к врачу отнесем!

«Не хочу я к врачу! Лучше бы извинились за нанесенные оскорбления! Пустите! Мявк!», — Пуф попытался вырваться из Маминой хватки, но трехдневная голодовка дала о себе знать. К тому же котика страшно клонило в сон. В общем, он сам не заметил, как задремал под теплым пальто хозяйки. Проснулся уже в кабинете ветеринара. И сразу же понял, что протестовал против похода к доктору не зря. Перед носом мелькнул шприц.

«Вот это подарочек», — ойкнул котенок, чувствуя, как в тело впивается игла.

— Он обессилен… организм обезводился… будете колоть каждый день… и кормить со шприца…

«МЙАААУУУ!!! Еще чего придумали!» — Пуф, рванувшись изо всех сил, попытался удрать. Неудачно. От злости и досады усатый урчал и пофыркивал всю дорогу домой. А потом начался кошмар. Котенок хотел спать, а его заставляли есть. Он мечтал спрятаться в самый дальний и темный угол комнаты, но его вытаскивали и пытались с ним поиграть.

— Опять ничего не съел? — разочарованно протянула Мама, глядя на нетронутую миску, и достала очередной шприц. — Ума не приложу, что с ним делать! Оксана, давай, неси его сюда.

«Глупые люди! — Пуф незаметно вылез из-под дивана и выскользнул из комнаты в коридор. — Уко-о-олы! Бульон из шприца! Мне бы услышать от вас одно малюсенькое поздравление! Увидеть один крохотный подарочек! И я слопал бы всю вашу еду за пять минут!»

Хозяин надел пальто. Пуф прижал уши и приготовился. Сейчас откроется дверь, и он, наконец, уйдет. А люди останутся праздновать. Он больше не будет им мешать. Они ему — тоже. Щелкнул замок, повеяло морозной прохладой, котенок проскользнул между ног Отца, выскочил на лестничную площадку и забился под перила. Благо, в подъезде темно, а хозяин никогда не смотрит под ноги. Когда внизу затихли шаги, котик вздохнул с облегчением и, пошатываясь, начал спускаться по ступенькам.

«Далеко собрался?» — раздалось над ухом. Пуф поднял глаза, — на батарее сидел тот самый Кот с абрикосового дерева.

«Не знаю, — буркнул котенок. — Куда-нибудь, где можно выспаться и не видеть этих». Кивок в сторону двери.

«И чем же тебе «эти» не угодили?»

Котенок дернул усами: «Я мечтал о подарке, а получил по ушам. Мне хочется спать, а они заставляют есть».

«Ну-у, дорогой! Там, куда ты собрался, точно не выспишься. Знаешь, какая за окном температура? Минус двадцать! В холодильник когда-нибудь залазил?»

Пуф кивнул.

«Ну вот. А на дворе еще холоднее. Я — житель улицы, и то спрятался в подъезд».

«А что же делать?», — растерялся беглец.

Знаток дворов и улиц потянулся и лизнул шерстку: «Если хочешь стариковского совета, — возвращайся домой и подыграй хозяевам».

«Это как?»

«Легко. Хотят, чтобы ты ел? Лизни пару раз тарелку. Требуют, чтобы ты играл? Ударь лапой по мячу. Они решат, что ты выздоравливаешь, и отстанут!»

Пуф с недоверием покосился на дверь квартиры: «А подарок?»

«Пода-а-арок! — передразнил старожил. — Ты под елку заглядывал?»

«Э-э-э… Ну-у…», — котенок вспомнил попытку забраться на зеленую колючку и сконфузился.

«Не НА елку, а ПОД нее, — словно прочитав пуфовы мысли, уточнил Кот. — Подарки обычно оставляют именно там!»

«Гм… Что ж, попробую!» — Пуф принялся карабкаться по ступенькам наверх.

— Может, он выскочил в подъезд?

«Да, именно туда я и выскочил», — котенок, услышав голос Ксюши, громко мявкнул.

— Мама, он здесь!

В следующую секунду девочка уже сжимала беглеца в объятьях.

— И когда твой отец научится под ноги смотреть? — в дверях показалась голова Мамы. — Ой, мой котеночек! Пойдем, я тебя покормлю!

Пуф обреченно вздохнул. Ладно, что там старожил говорил? Пару раз лизнуть? Попробуем. Что у нас на ужин? Куриная тушенка? Эх! Щас лизну! Ой, а вкусно! Как же я голоден! Нет, пожалуй, я не только лизну, но еще и кусну… Раза два. Или три. Или…

— Мама! Мама! Посмотри, Пуф все съел!!!

— Ура! — хозяйка бросила очередной шприц в ящик. — Значит, можно обойтись без уколов! Во всяком случае, сегодня.

«Воистину ура! Надоели мне ваши уколы!», — котенок облизнулся и побежал в комнату. Что дворовой товарищ рассказывал про подарки? Надо ПОД елку заглянуть? Будет сделано! Пуф залез под колючие ветки, осторожно обогнув висящий над головой шар. Что тут у нас? Ух ты! У самого ствола лежала разноцветная игрушечная мышь. Котик тронул ее лапкой, — внутри находки что-то зашелестело.

«Какая прелесть!», — Пуф сбросил мышку на пол, подбросил в воздух, подпрыгнул над ней сам…

— Мама! Посмотри, что нашел Пуф! Откуда это?

— Странно. Я ее раньше не видела. Наверно, Дед Мороз постарался!

Ксюша задумалась:

— Тогда уже Кот Мороз! С Новым Годом, Пуф! И с Рождеством!

«Мрау! Спасибо. И вам, и вашему Коту Морозу! Кстати, о Коте…». Проскользнув мимо хозяек, Пуф, не выпуская игрушки из зубов, помчался на кухню. Запрыгнул на открытую форточку. Его приятель, уже видимо согревшийся, сидел все на том же абрикосовом дереве.

«Кот! КО-О-ОТ!!! Я нафел подарок! Шмотри! Я нафффел! НАШЕ-Е-АААА!!!» — дымчатый комочек полетел вниз. Прямо в сугроб.

«Вот дуралей! — когда Пуф выкарабкался из снежного завала, дворовой старожил уже сидел рядом. — Кто тебя просил из окна вываливаться?»

«Я это… хотел тебе подарок показать, — Пуф печально осмотрелся по сторонам. — Который только что потерял».

«Вот твой подарок, не плачь!», — Кот копнул лапой соседний сугроб, и из снега выскочила разноцветная мышка.

«Здорово! Спасибо! Пчхи! Ой, холодно», — котенок сморщил мордочку.

«А я тебе о чем говорил? — фыркнул уличный мурлыка. — Ладно, пойдем, покажу, где твой подъезд. Все равно же сам не найдешь».

Коты обежали дом и запрыгнули на крыльцо. Пуф, положив драгоценную мышь у ног, взглянул на небо.

«Как красиво! Кот, что это?»

«Звезды. В морозную ночь их много».

«Класс! — Пуф аж подпрыгнул. — Я такого ни разу не видел!»

Старожил улыбнулся мифической кошачьей улыбкой: «Считай это вторым рождественским подарком!»

«А я еще когда-нибудь увижу звезды?»

«Увидишь. Их каждый может увидеть. Надо лишь захотеть…»

«Пчхи!» — только и смог ответить Пуф.

«Беги домой, пока окончательно не замерз! Тебя, к тому же, ищут», — Кот сделал ленивую попытку поточить когти о снег.

Пуф прокрутился вокруг собственной оси: «Думаешь, ищут?»

«Уверен!»

«Ну, тогда пока! — котенок взял в зубы игрушку. — И шпашибо жа вше!»

Пушистик забежал в подъезд как раз вовремя, чтобы услышать шаги и знакомый голос:

— Опять твой отец бросил форточку открытой!!! Где теперь Пуфа искать?

— МЯУ!!! — закричал котенок.

— Мама, быстрей, он там!

Пуф прыгнул на ступеньки. Стоп! Нет, не буду бежать наверх. Наоборот, выйду назад на улицу. Пусть и ОНИ посмотрят на звезды! Это будет мой подарок!

Старый облезлый Кот сидел на верхушке абрикосового дерева, слившись со снеговыми шапками, и наблюдал за троицей, стоящей на крыльце подъезда. Женщина, внезапно почувствовавшая себя лет на десять моложе, девочка и дымчатый котенок, примостившийся на руках у маленькой хозяйки, задрав головы, смотрели на небо. Они не знали, что в квартале от дома отец, вышедший за сигаретами, вдруг замедлил шаг, и впервые за несколько лет тоже залюбовался небосводом. А затем, неожиданно для себя, вернулся к киоску, прибавил к сигаретам коробку конфет (нестрашно, что одну сегодня уже подарил, эта — совсем другое) и побежал домой. И никто из людей не заметил, как шкурка старого Кота вдруг заискрилась, стала белоснежно-пушистой, а сам усатый улыбнулся и завис в воздухе.

— Эх, молодежь! Всему-то вас учить надо! — протянул Кот Мороз, бросив прощальный взгляд на Пуфа, и взмыл в небо.

ТРИ ЖЕЛАНИЯ АГОСТИНО

Мария Парфенова

На Неаполь спускается вечер. Рыночная площадь почти опустела, одна за другой закрываются лавки торговцев, кукольник Лоренцо пересчитывает брошенные в шляпу мелкие монетки.

Закрываю глаза и вздыхаю. Я устал, чертовски устал. Мы работали с самого утра и успели дать добрых три дюжины представлений.

Сегодня я почти все время играл Арлекина, хотя дважды довелось побывать скупым Панталоне, трижды — изворотливым Бригеллой и даже один раз красоткой Коломбиной, когда у нее разом лопнули обе плечевые нити.

Какие нити, спрашиваете? Обыкновенные — тонкие и почти незаметные. Как у всякой марионетки.

Вздыхаю еще раз — наконец-то блаженная тишина. Только где-то в переулке поскрипывает незакрытый ставень, да ветер колышет верхушки акаций. Сам собой вспоминается старый лес. Темный и величественный Боско-Гранде. Люди слагают о нем сотни легенд, но мало кто знает, о том, что у леса есть душа. Душа и сила помогать своим детям везде, куда бы ни занесла их судьба. И каждому срубленному в Боско-Гранде деревцу великий лес дарит три желания.

Они достались и мне. И когда топор лесоруба свалил на землю молодую сосенку, я испугался. Кто знает, что будет дальше? Вдруг мне придется стать занозистой скамьей в трактире, или того хуже — оглоблей? А то ведь, неровен час, и вовсе на дрова пустить могут.

В общем, засуетился я, занервничал. Вовсе деревяшкой быть расхотелось. Ну, я и попросил… дурак, конечно, подумать надо было сначала… Словом, сказал, что человеком быть хочу. Ведь из него, как ни крути, ни лавки, ни оглобли не сделаешь. Эх, голова моя сосновая, и чем думала?

Как ни велик Боско-Гранде, а не все ему по силам. Сделал он из меня человека — да только не настоящего, а деревянного. Марионетка я. Уж восьмой год, как марионетка. День за днем приезжаю с Лоренцо сюда, на рыночную площадь, день за днем выхожу к публике, меняю парики и костюмы, смеюсь и плачу. И каждый день жду, когда увижу ее — мою маленькую Аличе.

Она приходит лишь иногда, но я всегда чувствую ее взгляд, даже если не могу разглядеть малышку в толпе. Так заворожено на нас не смотрит никто. Никто так не сжимает кулачки, злясь на интригана Панталоне, никто не смеется над шутками Бригеллы так же звонко, и уж точно никто не плачет так искренне, глядя, как страдает юная Изабелла.

Ах, Аличе, ты наверняка думаешь, что нас, кукол, у мастера Лоренцо так много. Худые и толстые, честные и лукавые, наряженные в мантии и пышные платья. Но это не так, совсем не так. Нас всего трое. И вечером, когда представление окончено, а костюмы сняты и уложены в сундук, ты едва ли сможешь различить нас. Деревянные тела, лысые головы, одинаковые глаза и губы.

Наденьте на меня парик с кудрявыми локонами — и я стану Коломбиной, спрячьте под черный камзол комок пакли — и вот вам толстяк Баландзоне, взъерошьте волосы и дайте заплатанный костюм — и перед вами предстанет Арлекин.

Моего настоящего имени не знает никто, даже наш хозяин. Меня зовут Агостино. Имя пришло само собой. Появилось в тот самый миг, когда я сделал первый шаг по убогой каморке Лоренцо.

Агостино — и смешно, и грустно одновременно. Такое имя куда больше подошло бы графу или герцогу, ан нет — досталось деревянной кукле. Кукле, которая вот уже который год не видит ничего, кроме кружка собравшейся вокруг нее бедноты.

Один день сменяется другим, палящее солнце уступает место низким тучам, уличная пыль оборачивает грязью, и только глаза малышки Аличе смотрят на меня все с тем же восхищением, что и раньше.

Прости меня, мастер Лоренцо, я знаю, как дороги нынче марионетки, но этой ночью я покину тебя. Отправлюсь к той, чьи глаза будут сиять для меня каждый день, кто будет любить меня больше всего на свете, кто никогда не заставит меня плясать под дождем и не забросит в пыльный сундук, когда представление закончится.

Великий Боско-Гранде, услышь же мое второе желание! Перенеси меня к малышке Аличе!

Свет меркнет, в ушах нарастает гул. Рывком — о небо, как же больно! — из ладоней, плечей и колен выходят удерживавшие нити гвозди. Мир кружится безумной каруселью, голова запрокидывается назад и…

* * *

Лежу на спине, смотрю в холодное серое небо. По переулку гуляет ветер, покачивается на проржавевших цепях деревянная табличка.

Скашиваю глаза и пытаюсь разглядеть, что же там нарисовано.

Сапог! Честное слово — сапог! Ай, спасибо, Боско-Гранде, ай, удружил! Вынес-таки меня куда надо — прямо к мастерской башмачника Пьетро. Теперь главное, чтобы никто меня раньше Аличе тут не нашел и с земли не поднял.

А вот, кажется, и она! Слышу скрип открывающейся двери, вижу две босые ножки и пропылившийся подол детского платьица.

Миг, и девчушка удивленно вскрикивает, торопится ко мне, подхватывает с земли неожиданный подарок.

Аличе не расстается со мной до самого вечера. Хвастается мной перед подружками и соседями, пытается с ложечки накормить меня похлебкой, а вечером и вовсе укладывает спать рядом с собой.

Можно ли мечтать о большем счастье?

А на следующий день моя маленькая госпожа вдруг вспоминает, что до сих пор не дала мне имени. Пабло, Кирино, Иакопо? Не то! Луиджи, Бенедетто, Раймондо? Тоже не годится!

Я не отрываю взгляда от лица девчушки.

Агостино! Назови меня Агостино!!!

Но нет. Перебрав еще две дюжины имен, Аличе останавливается на Уго.

Святые небеса! Какой же я Уго? Уго — это здоровяк матрос, Уго — махина-каменщик, Уго — палач с тяжеленным топором. А я? Только взгляните на меня! Тонкие ручки и ножки, огромные темные глаза, изящный аристократический нос. Ах, Аличе, где же здесь ты увидела Уго?

Но имя дано, и с этим ничего не поделаешь. Да и так ли это существенно — на самом-то деле? Куда важнее тепло детских ладошек, взгляд любящих глаз, и уверенность в том, что тебя обожают, как никого другого.

День за днем я радуюсь восходу солнца, с нетерпением жду, когда маленькая хозяйка откроет глазки и потянется ко мне, подарит сонную теплую улыбку. А потом мы бежим играть — под жаркое солнце улиц или в тишину тенистого дворика, с босоногой неаполитанской детворой, или сами по себе. Нам так хорошо вместе! Аличе и Уго, Уго и Аличе. Ах, и почему я не ушел от Лоренцо раньше?

Но проходит месяц, другой, и Аличе все реже берет меня в руки, все чаще забывает дома, убегая играть с подружками, и уже третью неделю оставляет меня ночевать на сундуке в компании надтреснутого кувшина и старой заштопанной сорочки.

Тоскливо — хоть вой. Но марионеткам не дан голос. И, лежа на пыльном сундуке, я час за часом смотрю в крохотное оконце: где же ты, моя Аличе? Когда вспомнишь о верном Уго? Когда вновь возьмешь с собой?

Но вот наступает воскресенье, и башмачник берет дочку за руку и долго ведет куда-то по узким извилистым улочкам. Аличе торопится, подпрыгивает от нетерпения, а я болтаюсь вниз головой, зажатый в детской руке. Удобным такое положение не назовешь, да нам, марионеткам, не привыкать. Взяла с собой — уже хорошо. Хотя не об этом я мечтал, когда второе желание загадывал, совсем не об этом.

Мы все еще идем, людей вокруг становится все больше и больше, где-то звенят рассыпавшиеся из кошеля монеты, отовсюду доносятся выкрики зазывал, совсем недалеко ударяет колокол, и вдруг я понимаю — мы на площади! На той самой рыночной площади, где каждый день дает представления старый Лоренцо.

Ах, если бы я только мог пошевелиться! Аличе! Ну, сделай же что-нибудь! Подними меня, дай хотя бы глазком взглянуть на тех, с кем я имел счастье выступать перед публикой. Но нет — перед глазами лишь булыжная мостовая, да ноги столпившейся вокруг меня бедноты.

Аличе не отрывает взгляда от старого Лоренцо, хихикает, перекладывает меня из одной руки в другую, а потом и вовсе запихивает подмышку.

Напрягаю слух. Вот хнычет расстроенная Коломбина, вот хохочет остряк Бригелла, а вот… Но третьего голоса нет. Да и откуда ему взяться? У мастера Лоренцо осталось всего две куклы. Но даже они сейчас в сотню, тысячу раз счастливее меня. Им, а не мне сейчас улыбается маленькая Аличе, для них горят ее глаза, им аплодируют маленькие ладошки.

Аличе! Что же ты делаешь? Ведь у тебя есть я. И я здесь, совсем рядом. Просто взгляни на меня, просто… Но Аличе не слышит — лишь привстает на цыпочки, стараясь получше разглядеть то, что сейчас происходит на сцене. Старый Уго наскучил ей, она тяготится им уже сейчас, а вскоре и вовсе забудет — забросит на чердак — и прощай, деревянный человечек.

Ах, Боско-Гранде, какой же я все-таки дурень! Но постой-ка! Ведь даже дурню положено последнее, третье желание?

* * *

Я знаю старика Лоренцо уже немало лет, но такого удивления на его лице не видел еще никогда. Да оно и понятно — сначала посреди ночи неизвестно что со стуком ударяется о дверь вашей каморки, а когда вам все-таки удается зажечь строптивый масляный светильник, и вы выглядываете за порог, прямо перед вами лежит давно потерянная марионетка.

Раннее утро. Усевшись за колченогий стол, мастер Лоренцо обновляет мне лицо — аккуратно водит кисточкой по выгоревшим глазам, оставляет на щеках немного румянца, дарит яркий кармин губам.

Но кукла, которую не держат нити и крестовина — еще не марионетка.

Ничего. Дело за малым. Раз! И первый гвоздь входит в правую ладонь. Два — и его собрат впивается в левую. Три — о, Боско-Гранде, как же больно! Четыре! Пять! Шесть!

Закричать бы — да голоса нет. И я молчу. Молчу и пытаюсь хоть как-нибудь отвлечься от жалящей боли.

Ах, Аличе, что же ты наделала? За что так жестоко обошлась со мной?

Впрочем, не мне судить. Ты человек, и деревянной кукле тебя не понять.

Я прощаю тебя, Аличе. Прощаю легко и без раздумий. Ты скоро уйдешь, но помни — я всегда буду ждать тебя на площади. В летнюю жару и осенние дожди, в будни и праздники, день за днем, год за годом.

Но все это будет потом. А сейчас просто смотри представление старого кукольника — хохочи над проделками Арлекина, плачь вместе с Изабеллой, злись на скупца Панталоне. Люби их — добрых и злых, наивных и изворотливых, правдивых и лицемерящих. Люби их, а мне… просто позволь мне мечтать. Мечтать о том, что когда-нибудь, через много лет, за чередой масок ты все-таки разглядишь преданного тебе Агостино.

БАБУШКА ПЛАЧЕТ

Дарья Зарубина

— А это свадьба Лешки, — Вичка держала на коленях большой фотоальбом, а Марьянка навалилась ей на плечо, давая разъяснения. Даже через цветные пятна витражного стекла в двери было видно, что Вичка почти не слушала подругу, все ее внимание поглотили вечерние платья.

— Смотри, вот она, за столом, поздравляет молодых, — Марьянка ткнула пальцем в снимок.

— Кто? — безразлично переспросила Вичка.

— Бабушка, — отозвалась Марьянка с гордостью, — Видишь, плачет.

— Угу, — согласилась Вичка.

— Это «слеза королевы-матери», — благоговейно проговорила Марьянка, — бабушка ее придумала для пьесы Сантанелли. Меня тогда еще на свете не было, — досадливо добавила она.

— А вот тут…, — несмотря на слабый протест Вички, Марьянка перелистнула сразу несколько страниц с платьями и драгоценностями и показала на другое фото, мрачное и тяжелое в своих серо-сиреневых тонах, — Это вечер памяти Андрея Петровича, бабушкиного друга. «Рыдания Донны Анны». Бабушка так плакала, что даже мужчины прослезились.

— А вот тут что? — спросила Вичка, переворачивая скорбную страницу в поисках новых нарядов, — Синее платье — вообще красотища.

Марьянка мельком взглянула на фото, отмахнулась и, не проявив никакого уважения к чувствам подруги, закрыла рукавом синее платье, указывая на снимок над ним:

— В синем, вроде бы, шефиня папина, Светлана, то ли Сергеевна, то ли Семеновна, не помню… Заведует кафедрой неорганической химии. Сюда гляди. Видишь как круто. Это из «Мамаши Кураж», бабушка так очень редко плачет. Только если к кому-то хорошо относится. Видишь, и бледность, и тень такая, — Марьянка захлебнулась восторгом.

— А ты в универ заходила, может, уже списки повесили? — спросила Вика, стараясь сбить Марьянку с любимой темы.

— Не-а, — бросила Маська, — Только на математике повесили. Биофак еще молчит.

— Думаешь, поступила?

Марьянка только хмыкнула.

— Не, я в театральное хочу, — сказала она, задрав подбородок, — а на биофак сдавала, чтоб отца успокоить. Если в актрисы не возьмут, пусть думает, что я сразу на биолога хотела.

— И что, учиться будешь?

— На биофаке-то?! — Марьянка картинно всплеснула руками и выразительно сомкнула их на горле, — Да ты что! Лучше сдохну, чем каждый день колбы мыть или тупым студентам формулы на доске писать. А вот тут…, ты смотришь? — внимание Маськи снова переключилось на фотоальбом и очередной снимок бабушки, — это «слезы благодарности». Они не очень трудные, я уже почти научилась. Хочешь, покажу?

Марьянка растянула губы в слащавой улыбке, дернула глазом, выдавливая слезу. Вичка поморщилась. Она вообще была девушка простенькая как реклама масла и едва ли могла оценить «слезы благодарности» даже в исполнении самой Эльвиры Эдгаровны, не то что сомнительные с точки зрения художественной ценности старания Марьянки.

— Не надо, — воспротивилась Вика, — А твоя бабушка что, все время плачет? У нее нервы?

— Дура ты, Вичка, и не лечишься, — обиделась Марьянка. Взамен никудышных слез благодарности выступили настоящие.

Все-таки как жаль, что Маська пошла в отца, — сокрушенно подумала Эльвира Эдгаровна, слыша через дверь, как извиняется перед ее внучкой Вика, — умная девочка, трудолюбивая. А таланта ни на грош… Но на биофак ей точно нельзя.

Эльвира Эдгаровна на цыпочках отошла от двери. Она не считала любовь к подслушиванию грехом. Это было своего рода сбором материала: хороший актер ищет истинных эмоций, а ими редко кто делится.

А уж настоящие, искренние слезы — это ценнейший дар.

Этим Эльвира Эдгаровна пользовалась виртуозно. Именно он, талант, что в старину в деревнях называли «даром слезным», снискал ей славу великой актрисы.

Каких-то пять-десять лет назад у касс с четырех часов утра выстраивалась очередь: шутка ли, сама Эльвира сегодня «плачет».

Как ни желала Эльвира Эдгаровна передать свой талант детям, судьба не позволила. Подарила двоих сыновей. А мужчины — они на сценах не рыдают.

Но почти угасшая надежда возродилась в одно мгновение. Ее — эту новую надежду — принесли зимним вечером в огромном кульке из одеял и лент. Эльвира Эдгаровна отогнула край одеяла. Из глубины на нее глянули мутноватые младенческие глазки, которые тотчас зажмурились. Красное личико беззвучно перекосилось, и по щеке с чеховской медлительностью потекла одинокая слеза.

Эльвира нашла в себе сил оставить театр на самом пике славы. И занялась воспитанием внучки. Даже имя ей выбрала с прицелом на будущую карьеру трагической актрисы — Марианна. Уже к пяти годам Маська знала театр как свои пять пальцев. И обожала до беспамятства.

Одна беда — все попытки сделать из Марьянки актрису наталкивались на сопротивление отца. Женя не унаследовал материнского дара, но вполне перенял ее невероятное упрямство. И страсть возлагать надежды на детей. Так на Марьянкиных плечах оказалось сразу две большие надежды — папина и бабушкина.

Бабушкина была приятнее.

И именно ей суждено было разбиться первой.

Чем дальше, тем больше понимала Эльвира Эдгаровна с все возрастающей грустью, что не быть Марьянке актрисой. То, что у бабушки получалось легко и непринужденно, светло и трогательно — у Маськи выходило крикливым и капризным. То, что у Эльвиры Эдгаровны шло, казалось, от самого сердца — у Марьянки просто текло из глаз.

Да будь у внучки хоть крошечный дар, хоть завалящий талант, которого со скрипом хватает только на «Кушать подано» — Эльвира расшиблась бы в лепешку, добывая Маське место в театральном. Зиновий бы помог, Леня, да и старая грымза Азиза Робертовна наверняка все еще преподает. Да что там. В конце концов, не замыкается же все на сцене. Девочке нравится театр — путь и будет при театре: гример, художник по костюмам — подготовится за год и поступит.

А биофак — это… просто убьет ее.

Эльвира Эдгаровна прикрыла рукой глаза, репетируя, как после этих слов вздохнет и пустит слезу. Упрямства у них с Женей поровну. Но у нее есть один совершенно неубиваемый козырь.

Женя не выдержал.

— Ну, ладно, не так же все плохо, — сдавленно пробормотал он, положил руку на вздрагивающие плечи матери. По щекам Эльвиры Эдгаровны катились чистые как хрусталь, горькие как хина слезы.

— Женя, ты же видишь, твоя дочь бредит театром, — раздался в ответ на утешения тихий, но удивительно звонкий от едва сдерживаемых рыданий голос. — Марианне нельзя на биофак.

Женя хотел было возразить, но молочно-белый локон упал Эльвире Эдгаровне на глаза, и она мгновенно поправила его дрожащей старческой рукой, одновременно смахивая со скулы бриллиант слезы. Остался лишь укоризненный влажный след на щеке.

— Она не решается перечить тебе, — прошептала Эльвира Эдгаровна, — Ты прекрасный отец, Женя, а наша Масенька — хорошая дочь. Послушная дочь. Просто скажи, что она не обязана поступать на этот твой биологический. Она поступит — и из упрямства даже закончит его. Наша девочка превратится в одну из твоих одеревеневших лаборанток. Она станет ненавидеть свою работу, но продолжать ходить на нее ради папы, семейной традиции и пары бесплатных билетов в театр от вузовского профкома.

С отвращением выплюнув последнее слово, Эльвира Эдгаровна с горьким вопросом глянула на сына. Ее глаза блестели, готовые к новым слезам. Уголки губ замерли на самой границе между разочарованной гримаской и слабой улыбкой надежды, будто не в силах решить, в какую сторону двинуться.

— Мам, ты знаешь, что я никогда не заставлял Марьянку сдавать к нам на факультет…

Уголки губ дрогнули, чуть сдвинувшись вниз.

— Но я поговорю с ней. Поговорю… И…

Хлопнула дверь. Звякнул ключами брошенный у зеркала рюкзак.

— Па, Ба, я дома, — крикнула Марьянка, проходя на кухню. С влажным вздохом распахнулась дверца холодильника, — Где моя фуа-гра с трюфелями? Жрать молодому организму охота, живот подвело…

— Руки помой, организм, — гаркнул в ответ Женя.

Эльвира Эдгаровна двинулась на кухню, лишь на мгновение позволив уголкам губ приподняться, сложившись в довольную полуулыбку.

— Марьяна, — сказала она ласково и властно, — я тут на днях говорила с нашей Рамоной Герардовной. Эта вертихвостка Катя опять вышла замуж, бедняжка Мона осталась без первой помощницы и вынуждена одна готовить костюмы для новой постановки.

— А Галина? — пробурчала Марьянка, готовясь растянуть рот под пирог с рыбой.

— Какой толк от твоей Галины? — всплеснула руками бабушка, — Она не знает, какой стороной иголку в ткань втыкать! Я подумала, может ты, раз уж все равно результатов ждешь, помогла бы Моне с костюмами…

* * *

— Ну как?

Пожалуй, в любой другой день Эльвира Эдгаровна выбрала бы другие слова. Эффектнее, ярче, осмысленнее. Но в этот раз ничего интересного в голову не приходило.

— Не, ба, по нулям, — отозвалась Маська, и даже по телефону было слышно, как у нее дрожат губы.

Хотелось спросить, кто принимал, что пошло не так, нельзя ли чего-нибудь сделать. Но бабушка была умной женщиной.

— Давай домой.

Маська ввалилась за порог, едва передвигая ноги. На сером лице — заплаканные глаза да опухшие губы. Бабушка затолкала внучку в ванную. Крутанула вентиль. Зачерпнула ледяной воды и потерла красные марьянкины щеки. Хорошо, что Женя еще вчера утром укатил на конференцию в Тверь — есть время привести Маську в норму.

— Давай-ка я тебе бальзамчика в чай капну, для расширения сосудов и корректировки взгляда на жизнь, — бабушка подмигнула и вышла, слыша, как за спиной внучка плещет на лицо воду, так и не удосужившись открыть горячую.

— Семенов был, — проговорила Марьянка, едва чашка перешла тонкую грань между наполовину полной и наполовину выпитой.

— Лев Валерианыч? — бабушка удивленно покачала головой, — Так старый маразматик еще принимает вступительные?

— Да он-то ничего, — отозвалась Маська, шумно хлебая чай. Волшебный бальзам не сделал ее глаза менее красными, но не сдался и теперь усиленно старался подогнать к ним по цвету шмыгающий нос, — Вот Мерединский — тот большая су…

— Марьяна!

— …существенная преграда моей актерской карьере, — выкрутилась Маська.

Эльвира Эдгаровна похлопала внучку по руке.

— Гони природу в дверь — она влетит в окно, — ласково обронила она, — Лешка Мерединский — дурак. Он еще тебе будет на бенефисе шубу подавать и «кушать подано» говорить. Порасспрошу про него у Игната Палыча, посмотрим, что за звезда.

— Не надо, — отмахнулась Маська. Не глядя на бабушку встала из-за стола, скрылась за дверцей холодильника.

— Я, наверное, больше не стану пробовать, — донеслось из-за дверцы.

— Мась, — от неожиданности Эльвира Эдгаровна впервые в жизни не нашлась, что сказать, — Ты, значит…

— На биолога пойду, — подтвердила Маська, сурово сверля взглядом столешницу, — Результаты повесили. Я в списке третья. С шефиней папиной столкнулась, так она со мной полчаса трещала в холле, перспективы научные расписывала.

— Светлана Семеновна? — переспросила бабушка.

— А я думала, Сергеевна, — и не подумала смутиться Марьянка, — хорошо, что я ее на «вы» называла, а не по имени.

Внучка и бабушка молчали, изредка прихлебывая чай.

— Может, действительно, театр — не мое, — наконец произнесла Маська, — Не передается талант по наследству. Или мне не тот талант передался. Папин.

— Да Винчи говорил, что у каждого человека не меньше четырнадцати талантов. Бери и развивай. Вот хотя бы у Рамоны поработай. У нее вот талантище…

Марьянка смотрела в окно и, казалось, полностью охладела к разговору:

— Скоро папа придет, — констатировала она, — Надо с лицом что-нибудь сделать, красное как рачий хвост. А к Рамоне Герардовне давай я Вичку отправлю. Она без ума от тряпок, а в текстильный ни в жизнь не поступит.

Марианна скрылась в своей комнате, и во всей квартире тотчас бархатным занавесом повисла тишина. Эльвира Эдгаровна не шевелилась. Она смотрела в неподвижную чайную поверхность и повторяла про себя: Если бы у Маськи был талант. Хоть капля таланта!

Родители вернулись рано. Еще от лифта слышались их возбужденные голоса. Женя рассказывал про тверскую конференцию.

— Вечер добрый, отцы и дети, — радостно крикнул он с порога, — Почему дочь моя любимая меня не встречает? Заморские подарки не надобны? Аленький цветочек обратно на клумбу посадить?

Его веселость тотчас улетучилась под суровым взглядом бабушки.

— Что? Результаты повесили? — почти в один голос спросили родители встревоженным полушепотом.

Эльвира Эдгаровна кивнула, глазами указывая на комнату, где отсиживалась Марьянка. Женя понимающе кивнул, осторожно поставил портфель на пол, бесшумно вынул ноги из ботинок и прямо в носках пошел в гостиную. Но не успел сделать и пары шагов, как дверь комнаты распахнулась.

Эльвира Эдгаровна была готова ко всему.

На пороге стояла Марианна.

Эльвира Эдгаровна почувствовала, как легкие разом вытолкнули воздух. Сердце гулко стукнуло, замолчало, сбившись. И с утроенной силой заколотилось в висках, так что перед глазами легко закружились серые мушки.

Марианна улыбалась. Она улыбалась во весь рот, не стесняясь щербинки между клыком и плохо залеченной пятеркой. Ее глаза сияли нестерпимый счастливым светом. И казалось, все ее лицо светится неподдельной радостью, как сияет на солнце хрустальный бокал.

— Пап, я на биофак поступила, — тихо и застенчиво сказала Марианна, словно не решаясь поверить в это чудо.

— Верю! — едва не вырвалось у Эльвиры Эдгаровны, — Верю! Верю!

— Моя девочка! — Женя, улыбаясь, сгреб дочь за плечи, потрепал по щеке.

— Ну ты, мам, умеешь чеховскую паузу создать, — обернулся он, смеясь, к Эльвире Эдгаровне, — я уж грешным делом подумал, прокатили Маську наши…

— Я в списке третья по баллам, — с легким кокетством встряла Марьянка, — Я Светлану Семеновну встретила внизу. Она привет тебе большой передавала, сказала, что раз уж у нас с тобой такая династия получается — она меня на курсовой себе возьмет. Помогать обещала…

— Глядишь, будешь заканчивать — и место на кафедре найдется, — мечтательно подхватил Женя.

Эльвира Эдгаровна прижала к глазам платочек, собирая в него светлые слезы умиления. Ласковые морщинки будто сами собой складывались в узор безграничного счастья.

— А ты переживала… — одними губами через маськино плечо произнес Женя.

Бабушка отмахнулась от него, мол, кто старое помянет…

Оживленно обсуждая необъятные горизонты марианнкиного будущего, все отправились на кухню. Грохнул о плиту чайник. Звякнуло стекло в «конфетном» шкафчике — Женя решил ради такого праздника достать своим девчонкам подарочный ликер. Эльвира Эдгаровна не пошла следом за всеми.

Она сделала шаг в сторону, оказавшись в полутемной внучкиной комнате. На столе фотографиями вниз лежал открытый альбом.

Чувствуя, как сходятся на переносице брови, Эльвира Эдгаровна до боли закусила кулак, но это не помогло. Слезы, некрасивые и неправильные, брызнули во все стороны, потекли по переносице и закапали с кончика носа на костяшки прокушенных пальцев. Правая щека задергалась, не желая повиноваться хозяйке. Левая поползла на глаз, смыкаясь с отяжелевшим веком.

Странный сдавленный звук — не то всхлип, не то всхлюп — вырвался из горла.

В прихожей настойчиво трезвонил дверной звонок — пришла Вичка. Ей долго никто не открывал. На кухне не слышали. Бабушка плакала.

Все деньги, вырученные с продажи электронной копии сборника, будут направлены на благотворительные цели — в Копилку фэндома. http://gviz.ru/ebooks

ЧУДЕСА, КАК ОНИ ЕСТЬ

Никита Аверин

Я гостил в тот день у Инги. Она уплетала очередное воздушное пирожное, как обычно перепачкав им всё, что могла. Мы слушали какую-то лирическую музыку и были поглощены чаепитием. Через полтора часа начинающую журналистку ждал поезд, чтобы увезти ее к очередной порции о-очень далеких родственников, не посетить которых она просто не могла. Несмотря на такой дедлайн, Инга беспечно попивала чаек. Хорошо, хоть вещи собрала.

Вдруг она спросила:

— Слушай! Вот у меня мысль светлая проявилась. Что ржешь? У меня не мозги, а отдел быстрой проявки фотографий — раз и навсегда кадр-мысль занимает своё место в гипотетическом фотоальбоме моей памяти! Вот именно, не чета тебе — «Маша-растеряша». Да перестань смеяться, лучше послушай.

Ты никогда не задумывался над тем, что с нами будет, когда мы умрем? Нет? Правильно делал, ведь всё равно не поймешь! Почему не поймёшь? Почему — почему… кончается на «у», вот почему.

Нет, серьезно, по-моему, все люди делятся на две категории. Одни — это «несведущие» или «не хотящие знать» — просто умирают. Вот ты был, и вот тебя нет. Нет по одной просто причине — ты не можешь быть. И всю свою жизнь ты угробил на реализацию этого проекта: родился где-то, как-то жил, что-то делал, на ком-то женился, кто-то у тебя родился, ты его кое-как вырастил. А потом сдох. Тупо и неинтересно. Ave! Но это-то и была твоя цель, ибо чудеса, тайны и всякий прочий хлам не про тебя. Тебя от него воротит, тебя он пугает. Пугает то, что Мир вокруг тебя другой, инакомыслящий. Ты боишься «заразиться» чудесами и стать не таким, как все!

Не хочешь видеть, как у собеседника ежесекундно умирают клетки на лице, как выпадают волосы и осторожно готовится к решающему удару инфаркт.

Боишься осознать, что едущая в одном с тобой вагоне метро студентка МГУ — скучающая ведьмачка из Украины, заодно скрывающаяся в столице от своего ухажера, черта из Праги.

Боишься однажды увидеть на лице сына улыбку Будды или лукавый прищур демона.

Ты — БОИШЬСЯ!

И всю свою жизнь борешься с чудесами. Самый классный способ их «обезчудить» — сделать их реальными, повседневными явлениями общества. Для этого достаточно просто написать какую-нибудь книгу. Разобрать в ней чудеса по полочкам, составить графики и диаграммы. И всё, finitа!

Люди, твои собратья по цеху «обезчудивания», тебе помогут. Они изобретут рентген и придумают диагностику сердца, печени, мозга и прочей требухи человеческой. Потомственные ведьмы, колдуньи, шаманки и вещуньи расплодятся, как грязь после тайфуна на Сахалине. «Паранормальными» способностями людей не удивишь и не испугаешь.

Черт из Праги — молодой скучающий альфонс. А твой ребенок — не то гений, не то клиент Центра помощи умственно отсталым детям, что, по сути, практически одно и тоже; граница между этими понятиями настолько тонка, что её просто не видно стороннему наблюдателю…

— Ну, с этим понятно, — киваю я. — А что за второй тип «твоих» людей?

— Вот именно, что моих! Ты у меня умница, получай награду! — мне скармливают очередное пирожное и, убедившись, что я готов к поглощению не только пищи, но и информации, вещают далее:

— А второй тип, как ты понимаешь — это те, кто чудеса не только понимает и принимает, но еще и сам участвует в их создании!

— То есть, это как раз те чудесные существа, которые встречаются на нашем жизненном пути?

— Да, и не только они. Точнее, по большому счету, не они.

— В смысле? Ты, по-моему, уже сама запуталась!

— Я не запуталась, вредина. Просто в тебе говорит «несведущий» и это мешает тебе понять мою мысль. Ну, пожалуйста, постарайся выслушать меня внимательно и до конца. По-моему, это важно. Ну, please!..

— Хорошо, уболтала, подлиза. Мои уши превратились в локаторы и улавливают всякое сотрясение воздуха, производимое Вашей персоной… Ухо, ухо, ухо!.. Молчу и слушаю… больно же!

— Так-то. Слушай дальше. Второй тип людей преобладает уже с рождения человечества. Но со временем, по мере того, как человек «взрослеет», число адептов этого течения резко сокращается.

Проблема в том, что очень трудно верить в чудеса, когда реальность топчет тебя своими говнодавами. И не остается ничего иного, как объявлять ей партизанскую войну. И проигрывать, ибо бороться с реальностью трудно, почти невозможно. Но есть способы. Сны и книги! Да, да — именно сны и книги.

Сон, как ты сам знаешь, — осознанный уход от окружающего мира в миры ирреальности. Хоть короткий и непродолжительный, но все же. Лично я думаю, что летаргический сон — просто «совершенный» побег от реальности. Я жутко завидую счастливчикам, которым выпадает этот волшебный орешек — долгий сон. А бессонницу воспринимают как психическое недомогание. Ведь она таким и является, просто «несведущие» дали иное толкование причин. Но дело не в этом, просто сон — это чудеса, происходящие с нами на самом деле. Так же как книги…

— Подожди, ты же говорила, что книги пишут эти… хм, «несведущие».

— Так и есть. Но дело в том, что книга — медаль двусторонняя! Она оказывает на чудеса как отрицательное, так и благотворное влияние. Зависит от того, кто её читает и что он хочет там найти. Книга может стать как инструкцией по применению, так и по уничтожению чудес.

Что делает с книгами первый вид людей — я говорила. Что же касается вторых, тут все просто, как два плюс два…

Сейчас моден один писатель. Не скажу точно, какова цель его похождений, но для многих — это хороший полигон для испытания чудес.

Вот, например, я недавно встретила одного старинного приятеля, Тёмой зовут. Мы с ним вместе ездили в Афины и Венецию, на фестиваль. Так вот, Тёма торчал на маленькой улочке… и ждал трамвай. Но дело в том, что трамваи там не ходят, там «ветку» для них еще лет триста не проведут. А причиной такого поведения Артёма являлась вера в чудо.

И знаешь, мне не захотелось его успокаивать и тихонько набирать на «мобиле» номер «дурки». Я за него рада. Хотя, по-моему, это уже и в самом деле граничит с шизой. Не надо ловить чудеса, ползать по антресолям в поисках домового и все такое. Если ты подсознательно или сознательно готов встретить чудо, то оно само на тебя наткнется.

И не важно — пройдет ли оно мимо, заставив до конца жизни томиться в ожидании повторения. Или же закрутит в своих цепких объятьях и не отпустит до скончания времен. А может, ты просто его и не заметишь. Так тоже бывает.

Но некоторые люди не нуждаются, по большому счету, в вещественных доказательствах чуда. Им достаточно просто верить.

— Слушай, а к чему ты это всё ведешь? Что-то я не очень улавливаю связь между чудесами и смертью.

— Дело в том, что как мне думается, второй тип людей после смерти не умирает!

— Блин, тоже мне писательница и журналист во втором поколении! Говоришь масло — масленое… Ай, ухо!!!

— Молчи уж и слушай. Те, кому чудес не перепало в жизни, отрываются по полной программе в своей личной посмертной «Шамбале» или же «Внутренней Монголии». Называй, как хочешь. Только для них чудеса после смерти не заканчиваются, а продолжаются! Вот такое вот Дао в словах, мыслях и во всем прочем!

— А разве тебе не хватает чудес сейчас? Они вообще, как ты сама выражёвываешься, с тобой случались?

— Да. Каждый день. Началось все…

С чего началось её знакомство с чудесами, и какими они были — не столь важно. Могу сказать лишь одно — имя им Легион. Всё потому, что она просто ценила жизнь, во всех её проявлениях. И немного «заразила» чудесами, а точнее, подарила умение иначе смотреть на Мир вокруг нас.

Я верю, что приятное общение Инги с чудесами не прекратилось. Ведь она в них верила, или им верила — не столь принципиально. Главное, что в ночном небе Москвы, в перестуке трамвайных рельс Нижнего Новгорода и во многих других городах, которые по сути один Город, я иногда встречаю её тень или слышу тихий смех. А в те дни, когда Санкт-Петербург радует своих жителей и гостей солнечной погодой, у меня возникает ощущение, что она рядом. Разве это не повод, хоть на мгновение поверить в чудеса и прорваться сквозь «грань», отделяющую всех нас от Города. От чудес, как они есть.

ПРАВО ПЕРВОРОДСТВА

Генри Лайон ОЛДИ, Андрей Валентинов

Иов:

— Не буду я молчать, не буду покоряться,

Невинен я, и пусть меня накажет Бог.

О, если б с Ним я только мог,

Как равный с равным, состязаться!

Дмитрий Мережковский

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Марина Цветаева

1. АРТУР ЧИСОЕВ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

14:27

…почему я ненавижу коньяк?..

— Зачем вы сдали кровь?

Чисоев не ответил. Он стоял спиной к главврачу, намертво впечатав в пол обе ступни в дорогих, сшитых под заказ туфлях. Врос в затертый линолеум, сделавшись частью скудного интерьера больницы — массивным, старомодным шкафом, который для смеху облачили в белый халат. Взгляд двух замочных скважин уперся в матовое стекло дверей, отсекавших путь в отделение нейрохирургии.

— Артур Рустамович…

Шевельнувшись, шкаф превратился в человека. Медленно, всем телом, развернулся, словно вместо шеи у него был бетонный надолб. Главврач едва не попятился. Лицо у Артура Чисоева было серым, как застиранная до дыр простыня.

— Что?

— Зачем вы сдали кровь?

— Что?

Артур моргнул. Раз, другой. Густые, сросшиеся на переносице брови собрались грозовой тучей. На лбу обозначились злые, резкие складки. Дрогнули губы:

— Сказали: нужно. Я и сдал.

Он внезапно пошатнулся. Ухватился за стену, чтобы не упасть.

— Вы с ума сошли, Артур Рустамович! Ну, прямо как дитя малое…

Стараясь говорить успокаивающим, мягким тоном, главврач шагнул ближе. Подхватил Чисоева под локоть, аккуратно, но решительно отлепил крупного мужчину от стены. Увлек за собой, придерживая на ходу — ноги Артура слушались плохо.

— Мне что, учить вас надо? Дали бы денег…

— Сказали, нужна кровь…

Артур еле ворочал языком.

— Да я вас умоляю! Есть у нас кровь, есть!

— Сказали, надо…

— Мало ли что вам сказали? Уж для вашей супруги точно нашлась бы. И группа, и резус, можете быть уверены. А если, извините, вам так приспичило… Ну, вышли бы на улицу, достали сто баксов, кликнули добровольцев. Тут бы очередь выстроилась! Теперь отпаивай вас… Детский сад, штаны на лямках!

На воспитанника детского сада Артур Чисоев походил мало. Но сейчас ему было стыдно, как ребенку. Артур привык держать удар. Валить, ломать, класть на лопатки — привык. В любом смысле. И вот — пожилой, хрупкий главврач тащит его на своем горбу. В глазах темнеет, колени ватные, подгибаются, как после «мельницы», когда тебя с размаху воткнули башкой в ковер… Действительно, какого хрена он поперся сдавать кровь?! Узкий бокс в отделении переливания походил на гроб. Старый, выщербленный кафель. Тусклый блеск инструментов. Жесткая кушетка застелена сине-зеленой клеенкой. Мертвенный свет люминесцентных ламп под потолком, казалось, источал резкий запах хлорки. «Вы знаете, какая у вас группа? Резус? Садитесь сюда. Поработайте кулаком…» Врачиха — пересушенная вобла. Амбал-медбрат. Второй тяж, привычно оценил Чисоев. На морде — трехдневная щетина, взгляд оловянный. И повадка знакомая. Бывший вольник? С таким пришлось бы повозиться, хоть на ковре, хоть где…

Выходя из кабинета, он чувствовал себя нормально. Легкая слабость. Чуть кружилась голова. И вдруг накрыло, словно заморыша-студента. От духоты, насквозь пропитанной миазмами страдающих тел. От вездесущей хлорки. От запахов пищеблока: кислый борщ, паровые тефтели. Тефтели, вспомнил Артур. Дурацкое слово; детская обида. Его едва не вывернуло наизнанку. Вспомнился знакомый с юных лет запах спортивной раздевалки: настоящий, мужской. Прав главврач, кругом прав: какого хрена?! Дал бы денег…

«Вика, — вспомнил он. — Там, за дверями, Вика. Мне сказали: нужна кровь.»

Больной, шепнули ему из темноты.

«Я — здоровый».

Больной. На всю голову.

«Мне сказали. Я пошел и сдал. Все».

Ну и кретин.

«Я не думал. Я делал».

— А зря, Артур Рустамович, — ворчливо заявил главврач. — Следовало бы иногда думать. Вы и бизнес свой тоже так ведете? Ни за что не поверю!

Оказывается, он говорил вслух. Плевать. Не важно.

— Куда мы идем?

— Ко мне в кабинет. Буду вас отпаивать коньяком. По-хорошему вам бы сейчас красного винца. «Кагора», триста граммулек. Извините, «Кагора» у меня нет. А тот, что в магазине — отрава. Примете «Арарата»…

— Не надо меня лечить. Я здоров…

— Не спорьте с врачом! Я ведь не учу вас, как зарабатывать деньги. Нам сюда, налево. Осторожней, тут ступенечки. Вот так…

В кабинете, где на дверях красовалась табличка «Ремизов С. С.», главврач первым делом распахнул окно. Ветер, только и дожидавшийся этого, мигом ворвался внутрь, принеся с собой аромат жасмина и отцветающей сирени. Взъерошил кипу бумаг на столе и умчался прочь. Чисоева главврач усадил в кресло у окна — дышать, приходить в чувство — а сам сунулся в тумбу стола. Скрипнула дверца; в тумбе звякнуло.

— Мне нужно быть там.

— Не нужно.

— Нужно, Степан Самойлович. Рядом…

— Вот же вы человек упрямый!

Ремизов выставил на стол бутылку «Арарата отборного» и два пузатых бокала.

— Успеете на дежурство. Операция — дело долгое. Если вдруг закончат раньше, мне первому сообщат. Но это вряд ли. Нечего вам зря нервы трепать. Поверьте, Виктории Сергеевне ваш сердечный приступ ничем не поможет.

— Почему так долго? Я уже три часа жду…

— Ну, батенька! Быстро только кошки родят. Это вам не аппендикс, извините, удалить. Да вы не сомневайтесь, профессор Кличевский — мировое светило. Бригада у него…

— Знаю, — угрюмо кивнул Чисоев.

— А раз знаете, нечего изводить себя понапрасну. Сейчас наше дело — ждать.

Степан Самойлович придирчиво рассмотрел оба бокала на просвет — видимо, изучая на предмет стерильности. Кивнул с удовлетворением; ловко откупорил бутылку. Чувствовалось: у главврача в этом деле большой опыт.

— Пейте. Только не залпом…

— Я в курсе, как пьют коньяк.

— Ну и замечательно.

Не почувствовав вкуса — одну лишь обжигающую крепость — Артур сообразил, что они с главврачом выпили, не чокаясь. Как на поминках. Коньяк, подумал он. Всегда одно и то же: коньяк. Напоминание; пощечина из прошлого, из темноты. Я никого не предал. Я не пользовался запрещенными приемами. Я всего лишь не пил, когда пили другие. Промолчал, когда надо было вмешаться. Выждал, когда требовалось остановить. Один раз; давным-давно. Почему я ненавижу коньяк с тех пор? Почему в коньячном бокале вижу почетный кубок, где на краю стоит фигурка борца — Рустама Чисоева, моего покойного отца?

Он смотрел на бокал, как на врага.

— Еще? — по-своему понял его главврач.

— Да.

10:18

…все равно, и даже не слишком интересно…

До начала фотосессии оставалось минут сорок. Спешить было некуда. Темно-серебристый «BMW Tycoon» Виктории Чисоевой шел по трассе, приближаясь к городу. Новое покрытие шуршало под шинами. Не Германия, конечно. Но с тем кошмаром, который был здесь еще год назад — не сравнить. Сыто урчал двигатель. Бархатистая упругость рулевых накладок под пальцами, кожаное нутро салона, совершенство обводов; металлический зверь, послушный воле хрупкой амазонки — все это доставляло Вике неподдельное удовольствие.

«670 лошадей! Хаманновский тюнинг! Эксклюзив!» — распинался Артур зимой, вручая ей ключи от подарка на день рожденья. А она не слушала мужа, пожирая глазами серебряное чудо, притрушенное блестками мягкого снега, ощущая с замиранием сердца: влюбилась! Влюбилась не в мужика — в машину. С первого взгляда…

Переливчатая трель мобильника заставила ее поморщиться. Вика никогда не разговаривала по телефону за рулем. И гарнитуру не любила. На миг скосив глаза, она скользнула взглядом по дисплею. Борис. Ничего, обойдется. Даже если она опоздает, Борис с Аллой справятся без нее — не впервой. Вика сбавила скорость, протянула руку — сбросить вызов. В этот миг темно-синий «Ниссан», шедший перед ней, резко вильнул вправо. Он уходил на обочину с риском свалиться в кювет. Из-под колес «Ниссана» вихрем взметнулась пыль. Целое облако пыли, которой неоткуда было взяться на новеньком шоссе. Вике померещилось, что пыль ворвалась в салон, хотя все окна были плотно закрыты. И в буйстве пыли, будь она проклята, из-за туши громыхавшего по «встречке» самосвала, который вез песок из Безлюдовского карьера, вдруг возник и надвинулся грязно-белый холодильник с оскаленной пастью радиатора.

Водителю маршрутной «Газели» надоело плестись в хвосте чадящего солярой «МАЗа». Он решил пойти на обгон. Ничего сложного: шоссе — на четыре полосы, места с избытком, асфальт сухой, «МАЗ» идет не больше пятидесяти… Взбрыкнув, «Газель» отказалась слушаться руля. Рванула наискосок, через осевую. Если бы маршрутка не заартачилась…

Если бы Вика не сбросила скорость, отвлекшись на звонок…

Если бы «Ниссан» не вильнул вправо…

Если бы не пыль, перекрывшая обзор…

Она бы справилась.

Огромная ладонь легла на серебристый «BMW Tycoon». Другая ладонь опустилась на самосвал, прихватив края бортов. Вниз посыпались струйки песка, становясь лавиной. Пальцы третьей руки взяли синий «Ниссан» за капот и подняли вверх. Нашлась рука и для маршрутки. Вика так ясно видела эту партию, когда машины переставлялись, будто фигуры, бились друг о друга, а затем сбрасывались с доски, эти руки с запястьями, поросшими жестким волосом, рыжим и черным — словно она была высоко-высоко, там, где все равно, и даже не слишком интересно.

14:59

…видишь, как оно бывает?..

В кармане заерзал мобильник, поставленный на виброрежим.

Не глядя, Чисоев сбросил вызов. Ему звонили уже раз двадцать — с того момента, как менты доложились про Вику. Телефон завибрировал снова. Артур попытался сунуть руку в карман — выключить чертов мобильник на хрен! — но что-то мешало. Как выяснилось, пустой бокал, который Артур машинально продолжал сжимать в пальцах. Захотелось влепить бокал в стену — чтоб стеклянные брызги, чтоб звон, острей бритвы. От коньячного аромата мутило. Говорят, так пахнут клопы. Наверное. Артур понятия не имел, как пахнут клопы. У них никогда не было клопов.

— Еще капельку?

— Хватит.

— Ну, как хотите…

Поставив бокал на стол, Чисоев отключил телефон.

— Я пойду. Буду ждать там.

Он тяжело поднялся. Ноги держали.

— Может, все-таки останетесь у меня?

— Нет.

— Вас проводить?

— Нет.

С трудом, словно толкая камень в гору, он заставил себя добавить:

— Спасибо.

На обратном пути он заблудился. Промахнулся где-то, спустился на этаж ниже, чем следовало. Этот коридор, казалось, проходил под всеми корпусами навылет и терялся в бесконечности. Цементный пол, неровные стены, выкрашенные до уровня глаз в темно-зеленый цвет. Выше — обшарпанная побелка. Под потолком, через каждые десять шагов — тусклые желтые лампы накаливания, забранные металлической сеткой. Изредка справа и слева попадались закрытые двери.

Куда он забрел?

Одна из дверей лязгнула и открылась. В коридор, дребезжа, выдвинулась медицинская каталка. На каталке лежало тело, накрытое простыней с бурыми пятнами. Торчала босая нога; на щиколотке, привязанный суровой ниткой, болтался клеенчатый ярлык. Труп, понял Артур. Как молотом в висок, ударило: «Вика!» Уймись, сказал он себе. Вика, расхохотались из темноты. Они скрыли, решили тебя не волновать, ты и так психуешь… Он до хруста сжал кулаки. Вика наверху, в операционной. Главный сказал, еще долго. Часа два, не меньше. Главный знает, что говорит…

Следом за каталкой объявился знакомый амбал-медбрат. Сейчас он был без медицинской шапочки, и Чисоев разглядел: амбал — крашеный. В косматой шевелюре цвета выгоревшей соломы пестрели черные «перья» — точь-в-точь пропалины. Вроде, не пацан, подумал Артур. За сорок мужику. И на педика не похож.

Просто придурок.

Придурок запер дверь и покатил каталку с телом в сторону Артура. Чисоев посторонился, брезгливо прижавшись к стене. Иначе было не разминуться. В двух шагах от него медбрат остановился, полез в карман, словно решив закурить — и уставился на Чисоева. Взгляд его привел Артура в бешенство. И рожа небритая, и «перья», и…

Он сам не заметил, как присел на полусогнутых, втянув затылок в плечи. Памятный холодок пробежался по спине. Мышцы словно наэлектризовали. Давай, подсказали из темноты. Чего ждешь?

— Ты смотри, — вдруг сказал медбрат. — Ты осторожней, да?

— Смотрю, — кивнул Артур.

— Ты на дорогах смотри. Тачка, небось, крутая?

— Крутая.

— Ну вот и смотри. Видишь, как оно бывает?

Медбрат кивнул на труп под грязной простыней. Тело было большим, оно никак не могло принадлежать Вике, но Чисоева все равно затрясло. Не от страха за жену, а от внезапно нахлынувшей ненависти: беспричинной, ослепляющей. Скользнуть вдоль стены на сближение, левую — под подбородок, правую — на затылок…

— Водила это. С аварии на Полтавском.

— Какой еще водила?

— А такой. Грудная — в хлам, голова — всмятку. Ты смотри, не зевай…

Медбрат умолк, толкнул каталку и проследовал мимо Артура.

— Эй? — крикнул ему вслед Чисоев. — Как к нейрохирургии выйти?

— Иди прямо, по первой же лестнице, какую увидишь.

— А дальше?

— На третий этаж…

Лестница обнаружилась через полсотни шагов. Третий этаж встретил Артура больничным амбре, и Чисоев, как ни странно, вздохнул с облегчением. Все лучше, чем подземный лабиринт, по которому возят трупы. Авария на Полтавском, сообразил он. Водила…

Тот самый?!

— Доктор, скажите…

— Я не доктор.

Сухонькая старушка в больничной пижаме отшатнулась от Артура, как от дикого зверя. С усилием опираясь на костыль, она спешно заковыляла прочь. Чисоев сунулся к дежурной медсестре, сидящей за столом у входа в нейрохирургию:

— Не выходили еще?

— Нет.

— Скажите, девушка…

— Ждите. Когда закончат, вам сообщат.

— Артур Рустамович!

Он обернулся.

10:18

…это я ваш отель вскрывал…

Сеня Волчик был медвежатником.

На его визитке было написано синим по желтому: «ЧП «Медвежатники» предлагает услуги по вскрытию сейфов и замков. Работаем круглосуточно! Прибытие мастера в течение 30 минут!» Сегодня Сеня примчался за четверть часа. Шеф сказал: бекицер, Сеня! На колеса и бегом! Когда шеф говорил: «бекицер», Сеня в уме переводил из Высоцкого: «Меня к себе зовут большие люди…»

И ни разу не ошибся.

Вскрывать отель ему довелось впервые. Сеня чувствовал себя неловко. За спиной топтались «маски-шоу»: броники, шпа̀леры, морды, обтянутые дешевым трикотажем. Один все время заглядывал Сене через плечо. Если бы не он, Сеня уболтал бы замок ногтем на мизинце. А так пришлось ломать комедию. Сеня пыхтел, сопел, звенел инструментом. В шортах до колен, в футболке навыпуск, в шлепанцах на босу ногу, с желтым рабочим чемоданчиком, медвежатник выглядел тем еще жлобом. Внешность не раз спасала Сеню: там, где человеку с двумя дипломами давно начистили бы сурло, Волчик проскальзывал, как с вазелином. Даже с учетом своей кандидатской степени. О степени вспоминала только мадам Волчик, два раза в год: на Сенин день рождения и в день смерти ее папы, Сениного научного руководителя.

— Быстрее можно? — спросили Сеню с нажимом.

— Уже, — согласился он.

Замок клацнул. В отель пошла часть «масок» и двое чинов. Сеня с первого взгляда назвал их: г-н Горсовет и г-н Облсовет. Он редко ошибался в оценке руководящих половых органов. Собирая инструмент в чемоданчик, Сеня разглядывал отель. Три звезды; ремонтируют под четыре. Место хлебное, центр города; рядом — парк. Он прикинул количество номеров, перемножил на сто баксов в день (для круглого счета), мысленно положил эту сумму себе в карман, вздохнул и направился к верному Россинанту. Тот, жалкий и облезлый, уже бил землю передним колесом.

— Ж-ж-жжжихх!

Едва не снеся Россинанту бампер, рядом встал породистый, злой «мерин». Из салона прянул г-н Адвокат. Движения новоприбывшего г-на были нервными и суетливыми, как у собачки чихуахуа. Вокруг запахло дорогим одеколоном.

— Я! — вскричал Адвокат. — Что здесь происходит?!

Две маски загородили ему дорогу.

— Я — представитель владельцев отеля! Я хочу знать…

Сене стало грустно. Он тоже много чего хотел бы знать. Например, где спит счастье. Но жизнь научила Сеню: не трогай г-но, не будет вони. Лучше покури, брат, табачку. Прислонившись к чахлому клену, он сосал мятую сигарету, пыхал дымом и наблюдал, как г-н Адвокат бодается на улице с вернувшимся г-ном Горсоветом.

— …конкурс! В 2008-м…

— Хозяйственный суд… удовлетворив иск прокурора…

— …сорок с половиной миллионов…

— …своим решением признал недействительным…

— …свидетельство на право собственности…

— …договор купли–продажи…

— …в рамках действующего законодательства…

— …целостного имущественного комплекса…

— …кассационная жалоба!..

В окне музшколы пиликала скрипочка. Галдели воробьи, ссорясь с голубями за хлебные крошки. Сеня позвонил шефу, спросил: ждать ли денег? Шеф отключил связь. Минутой позже он прислал СМС: «Забыть и насрать!» Затем позвонила мадам Волчик: напомнила Сене, что он идиот, и велела купить хлеба. Молочный батон и кирпичик «Бородинского». Сеня глянул в сторону булочной. Там стоял здоровенный оглоед — на таком пахать отсюда до Сахалина — и пялился на Сеню. Волосы оглоеда были выкрашены забавным образом: светлые, вроде липового меда, с черными «перьями». Мадам Волчик говорила, что так красят через специальную шапку.

Меньшинство, вздохнул Сеня. Мы с ним оба в меньшинстве. Сексуальное, национальное — какая разница? Хорошо, если толерантность. Хуже, когда погром. И хлеба купить не успеешь. Вставят, провернут — ему удовольствие, а мне?

— Сорок с половиной миллионов, — печально сказал Адвокат.

Он был один. Г-н Горсовет сбежал.

— Забыть и насрать, — предложил Сеня.

— Вам легко говорить… А кто вы, собственно, такой?

— Медвежатник, — объяснил Сеня. — Работаем круглосуточно!

— А что вы делаете здесь?

— Это я ваш отель вскрывал.

— Очень приятно, — вздохнул г-н Адвокат.

15:27

…теперь у меня новая жизнь…

— Они там что, взбесились?

— Рустамыч, ты только не нервничай…

— Это Дорфман! Это его хитрожопости…

— Рустамыч, не бери в голову…

Водители «скорых», курившие у въездного пандуса, отошли подальше. То, что не удалось главврачу, и лишь частично удалось внезапной, плохо объяснимой ненависти к амбалу-медбрату — это сделал Геныч, глава юридической службы Чисоева. Артур забыл о Вике. Загнал аварию в глухой угол сознания, забил двери и окна досками крест-накрест. Дал увести себя из корпуса на свежий ветерок, под елки. Атаковали его бизнес — хозяйство, как при жизни говорил отец. Отец полагал, что у мужчины есть два хозяйства, одно из которых ниже пояса. И оба надо охранять любой ценой, рвать врага зубами. Если, конечно, ты мужчина.

Артур вспомнил, как в Махачкале, в гостях у Жорика Джалилова, бывшего танцора ансамбля «Лезгинка», отец хлебнул лишку и залез спать в будку к Карачуну, цепному кобелю-волкодаву. И как злобный, косматый, не признающий никого, кроме хозяина, Карачун рычал на всех, включая обалдевшего Жорика, не подпускал людей к будке. Отец же придавил часа полтора, выбрался наружу, поцеловал Карачуна в мокрый нос: «Кунак! Берег гостя…» — умылся и пошел к столу. Он обожал свежий ччар-лаваш, а бабушка Тават как раз принесла стопку горяченького.

Живой отец. Не бронзовая фигурка на краю кубка.

— Звонил Шамиль, — сказал Геныч, глубоко затягиваясь сигаретой. В последние годы он перешел на трубку: берег здоровье. Пачку штатовского «Parlament» Геныч носил в кармане на всякий случай, и случай пришел. — Мне звонил. Ты ж трубку не берешь… Он договорился с клиникой в Израиле. Профессор Лившиц на низком старте. И еще у немцев, с Гильзбахом, для страховки. Как только Вика будет транспортабельна, берем медицинский чартер. Я кинул бронь в «Air Charter Service», они подтвердили…

Артур не ответил. Кусал губы, хмурился.

— Отель я возьму на себя, — Геныча беспокоило, что от Чисоева пахнет коньяком. Геныч понимал, что алкоголь расслабляет. Он бы и сам налил Артуру. Но Артур никогда не пил коньяк. Текилу, виски, водку — пожалуйста. От коньяка Чисоев отказывался наотрез. Такая вот причуда. — Разберемся. Ты, главное, не волнуйся. Ты Вику спасай. Мы сами…

— Что шьют? — спросил Артур.

— Горсовет выразил несогласие с продажей облсоветом здания отеля. Прокурор города подал иск от имени горсовета. Они считают, что на момент продажи отеля частному собственнику отель находился в совместной собственности двух советов. Насколько я в курсе, сейчас область переписывает свою долю на город, в спешном порядке.

— Если они вернут здание горсовету, пусть вернут нам деньги. И возместят средства, потраченные на реконструкцию…

— Шутишь? Дорфман скорее удавится.

— Или я его удавлю.

— Остынь. Я погнал к отелю Стасика, он разведал. Налоговая подала еще один иск. Они хотят ликвидировать отель, как предприятие. Производство по делу открыто, первое заседание — через пять дней.

— Почему так быстро?

— Не знаю. Думаю, команда сверху. Велели рассмотреть в сжатые сроки.

— Ликвидация? На каком основании?

— В ЕГР появилась запись об отсутствии предприятия по юрадресу.

— Что? Кто внес?!

— Конь в пальто. Исполкомовский департамент госрегистрации. Они якобы зафиксировали, что руководство отеля не находится по своему юрадресу. Налоговики тут же подорвались с иском в окружной админсуд. Я, кстати, сделал заявление, что это незаконно. Согласно законодательству внесение в госреестр такой записи возможно в двух случаях…

— Брось, Геныч. Законно, не законно… Нас топят.

— Выплывем.

— Это он Вику убил.

— Кто?

— Дорфман. Это он…

— Ты с ума сошел!

Артур рассмеялся. Услышав этот смех, Геныч — не Геннадий, даже не Генрих, а Егор Альбертович Геныч, с ударением на «ы», что сильно осложняло ему школьные годы — побледнел. Он имел несчастье встречаться с людьми, которые так смеются. Его мать шестой год жила в частном пансионате для душевнобольных. Геныч очень любил маму. Он навещал ее раз в неделю, если не чаще. Мама смеялась и настойчиво просила привезти внуков, Сережу и Оленьку, а у Геныча прихватывало сердце.

Он был холост и бездетен.

Чисоев сорвался с места. Крупный, сильный, в последние годы слегка заплывший жирком мужчина метался, как зверь, от ступенек, ведущих в корпус, до ствола ели-великанши — и обратно. Бил кулаком в дерево, ободрав костяшки до крови и перемазавшись смолой. Пинал ступеньку ногой, хрипло матерясь — мягкий носок туфли не спасал пальцы. Казалось, он хотел этого: движения, крови, боли. Словно платил какую-то цену, предъявленную безумным, безжалостным кредитором. Геныч отошел подальше, не в силах оторвать взгляда от беснующегося Чисоева. Звонок мобильного он услышал не сразу.

— Геныч на связи. Что?

Он не мог поверить.

— Что?!

— Что?! — эхом повторил Артур, кидаясь к юристу.

У Геныча пропал голос.

— Говори!

Две требовательные руки схватили Геныча за плечи. Затрясли — так пес, играя, трясет матерчатую куклу. У Геныча лязгнули зубы. Запрыгали очки на носу. Кровь ударила в голову, вскипела, наполнила виски грохотом. Хорошо, подумал Геныч. Хорошо, что неотложка. Примут сразу. Когда инсульт, хорошо, если сразу.

Он знал про инсульт все: готовился заранее.

— Ну?!

— Нацбанк, — выдохнул Геныч. Больше всего на свете ему хотелось лечь и сдохнуть. — Они отозвали банковскую лицензию. Уже назначили ликвидатора.

— Какой банк?

— Наш, Артур. В смысле, твой…

Его отпустили. Держась за сердце, Геныч смотрел, как Артур меняется в лице — хоть сейчас в пансионат, к Генычевой маме. Если он спросит про Оленьку и Сережу, подумал Геныч, я сбегу. Я пробегу марафон с олимпийским рекордом. Видеть, как железный Чисоев, волк среди волков, сходит с ума, было невыносимо.

— Так не бывает, — сказал Артур.

Геныч кивнул.

— Ты пил коньяк? — спросил он.

— Да. С главврачом.

— Ты же не пьешь коньяк?

И я, мелькнуло в голове у Геныча. И я к маме, в байковой пижаме.

— Раньше не пил, — сказал Артур. — Теперь у меня новая жизнь.

20 лет назад

…земля тебе пухом, дорогой Рустам!..

Рустам Чисоев оставил Махачкалу летом шестьдесят восьмого.

Перебравшись с женой и маленьким Шамилем на новое место жительства, променяв «Буревестник» на «Динамо», а золотые пляжи Каспия на тьму мелких, дурно пахнущих речушек, он сразу перешел на тренерскую работу. За три месяца до переезда Рустам — еще на родине, где, как известно, горы в помощь — взял серебро на чемпионате СССР по вольной борьбе, уступив лишь Медведю из Минска. Лечь под белоруса, чьим отцом был асфальтовый каток, а матерью бетономешалка — да, обидно, но не стыдно. Рустам так долго убеждал себя, что не стыдно, и что не проигрыш явился причиной смены места жительства, а условия, предложенные руководством спортобщества и одобренные в Министерстве…

Короче, сам поверил.

Артур родился под Новый год — во время переезда жена Рустама ходила беременной. Шамиль поначалу отнесся к брату с отменным равнодушием. Куда больше юного, вспыльчивого, гордого Шамиля занимали тренировки и упрямое желание сверстников доказать, что Рустамыш хоть и тренерский сынок, а тефтель. Шамиль не знал, что значит тефтель. Шамиль очень обижался. Когда, пять лет спустя, отец привел в зал Артура, кто-то опрометчиво назвал тефтелем новичка. Этого хватило, чтобы Шамиль избил дурака всмятку, а потом взял брата под опеку. Что значила в его понимании опека? — пахота до кровавого пота и никаких поблажек.

Отец одобрил.

Шло время. Артур рос крутым, Шамиль — великим. Чемпион города, области, страны, Европы… Иногда — реже, чем хотелось бы — стареющий Рустам возил сыновей в Дагестан: хвастаться. За Шамиля ему простили отъезд. «Сердце мое! — говорил Рустам рыдающей жене, когда та преграждала мужу путь на вокзал. — Ну что за глупость: горячий регион? Кебаб, вино и друзья! Горячие объятия! Горячий шашлык! Кто в Махачкале обидит Чисоевых? Самоубийца, да? Меньше смотри телевизор, сердце!» Жена плакала и цитировала новости: в Цумадинском районе убит тот, в Гунибском районе застрелен этот, в Табасаранском районе…

Сыновья ждали на улице.

Болезнь подкралась со спины, как и подобает трусу. Рустам боролся до последнего. Все чаще он вспоминал минского Медведя, которому двадцать пять лет назад проиграл чемпионат СССР. Болезнь ломала круче могучего белоруса. Рустам ходил по палате и мычал: лошадиная доза промедола не спасала. Врачам говорил: это я пою. В горах так поют, когда радуются. Сыновей поднял, отчего не радоваться? Он был еще жив, когда наверху приняли решение о проведении открытого турнира в его честь. «Памяти Чисоева», — подразумевалось, но не озвучивалось. Что ж, сверху видно все: Рустама Чисоева похоронили за два месяца до проведения турнира.

Шамиль и Артур записались в участники.

Город встал на уши. Братья шли к финалу, как два раскаленных ножа сквозь брусок масла. Оба — тяжеловесы; им оставалось пройти полуфинал, чтобы сойтись друг с другом за кубок, где на краю чаши стоял бронзовый отец. Город предвкушал поединок, но в результате никто не сомневался. Знал и Артур: ему не сладить с братом. Крутому — с великим, первородным. Знание таскалось за Артуром по улицам, сидело за одним столом, бродило ночью вокруг кровати. Шамиль хвалил все Артуровы поединки. Указывал на ошибки, давал советы. Отец будет рад, говорил Шамиль. Чемпион так привык быть первым, что не сомневался: отец обрадуется его победе и второму месту Артура. Так было всегда: отчего ж не сейчас?

Полуфинал назначили на субботу.

В пятницу приехал дядя Расул.

Строго говоря, он не был братьям Чисоевым дядей по крови. Но разве это важно? Дядя Расул явился помянуть друга детства. Дядя Расул снял номер в «Мире» и звал к себе. После турнира, сказал Шамиль. В понедельник. Обидится, вздохнул Артур. Ты его знаешь. Хорошо, в воскресенье вечером, сказал Шамиль. Сразу после финала. Наверняка обидится, повторил Артур. Он с дороги, сидит в номере, ждет нас. А мы не придем, в лицо плюнем. Ладно, кивнул Шамиль. Твоя правда.

Артур промолчал. Он знал, что делает.

Дядя Расул привез черной икры. В литровой банке. Сверху икра была залита подсолнечным маслом, чтоб не портилась. Дядя Расул родился в Сулаке, селе браконьеров, мастеров вспороть брюху осетру. Еще он привез коньяк. Этот коньяк делали в подпольном цеху, принадлежащем дяде Расулу. Темный янтарь с запахом старого дуба и мускатного ореха. Учитывая, что знаменитый Кизлярский завод пал в бою с разрухой и не успел возродиться к новой славе, продукция дяди Расула шла на ура. «Светлая память Рустаму!» — возгласил дядя Расул. Разлив коньяк по граненым рюмкам, размером с добрый стакан, он начал говорить о покойном: хорошее, только хорошее и ничего, кроме хорошего. Это была песня. Это был гимн. Это был плач седых гор над обмелевшим морем.

Артур пригубил.

Шамиль выпил.

Дядя Расул сам намазал братьям по бутерброду. Вспомнил, как водил их, маленьких, на кабанов. Он и впрямь водил, и ружья давал. Мужчины! Сыновья мужчины! Дядя Расул налил по второй. Смотри, Рустам! Каких орлов воспитал! Каких львов… Ничего, что ты ушел рано. Ты живешь в своих детях. Земля тебе пухом, дорогой Рустам! Твой прах здесь, а сердце твое — в горах!

Артур пригубил.

Шамиль выпил.

Дядя Расул заварил чай. Сделал еще бутербродов. Сливочное масло легко впитывалось ломтиками городской булки. Черной, влажной после дождя землей ложилась икра. Дядя Расул легко мог, что называется, «накрыть поляну» в гостиничном ресторане. Десять полян! Сто! Но он был человеком старой закалки. Рестораны успеются. Рестораны — пхе! Сегодня — он и сыновья Рустама, о котором он скорбит. Нам хватит. Правда, мальчики? Ваш отец — вы даже не знаете, какой это был золотой человек! Тетя Мегри выплакала все глаза. Дедушка Абусалим — вы помните дедушку Абусалима? — сказал: «Лучшие уходят рано!» Поцелуйте маму, мальчики, ей крепко досталось. Вах, эти болячки…

Ваше здоровье, дядя Расул, сказал Шамиль. Живите долго, не болейте. Вы нам теперь, как папа. Дайте я вас обниму. Борец умеет обнимать по-разному. Врагов — так, чтоб кости трещали. Друзей — так, чтоб сил прибавлялось. Вас я обниму так, что на сто двадцать лет хватит. Будьте здоровы, дядя Расул, и тетя Мегри пусть будет здорова, и дедушка Абусалим.

— До дна! — вскричал дядя Расул, утирая слезу.

Шамиль выпил до дна.

Артур тоже выпил до дна. В его рюмке плескался чай.

Вечер только начинался.

Завтра Шамиль Чисоев проиграет схватку Денису Зайцу со счетом 1:3. Артур Чисоев победит Глеба Назаренко со счетом 3:0, а в воскресенье, в финале, порвет на тряпочки Зайца, ошалевшего от внезапной победы над «самим Шамилем». Стоя на верхней ступеньке пьедестала, мокрый от пота, прижимая у груди кубок — голова бронзового отца едва не выколола Артуру левый глаз — Чисоев-младший улыбнется рукоплещущим зрителям. «Молодец! — заорет с трибун Шамиль, размахивая руками. — Наша кровь!» Артур кивнет, с достоинством принимая похвалу брата.

Как старший — от младшего.

17:41

…будь ты проклят…

— Почему в объезд?

Личную реальность заклинило. Артуру казалось: он застрял в дверной «вертушке», которую шутки ради поставили на стопор. И вот — ни туда, ни сюда. Он мог только пялиться на мир сквозь мутное, засиженное мухами стекло. Там, снаружи, люди беззвучно, по-рыбьи разевали рты. Медленно, словно в толще воды, проплывали автомобили… Чужая, бессмысленная, но все-таки жизнь. А его жизнь уложили на обе лопатки.

Он не сразу заметил, что Толик свернул с обычного маршрута. Автомобиль охраны — такой же «Lexus LX 570», как у самого Чисоева — следовал в десяти метрах позади, как привязанный.

— Ты куда?

— Проспект Гагарина перекрыли, — не оборачиваясь, отозвался Толик. — Авария, что ли? Или ЧП… Я сейчас по радио найду. Можно, Артур Рустамович?

Толик знал: шеф не любит радио. Но водителя распирало от любопытства. Из-за чего перекрыли целый проспект? Все, небось, уже знают, один он…

— Ищи, — отмахнулся Артур.

Не веря своему счастью, Толик поскорее — пока шеф не передумал — ткнул пальцем в кнопку, безошибочно попав на канал «горячих новостей».

–…для установки рекламного билборда, — ворвался в салон взволнованный женский голос. — Работы вела бригада уроженцев Камеруна…

— И до нас докатилось, — буркнул Толик. Бритый затылок водителя побагровел от сильных чувств. — Политкорректность! Нет, чтоб сказать по-честному: «негров». И всем понятно. «Уроженцы Камеруна», блин… Да хоть Буркина-Фасо!

В школе у Толика по географии было «отлично».

Профессионально взволнованная дикторша, ЧП на проспекте, ворчание Толика, проблемы камерунских негров — все это было фуфлом. Плюнуть и растереть. Артур достал из кармана мобильный, включил, изучил список пропущенных вызовов. Геныч, снова Геныч, Шамиль в ассортименте, кто-то из юротдела, зампредправ банка, опять Геныч, директор отеля… Короедов. Кто такой Короедов? А, ну да, директор рекламного агентства… Геныч. Селиванова из благфонда…

Звонка от Ксюхи не было. Чисоев открыл список СМС за двое суток. Нет, он ничего не проглядел. Сообщений от Ксюхи тоже не было. Артур набрал номер дочери.

«Абонент временно недоступен. Перезвоните позже».

В прошлый раз ему ответили: «Абонент не может сейчас ответить на ваш звонок. Перезвоните позже». А еще раньше — просто длинные гудки. Трубку никто не брал.

— …как сообщил рабочий, металлическая свая неожиданно целиком провалилась под землю! — в голосе дикторши звучал странный, почти сексуальный восторг. — Несмотря на это, бригада продолжила работу. Одна за другой сваи исчезали под землей, но это не остановило упорных камерунцев…

— Во придурки! — икнул, давясь смехом, Толик.

Он украдкой покосился на шефа. Толику частенько влетало от Чисоева за привычку болтать за рулем, комментируя что ни попадя. Он честно пытался сдерживать словесный понос, но получалось плохо. «Уволит!» — с тоской думал Толик после очередной головомойки. К счастью, отменная пунктуальность, двадцатилетний водительский стаж и прекрасное знание города спасали болтуна. Чисоев профессионалами не разбрасывался.

Не интересуясь терзаниями водителя, Артур вновь набрал номер дочери. Где ты, Ксюха? Возьми трубку, чтоб тебя! Он привык к закидонам дочери, смирился с ними. Ксения Артуровна — погода на улице. Можно ругаться, можно терпеть, но сделать ничего нельзя. К сожалению, старые привычки, основанные на опыте, дали сбой. Сейчас сам опыт рушился в тартарары.

«Абонент находится вне зоны досягаемости».

Они с Викой договорились заранее: если родится сын, назовут Рустамом. В честь Артурова отца. Если дочь — Ксенией. Так хотела Вика, и Чисоев не стал возражать. Он никогда не спрашивал у жены: почему Ксенией? В честь кого? Или просто так? Теперь уже и не спросишь… «Типун тебе на язык! — Артур оскалился, словно мог вцепиться в глотку себе-дураку. — Спросишь! Ты у нее обязательно спросишь!» Мы сделали все, что могли, сказал профессор Кличевский. Вашей жене удалили разорванную селезенку. У нее перелом таза и политравма мягких тканей. Кровотечение в брюшной полости остановлено. Виктория Сергеевна без сознания на аппарате искусственного дыхания. К сожалению, нам пока не удалось вывести ее из комы.

«Какие шансы?» — спросил Артур.

Профессор пожал плечами: я — не гадалка. Она может очнуться завтра или не очнуться никогда. Сын генерал-лейтенанта медицинской службы Николая Кличевского, оперировавшего под артобстрелом, в землянке, при свете горящих свернутых газет, профессор считал лукавую надежду злейшим даром Пандоры.

«Я могу перевезти ее в израильскую клинику?» — спросил Артур.

Нет, ответил профессор.

«В немецкую? К Гильзбаху?»

Нет. Это убьет ее.

«Лекарства? Оборудование? — Артур видел, что профессор обиделся. Впрочем, он давно перестал обращать внимание на обиды собеседников. Кличевский с ним честен, это главное. — Спецпалата? Круглосуточный уход?»

Хорошо, кивнул профессор. Я подготовлю вам список.

Лишь теперь стало видно, что Кличевский едва держится на ногах.

«Мне можно к ней?»

Нет.

«Я только посмотреть…»

Нет. Если произойдут какие-то изменения в состоянии госпожи Чисоевой (Артур отметил сухость тона и смену Виктории Сергеевны на госпожу Чисоеву), вам немедленно позвонят. Оставьте свой номер телефона и будьте на связи.

«Я понял, — сказал Артур. — Спасибо, профессор».

Если я заговорю о деньгах, понял он, Кличевский даст мне в морду. Плюнет на разницу в возрасте и силе, и даст. Особенно после Гильзбаха. Не потому, что не берет. Возьмет, и по полной программе, со спокойной совестью. Но — позже. Из других рук. У каждого свои представления о гордости.

«Спасибо,» — повторил он.

Профессор еще раз пожал плечами. Если верите, сказал Кличевский, тогда молитесь. Говорят, помогает.

Артур скрипнул зубами. Он оценил это: «говорят».

–…одиннадцатая по счету свая, — сообщила дикторша, — во что-то ударилась и застряла. Рабочие услышали из-под земли громкий скрежет. Двое испугались и убежали. Остальные не решились бросить порученный им объект и остались на месте. Как оказалось, свая пробила крышу вагона проходившего внизу поезда метро! Лишь по счастливой случайности обошлось без жертв…

Не выдержав, Толик хрюкнул в кулак. Его разбирал здоровый хохот. Толик отдавал себе отчет: ржать жеребцом рядом с убитым горем шефом — последнее свинство. Да и вообще, зная бешеный норов Чисоева — опасно для жизни. Он давился, притворялся, что его душит кашель — и едва успел затормозить на красный свет, чего с Толиком давно уже не случалось. Рефлексы не подвели: скрипнув тормозами, «Лексус» — быть может, чуть резче обычного — встал, как вкопанный.

Возле светофора, оседлав хулиганский BMX-байк, на каком трюкачат безбашенные подростки, ожидал зеленого амбал-медбрат. Нынешний прикид его вполне соответствовал «стритерскому» велику: желто-голубая футболка с надписью «Just do it!» и художественно изорванные шорты из потертой джинсы. В футболке амбал выглядел куда более накачанным, чем в медицинском халате. С шутливой строгостью он погрозил Артуру пальцем-сосиской: «Смотри, не зевай!»

И, лихо крутнув педали, покатил через переход.

Артур прикипел к нему взглядом. Зажегся зеленый, Толик плавно тронул с места, а Чисоев все следил за невозмутимо крутящим педали медбратом, выворачивая шею, пока амбал не скрылся из виду.

«Тачка, небось, крутая? — вспомнил он. — Ну вот и смотри.»

Ксюха. Почему она не берет трубку?!

«Видишь, как оно бывает?»

Ксюха не жила с ними. Когда в семнадцать лет, пользуясь беременностью, как рычагом, она вышла замуж за раздолбая Игорька, Артур подарил им квартиру. Вернее, не «им», а дочери. Он был против этого брака. Ему с первого взгляда не понравился патлатая сопля Игорек. Игорь? Гарик? Гоша, черт его дери?! — нет, Игорек до седых волос, и хоть застрелись. Где такому прокормить семью? Артур не доверил бы зятю мести полы у себя в офисе. Со свойственной ему прямотой Чисоев в лоб заявил дочери: говно, не мужик. И ошибся: Ксюха уперлась. Замуж, и все тут! Из отца она веревки вила, дрянь.

С самого рождения.

Развод случился через полгода после рождения внука Вовки. Со скандалом, истериками и битьем посуды. Игорек распустил руки. Ксюха наябедничала отцу. Увижу тебя возле нее — в асфальт закатаю, сказал Артур герою дня. Увижу рядом с ребенком — изуродую, как бог черепаху. Понял? Это мой сын, сказал Игорек. Я требую… Артур ударил Игорьком в стену: с умом, без членовредительства. И повторил для закрепления. Больше Игорька никто не видел. Правда, Ксюха тоже не вернулась к родителям. Осталась в подаренной на свадьбу квартире — растить Вовку. После каждого визита к дочери Вика требовала подать на лишение родительских прав. Плакала, хотела забрать внука насовсем. Потом перегорала. Иногда, если Викины истерики затягивались, Ксюха на недельку переезжала с Вовкой к предкам. Звонила, к счастью, регулярно. Через день, как минимум.

Артур отстегивал на нянек. Выбирала нянек Вика.

— …движение поездов на линии метро остановлено. Проспект Гагарина перекрыт до выяснения степени опасности, — радовалась дикторша. — В данный момент сотрудники правоохранительных органов устанавливают…

— Сотрудники правоохренительных органов! — хмыкнул Толик. — Нет бы честно сказать: менты. Или ласково: «мили-и-иция»…

В январе Ксюха впервые упомянула о «Братстве Лилового Света». Артур поначалу не придал значения. Но когда дочка заговорила о «Братстве» во второй раз, и в третий — забеспокоился. Сунулся в интернет: вроде, ерунда. Групповые медитации, дышим позитивом, выдыхаем отработанную карму. Денег не вымогают, крыша от медитаций ни у кого не поехала. Гневных писем родственников в сети тоже не обнаружилось. Под конец марта Ксюха заявилась в гости с новым другом по имени Джахарлал. «Мой лиловый брат,» — объяснила дочь. Оставшись с «лиловым братом» наедине, Артур учинил ему допрос с пристрастием. За исключением имени, которое, ясен пень, было кличкой, парень оказался на удивление сносным. Спокойный, вежливый, без заискивания. Рассуждает здраво, не пижон. КМС по бегу с барьерами. Не чинясь, показал паспорт. Частный предприниматель: печать под заказ календарей, визиток, книг в мягкой обложке. Может, оно и к лучшему? Нашла себе Ксюха мужика, а что бедный Джахарлал, так мы из него быстро сделаем зажиточного Шурика Петрова.

— …поступила свежая информация! Выяснилось, что злополучный билборд устанавливало рекламное агентство «Медиа-Тор», директором которого является Короедов Анатолий Ефремович. В настоящее время господин Короедов на звонки не отвечает, в офисе фирмы его нет. Сотрудники утверждают, что не знают местопребывания директора. На домашний адрес господина Короедова выехала оперативно-следственная группа…

«Чтоб ты сдох, Короед! — мысленно пожелал Артур. Агентство «Медиа-Тор» входило в число структур, аффилированных с группой Чисоева. — Облажался, идиот. Черных нанял за гроши, а те напортачили. Теперь запаниковал, в бега подался… Далеко ли убежишь?»

Пиликнул телефон. Артур вздрогнул, словно проснувшись. С суетливостью, вызвавшей омерзение у него самого, он вывел сообщение на дисплей:

«Это ты убил маму. Будь ты проклят».

Подписи не было. Номер телефона стоял на подавлении. Но Артур знал, кто прислал ему это сообщение. Стальная свая камерунского работяги проломила Чисоеву голову, ухнув в темные глубины рассудка.

21:03

…он еще летел…

…запах пота — резкий, оглушающий. Кровь стучит в висках. Сердце грозит выскочить из груди. Еще! В этот раз все будет иначе. Захват. Вход на бросок… Пол и потолок, словно по волшебству, меняются местами. Зал превращается в аттракцион «Сюрприз». Артур группируется, как учили, но падение вышибает из него дух.

— Вставай!

Он встает.

— Еще!

— Наша кровь! — смеется отец. — Давай!

Щенячий восторг. Кипит в жилах адреналин. Захват, вход — на пределе. Каждый взрыв, как у гранаты — последний. Когда отец показывал на сыне контрброски скручиванием или прогибом, маленький Артур ощущал: он полностью во власти силы, неизмеримо большей его собственной. Сила эта способна сделать с ним все, что угодно. В любой момент, не напрягаясь. Он взлетал к потолку спортзала — к небесам! — и падал на ковер. Затем вставал и лез воевать дальше, прекрасно понимая: шансов против отца у него нет.

Отец смеялся:

— Сила — дело наживное. Ну-ка, еще разок…

Рустам Чисоев не давал сыновьям поблажек. Учил по-взрослому; наказывал, если провинились — всерьез. Стараясь не заплакать, Артур знал: сила отца — честная. Ей можно доверять. Эта сила не причинит ему вреда просто так.

Синяки и ушибы — не в счет. Куда ж без них на ковре?

…сейчас Чисоеву мнилось: он вновь во власти силы, неизмеримо большей его собственной. Только, в отличие от отцовской, эта сила не желала ему добра. Или желала, но по-своему, так, что добро превращалось в маньяка, поджидающего жертву в темной подворотне. Цели и желания новой силы были непостижимы. Ее нельзя назвать по имени, взглянуть ей в глаза, вызвать на бой — пусть без малейшей надежды на победу. Ей нельзя даже плюнуть в лицо перед смертью.

Плевать не в кого.

Он ходил по кабинету из угла в угол. Ковер без остатка поглощал звук шагов. Но Артуру казалось: эхо сотрясает дом, гуляя по закоулкам. Полно, дом ли это? Без Вики дом опустел, утратил смысл. Да, они с женой спали каждый в своей спальне, редко оказываясь в одной постели. Да, они неделями не виделись: когда Артур возвращался, Вика уже спала, когда она вставала — он успевал уехать. Да, они частенько отдыхали порознь: он любил безлюдные пляжи, она — беготню по музеям. Какая разница? Дом нуждался в присутствии жены, как тело нуждается в душе. А если еще и заявлялась Ксюха с малым…

Чисоев открыл бар. Коллекция вин хранилась внизу, в специально оборудованном погребе, походившем на слегка окультуренный пещерный лабиринт. Здесь же выстроились, тускло отблескивая, надменные иноземцы: виски, текила, коньяк для гостей…

Нет, только не коньяк!

Он извлек бутылку 15-летнего бурбона «Wild Turkey American Spirit» и широкий бокал. Постоял, словно взвешивая — бутылка в одной руке, бокал в другой — и вернул бурбон в бар. Заливать горе алкоголем? Отец говорил: мужчина пьет на радостях. Даже на поминках мужчина радуется, что покойник прожил большую, достойную жизнь. Радуется, что после смерти остаются дети и внуки, дела и поступки. Мужчина — тот, кто умеет радоваться…

Включив компьютер, Чисоев рухнул в любимое «президентское» кресло «Empire A» — Вика шутила: «Империя Артура!» — и не ощутил привычного комфорта. Ломило затылок, в поясницу словно гвоздь вбили. Сунулся проверить почту: личный, известный только близким ящик. Письмо было без заголовка, но Ксюхин адрес он узнал сразу.

«Не ищите нас с Вовкой. Мы ушли в свет».

Артур взглянул на время отправки. Сегодня, в 10:18 утра. Именно это время назвал ему незнакомый мент, сообщая о ДТП с Викой. Мент изображал сочувствие с ловкостью паралитика, бегущего стометровку. Дышащую ненавистью СМС-ку дочь отправила много позже.

Таких совпадений не бывает.

В кармане дернулся телефон. Звонил Паша Гайворонский, замнач службы безопасности. Артур связался с ним из машины, велел разведать: что у Ксюхи дома.

— Артур Рустамович? Докладываю. В квартире вашей дочери никого нет. Записки и сообщения отсутствуют. Мы опросили соседей. Утром, в районе десяти часов, к Ксении Артуровне приехал минивэн «Форд». Трое молодых женщин, коротко стриженые, в длинных хламидах. Похожи на сектанток. Соседи утверждают, что видят их не в первый раз. Номеров не запомнили. За рулем был мужчина. Нет, не Джахарлал; другой. Джахарлал, он же Александр Петров, на работе и ни о чем не знает. Его алиби в этом смысле полностью подтверждено. Женщины поднялись в квартиру. Минут через десять Ксения Артуровна вышла с ними и с сыном. Шла, судя по рассказам, доброй волей. При ней был рюкзак. Все сели в машину и уехали. Объявить в розыск, Артур Рустамович?

Чисоев с минуту молчал — и нажал «отбой».

Он мог объявить Ксюху с Вовкой в розыск. Заплатить ментам, чтоб землю носом рыли. Нанять частных детективов. Выписать для Вики врачей из Израиля и оборудование из Германии. Выяснить все обстоятельства аварии, включая те, что не попали в протокол. Установить, кто стоит за рейдерским захватом отеля и внезапным решением Нацбанка. Узнать, кто надоумил Короедова нанять идиотов-камерунцев…

Артур расхохотался. Смех был похож на хриплый лай. Он свободен! Свободен от всего. От жены, дочери, внука. От бизнеса, денег, обязательств перед партнерами. Свобода! Абсолютная! Осталось лишь освободиться от последнего имущества — здоровья. Скажем, выяснить, что при сдаче крови его случайно заразили СПИДом… Это было, как свободный полет. Полет борца над ковром после броска, успешно проведенного соперником — и за миг до жесткого приземления, когда тебя возьмут в оборот и положат на обе лопатки.

Он еще летел.

Он еще не упал.

Продолжая смеяться, Артур прошел в дальний угол кабинета и отпер сейф. Поставил на стол футляр — бронза углов, красное дерево. Слабое усилие, и защелка открылась без звука.

В алом бархате лежал «Browning BDAO Compact».

Подарок Шамиля на сорокалетие.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

08:42

…я вручала вам цветы…

— Зачем вы принесли бульон?

Девушка молчала. В руках ее был смешной, новогодний пакет: еловые лапы, слегка притрушенные снегом, и праздничные, глянцево-яркие шары. Когда девушка переступала с ноги на ногу, в пакете что-то звякало.

Бокалы с шампанским, подумал Артур. Если Новый год…

— Возьмите, — сказала девушка. — Пожалуйста.

Профессор Кличевский нахмурился. Он был с большого недосыпа.

— Возьмите. Это домашнее, для Виктории Сергеевны.

— Ей нельзя бульон.

— А тефтельки? Куриные, диетические…

— Ей нельзя тефтели.

— Даже апельсин?

— Извините, мне надо идти, — профессор только сейчас заметил Чисоева, стоящего у лифта. — Здравствуйте, Артур Рустамович. Я не ждал вас так рано.

— Как Вика? — хрипло спросил Артур.

— Без изменений. К сожалению, мне нечем вас порадовать.

— Мы можем переговорить?

— Минут через тридцать, если вы не против. Только, увы, вряд ли я вам скажу что-то новое…

Артур проводил Кличевского взглядом. Девушка стояла, как вкопанная, держа пакет обеими руками. Кажется, она готова была броситься вниз по лестнице, если бы Артур не загораживал ей дорогу. Джинсы, оценил Чисоев. Вытертые, художественно порванные; из дорогого бутика. Блузка с бантом от Valentino. Туфли на низком каблуке, чтобы лишний раз не подчеркивать рост. Все, что пряталось в джинсах и блузке, было на уровне. На очень высоком уровне.

— Вы знакомы с Викой? — он шагнул ближе.

Девушка отступила к окну.

— Я работаю у Виктории Сергеевны. Мы все ее очень любим…

Моделька, понял Артур. Из Викиного агентства.

— Пойдемте на свежий воздух, — сказал он. — Я угощу вас кофе.

Она вздрогнула:

— Не стоит. Вы зря беспокоитесь…

«Да что ж она так меня боится?» — удивился Артур. Складывалось впечатление, что девушка встретила Чисоева не утром в больнице, где полно народу, а ночью, в темном переулке; что дикий хач-насильник вот-вот набросится на жертву. Он вернулся к лифту. Медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руки ладонями вверх — будто собаку успокаивал.

— Как вас зовут?

— Таня… Татьяна Андреевна.

— Я сегодня не завтракал, Татьяна Андреевна. Я умираю от голода. Я хочу кофе. Черного и крепкого. У меня, как вы слышали, полчаса свободного времени. Уверен, поблизости найдется тихое, скромное кафе. Вы не составите мне компанию?

— Вы не завтракали? Совсем?!

— Совсем.

Девушку словно подменили. Крепче перехватив пакет, она быстрым шагом двинулась мимо Чисоева. Он нажал кнопку вызова лифта, но девушка не стала ждать.

— Пойдемте, — сказала она с лестницы. — Я вас накормлю.

Вокруг отцветала сирень. Крупные, махровые гроздья клубились облаками — закат над морем. В цветах жужжали редкие, бог знает откуда налетевшие пчелы. Одинокий шмель кружил над дощатым столиком, басовито гудя. Позже этот закуток оккупируют ходячие больные и их родственники, но сейчас здесь никого не было. За огромной липой, там, где начиналась асфальтовая дорожка, девочка лет шести прыгала по расчерченным мелом «классикам». Голова девочки от бровей и выше была плотно забинтована. Левая рука в гипсе, похожая на запеленатого младенца, висела на перевязи. Девочка морщилась — похоже, от боли — и все равно прыгала.

— Вот…

С деловитостью сестры, явившейся на продленку к младшему брату, Татьяна Андреевна опустошала пакет. Бульон, еще теплый, в литровом термосе. Судочек с куриными тефтелями. Ломтики свежайшей, воздушной булки. Из домашней хлебопечки, понял Артур. Два бокастых апельсина. Пластиковые стаканчики. Одноразовые ложка с вилкой. Достань Татьяна Андреевна серебряный столовый сервиз на двенадцать персон — Чисоев не удивился бы. Сейчас он был ребенком, который следит за фокусником и волшебным цилиндром.

— Кушайте, — велела девушка.

— А вы?

— Я завтракала. Мне нельзя много есть…

— Кофе? — вспомнил Артур.

Девушка покраснела от смущения. Так краснеют только рыжие — лицом, шеей, грудью. Она поднесла пальцы к губам, молитвенно сложив ладони. Глаза Татьяны Андреевны наполнились слезами.

— Нет, — прошептала она. — Кофе у меня нет…

— Толик!

Толик возник, как джинн из лампы.

— Организуй нам кофейка.

— По-быстрому? — Толик размышлял вслух. — На кругу в киоске наливают. Из аппарата. Или сгонять в «Шинок»? Как у нас со временем? В «Шинок» — минут за двадцать обернусь.

— Бери в киоске, — принял решение Чисоев. — Если не очень бурда… И тащи сюда. А потом дуй в «Шинок». Татьяна Андреевна, вам с молоком?

— Мне чаю, — тихо попросила девушка. — Зеленого. Пожалуйста…

Толик испарился.

Артур взял тефтельку. Такие готовила мама. Когда сыновья в детстве болели, мама места себе не находила. Это никак не отражалось на ее строгом, красивом лице. Мамино беспокойство находило выход на кухне, откуда неслись вкуснейшие запахи. И еще: когда Чисоевых-младших дразнили «тефтелями», отец, смеясь, объяснил, что «тефтель» — наше, родное слово, от тюркского «кюфте»…

— Куриная грудка, — сказал Артур с полным ртом. — Мама добавляла в фарш сырой белок. Лук она перетирала в кашицу…

Девушка кивнула:

— И размоченный батон. Без корки.

— Батон?

— Обязательно. Я варю тефтели с морковью, петрушкой и сельдереем. Меня научила бабушка, она хорошо готовит. Вам нравится?

— Очень!

— Запивайте бульоном. С вашим телосложением надо хорошо питаться…

— Что вы рекламируете? — спросил Артур.

Она снова покраснела, как если бы он добавил: «Нижнее белье?»

— Бриллианты, — сказала Татьяна Андреевна.

Девочка, игравшая в «классики», перестала прыгать. Привлеченная видом еды, она подошла ближе. Здоровой рукой взялась за чалму из бинтов, скребя повязки ногтями. Наверное, голова у девочки сильно чесалась.

— А я маму жду, — сказала девочка. — Она скоро придет.

Татьяна Андреевна улыбнулась:

— Тебе можно апельсин? Или ты хочешь тефтельку?

— Можно апельсин, — с уверенностью сказала девочка. — Если вам не жалко.

— Нам не жалко. Нам ведь не жалко, Артур Рустамович?

— Ни в коем случае, — согласился Артур.

Налив себе второй стаканчик бульона, он следил, как Татьяна Андреевна чистит апельсин. Ну конечно, бриллианты. Движения ее рук были удивительно пластичны. За ними хотелось следить, не отрываясь. И шея — наклон головы, осанка. Лебединая шея.

— Как ваша фамилия? — спросил он.

— Бойко. А что?

— Ничего. Просто так…

— Славникова, — девочка взяла дольку апельсина. Остальные дольки лежали на салфетке, дожидаясь своей очереди. — Моя фамилия Славникова. А зовут меня Светой…

Ничего, мысленно повторил Артур. Ничего себе. Значит, Бойко. Значит, бриллианты. Он даже не стал интересоваться, кем приходится Татьяне Андреевне директор ювелирной фабрики Андрей Николаевич Бойко.

— Я вас где-то видел? — Чисоев сделал глоток бульона. — Раньше?

— Да, — с вызовом ответила Татьяна Андреевна.

— В агентстве?

— Нет, раньше. В 93-м, во Дворце спорта. Мне тогда было шесть лет…

— Вы были на мемориальном турнире?

— Я вручала вам цветы…

Не помню, понял Артур. Да, вручали какой-то букет. Кажется, гладиолусы. Я стоял на пьедестале с кубком в руках, играла музыка… На моем месте должен был стоять Шамиль. Если бы не коньяк, будь он проклят, если бы я остановил Шамиля, а не подливал рюмку за рюмкой… Там, на пьедестале, я был уверен, что получил удачу из рук отца — задним числом. Второй, стал первым. Как же я ошибался…

— Забыли? — девушка улыбнулась. — Ну да, конечно…

Протяни руку, думал Артур. Спроси телефон; назначь свидание. Пригласи в ресторан, за город, за границу, в Париж или на Канары. Не ради быстрой постели, а с дальним прицелом. Давай! Все удастся легче легкого. Модель, она умеет готовить, как мама. Дочь ювелира Бойко, а значит, твои деньги для нее — обычное дело. Влюбленная в тебя, дурака, с детства. Протяни руку и возьми. Откуда-то он знал: можно. Это проще, чем очистить апельсин. А еще он знал, что Вика мертва. Даже если смерть Виктории Чисоевой не подтвердит при встрече профессор Кличевский. Даже если не сегодня — завтра, через неделю. Вопрос времени. Дело прошлого. И вот — подарок. Кубок в честь победы. Новая жена вместо старой. Надо радоваться, благодарить; брать, пока дают, не спрашивая, над кем победа, и победа ли это…

Вернулся Толик с кофе и чаем.

10:00

…первый транш в пятьдесят миллионов…

Охранники при виде хозяина взлетели орлами:

— Добрый день, Артур Рустамович!

— Привет, Костя. Привет, Стас. Как обстановка?

Он заставил себя улыбнуться.

— Все нормально, Артур Рустамович. Происшествий нет.

— Ну и ладушки…

Шамиль удивлялся: кто ж с охраной здоровается? Быки, живая мебель. Да только ли Шамиль? В глаза подтрунивать не решались, но за спиной чесали языки. Артур помалкивал и гнул свое. Переброситься парой слов — язык не отвалится. Зато отношение другое. И помнят: шеф все видит, всех по именам знает. Лучше не нарываться.

Коридоры головного офиса, обычно торжественно-тихие, сегодня напоминали растревоженное осиное гнездо. Трели рингтонов, писк факсов; гул голосов, шарканье ног по ковровым дорожкам, шелест бумаг… Отмахиваясь — потом, все потом! — Чисоев ледоколом проломился в свою приемную. Не сдержав раздражения, вскипающего в груди, с треском захлопнул за собой дверь.

— Здравствуйте, Артур Рустамович.

Нелли Петровна, мисс Невозмутимость. Женщина без возраста, без семьи, без малейшего намека на сексуальность. Последнее качество Артур оценил сразу, и не потому, что опасался ревности Вики. В офисе решают проблемы, а не валят на диван юную куколку, которая знает не понаслышке все позы «Кама-сутры», но при словосочетании «Microsoft Outlook» обалдело хлопает длиннющими ресницами.

— Добрый день, — Чисоев сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул, стараясь успокоиться. — Что у нас за дурдом?

— Будет лучше, если об этом вам сообщит Евгений Григорьевич. Он уже три раза заходил, спрашивал, когда вас ждать.

— Зовите. Я у себя.

— Хорошо, Артур Рустамович.

— Кроме Стрельникова, больше никого не пускать. И сделайте два кофе.

Дверь внутреннего кабинета он прикрыл без грохота. Присутствие Нелли Петровны отрезвило. Чисоев прошелся вдоль массивных столов красного дерева, выстроенных буквой «Т», мимо ряда кресел, обитых скрипучей кожей, и остановился возле аквариума. Два крапчатых ангела шевелили усами, скользя над дном — саперы, прощупывающие минное поле. Выше, меж розовых и палевых веточек кораллов, стайкой вились черно-желтые брахигобиусы, похожие на шмелей. Колеблемые потоком пузырьков из аэратора, колыхались листья криптокорины, длинные и плотные. В них шныряла радужно-перламутровая мелочь.

— Кофе, Артур Рустамович?

Чисоев невольно потянул носом. Аромат был восхитителен. Да, израильский аппарат «Эден Таль»; да, жиды умеют, это вам не «Шинок» и не киоск на кругу… Сегодня Нелли Петровна превзошла саму себя. Выходя, секретарша столкнулась в дверях с председателем правления. Увалень Стрельников с неуклюжей поспешностью отступил, давая женщине дорогу.

— Разрешите?

Говорят, в старину дурным вестникам рубили головы. Чисоев этой традиции не одобрял: звери мы, что ли? Да и вестников не напасешься, по нынешним-то временам. Что ты принес нам, черный ворон? — Стрельников вечно одевался, как на похороны. Стройкомпанию хлопнула налоговая? В полтавском филиале УБЭП устроило выемку документов? Рейдерский захват консервного завода под Балаклеей? Акции наших пакетов упали в ноль, теперь ими сортиры обклеивают?

— Заходи. И сразу — к делу.

Соболезнования, подумал Артур. Соболезнования от Стрельникова. Долгие, нудные, как дожди в ноябре. А главное, искренние. Вот уж в этом я точно не нуждаюсь.

— Понял, Артур Рустамович.

Быстрым шагом Стрельников прошел через весь кабинет и остановился перед шефом. В руках он держал «Эппловский» планшет и темно-коричневую папку из тисненой кожи. Судя по зловещему виду, папка не могла содержать ничего хорошего.

— Садись, — Чисоев кивнул на ближнее кресло.

Стрельников сел.

— Бери кофе.

Стрельников взял.

На тех ролях, где все расписано свыше, предправления был великолепен.

— Докладывай. Кратко и по существу.

Стрельников отдернул руку от чашки, словно обжегся. Выложил на стол планшет и папку, нервно поменял их местами, словно начинающий наперсточник — стаканчики.

— Нашему инвестфонду принадлежит пакет акций вагоностроительного завода «КВаРСЗ»…

— Двадцать семь процентов, — кивнул Чисоев.

— Совершенно верно. В последние два года объемы производства и ремонта вагонов на «КВаРСЗе» снижались. Пропорционально им падали котировки акций…

«А сейчас они просто рухнули, — мысленно закончил Артур. — Напророчил. Впрочем, нетрудно было догадаться…»

— Короче!

— Сегодня к вечеру будет обнародована информация о результатах тендера на ремонт подвижного состава столичного метро. Тендер на сумму сто сорок три миллиона долларов выиграл «КВаРСЗ». Пока эта информация неофициальная…

Кто-то из нас двоих сошел с ума, подумал Артур.

— Повтори, — он подался вперед всем телом. — Повтори, что ты сказал!

Стрельников отшатнулся. Глаза его забегали, как у воришки. Он не понимал, в чем провинился перед шефом.

— «КВаРСЗ» выиграл тендер на сто сорок три миллиона долларов! На ремонт вагонов столичного метро, — зачастил Стрельников, брызжа слюной. — Но это еще не все! Завод включен в государственную программу по разработке и серийному производству отечественных сверхскоростных пассажирских поездов. В качестве основного их производителя! Госфинансирование — сто три миллиона долларов. Первый транш в пятьдесят миллионов поступит до конца второго квартала…

Он захлебывался, распираемый лихорадочным восторгом. Ворон заливался соловьем, а Чисоеву слышалось хриплое, издевательское карканье падальщика. Я умер, подумал Артур. Вчера я все-таки застрелился в опустевшем, полном призраков доме. Вокруг, отныне и навеки — фальшивое посмертие. Меня дразнят счастьем, удачей, богатством, чтобы в конце концов столкнуть в ад для самоубийц…

Ледяные щупальца ужаса опутали сердце.

— …поручено создать опытный образец отечественного двухэтажного вагона на сто сорок пассажирских мест, с дальнейшим запуском в серию. Государственное финансирование по этой программе составит…

Все в порядке, убеждал себя Артур. Завод — лидирующий в отрасли. Неудивительно, что он выиграл тендер и получил госзаказ. Радуйся, идиот! Теперь пакет акций, на котором ты поставил крест, резко подскочит в цене… Радоваться не получалось. Для ужаса не было никакой рациональной причины, и это пугало еще больше.

— …Артур Рустамович! Нужно срочно докупить акций «КВаРСЗа», пока информацию не обнародовали! Завтра котировки полезут вверх, но до того времени мы успеем…

— Стоп!

Артур выбросил руку ладонью вперед, словно хотел заехать Стрельникову в подбородок. Предправления умолк на полуслове. Казалось, Чисоев и впрямь нажал на кнопку «Стоп». Артур выдержал долгую паузу, наслаждаясь тишиной.

— Мне нужно подумать.

— Артур Рустамович! — в отчаянии всплеснул руками «снятый с паузы» Стрельников. — Счет идет на часы! На минуты!

— Я сказал: мне нужно подумать! — багровея, рявкнул Чисоев.

— П-понял, Артур Рустамович…

— Все. Иди.

— У меня тут еще… — отважился предправления, демонстрируя папку и планшет.

— Оставь. Я посмотрю.

— Планшет… мне для работы…

— Забирай, — смилостивился Чисоев. — Все важное перешлешь мне по локалке.

— Понял!

Стрельников кивнул с явным облегчением и, прижимая к груди чудом спасенный планшет, бегом покинул кабинет.

11:03

…мне не нужна от вас какая-то помощь…

«Добрый день!

Меня зовут Оксана Демченко. Мы незнакомы. Точнее, я вас знаю, а вы обо мне никогда не слышали. В феврале умер мой отец. Я все собиралась вам написать и откладывала. Боялась. Вот, собралась. Мама не знает, что я пишу вам. Если бы знала, запретила. Она очень гордая…»

Странички в Вконтакте и на Фейсбуке ему открыла Ксюха, в прошлом году. Сказала: «Папа, ну ты прямо как лох!» — и открыла. Артур туда заглядывал редко. Следил, чтобы Ксюха, с ее-то дуроломным азартом, не повыкладывала в открытый доступ, чего не надо. Когда Ксюху все-таки пробило на компромат, сменил пароли. Подписался в сообщество вольной борьбы, нашел пару-тройку знакомых тяжей. Те больше интересовались Шамилем: что да как.

Денег будет просить, подумал Артур. Гуляй, Оксана.

Не дам.

«…я заканчиваю Днепропетровскую консерваторию по классу скрипки. Лауреатка международных конкурсов. Записала два альбома: «Сонаты и партиты И. С. Баха для скрипки соло» и сборник испанцев: Сарасате, де Фалья, Альбенис. После выпуска меня зовут в симфонический оркестр ДАТОБа. Я еще не решила. Мне предлагают гастроли за рубежом. Франция, Италия, Испания. Это здорово, но я боюсь надолго оставить маму. Ей сейчас нужна поддержка. Не подумайте, что я хвастаюсь. Я просто хочу рассказать о себе…»

К письму, упавшему в «личку», прилагались фотографии. С первой на Артура смотрела симпатичная, коротко стриженая брюнетка. Она смеялась, за ее спиной морские волны накатывались на пляж. Обычно такие брюнетки позируют в бикини. Эта была в джинсах и легкой куртке. Чисоев пригляделся: ну да, море-то не летнее. Как бы не ноябрь…

На втором фото брюнетка играла на скрипке. Чувствовалось, что снимал мастер. Девушка не играла — летела. Вольный взмах смычка, скрипка у плеча, подбородок склонен к инструменту. Оркестр на заднем плане служил полету фоном. Густая челка Оксаны Демченко упала на лоб, брови сошлись на переносице, губы что-то шепчут.

Артуру показалось, что он слышит музыку. Что летит вслед, задыхаясь. Отстает, хочет догнать, выбиваясь из сил; тянется за ускользающим звуком. Это он-то, сын Рустама Чисоева, полагавший классику одним из видов неприятного шума…

Не пойми зачем он сунулся в Википедию. «Согласно решению Днепропетровского областного совета № 775-33/IV от 22 марта 2006 года Днепропетровское областное музыкальное училище им. М. И. Глинки переименовано в Днепропетровскую консерваторию им. М. Глинки. Ректором консерватории назначен…». 2006-й, подумал он. Сколько учатся скрипачи? Лет пять, наверное. Оксана успела, тютелька в тютельку. Будь она постарше, заканчивала бы училище. Или поступала бы в столице.

Музыка не уходила.

У Чисоева заболела голова.

«…в 1988-м вы приезжали в Днепропетровск. Я не знаю, с какой целью. Мама мне не сказала. Вы, наверное, ее и не помните, мою маму. Она работала горничной в гостинице «Астория», на проспекте им. Карла Маркса. В 1989-м, когда родилась я, а мама вышла замуж за моего отца, мама уволилась и стала домохозяйкой. Мой отец был главным архитектором города в течение восьми лет. Наша семья была обеспеченной, мама могла не работать. Отец был почти на тридцать лет старше мамы. Они любили друг друга. Я знаю, что любили. Мама очень плакала на его похоронах. А потом рассказала мне о вас.

Я не готова называть вас отцом. Мне не нужна от вас какая-то помощь. Я замужем, мой муж — альтист, художественный руководитель струнного квартета «Элегия». Это он зовет меня на гастроли. Мы оба вполне востребованы, как музыканты, и не нуждаемся. Нашему сыну Алику полтора года. Если мы уедем на два-три месяца, его возьмет к себе бабушка. Мы еще не знаем, какая. Обе бабушки просто дерутся за внука. Третья фотография — его…»

На Артура смотрел серьезный пухлощекий мальчишка. Смотрел сквозь прорезь прицела — в руках Алик держал пластмассовый, ярко раскрашенный автомат. Внук, подумал Артур. Сейчас он меня пристрелит. И правильно сделает — я не помню, с кем спал в «Астории». Кажется, она была из пышек. Большая грудь. Очень стеснялась, просила выключить свет. Или это не в Днепропетровске? Столько лет прошло, куда там помнить…

Он встал, подошел к аквариуму. Крапчатые ангелы парили над дном, равнодушные ко всему. Ангелы, подумал Артур. И поток пузырьков — души умерших, стремящиеся вверх. Выбравшись на поверхность, пузырьки лопнут, станут частью воздуха в кабинете. Потом их вытянет сквозняком в окно, переработает в кондиционере, изменит до неузнаваемости ароматной струей освежителя. Стоило ли стремиться? Чтобы стать ничем, мизером без имени и памяти? Даже ангелы, и те полны равнодушия. Ангелы знают цену движению снизу вверх.

Сверху вниз, подумал он. Кто знает цену этому движению?

Или лучше сказать — падению?!

Ему было страшно. Ему предлагали дочь. Новую взамен старой. Скрипачку, лауреатку, красивую девчонку. Замужнюю женщину. Здравомыслящую, судя по письму. Дочь, которой от него ничего не нужно — кроме, наверное, любви. Ему предлагали внука. Любимца двух бабушек. Новогодний пакет с елкой и шарами — подарки, подарки…

Ему было так страшно, как никогда в жизни.

Он знал, что Ксюха с Вовкой пропали навсегда.

11:57

…я приношу вам свои извинения…

…изображение плыло перед глазами. Цветные пятна без смысла и содержания. Картинка на мониторе оборачивалась ковром осенней листвы. По шуршащим листьям, протянув руки для объятий, к Артуру радостно бежали новая жена, новая дочь и новый внук. Их лица заслоняли Вику, Ксюху и Вовку. Спешили вытеснить, заменить собой…

Он едва не ударил по монитору кулаком. Проморгался, возвращая ясность зрению; потянулся за остывшим кофе. К счастью, Стрельников так и не притронулся ко второй чашке. Рука дрожала. Едва не пролив кофе на рубашку, он осушил чашку одним глотком. Облегчение не наступало. Его бросало то в жар, то в холод. «За что?! — беззвучно кричал Артур, чувствуя, как на висках вспухают синие, готовые лопнуть жилы. — За что мне все это? Испытание? Искушение?! Чего ты хочешь от меня?!» Кричал и не знал, к кому обращается.

Вот так, подумал он, и сходят с ума.

Осторожно, с маниакальной подозрительностью, Артур скосил глаза на монитор. Осенние листья рассыпались в прах. Вместо них дисплей перечеркивала по горизонтали оранжевая стрела «Яндекса». Пестрели ссылки и заголовки «горячих» новостей. Когда он успел переключиться на страницу поисковика, Чисоев не помнил.

«Отставка министра здравоохранения…»

«Совместные учения с войсками НАТО…»

«Госсекретарь США нанесет визит…»

«Отечественная экономика на распутье: взлет или очередное падение?»

«Региональные новости: Полтавский автосборочный завод заключил контракт…»

Артур щелкнул по ссылке.

«Директор Полтавского автосборочного завода Сергей Гладких сообщил о заключении контракта с «Hafei» — Harbin HF Automobile Industry Group Company Ltd. — на поставку 5 тыс. машинокомплектов автомобилей Hafei Brio. По словам директора, китайские партнеры поставляют свои машинокомплекты по весьма выгодной для завода цене, да еще и с отсрочкой платежа. До конца года планируется собрать всю партию…»

В качестве заставки над сообщением красовалось фото малолитражки зеленого цвета. Автомобиль походил на лягушку, гладкую и довольную жизнью. Ее только что объявили царевной.

«Завод также выиграл тендер Министерства внутренних дел по закупке легковых автомобилей специального назначения. В результате милицейский автопарк пополнится 32-мя машинами Hafei черного цвета, оснащенными специальными звуковыми и световыми сигналами, в полном «обмундировании», сообщает пресс-служба предприятия.»

Снова фото: два бравых мента скалятся в камеру, опершись о капот новенького лаково-черного «мусоровоза». В позах ментов было что-то от рекламы стоматологического кабинета для гомосексуалистов.

Артур ощутил, как над ним разверзается Рог Изобилия. Его группа компаний была совладельцем Полтавского завода. До сегодняшнего дня дела там шли ни шатко ни валко. Контракт с китайцами и выигранный тендер МВД резко меняли ситуацию.

В боковой колонке браузера шли ссылки на другие новости региона. В глаза бросилось знакомое название: «Компания ООО «СИУ» выиграла тендер…» Уже понимая, что обнаружится по ссылке, Чисоев схватил оставленную Стрельниковым папку. Так и есть: информация о контракте с китайцами. В подробностях: цифры, выкладки, наскоро составленные графики, рамочный проект договора с «Hafei» на дальнейшую перспективу. А вот и данные по «СИУ» — еще одному детищу Чисоева. Компания выиграла тендер на строительство многофункционального физкультурно-оздоровительного комплекса в Купянске. Стоимостью… Машинально, подражая Стрельникову, Артур перевел сумму в доллары: полтора с лишним миллиона. Плюс подряд на ремонт и реставрацию оперного театра, здания мэрии… Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! Тендер с самого начала выглядел безнадежным. Конкурент — «Ретро-Модерн Строй» — принадлежал сыну губернатора.

Строчки прыгали перед глазами.

«ГП «Облавтодор» закупает у ООО «Недра» 12 тыс. тонн нефтяного битума… 3,5 млн. литров бензина А-76 (80)… 3,5 млн. литров дизельного топлива… на общую сумму…»

Папка была набита деньгами. Тисненая кожа цвета свежего дерьма таила в себе миллионы. Блестящие контракты. Выигранные тендеры. Рвущиеся к небесам котировки акций. Зарубежные инвестиции… Риски? Артур расхохотался. Рисков не существовало. Он мог все! Ввязаться в любую авантюру, покупать и продавать, подписывать самые идиотские соглашения, не читая — что бы ни произошло, он окажется в выигрыше!

Новые деньги вместо старых.

В колонках компьютера мелодично тренькнуло: пришла почта от Стрельникова. Чисоев даже смотреть не стал. Что там смотреть? — очередная порция даров. Рог Изобилия пахал без устали. Удача шла лавиной, заваливая счастливчика, перекрывая кислород. Не в силах усидеть на месте, Артур вскочил, бросился к окну — распахнуть, вдохнуть воздуха! Рванул на шее удавку галстука, схватился за подоконник и замер. Внизу, на другой стороне улицы, у входа в магазин мобильной связи скучал амбал-медбрат.

— Ты! Гаденыш!

Словно почувствовав, что на него смотрят, крашеный сукин сын поднял взгляд на Чисоева и подмигнул.

— Стой, тварь!..

Торпедой, взявшей цель, Артур рванул прочь из кабинета. Он едва не снес массивную дверь с петель. В приемной Чисоев зацепился за край стола, сильно ушиб бедро — и выматерился от боли. Нелли Петровна изумленно охнула ему вслед. Впервые за годы работы секретарше изменила ее обычная невозмутимость.

В коридоре Артур сбил с ног очкарика-референта, на следующем шаге раздавив улетевшие к стене очки. Оправа и линзы хрустнули под каблуком. Очкарик дрожал, скорчившись в позе зародыша. Люди в ужасе шарахались в стороны, избегая обезумевшего шефа. С грохотом он ссыпался вниз по лестнице, вихрем промчался мимо поста охраны и вылетел на улицу. Вдогон кинулись Стас и Костя, преградили путь:

— Что случилось, Артур Рустамович?!

Рыча медведем, поднятым из спячки, Артур расшвырял охранников — и бросился через дорогу.

В уши ворвался отчаянный визг тормозов. Он едва не угодил под колеса маршрутной «Газели» — такая же вчера протаранила машину Вики. «Газель» встала, как вкопанная, вычертив на асфальте кривой черный след. Правое переднее колесо уперлось в бордюр. Визг продолжился: надрывались женщины в салоне, насмерть перепуганные угрозой аварии. Им вторила сочная водительская брань. К хору добавился вой клаксонов: движение автомобилей, идущих на поворот, нарушилось. Чисоев не остановился. Он видел цель. Совсем рядом: пять прыжков, три, один. Бить в спину? — не дождетесь! В лицо, только в лицо. Чтобы видел. Чтобы глаза в глаза. С разбегу он ухватил амбала за плечо и за шею, мощным рывком развернул к себе — и застыл соляным столбом, занеся кулак для удара.

Типичный качок. Футболка открывает могучую шею и бицепсы. Русый бобрик волос. Никаких «перьев». Гладко выбритые щеки. Запах дешевого дезодоранта. Незнакомый, чужой, посторонний человек. Даже сходство сомнительно: комплекция, рост…

Реакция у качка сработала отменно. Увидев занесенный кулак, он без колебаний ударил на опережение. Чисоев едва успел прикрыться плечом. Уберечься до конца не удалось: живая кувалда зацепила вскользь. Лопнула нижняя губа, на лацкан пиджака упали тяжелые, темно-багровые капли крови. Артура повело, он пошатнулся, отступил на шаг. Вскинул руки — защищаясь, останавливая:

— Извините, я обознался…

Вся ярость исчезла, со свистом изверглась в небеса, как пар из открывшегося клапана.

— Ты, урод! Обознался?!

Нет, не в небеса. Ярость нашла себе лучшее вместилище, целиком войдя в мнимого медбрата. Качок жаждал продолжения. Он всю жизнь мечтал о таком: случайность, позволяющая дать выход силе, накопленной в тренажерном зале. Резким взмахом он снес выставленные Артуром руки, шагнул вперед — и на этом бой закончился. Костя со Стасом налетели на качка сзади, отработанно и слаженно, будто на тренировке. Заломили руки за спину, к затылку, складчатому как у бульдога, пригнули к земле…

— Ну ты, падла! Всрался?! — натужно хрипел качок.

Он силился вырваться. Но охрана свою зарплату отрабатывала с лихвой. У качка не было ни единого шанса.

— Один на один! По-честному!

Артур вытер рот тыльной стороной ладони.

— Давай, сука!

— Я приношу вам свои извинения, — на ладони остался кровавый след. — Я принял вас за другого человека. Готов компенсировать моральный ущерб. Парни, отпустите его…

Парни выполнили приказ с явной неохотой. Парни остались рядом с качком — на всякий случай. Молодцы, службу знают. Надо будет их поощрить. Качок тоже жаждал поощрения. Он выпрямился, покрутил затекшей шеей, хрустнул плечами. Бросил взгляд на мрачных охранников, сплюнул себе под ноги и с вызовом уставился на Чисоева:

— Ну? Компенсируй.

Чисоев достал бумажник. Извлек пять новеньких купюр по сто долларов:

— Хватит?

Качок не колебался ни минуты:

— А пошел ты!

Он сгреб деньги и в три прыжка свернул за угол.

17:39

…я ж бить буду, Артур Рустамович…

— …в полную силу, я сказал!

Васёк ломанулся брать захват. Он сумел без потерь войти в ближний бой, даже зацепился, клещ весом с центнер. Но работать против вольника в трико Ваську, черному поясу дзюдо, было неудобно. Мешала привычка хватать за одежду. Он поймал Артура за запястье, правой рукой воткнулся подмышку, за спину, скручиваясь винтом…

Слишком долго!

Ростом выше Чисоева, Васёк подсел глубже, чем следовало бы. Артур дернул его на себя, вынуждая утратить равновесие, резким взмахом подхватил незагруженную ногу соперника — и послал героя дня через грудь, прогибом в падении. Васёк пошел легко, как первая рюмка. Опытный борец, он сгруппировался, готовясь к приземлению. Но Чисоев уже рушился следом, изворачиваясь в воздухе. Он отстал ровно на долю секунды, чтобы позволить дзюдоисту от души впечататься спиной в покрытие зала — и, не дав опомниться, упал сверху. Придавил, сковал, взял на удушающий, который вольникам запрещен. Впрочем, если жизнь — такая паскудная штука…

Васёк заколотил ладонью по татами.

— Следующий! Увижу поддавки — уволю!

Парни занервничали.

— На ковре начальников нет! Усвоили?

— А как же тогда «к начальству на ковер»? — отважился Вовка Чиж.

— Сейчас узнаешь! — указательный палец Чисоева стволом пистолета уперся в грудь стушевавшегося остряка. — Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус!

От его хохота Вовка побледнел. В юности Владимир Чиж пять лет оттрубил санитаром в психбольнице, в отделении для буйных. Он знал, кто так смеется.

— Только я это… — счел нужным предупредить жилистый, долговязый Вовка, деловито разминая ноги. — Я ж бить буду, Артур Рустамович…

— Бей!

— Ага, бей… у вас, небось, переговоры, а вы с фингалом…

— Бей, дурила! За каждый фингал даю премию!

— Буду стараться, Артур Рустамович. Вы уж не забудьте про премии…

— Порадуй шефа, Чиж!

Вовка затанцевал, закружил по залу. Стрелял ногами с безопасной дистанции: прямой, боковой, в прыжке. Артура он не доставал — так, баловство, разведка боем. Но и Чисоеву не удавалось сблизиться с вертлявым Чижом. Он маневрировал, низко пригнувшись, раз за разом отдергивал голову, когда Вовкина пятка разбойничьим кистенем пролетала рядом. Верткий, зараза. Кузнечик, мать его. Брыкается…

Удар в грудь Артур проморгал. Пятка Чижа оказалась твердой и убедительной, как дубовая киянка. Из легких вышибло воздух, Чисоева унесло назад, он едва не сел на задницу. Окрыленный успехом Чиж подскочил ближе, крутнулся на опорной, желая с разворота заработать премию, а то и две. Нырнув под удар, Артур с ревом ухватил Вовку между ног, вознес над собой — и завертел волчком. Кто-то из зрителей охнул, живо представив себя на месте кузнечика.

Чиж взлетел, грохнулся и оказался погребен под рычащим медведем.

— Шеф, хорош! — крикнул Стас.

— Он сдается!

Красный туман перед глазами редел медленней, чем хотелось бы. С опозданием Артур понял: задыхаясь, Вовка отчаянно лупит шефа ладонью по бедру. Он слез с Чижа, протянул ему руку: вставай, мол. В голове крутилась дурацкая фраза из школьного курса литературы: «Добрые люди от него кровопролитиев ждали, а он чижика съел!» Чехов это сказал или Толстой, Артур не помнил.

— Яйца на месте?

— Всмятку, — просипел Вовка. — И премия накрылась…

— Будет, — пообещал Артур. — Купишь новые. Следующий!

Чиж помедлил и ухватился за протянутую руку. Поднимаясь, он старался не смотреть в глаза Чисоеву. «Поддался! Он поддался, скотина! — гулким набатом ударило в виски. — Они все мне поддаются!»

— Ну, кто?! Кто еще?!

Он с головой нырнул в безумный водоворот — хрип, сопение, кипяток соленого мужского пота. Менялись соперники, Артур не замечал пропущенных плюх и ссадин от сорванных захватов — для него все слилось в один-единственный поединок без конца и начала. В пьяную, жестокую круговерть, имя которой — жизнь. Другой жизни у него не осталось. Он швырял и ломал, на полную, на всю катушку, как в последний раз. Так было два десятка лет назад, когда Артур Чисоев рвался к финалу. К победе на турнире, посвященном памяти его отца. К праву первородства, которого он был лишен. Он мог лишь выгрызть зубами, вырвать первородство у судьбы, и то на краткий миг.

Любой ценой!

Стены зала, размещенного в цокольном этаже офиса, выгнулись чашей, призовым кубком — исполинской ареной. Сверху, с края чаши, за сыном следил бронзовый отец. Рустам Чисоев плакал. Рустам никогда не плакал при жизни, но все однажды случается в первый раз. От слез отца Артур рычал и зверел. Он не чувствовал боли. Не знал усталости. Он мог все! Бросок, переворот, проход, туше — ты видишь, отец?

Нет, ты видишь?!

Поясница. Колени. Плечи. Локти. Живот. Мышцы и связки. Суставы и сухожилия. Скорость и резкость. Сила и реакция. Ничего не болело. Все служило верой и правдой. Войдя в возраст, Артур старался поддерживать форму, но больше «качался», выходя на ковер редко, без фанатизма. Боялся порваться, слечь в реабилитацию. Сегодня страх сгорел в огне дарованной свыше уверенности. Все вернулось — и вернулось с лихвой! Так боролся Шамиль в молодые годы. На ковре Шамиль всегда был лучше младшего брата…

Отчего ты плачешь, отец?!

Да, ты прав — это финал. Остался последний соперник.

Артур знал, что справится и с ним.

23:55

…подарок Шамиля на сорокалетие…

Он вломился домой за пять минут до полуночи. Дыхание его пахло коньяком. Коньяком, будь прокляты все лозы от Дербента до Хасавюрта! Официант ресторана «Арарат», косясь на бешеного клиента, сперва пытался всучить Артуру дешевую, подкрашенную чаем «палёнку». И побелел, как мел, когда Чисоев схватился за мобильник — так хватаются за пистолет. Официант, а следом — вспотевший от страха главный менеджер, хорошо знали фамилии тех людей, которым собрался ночью звонить псих, требующий настоящего дагестанского коньяка. Настоящего, чтоб вы сдохли! Кого-то послали куда-то, двадцать минут, опасных, как бомба с включенным часовым механизмом, и Артур стал счастливым обладателем трех бутылок «Кизляра». Две из них он приговорил в отдельном кабинете, под бозбаш и толму, угощая менеджера и требуя от него ответить на вопрос: «За что?!» Третья, едва початая бутылка погибла — разбилась, когда Артур запустил ею в стену. Менеджер к тому времени сгинул, и ресторан — тоже, а стена оказалась кирпичной, выщербленной — Чисоев стоял в глухом переулке.

— Такси!

Водитель тоже не ответил на вопрос: «За что?!»

Прислуга пряталась. Дом вымер. Это было кстати. Артур дважды падал на лестнице. И в конце, когда достиг цели, уронил самую важную вещь в своей жизни. Футляр с громким звуком, похожим на стон, ударился об пол, раскрылся — и ответ на все вопросы вывалился наружу.

На ковре лежал «Browning BDAO Compact».

Подарок Шамиля на сорокалетие.

2. АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

05:17

…насчет раба — ошибочка. Некрещен и необрезан…

— ВСТАНЬ И ИДИ! — велели ему.

А он не встал и не пошел. Даже головы не повернул. Так и остался сидеть возле пыльного проселка. Тронул синюю кепку с длинным козырьком, сдвинул на ухо по давней, еще студенческой привычке. Прикусил сухую травинку, усмехнулся — и лишь тогда соизволил ответить:

— Не хочу.

Бездонное, светлое от жары небо моргнуло черным зрачком. Громыхнуло гневом:

— МЕНЯ ЛИ ОСЛУШАТЬСЯ ДЕРЗАЕШЬ?

Он рассмеялся. Сон нравился, хотя поначалу и удивил. Последнее время ночью он видел лишь образы — бессвязные, мутные, тревожные. После них случалось пить сердечное вместо утреннего кофе. В аптечке лежало импортное средство, рекомендованное знакомым врачом — большие розовые таблетки. Глотать снадобье он не спешил, держался. Глушить кошмары заморской химией Александр Петрович считал ниже своего достоинства. Справимся без панацеи!

— ИЛИ НЕ ВЕДАЕШЬ, СКОЛЬ ГРОЗЕН Я И РЕВНИВ?

Повезло — сон был ясен и чист. Горячий летний день. Бескрайнее хлебное поле рассечено проселком, словно каравай — ножом. Ветерок еле ощутим, вдоль обочины лежит сухая стерня.

Одна беда — в покое не оставляют.

— НАКАЖУ ОСЛУШНИКА ВЕЛИКИМ НАКАЗАНИЕМ. И БЛИЗКИХ ЕГО, И ДАЛЬНИХ!

— И собаку убью, — хмыкнул он. — И кошку, и мышку. Приемы мелкого уголовника. Так вот почему я всю жизнь попов не любил!

— КАК СМЕЕШЬ ТЫ, РАБ МОЙ!..

Он запрокинул лицо к небесам. В зените кружил смерч-аспид, длинный хобот тянулся к земле, к спелым колосьям. Ветерок стал ветром, затяжелел, ударил в лицо. Опалил жаром, запорошил глаза мелкой, как мука, пылью.

— Насчет раба — ошибочка. Некрещен и необрезан. И договор кровью не подписывал.

Плеснуло холодом. Смерч надвинулся, сминая хлеба. Рыкнул с яростью:

— В ЭТУ ЖЕ НОЧЬ ЗАБЕРУ ДУШУ ТВОЮ!

Он пожал плечами. Протер глаза, тронул козырек кепки. Походя вспомнилось: именно такую он носил, когда приехал на Целину. Синей она была недолго — выцвела, побелела.

— А я еще думаю: с чего мне всякая дрянь снится? Вот что значит на ночь с врачом пооткровенничать! Хотел правду — получил. Сегодня, выходит? Обидно, не скрою. От пары лишних лет я бы не отказался…

Страх медлил, топтался поодаль. Во сне Александр Петрович был молод и силен. Исчезла вечная спутница-боль, солнце светило ярче яркого. Даже грозное, небо манило, не пугало.

— Так за чем дело стало?

Сгинул смерч. Стих ветер, превратился во вкрадчивый шепот у самого уха:

— Потому и предлагаю. Пару лет? Хочешь десять? Двадцать?! Бери, не жалко! Но и ты уж постарайся, сделай, что велено. Историю в университете учил? Как римляне говорили: «Даю, чтобы Ты дал». Ты мне, я — тебе…

Липкие, приторные слова. На висок будто мед пролился:

— И не геройствуй, ладно? Ты ведь не сразу помрешь, и не сам. Тебе уже семьдесят пять, можно и характер проявить. А дочь твоя? Внуки? Метод старый, но эффективный. Не чета тебе — гордецы на брюхо падали. Проникся, да?

Мед стал льдом. Вернулась боль, вцепилась клыками, путая мысли.

— И заметь: не о мерзости прошу, не о смертоубийстве. Дело благое, нужное…

С болью он совладал. Расправил плечи, выплюнул травинку изо рта:

— Нет! Сначала — благое и нужное, а после родную дочь резать заставишь. Книгу Судей читал? Помнишь, что с Иеффаем случилось? Тут главное — первый раз поддаться. Нет, не выйдет!

— НЕТ?! — ударило с небес. — ПО СИЛАМ ЛИ ОТВЕТ ДАЕШЬ, ЧЕЛОВЕК?

Ответил он небу:

— Дело не в силе. Дело в том, по Чьему Образу и Подобию человек сотворен. Камешек, что от горы откололся, мал, но тверд, как гора. И края острые. Сила не справится, тут иное требуется. Человека мало убить — его убедить нужно.

— ТЫ СКАЗАЛ!

И смерч взял его.

Поле — желтая скатерть до горизонта — теперь было внизу. Серая лента проселочной дороги, жалкая фигурка на обочине. Синие джинсы, синяя кепка, клетчатая застиранная ковбойка…

— Тяжелый случай, — хмыкнул он.

Представился класс: парты в три ряда, доска, на столе — бокастый глобус. Очередной юный шкодник склонил повинную голову, но каяться не спешит, смотрит исподлобья. Пригрозишь вызвать родителей — все испортишь. Обратится шкодник в звереныша, захлебнется гневом.

Иначе, иначе надо!

— Ты сам-то книгу Судей давно перечитывал?

Человек, сидевший у дороги, щелкнул пальцами по козырьку кепки. Словно честь хотел отдать, да передумал.

— Ты, между прочим, географ, не богослов. Неужели думаешь, что все события, упомянутые в Библии, одобряются Богом? Иеффай сам убил свою дочь, причем безо всякой пользы. Он не был священником и не имел права приносить жертву. Не мог и обещать принести «первое, что выйдет». Скажем, ему навстречу могла выйти нечистая собака или верблюд. Этот разбойник так и остался в душе язычником. А насчет раба… Не путай времена дядюшки Тома и Древний Восток. В библейскую эпоху раб — младший член семьи. Бесправный, но свой. Маленький камешек возле высокой горы.

Человек поднял голову. Слушает! Теперь главное — не давить.

— По поводу того, что тебе предложено… Ты одну лишь сторону разглядел. А сторон, между прочим, даже не две — больше. Для начала представь, что кто-то решил взорвать в твоем родном городе бомбу. На двадцать килотонн, как в Хиросиме…

08:11

…сейф в летнем сером плаще…

Дверной звонок оторвал Александра Петровича от кофе. Последний глоток остался, самый сладкий. Колеблясь, он поглядел в сторону коридора, взвесил чашку в руке. Дочь и внуки звонят дважды, соседи сверху — один раз, зато долго, от души. Тот, кто стоял сейчас за дверью, нажал кнопку с очевидной робостью. Вместо привычного «ти-рим-бом!» — убогое «трим». Даже без восклицательного знака.

Продавец меда? Очередной свихнувшийся сектант с евангелием американской печати в зубах?

«Знаете ли вы истинное имя Бога?»

Каждый раз он сдерживался, чтобы не ответить с привычным ехидством. Грех обижать убогих, еще заикаться начнут. Знакомый полковник-опер в таких случаях рапортовал:

«Я даже истинную фамилию его знаю!»

Клюка в руке, тапочки на ногах…

— Иду!

Пока добирался, сообразил, что на часах — начало девятого. В такую рань ни коробейники, ни психи-адвентисты не жалуют. Может, все-таки соседи, но снизу? Трубу прорвало?

За облупившейся дверью, ведущей в службы, царила тишина. Не уловив буйного гласа Ниагары, он вздохнул с облегчением, поймал левой ногой своевольный тапок.

— Кто там?

— Это я, учитель!

— Кто «я»?

— Я, Чисоев Шамиль! Извините, что разбудил…

Голос он узнал сразу, но тем не менее глянул в глазок. Не ради проверки — для эстетического удовольствия. Каждый ли день узришь у собственного порога самодвижущийся стальной сейф в летнем сером плаще?

Полюбовался — и дверь отворил. Хотел пошутить насчет ранней пташки, но, увидев лицо гостя, раздумал.

— Я встаю с рассветом, Шамиль Рустамович. Заходите.

Сейф шагнул за порог, взялся за лацканы плаща:

— А почему по имени-отчеству, учитель? Я что-то не так…

Прорезался акцент, скрытый прежде. Сейф исчез, превратился в растерянного мальчишку. Ребенок с трудом привыкал к чужому городу, к новой школе, к непривычной речи:

«Я что-то нэ так сдэлал, учытэл?»

— Это тебе за «учителя», Чисоев. Сколько раз объяснять, что я — не товарищ Мао! В прихожей не стой, плащ снимай. Вешалку найдешь?

— Уже нашел…

— Кофе или чай?

— Э-э-э… Если можно, чай, Сан Петрович. Кофе боюсь. С утра сердце болело, как после тренировки. Когда долго в зал не ходишь, сердце отвыкает… Хотел лекарство пить, представляете?

Он чуть не ответил «более чем», но предпочел отмолчаться. Его собственные недуги обождут. У Шамиля Чисоева, ученика 6-Б, стряслась беда. Мальчик ранимый, замкнутый, гордый. То, что Шамиль пришел к нему, к классному руководителю, дорогого стоит.

…сколько лет минуло? Тридцать пять? Больше, больше…

— Туфли снимать не надо. Не надо! Чисоев, тебе же русским языком!..

08:57

…разговоры не помогут…

— …Нет, не слыхал. Я, Шамиль, новости редко слушаю. Раньше ВВС включал по старой памяти, потом бросил. У них теперь тоже реклама…

Александр Петрович, бывший учитель географии, бывший классный руководитель, бывший заслуженный учитель бывшей республики, аккуратно опустил чайник на вытертую подставку из можжевельника. В последний момент рука дрогнула, тяжелая капля ударила по крышке фаянсовой сахарницы.

— Но это меня ничуть не извиняет. Какой кошмар! А мне казалось, что у кого-кого, а у твоего брата всегда всё будет в порядке.

Чисоев Шамиль с трудом привыкал к жизни на новом месте. Дичился, дрался с одноклассниками, ссорился с учителями. Один лишь физрук плясал от радости — бегал к директору, защищал, уговаривал. Новому классному руководителю досталась нелегкая ноша. Зато Чисоев Артур по жизни шел вприпрыжку. Быстро находил друзей, ладил с педагогами.

Улыбался…

Учителя хвалили, директор одобрял, ставил в пример. Александр Петрович помалкивал, но старший Чисоев ему определенно нравился больше младшего. Географ не слишком жаловал улыбчивых везунчиков.

— Мне тоже, — Шамиль кивнул, соглашаясь. — Так ведь и было! Все в порядке было, Сан Петрович, дорогой! В шоколаде-мармеладе! Не понимаю, что происходит. Никто не понимает!

Бывший шестиклассник, бывший победитель спортивных олимпиад, бывший чемпион Европы осторожно взялся за чашку, подержал на весу.

Отхлебнул, выдохнул резко, как после коньяка:

— Милицию на уши поставил. Врачей созвал, на целый госпиталь хватит. Мэр помощь обещал. Херня, Сан Петрович! Извините… Вчера мне экстрасенса привели. За ним — цыганку Раю, ясновидящую. Блин, скоро шамана доставят! Чартером с Чукотки! А ночью школа приснилась. Шестой класс, первый год, как вы наш обезьянник взяли. Снится, будто я урок не выучил. Учебник на русском, а я язык забыл. Чуть не помер от ужаса… Проснулся, вас вспомнил. Дай, думаю, схожу, посоветуюсь. Хуже не будет…

Александр Петрович прикусил язык, боясь сболтнуть лишнего. Если по чести, толку от него, пенсионера, меньше, чем от шамана с бубном. Не говорить же такое в лоб! Шамиль издергался, за соломинку хватается.

— Что вспомнил, молодец. В любом случае чаю выпьешь, а это уже польза… Позволь, я тебе пару вопросов задам?

Дождавшись кивка, отодвинул в сторону пустую чашку. Наклонился, поймал взглядом взгляд:

— Виктория, жена Артура… Ты все сделал, что нужно?

— Я…

— Подробности опусти. Просто скажи: да или нет.

Чисоев нахмурил широкий лоб:

— Все. Что мог, сделал.

— Дочь Артура?

— Найдут, — Шамиль оскалился по-волчьи. — К вечеру найдут, обещали. Их найдут, и похитителей найдут. Я с ними, с шакалами, сам говорить буду.

Огромная ладонь мягко, страшно легла на скатерть.

Дрогнула…

— С делами, с фирмой — или что там у Артура? — его подчиненные разберутся?

Сейф шевельнул каменными плечами:

— Куда они денутся, Сан Петрович? Я их сегодня, прежде чем к вам ехать, выстроил — и доброго дня пожелал. Они все поняли, прониклись… Там еще закавыка: самозванцы объявились.

Видя удивление в глазах бывшего учителя, Шамиль поспешил разъяснить:

— Письмо Артуру пришло. Вторая семья у него образовалась, понимаешь! Дочка, внучка, Жучка. И скрипка, чтобы не скучно было. Одна семья пропала, другая появилась. Интересное совпадение, да? Ничего, и семьей займусь, найду время!

Аккуратно подстриженные ногти с визгом царапнули по клеенчатой скатерти. Александр Петрович нахмурился:

— Этим не ты должен заниматься, Чисоев!

Ответом ему был хриплый смех.

— Не ты! — старик повысил голос. — Что творишь? По закону гор, да?!

Шамиль помолчал, словно подбирая слова.

— А по каким законам, учитель? По советским, как в старом фильме? Нет советских, кончились. И новых нет, одни понятия остались. Кто говорил: человек человеку — волк?

— Римляне…

Вспомнилось из сна: «Как римляне говорили: «Даю, чтобы Ты дал». Ты мне, я — Тебе…»

— Хорошо жили ваши римляне! У нас не волки — гиены, шакалы. Я виноват, Сан Петрович. Брату не помогал, о делах не расспрашивал, советы не давал. Думал, взрослый, разберется. Вот и сбежались шакалы, стая целая. Ничего, нас, Чисоевых, с нахрапу не загрызть! Зубы крепкие, к стоматологу ни ногой!

Старик отвернулся, пожевал губами:

— Вам виднее, Шамиль Рустамович. Вы — человек современный, предприниматель, депутат. А я, знаете ли, от жизни здорово отстал. Мне в музейной витрине — самое место. Вижу, у вас уже готов план охоты. Чего ждете от меня, грешного? С зубами у меня дела плохи. Возьмусь горло перегрызать — обе челюсти выпадут…

Стальной сейф дрогнул, теряя форму. Ладонь оторвалась от клеенки, скользнула по смуглому, заросшему щетиной лицу:

— Простите, Сан Петрович! Простите, дорогой!

— Ладно…

— И вправду озверел. Простите!

Александр Петрович махнул рукой:

— Хватит! Оба погорячились… Я и впрямь отстал от нынешнего бытия, ничего не попишешь. Но ведь нельзя превращать жизнь в охоту!

Шамиль кивнул в ответ, соглашаясь. Вздохнул:

— Не в охоте дело. Шакалы — говно, шваль. Дела… Разрулю дела: не сам, так крыша прикроет. С Артуром плохо! Совсем плохо, Сан Петрович! Говорят, психика у него. Какая такая психика?! Не верю! Нет у него никакой психики. Ни у кого из Чисоевых психики не было. Беда у Артура, спасать нужно. А как — не знаю. Школу во сне увидел, вас вспомнил…

Старик нащупал рукоять клюки, попытался встать. С первого раза не вышло. Он закусил губу, попытался снова.

Встал.

— Разговоры не помогут. Поехали к Артуру. Где он сейчас?

11:43

…значит, оружия у него нет?..

Грунтовка сбегала с холма, обрывалась возле широкого пруда, карабкалась на дамбу. За прудом возвышался еще один холм. Справа — жиденькая роща, слева — белые домики под красными крышами. Дальше, до горизонта, зеленел лес. Над кронами деревьев, в дальней дали, гроздьями висели грозовые тучи. Чувствовалось: армада наготове, собирает силы, ждет своего часа…

— Хитцы, — пояснил Шамиль. — Артур участок купил, дом строить начал. Не для себя, для дочери. Воздуха много, от города далеко. Глушь, дремучие места. Дожди пойдут, так хоть вертолет вызывай!

Александр Петрович взглянул с интересом. Область он знал хорошо, но в «дремучих местах» бывать не приходилось. Ехали полтора часа, и это по сухой дороге.

— Артур там. Он сюда ночью поехал. Как пистолет отобрали, он вначале кричал, шумел. Парней из охраны бить хотел. Потом спать лег. Час спал, вскочил, как на пожар — и велел ехать в Хитцы. Я к нему в семь утра пришел — опоздал.

— Значит, оружия у него нет?

Бывший классный руководитель скользнул взглядом по белым домикам. Где-то там, в идиллической пасторали, буйствовал Чисоев-младший со своей психикой. Самое время присылать медбригаду соответствующего профиля, но такое Шамилю не скажешь. У депутата тоже психика в полный рост.

— Охрана с Артуром, — рассудил Чисоев. — Пистолет у них. Может, и отдали. Эх, Сан Петрович! «Browning BDAO Compact», сам выбирал, сам дарил! Что еще подаришь мужчине на сорокалетие?

— Удочку, — учитель изучал близкую гладь пруда. — Можно спиннинг. А еще лучше — шахматы.

Шамиль виновато вздохнул.

Пока ехали, пока километры считали, Александр Петрович размышлял, сумеет ли помочь. Решил, что едва ли. Горячий Шамиль не верил в психику, но по всем описаниям выходила именно она. Чисоев-младший был силен, удачлив и до чертиков уверен в себе. Такие ломаются первыми. Хорошо, если охранники догадались придержать подарочный «браунинг».

Что поехал — не жалел. Однажды семиклассник Шамиль Чисоев по горячке умудрился угодить прямиком в подрайон милиции. Взбешенный директор заявил, что умывает руки. Поделом хулигану! А он, классный руководитель, пошел выручать. Вытащил парня, хоть и не без труда. Наслушался комплиментов! Кто во всем виноват? Понятное дело, школа!

Посреди дамбы машину тряхнуло. Шамиль ругнулся, снизил скорость. Александр Петрович оглянулся. Дорога, уползающая назад, выглядела на диво ровной. Никаких колдобин.

— Я чего хочу, Сан Петрович? Хочу, чтобы Артур успокоился, чтобы в город вернулся. Лучше не к себе, а ко мне. Места много, дом большой. Пусть лекарство пьет, отдыхает. А я пока с делами перетру…

Александр Петрович прикинул в уме высоту холма, вставшего перед автомобилем. Вверх посмотришь — гора горой.

— Сценарий понятен. А если не уговорим?

Ответа дождался не сразу. Сперва взревел мотор, переходя на пониженную передачу, затем дрогнули могучие плечи Шамиля:

— Если… Не надо — если, Сан Петрович! Заломаю его, конечно. Пусть он и младший — заломаю, силой возьму. Нельзя, понимаете? Нельзя! Брат брата ломает! Семье позор, роду позор. Кем же мы, Чисоевы, станем?

Старик хотел возразить, но промолчал. Дети выросли…

Первым их встретил экскаватор «Komatsu» — оранжевый «японец» с ковшом наперевес. Заморский гость перегородил узкую улицу, грозно порыкивая и вращая стальными гусеницами. Отечественная колея, разбитая еще в допотопные времена, упорно не желала пускать самурая. Экскаватор сердился, шумел, плевался клочьями синего дыма.

— Ай, Артур! — Шамиль захлопнул дверцу автомобиля. — Скажите, Сан Петрович, зачем ему этот жираф? Чем он думает, жопой, да? Извините…

В том, что самурай объявился в Хитцах по воле младшего брата, Шамиль не сомневался. Как, впрочем, и Александр Петрович. Для такого вывода не требовался Шерлок Холмс с дедуктивным методом наперевес.

— Жираф! — с раздражением повторил бывший шестиклассник.

Komatsu-сан то ли услышал, то ли почувствовал. Издав обиженный рев, самурай преодолел вредную колею и бодро пополз дальше.

— Схожу-ка я, Сан Петрович, на разведку. Вдруг он пулемет поставил?

Старик, успев к этому времени разобраться с упрямицей-клюкой, аккуратно прикрыл дверцу.

— Вместе сходим, — рассудил он. — Даже если Артур решил построить дот, дальше фундамента дело не пошло. Иначе мы бы наблюдали бетономешалку… Шамиль, ты уверен, что мы здесь нужны? Твой брат мог позвать тебя и вчера, и позавчера. Но ведь не позвал!

Чисоев-старший сдвинул густые брови:

— Не позвал, да. Все понимаю, Сан Петрович. Взрослые мы, мужчины. Сами кашу завариваем, сами расхлебываем. Понимаю, а лезу, спасаю. Я теперь в семье старший, мне перед отцом отвечать.

Сжал ручищу в кулак, выдохнул:

— Эх! Хорошо, что отец не видит! Пойдемте, учитель.

На сей раз старик раздумал поправлять бывшего ученика.

12:12

…стекло не он разбил, и рогатка не его…

— Не пустишь, значит?

— Шамиль Рустамович!

— Не пустишь? — тихо, без выражения повторил Чисоев-старший. — Меня не пустишь?

— Шамиль Рустамович! — парень, бледней смерти, подался вперед. Приложил руку к сердцу: — Простите, ради бога! Что я могу сделать? Артур Рустамович велел: никого. Вася про вас спросил, так он даже отвечать не стал…

Забор был трехметровый. Ворота сияли новым металлом. Парни, стоявшие у калитки, загораживая проход, походили на два мебельных шкафа. Александр Петрович хмыкнул: два шкафа, один сейф. Кто кого?

Внутри, за оградой, урчал мотор самурая. Японца пропустили, как родного.

— Ты меня, Стас, знаешь, — сказал Чисоев-старший. — Убить не убью, но больно будет. Очень больно, да.

Стас развел руками:

— Не надо, Шамиль Рустамович! При исполнении мы. С оружием…

И добавил, морщась:

— Простите! Самому тошно!

— Тошно ему…

Шамиль отступил на шаг, сжал кулаки.

— Чисоев! — напомнил о себе бывший классный руководитель. — Не вздумай!

Шамиль выругался, не стесняясь присутствием учителя. Прищурился, запрокинул голову, ударил взглядом в безоблачное небо:

— Артур! Дун Шамиль йиго! Гьалъул магiна щиб? Ты, засранец! Решил, что у тебя больше нет брата? Дида мун битiун вичiчiанищ?

Парни отшатнулись — крик был страшен. Громыхнуло, отразившись от ворот, эхо: резкое, жестяное. Казалось, небеса ответили Шамилю ржавой грозой. Александр Петрович едва сдержал усмешку. Силен, Чисоев, силен! Здоров орать, депутат!

Откашлявшись, Шамиль добавил вполголоса:

— Минута — шестьдесят секунд. Жду, потом ухожу.

— Гiедегiуге, брат. Оставайся, гостем будешь.

Старик вздрогнул. Артур Чисоев объявился тихо, как кот.

* * *

— …Это мои дела. Мои!

— Плохо говоришь, брат. Злое говоришь…

— Мои! Не тефтель, справлюсь. Ты врача вези из Израиля, Лившица. Пусть сюда летит, не надо Вику беспокоить. Этим и поможешь. С остальным я сам разберусь.

— Почему сам? Меня гонишь, не пускаешь, да? Перед учителем срамишь?!

— Не гоню, брат. Стройка, экскаватор там. Чаю не выпить, гостя не накормить. Вы меня, Александр Петрович, простите, не узнал сразу. Очень рад вас видеть. Шамиль, ты зачем такого уважаемого человека побеспокоил? Вы нас извините, пожалуйста. Сейчас скажу, нам стол во флигеле накроют. Посидим, закусим, как полагается…

Александр Петрович слушал, не перебивая. Перед глазами был школьный коридор, белые двери классов, высокие окна. И мелкий шкодник, пытающийся уйти от ответа. Стекло не он разбил, и рогатка не его, и вообще.

— Надо было позвонить, Шамиль. Предупредил бы, я бы тебя встретил.

— Как позвонить? Куда позвонить?

— Ты что, мой номер забыл?

— У тебя телефон третий день не отвечает!

…и окурок под партой не он оставил.

— Чи-со-ев!

Братья замерли. Александр Петрович поспешил уточнить:

— Артур! Э-э-э… Артур Рустамович! Вы — взрослый человек, можно сказать, отец семейства. Никого вы пускать не обязаны, ни меня, ни брата. Все правильно, все по закону. Священное право частной собственности, пулеметы на вышках… Я о другом спрошу. Не стыдно, Чисоев? Кому вы нужны в этом мире? Единственного близкого человека гоните. Впрочем, не настаиваю. Если вы пошлете меня к чертовой матери, это тоже будет законно. То есть… Как правильно, Шамиль? По понятиям?

Отвернулся, чтобы взглядом не смущать. Если психика, весь монолог — зряшное дело. Если же нет… Тоже не факт. Дети выросли…

— Ладно! Заходите…

Голос звучал хрипло, натужно. Что называется, додавил, но не убедил.

— Лично я останусь на свежем воздухе, — старик по-прежнему смотрел в сторону. — Шамиль, ты с братом пообщайся, а я возле машины обожду.

— Нет! Не обижайте, будьте гостем. Думаете, я вас не пускал, потому что обидеть хотел? Ошибаетесь, Александр Петрович. О вас беспокоился, не о себе. Но, может, так будет правильно. Заходите, пожалуйста!

Учитель тайком улыбнулся. Никого ломать не пришлось.

Педагогика!

12:27

…в каком смысле — оборотень?..

Он ожидал увидеть экскаватор, но первым делом узрел бревно. Желтая, очищенная от коры древесная плоть, сучья тщательно стесаны; нижний, более широкий срез заострен. Рядом, на траве — топор в компании с мелким инструментом. Стамески, скобель, ложечный нож…

А экскаватор где?

— Цього! Цього не пущай! Чуешь, Рустамыч? Пэрэвэртэнь, пэрэвэртэнь!

Голос был дребезжащий, противный. То, что речь зашла о нем, Александр Петрович понял быстро и не удивился. Как это у нынешних называется? Фейс-контроль?

— Пэрэвэртэнь! Вин усю справу загубыть, Рустамыч!

— Зачем так говоришь, Коля? Грех гостя обижать…

— Гэть його!

— Учитель это, географ. Нас с братом учил…

— Нэпростый вин хеограф! Хай гэть идэ! Пэрэвэртэнь!

Дребезжало слева, но вначале Александр Петрович решил найти экскаватор — из принципа. Самурай обнаружился по правую руку, шагах в сорока. Груда рыжей земли, деловитые работяги в темно-синих комбинезонах, вознесенный к небу ковш.

Камень…

Александр Петрович даже моргнул от изумления. Нет, камень исчезать не хотел. Большой, серый, в свежих сколах, он возлежал посреди участка. Не камень, целый валун.

— Вот, брат, беспорядок какой. Сам видишь, нулевой цикл.

— Гэть його, Рустамыч! Гэть!..

Фэйс-контроль бесновался, плюясь липкой слюной. Шамиль не зря поминал психику. Тут она, легка на помине! Старый ветхий ватник, под ним — спортивный костюм, тоже старый. Кеды без шнурков, кепка без козырька, с надписью «Пепси». И, само собой, выражение лица. Это не подделать, хоть сразу в учебник помещай.

А возрастом не вышел. По голосу семьдесят, на деле — едва за сорок.

— Это Коля, сосед, — виновато пояснил Артур. — Он за участком присматривает, за стройматериалами. Тихий, смирный. В Афгане воевал, контузия у него. Лечили — не вылечили. Помогаю, чем могу… Что с тобой, Коля? Гости это: брат мой, учитель. Хорошие люди…

Коля отверз щербатый рот, но предпочел заглохнуть. Псих, а умный!

Фундамент обнаружился сразу за контуженным. Залит основательно, считай, на века. За фундаментом — деревянная времянка, пара контейнеров.

— Плохо мне, Шамиль! Сам понимаешь, свалилось проблем — плечи гнутся. Я решил: отвлечься надо. В городе без меня разберутся.

— Почему не предупредил, брат? Мне не сказал, врачам в больнице не сказал? Тебя ночью искали, Вике совсем худо стало. Ты не волнуйся, вытащим ее! Как так можно, Артур?

— Говорю же: плохо мне. А тут воздух, простор. Дышится хорошо. И за стройкой присмотрю. Забросили работу…

Учитель скользнул взглядом по бревну. Изучил серый валун, оценил деловитость темно-синих работяг:

— Не стыдно врать, Чисоев?

Рядом пискнул псих, белый от страха.

Александр Петрович появился на свет далеко от этих мест — на Дальнем Востоке, где нес службу отец-танкист. В город приехал по распределению, после университета. Украинский, к стыду своему, так и не выучил. Понимать понимал, но далеко не все.

«Пэрэвэртэнь» — оборотень? В каком смысле — оборотень? В незабвенные времена так именовали шпионов: «Клятый пэрэвэртэнь злодийскы пидпалыв колгоспну стодолу…»

А если в прямом значении? Допустим, волколак?

Бред!

12:41

…настоящая «макака»!..

— Откуда камень взялся?

— Откуда камни берутся? Из земли вынули…

— Зачем сюда привезли? Как в парке, для красоты?!

— Декоративный элемент…

— А бревно? Тоже элемент?

— На бревне умывальник пристроят. Или это кол для конкурентов?

— Зачем конкуренту кол? Что с колом делать?

— Чтобы все по понятиям!

Расположились возле рассохшейся лавки у забора, подальше от ворот и декоративного элемента. Рев трудолюбивого самурая стал тише, можно было разговаривать, не напрягая голос. Артур обещал подойти, как только разберется с валуном. Спросить его про бревно не успели — и теперь терялись в догадках.

— Не кол это, — рассудил Шамиль, сообразив, о чем идет речь. — У нас что, Турция? Такое только больной придумать может…

Помолчал, ударил кулаком в забор:

— У моего брата нет психики. Нет! Замыслил он что-то, Сан Петрович.

— Что?

— Не знаю! Я ведь чего боялся? Думал, он за пистолет схватится. В кого стрелять станет? Хорошо, если в нас… Эх, почему я с вами не посоветовался? Лучше бы я Артуру спиннинг подарил! Тяжело человеку, плохо. Может, и вправду отвлечься захотел? Как считаете, Сан Петрович?

Учитель вздохнул:

— Я не Шерлок Холмс. То, что замыслил — очевидно. Уверен, ни камня, ни бревна еще вчера здесь не было. Знать бы, чем я контуженному Коле не полюбился…

— Э-э! — расхохотался Чисоев-старший. — Учитель вы, Сан Петрович. Учителя с завязанными глазами узнаешь. А вдруг этот Коля лентяем в школе был? Вдруг ему каждую ночь табель с двойками снится?

Бывший классный руководитель представил себе этот кошмар. Оценил, содрогнулся. Но все-таки, почему «пэрэвэртэнь»?

— Странное дело, Шамиль. Ты про сон говорил, что тебе школа снилась. А мне, знаешь, сегодня ночью полная ерунда виделась. Поле, хлеб, у меня на голове кепка… И будто я сам себя в чем-то убеждаю.

— Сон! — пожал могучими плечами Чисоев. — Во сне, Сан Петрович, только с собой и споришь. Никого там, во сне, больше и нет…

Замолчал, прислушался:

— О! «Макака»! Сан Петрович, мамой клянусь: настоящая «макака»!

Александр Петрович открыл было рот, моргнул — и различил еле слышный треск двигателя.

— Мотоцикл? М1А, минского завода? Ну и слух у тебя, Шамиль!

— Когда подсказывали, всегда слышал, — ухмыльнулся Чисоев, довольный комплиментом. — Хоть с последней парты! Мне, Сан Петрович, только шепни! Я «макаку» ни с чем не перепутаю, у отца такая была…

Экскаватор заглушил мотор, давая гостям вволю насладиться трескучими руладами нового визитера. Двигатель рыкнул с надрывом, чихнул и заглох. Охранники кинулись к воротам. Артур, махнув рукой работягам, шагнул к калитке.

Учитель и ученик переглянулись:

— Пойдем и мы?

— Пойдем, да!

12:55

…уговор: не перебивать…

…Оранжевый шлем, желтая выцветшая штормовка. Черная «макака», коричневый чемоданчик на багажнике, пачка «Примы» в руке. Ретро во всей красе — ездящее и курящее. Человек в шлеме отдал мотоцикл набежавшим «шкафам», устало размял шею, бросил сигарету в рот.

Зажигалка…

Артуру мотоциклист кивнул без особого почтения, как старший — младшему. Шлем снимать не стал, так и курил, словно космонавт перед стартом в памятной песне.

— Извините! — прокомментировал ситуацию Артур. — Еще пара минут…

И удрал куда-то. Шамиль шагнул за братом, но Александр Петрович придержал ученика за крепкий локоть:

— Не надо!

Слева — заглохший Komatsu-сан. Прямо — ворота, возле них курит «космонавт». Правее — контуженный Коля с пластиковым стаканчиком в руке. Шкафы-охранники при мотоцикле. Стас чемоданчик от ремней освобождает, Вася страхует, чтобы враг не подобрался.

Чуть ближе — бревно во всей красе.

Не нравилось Александру Петровичу это бревно. Раздражало. Старик даже слегка разозлился на себя за беспричинную, глупую мнительность.

Окурок «Примы» упал на землю, под каблук грязного ботинка. «Космонавт» расстегнул ремешок, не без труда стащил шлем с лысой головы. Огляделся, заметив гостей, дернул подбородком. То ли поздоровался, то ли наоборот.

— Вежливый! — хмыкнул оскорбленный Шамиль.

Александр Петрович готов был с ним согласиться, но что-то удержало. Лысому нахалу за пятьдесят, лицо — сушеная груша. Губы не бледные — белые… А если цвету прибавить, годы же, напротив — отнять? Минус двадцать пять, морщин нет, губы яркие. Вместо лысины — модная прическа… Нет! Не прическа — грива, смоляные космы дыбом.

— Валентин? Валентин Иванович!

Владелец «макаки» сделал шаг вперед:

— Простите? Вы… Не может быть!

Радости в голосе не звучало. Скорее — крайнее удивление.

— Александр Петрович, если не запамятовал? Как же, как же! Заслуженный учитель, доска почета… Да-а, не красят нас годы. Хотя… Знаете, рад, что вы живы. В последнее время коса разгулялась. Не хочется и телевизор включать…

Рывком выбросил ладонь вперед, затем протянул руку Шамилю.

— Ну, с вами все ясно. У вас череп такой же, как у брата. Чисоев… Шамиль Рустамович, как я понимаю, депутат и чемпион. Два года назад обещали отремонтировать комплекс «Динамо», год назад тоже обещали…

— Д-да, — согласился депутат и чемпион.

К чему это «да» относилось, Шамиль уточнять не стал.

— Вы же не знакомы! — сообразил Александр Петрович. — Перед тобой, Шамиль, вечная головная боль нашего районо — Валентин Иванович Пашин, учитель рисования и черчения. Ты его не застал, он года через два пришел после твоего выпуска. Если не ошибаюсь, художник-абстракционист…

— Вот этого не надо! — отрезал «космонавт». — При вашей совдепии, Александр Петрович, всякий, кто не подражает Шишкину или Герасимову — абстракционист по определению. Художественная концепция Никиты Сергеевича живет и торжествует! Но ругаться не будем, мне еще работать…

Отошел назад, глянул на Чисоева-старшего. Прищурился:

— Богатая натура! Шамиль Рустамович, хотите бюст? Дорого не возьму, я, слава богу, не Церетели. Только дерево нужно.

Шамиль покосился на бревно. Уловив его мысль, художник рассмеялся:

— Нет, сосна не годится. Вы — человек богатый, купите в Бразилии кубометр квебрахо. Получится не хуже, чем у Эрзи. Да что там не хуже — лучше! В сто раз лучше!

— Соглашайся, — хмыкнул, повеселев, Александр Петрович. — Валентин портрет твоего брата писал, когда тот в девятом классе взял республиканское «серебро» среди юниоров. В музее портрет висит. Не в школьном, в областном.

— Ха! Портрет! — обрадовался Чисоев-старший. — Помню портрет, да. Так это вы рисовали? Ай, хороший портрет…

Договорить, однако, не успел.

— Горе вам, поганцы-язычники!

Коля-контуженный рвался в бой — со стаканчиком наперевес.

— Як сказано: наполнылася зэмля його идоламы! Воны поклоняються справи рук своих, тому, що зробылы пэрсты их. И прэклонылася людына, и прынызылася!..

— Исайя, глава восьмая, — отбил удар Александр Петрович. — И что?

— Видийдить вид них и до мерзоты не торкайтесь! Бо вин — усий мерзоти батька й заводчик!..

Рука со стаканчиком дернулась в сторону художника. Тот окрысился, но высказаться не успел.

— Коля, зачем? Не надо, Коля!

— Батька й заводчик!

— Он художник, меня учил рисовать…

— Заводчик и батька!

— …хороших людей учил…

Появившись, словно из-под земли, Артур обнял контуженного за худые плечи, отвел к лавке. Усадил, вручил стаканчик, оброненный на землю — пустой, к великому сожалению Коли.

— Еще один Никита Сергеевич, — прокомментировал художник. — Но этот все-таки головастей будет. Библию читал!

— Не читал, — Артур вернулся к гостям. — Коля как с войны вернулся, один остался. Отец пил — умер, мать пила — умерла. Ему священник помогал, из соседнего села. Вот и наслушался… Валентин Иванович, вы инструменты видели? Я, что мог, собрал.

— Топор видел, — отрезал «космонавт». — Я, господин заказчик, свой набор привез. А вы нашли какую-нибудь фотографию? Рисунок? Я только одну картинку в интернете отыскал.

Чисоев-младший выразительно развел руками. Художник скривился и, небрежно кивнув честной компании, направился к бревну. Александр Петрович хотел воспользоваться моментом, дабы прояснить вопрос, откашлялся…

— Тюрьма каменна, ой, высока,

Ничего в ней не видать,

Только видно, только чутко

Часовой: «Пойдём гулять…»

От неожиданности старик вздрогнул — уж больно громко орал контуженный. Шамиль, нервами покрепче, выразительно втянул воздух ноздрями:

— Э, брат! Ты чем Колю своего лечишь? Коньяк, да? «Кизляр»? Смотри, не залечи. Дрянь лекарство, я тебе скажу…

Редко кому удавалось увидеть смутившегося Артура Чисоева, Железного Артура. Как будто и впрямь рогатку под парту уронил.

— Пусть пьет. Коньяк сосуды расширяет. Веселый будет, добрый будет…

Добрый и веселый Коля подтвердил благим матом:

— Выводили в чи… в чисто поле

И давай меня ковать,

Заковали ру… руки-ноги

И давай в меня стрелять!

Качнув лобастой головой, Артур внезапно стал очень серьезным:

— Шамиль! И вы, Александр Петрович! Не хотел говорить, сам все думал решить. Потому и не звонил, не пускал. Стыдно мне теперь. Раз вы приехали, значит, судьба. Пойдемте, все расскажу, объясню.

Он поднял руки, словно защищаясь:

— Только уговор: не перебивать. Не вам говорю, Александр Петрович. Тебе говорю, брат. Я бы на твоем месте не удержался, перебивать бы стал. Я стал бы, а ты, Шамиль, молчи. Прошу, молчи!

Отвернулся, сгорбил плечи.

В спину ударило:

Девятнадцать пуль, пуль про… пробило

Мимо правого плеча,

А двадцатая, ой, зло… злодейка

Погубила молодца!

13:33

…уйду от Него…

Майское небо над головой. Легкий ветер, запах потревоженной земли. Бензиновый дух, еле ощутимый аромат сирени. А Чисоев-младший украдкой пот с виска утирает.

— Не с себя начну — с пистолета. Я тебя, Шамиль, знаю. Ты сюда ехал и о пистолете моем думал. Обо мне тоже, но о пистолете — больше. Вот он, «браунинг». Смотри! Ни в кого не стрелял, никого не убил. Нет, брат, не отдам, пусть у меня будет. Пока ствол у меня, я сам себе хозяин, вольный человек. Успокойтесь, я не сумасшедший, не бедный Коля. Сомневаетесь, Александр Петрович? А вы обождите с сомнениями, вы дослушайте.

Лавочка. Трое мужчин плечом к плечу. У двоих лица — спутать можно.

— С чего начну? С логики начну. Я, Александр Петрович, заочно учился. Спортсмен, да? В здоровом теле — здоровый дух. Здоровенный, аж страшно! Но кое-что помню. Логику нам умный дядька читал. Говорил, искать надо самое простое объяснение. Скальпель Оккама, так? Если у тебя с тарелки исчез кусок колбасы, его скорее всего кошка-Мурка украла, а не американский спецназ. Логика! Когда я после всего, что случилось, думать смог, что мне первым в голову пришло? Узнали враги-шакалы, что с Викой беда, что не до бизнеса мне — и накинулись, разорить решили. Логично? А чтобы я их не удавил, дочь украли, заложницей сделали. Эх, Александр Петрович! Когда вы Шамиля уму-разуму учили, такое только в кино было, да? В американском, детям до 16-ти, вечерний сеанс…

Пустая кобура на коленях. В крепкой ладони — «браунинг». Не за рукоять взят, за ствол.

— Скажу честно, хотел застрелиться. Потом думаю: нет! Мы, Чисоевы, крепкие орешки. Разберусь! И тут прилетел волшебник в голубом вертолете. Дела в гору пошли, кубарем к счастью несет. Письмо получил. Дочка, понимаешь! Одних забрали, других даем. Кто дает, а? Сумеешь ответить, брат? А вы, учитель? Молчите, после скажете…

Крик птицы. Черный силуэт в небе, острые крылья, беззвучный полет. Влево, вправо, вверх, в зенит. Вспугнули? Или сама врага ищет?

— Сорвался, да. Нервы? У дамочек нервы, у мэра нервы. Чем я хуже? Опять же, коньяк, будь он неладен… Перемкнуло! Логика винтом завилась. Может такое быть, как со мной? Не может, а есть! Скрутило меня, вывернуло… Молчи, Шамиль! Не говори ничего! Не мог я к тебе поехать. Боялся своей бедой заразить. Понял — с ума схожу, без возврата. Взял пистолет… Эх, Александр Петрович! Сильная у вас рука, но, знаете, у меня сильнее. Не надо «браунинг» хватать. Если я дважды не застрелился… Хорошо, выну патроны. Вот, вынул уже…

С небес, с тех краев, куда умчалась черная птица, трое мужчин казались мелкой точкой посреди желто-зеленого простора. С первого взгляда и не заметишь, а заметишь — не разглядишь, не услышишь. Тихо звучит усталый, охрипший голос с еле различимым южным акцентом:

— Вот патроны. Смотри, брат! Не стреляться я хотел — ей, Костлявой, в глаза взглянуть. Чтобы на самом краю силы найти, в разум вернуться. Повернул стволом к себе, вот так повернул. Поглядел — увидел. Не было там смерти. Он был, живой. На меня смотрел и смеялся. Ты, смеялся, весь мой. На ниточках ходишь, на ниточках пляшешь. А умрешь — совсем мой будешь. Хочу — сварю, хочу — изжарю. Ах, как Он смеялся! Не понял, брат? И вы не поняли, учитель? Почему?! Я же все объяснил! Нет? Тогда добавлю: не мой Он, чужой! Уйду от Него, не сегодня уйду, так завтра!

15:01

…за год уже третьего истукана…

Чисоев-старший спрятал мобильник, взглянул с вопросом. Александр Петрович развел руками:

— Тут я не советчик. Но предпочитаю верить специалисту.

Шамиль кивнул:

— Лившиц — чудодей. Если говорит, что Виктория полет выдержит, значит, будем отправлять. Через час самолет, я распорядился.

Бывший классный руководитель на миг задумался:

— Но… Там же согласие мужа требуется!

— Хе! — Шамиль усмехнулся. — Еще вчера оформил. У нас с Артуром подписи всего на одну букву различаются. Взял грех на душу. Если бы так все проблемы решить! Погорячился я насчет психики, Сан Петрович! Кто же его знал, что у меня не брат, а сплошная психика? В кого пошел, балбес?

Что ответишь? Объясняться Артур не стал. Задал загадку — и к валуну удрал, экскаватор будить. Тот и рад, взревел, ковшом взмахнул…

— Если что, буду его ломать, — подвел итог Чисоев-старший. — Не хочу, чтобы другой пулю получил. Он, Сан Петрович, хитрый, не все патроны вынул. Проморгали, да? Семь патронов у «браунинга», а на ладони три штуки лежало. Оставшихся и на нас хватило бы, и на художника. Зря я вас сюда притащил…

— Не зря! Ты, Чисоев, не паникуй. Ясно?

Шамиль осекся, поджал губы:

— Ясно…

— Не помешаю? Или у вас тут секреты?

Валентин Иванович, на помине легок, обозначил свое присутствие запахом скверного табака. Плюхнулся на лавочку, закусил зубами новую «Приму»:

— Оконтурил, можно резать. Жаль, заказчик торопит. У вашего брата, Шамиль Рустамович, гости намечаются? Он здесь целый Луна-парк затеял…

Ответа художник не дождался, но ничуть не был смущен.

— А вообще-то, дожил. Только что сдал заказ — мебель под Четырнадцатого Луя. Чтобы, значит, не хуже, чем в Версале. Вы бы видели этого заказчика! Его бы даже на версальской конюшне пороть отказались… Или вдоль рожи бы высекли, по ошибке. Идол еще ладно, отвлекусь…

— Простите? — Александр Петрович моргнул. — Идол?!

— Бревно видели? Как наш псих вещал? «Наполнылася зэмля його идоламы…» Между прочим, Коля угадал. Я этой мерзости не батька и не заводчик, но за год уже третьего истукана ваяю. Странная, признаться, мода у наших богатеев.

— Истукан? — очнулся Чисоев-старший. — Какой истукан? Зачем истукан?

Вместо ответа художник извлек из бокового кармана штормовки лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернул, отдал Шамилю. Тот взглянул, поднес ближе к глазам:

— «Согласно законам иерархии, в любом пантеоне имеется верховный бог, часто с функциями громовержца, которому подчиняются все остальные боги. В этом смысле аварский языческий пантеон весь типичен…» Не понимаю, объясните!

— Рисунок — первый сверху. Аварский верховный бог-громовержец Бечед. Идол найден в позапрошлом веке, сейчас хранится в Эрмитаже. Если, конечно, не продали какому-нибудь коллекционеру…

Бывший классный руководитель качнулся к рисунку. Идол ему не понравился. Больно суров. Больно… Крепкая, безжалостная ладонь стиснула сердце. На миг перехватило дыхание. Таблетки лежали в кармане. Ничего, справимся — не впервой. Александр Петрович отвернулся, боясь не совладать с лицом. Ладонь разжалась, отпустила добычу.

— Ха!

На большее депутата и чемпиона не хватило. Лист вернул, голову склонил.

Нахмурился:

— Может, это я спятил, а? Может, это мне жену спасать надо? Дочь спасать, дело спасать? А я в Бечеда-мечеда играюсь?! Кто мне объяснит?

Желающих не нашлось. Ответила птица, промелькнув молнией над головами. Крикнула, умчалась ввысь. Эхом донеслось знакомое:

— Тюрьма каменна, ой, высока,

Ничего в ней не видать,

Только видно, только чу… чутко…

— Нож! — вспомнил Александр Петрович. — Должен быть еще нож, каменный.

Художник оглянулся:

— А? Так я же по камню не работаю. Дал Артуру адрес нашей мастерской, где памятники ваяют. Они ему хоть нож, хоть вилку, хоть «Мерседес» из лабрадора. Ладно, товарищи, хорош баклуши бить. Пойду аванс отрабатывать…

Дернул подбородком и был таков. Учитель смотрел, как «не-Церетели» идет мимо работяг, суетящихся вокруг валуна. Хмурился, кусал губы.

— Нож? — изумился Шамиль. — Нож-то для чего, Сан Петрович?

— Для кого…

Ответил, не думая. Перед глазами желтело хлебное поле — без края, без смысла. Узкий проселок, горячая летняя пыль. Маленький человек, сидевший у края дороги, оказался не слишком сговорчив. Но педагогика — великая наука.

— «Тогда Сепфора, взяв каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего…»

— Что?

— Исход, Шамиль Рустамович. Исход, глава 4.

Сказал и удивился. Не тому, что о Сепфоре, супруге Моисеевой, вспомнил, а тому, что ученик самых простых вещей не понимает. Кровавые жертвы приносят только каменным ножом. Альфа и омега, дважды два — четыре.

Чисоевы, впрочем, мусульмане.

— В Коране этого нет. Коран читали?

— Дядя Расул рассказывал…

— Сепфора — Птица. Супруга пророка Мусы, дочь Иофора, жреца и вождя мадианитян.

В ответ раздался странный звук: мычание или стон. Бывший шестиклассник с трудом усваивал новый материал. Учитель улыбнулся. Ничего, сообразит! Александр Петрович встал, ткнул клюкой в сухую, покрытую ржавой травой землю. Загадка оказалась из простых. Теперь можно и к Артуру: вразумлять. Но можно и обождать.

Можно? Нужно!

Он зажмурился: крепко-крепко. Вновь увидел поле — яичный желток до горизонта. Вдохнул жаркий воздух. Если ближний твой согрешит, уличи его, и если он покается, прости его. Но сначала требуется уличить.

— Сан Петрович! Сан Петрович!

Могучая ладонь осторожно, боясь навредить, прикоснулась к локтю. Александр Петрович покосился на растерянного депутата и чемпиона, прикинул, с чего лучше начать объяснение. Или не объяснять, а сразу в лоб? Парень крепкий, выдержит.

— Кумиры богив йих спалытэ вогнэм! Спалытэ! Спалытэ!..

— Эй, Коля, ты куда? Куда?!

Вопрос был лишним. Контуженный бежал прямиком к бревну, возле которого трудился художник. В левой руке — канистра, в правой — спичечный коробок.

— «Кумиры богов их сожгите огнем», — кивнул учитель. — Второзаконие, глава 7. Зря Артур где попало бензин оставляет!

— Коля! Стой, стой!..

Охрана сообразила — пустилась вдогон. Артур тоже бросился наперерез идолоборцу. Псих, быстро оглянувшись, изменил направление, рванул по большой дуге вдоль забора.

Лысый художник на миг отвлекся от работы, пожал плечами и снова взялся за инструмент.

— Хватай его! Хватай!

— Э-э! — внезапно расхохотался Чисоев-старший. Смех вышел скверный, злой. — Понял я, Сан Петрович. Понял, почему нож! Нет, учитель, это не я с ума сошел, и не брат мой. Мы все тут спятили. Громовержец Бечед, понимаешь! Отец наш — комсомолец, потом — коммунист. Дед — коммунист, бабушка — комсомолка…

— Отдай канистру! Отдай, говорю!

Колю настигли, прижали к забору. Схватить, однако, не сумели. С невиданной резвостью псих открыл крышку канистры, окатил себя бензином. Выхватил спичку из коробка, словно клинок из ножен.

Подоспевший Артур вцепился в охрану, как клещ:

— Нет! Не трогайте! Отойдите!..

Парни отступили на шаг. Псих присел на корточки, прижал канистру к животу, сдавил коробок зубами.

— Допустим, мы рехнулись, — задумчиво продолжал Шамиль, любуясь Колиной буффонадой. — Допустим! Тогда объясните мне, Сан Петрович, что Коля задумал. Самоубийство, блядь… Извините! Самоубийство — грех смертный. Тут гореть начнет, в аду продолжит. Вечно! Как дядя Расул говорил? "И всякий раз, когда их кожа обгорит, ее заменим Мы другою кожей, чтобы дать вкусить им наказание сполна". Э-э! Надо же, вспомнил! Или здесь место такое, Сан Петрович, дорогой?

— Помещу тебя в преисподних земли, в пустынях вечных, с отшедшими в могилу, — старик усмехнулся. — Может, место, а может, обстоятельства.

Коля держал канистру мертво. Лишь только чьи-то руки приближались к ней, немедленно грозил спичкой.

Рычал. Плевался.

— Оставьте его! — крикнул учитель. — Артур, пусть сидит! Себя он жечь не станет!

Псих услышал, ощерился, блеснул горячечным взором:

— Сижу день цельный за решё… за решёткой,

В окно тюремное гляжу,

А слёзы катятся, братишки, потихо… потихоньку,

По исхудалому мойму лицу!

С коробком в зубах песня вышла на ура.

— Интересно, где его Афганистан расположен? — лицо Шамиля пошло пятнами. — Видел я таких «афганцев». Еще когда в Добровольную народную дружину ходил. Случалось, по дюжине за вечер в подрайон притаскивали.

— Сижу я цельный день в хала… халате,

На йом сплошные рукава,

Фуражка новая на вате,

Щоб не промёрз… промёрзла голова…

Охранник Вася остался дежурить возле певца. Охранник Стас вместе с хозяином направился к гостям. Артур шел впереди, ступал широко, полной стопой. Взгляд прятал, смотрел то на землю, то на носки модных туфель.

— Глупый я, Сан Петрович, — вздохнул Чисоев-старший. — Полтинник прожил, а ума не нажил. Пистолет надо было брать. Говорили мне мои ребята, пускать одного не хотели…

Младший брат услышал или почувствовал. Остановился, скривил рот.

Шаг, еще шаг…

— Хотел бы го… голыми руками

Я цепь железную порвать,

Да жаль, братишечки, я с кандалами,

Мне всё одно не убежать!

Псих умолк.

— Весело живем, да? — оскалился Артур. Оскал, судя по клыкам, был семейный, наследственный. — Хватит играть, Шамиль! Что ты хотел — увидел, что надо — услышал. Все я тебе рассказал, ничего не скрыл. Как брата, прошу, умоляю: оставь меня по-доброму! Дай дело закончить. Не за себя, за тебя боюсь. И за уважаемого Александра Петровича боюсь. Не хочу, чтобы пострадал кто-то…

Чисоев-старший набычился, сжал крепкие кулаки. Учитель махнул рукой:

— Минуточку! Позвольте пару слов…

— Не слухай його! — донеслось от забора. — Не слухай! Перевэртэнь!

Александр Петрович нашел в себе силы улыбнуться.

— Забавный титул! Артур Рустамович! Подготовка и проведение языческого обряда — дело неподсудное. Можно, конечно, упрекнуть вас в том, что вы забыли о семье, причем очень некстати…

— Мое дело! — рыкнул Артур.

Шамиль подался вперед, но учитель встал между братьями:

— Ваше, не спорю. Кажется, религиозные искания дорого стоили вашей дочери…

— Мое дело!..

— Ваше, ваше. Успехов! Но давайте еще разок сложим все вместе. Вы обиделись на Бога. Не на судьбу, не на Провидение, а лично на Творца…

У Шамиля заклокотало в глотке.

— Именно так мы вас поняли. Да и вы с этим не спорите. Итак, первый кирпичик — обида. Остальные кирпичи мы видим: валун и бревно. Как я догадываюсь, жертвенник и кумир…

— Это дядя! — взорвался старший брат. — Дядя Расул! Он муллой хотел стать, в медресе учился. Выгнали его, коньяку много пил. Обиделся он на Аллаха — прямо как ты сейчас, брат. Обиделся и сказал: Аллах не наш бог, не аварский. У нас — свои боги, правильные, старые. За аулом капище нашел, жертвы приносил…

— Каменным ножом, — подхватил учитель. — Нож, как я понимаю, вам еще не подвезли. Иначе бы мы бедного Колю уже не увидели…

— Не слухай! Перевэртэнь! Гэть його!

Александр Петрович пристукнул клюкой:

— Ваш наивный жертвенный баран, Артур Рустамович, кое-что почуял. Правда, ошибся адресом. Я-то его резать не собираюсь. Ты еще не понял, Шамиль?

Шамиль нахмурился:

— Понял? Нет, не понял. Он же псих, а не баран!

— Баран. Натуральный баран. Говоря современным языком, Артур Рустамович желает выйти из-под юрисдикции Творца. «Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?» Псалом Давидов за номером 26. Считают, что более точный перевод: «Господь — крепость души моей». Твой брат, Шамиль, желает эту крепость разрушить. Выйти душой, видишь ли, на свободу. Крепость души, не жизни. Самоубийство — не выход…

— Самоубийство? — прохрипел Артур. — Ну уж нет! Себя убью, к Нему попаду. Тепленьким. Ни оружия, ни друзей… Не хочу!

— Отречение — не выход. Всевышний либо внимания не обратит, либо…

— Похули Бога та помри! — подсказали от забора.

Учитель кивнул:

— Спасибо, Коля! Иов, глава 2. «Похули Бога и умри». Тоже не выход.

— А Бечеду-мечеду жертвы приносить — выход? — возмутился Шамиль. — Ладно, брат, решил ты, что Аллах плохо с тобой поступает. Чем бревно против Аллаха поможет?

— Мое дело! — хмуро повторил младший. — Каждый сам за себя решает!

— За себя! — подхватил Александр Петрович. — Вы сказали, не я. Дело в том, Шамиль, что всякий бог требует платы. «Даю, чтобы Ты дал» — это не римляне первыми придумали. Артур Рустамович желает, чтобы аварский громовержец защитил его от Бога.

— Чужого бога! — взревел Артур. — Жесткого, подлого…

— За такую услугу барашка мало. Целого стада мало! Тут нужна настоящая жертва. Твой брат, Шамиль, вспомнил, что в селе Хитцы есть славный парень Коля. Всем хорош: псих, вероятно, с судимостями. Родственники померли…

— Меня заме… заметят часовые,

И крикнут раз, и крикнут два,

Взведут курки они, они стальные,

Наверное, убьют меня!..

— Именно! Односельчанам будет достаточно узнать, что бедного Колю пристроили в психбольницу. Документы оформить — плевое дело. Или они уже оформлены, Артур Рустамович? Одного не пойму: что вы ему про меня наплели? Педагог по определению — злодей, учеников ест, кровь их пьет. С этим соглашусь. Но почему — оборотень?

— Ничего не говорил! — отрезал Чисоев-младший. — Зачем? Я и не знал, что вы сюда приедете. А ты, Шамиль, не верь ему, не верь Александру Петровичу! Хороший он человек, мудрый, но старый. Все перепутал, все наизнанку вывернул. Доказательства где? Бревно есть, камень есть, Коля-афганец есть. Живой! И все живы: никого не режу, не убиваю. Да, обиделся я на Творца. Не хочу под Его рукой ходить, на ниточках висеть. А больше ничего и нет. Не докажете!

Александр Петрович еле удержался от привычного: «Не ври!» Дети выросли… Куда больше его беспокоило то, что речь Артура стремительно теряла былую гладкость. Акцент прорезался сильней, чем у Шамиля, звуки выходили гортанными, цокающими. Не речь — клекот орла, стук копыт. Кожа на лице Чисоева-младшего потемнела, заострился орлиный нос…

— Я, Артур, ничего доказывать не собираюсь. Сегодня утром ваш брат сказал мне: «Не понимаю, что происходит!» Я, как мог, объяснил. Конец урока.

Он повернулся к Шамилю, но чемпион лишь сдвинул густые брови. Артур тоже промолчал. Псих, и тот оборвал песню. Поставил канистру на землю, коробок выплюнул.

— А теперь слушай меня, брат, — сипло начал Шамиль. — Внимательно слушай!

Младший зыркнул исподлобья:

— Дун гiенеккун вуго!

— Слушай! Учителя не обвиняй. Я его попросил, я к нему приехал. Сан Петрович увидел — и сказал. И ты тоже, брат, сказал. Разное вы сказали. Ты сказал, что резать никого не станешь. Ни Колю, ни Ваню, ни Хасана. Дида мун битiун вичiчiанищ? А если сказал, то объясни. Гьа-б щи-б? Что это все значит? Бичiчiуларо, Артур! Нет, не докажи. Я тебе, брату, и так поверю. Объясни!

— Извините, что вмешиваюсь!

Лысый художник, никем не ждан, заглянул через плечо Чисоева-старшего.

— Я, собственно, хотел насчет заказа уточнить, но краем уха услышал. Опять-таки извините…

— А? — дернулся Артур. — Вы… Вы работайте, Валентин Иванович…

Художник вытер потную лысину платком:

— Работать? Хотел бы уточнить, над чем именно. Вырезать в дрянной сосне собственную статью УК? То, что вы сейчас наговорили, тянет на 93-ю, пункты «б» и «е». Не удивляйтесь, Александр Петрович. Это вы у нас правильный и заслуженный, а меня по жизни изрядно ребрами повозило. Неуплата алиментов — одно дело, а умышленное убийство при отягчающих — иное. Так что?

— Что? — озверел Чисоев-младший. — Деньги не заплачу, вот что! Я вас, Валентин Иванович, уважаю, но и вы меня уважьте. До темноты должны закончить кровь из носу…

Лысый отрицательно мотнул головой.

— Сговорились, да? За спиной моей шептались?! — Артур набычился. — Не хотел! Мамой клянусь, не хотел!..

Рука скользнула к поясу, к кожаной кобуре.

— Брат! — крикнул Шамиль. — Не надо!..

Опоздал. Пистолет был в руке — «Browning BDAO Compact», подарок на сорокалетие.

— Меня слушайте! Меня! Вы, Валентин, идите работать. Тебя, брат, очень прошу: оставь мой дом. На твой вопрос отвечу, обязательно отвечу. Потом!

Старший глянул младшему в глаза. Вдохнул.

Выдохнул…

— Чисоевы!!! Прекратить!

Не велит наука педагогика голос повышать, но много гитик имеет она. Иногда собакой Баскервильской взвоешь. Вот, польза несомненная. Шамиль обмяк, из стальной пружины сделался человеком. Артур повертел в руке пистолет, в кобуру спрятал. Моргнул виновато:

— Извините!

Учитель взял депутата и чемпиона за руку, потянул к воротам. Клюка путалась в ногах, вырывалась, била тугой кривулей в ладонь.

— Гэть! Гэть! — ликовал контуженный Коля. — Браму за нымы затворыты, колом пидперты!

Охранники ждали возле открытой калитки.

— Был у меня брат! — прохрипел Шамиль.

Учитель хотел возразить — не успел. В уши ударила милицейская сирена. Пока еще не рядом, в конце улицы.

Шкаф по имени Стас нетерпеливо махал рукой:

— Проходите, проходите!..

— Калитку заприте! — кричал вслед Артур. — Не пускайте никого! Никого!..

15:32

…у вас дети есть? Беспокоюсь, знаете ли…

«Беркуты» встретили их у третьего дома, возле гнилого тына. Сначала запахом: табак с ружейным маслом и гуталином, потом — автоматными стволами в упор.

— Стоять на месте! Руки!

Двое слева, двое справа. Еще двое за спину заходят.

— Руки!!!

— Руки? — Шамиль махнул депутатскими корочками. — Оторвать? Могу! Становись в очередь!

Птица-беркут острым глазом славится, суслика из-под облаков замечает. А тут не суслик — красный сафьян с золотыми буквами. Отступили на шаг, другой:

— Документы, гражданин!

Гражданин учитель, порадовавшись, что догадался захватить паспорт, скользнул ладонью к внутреннему карману куртки. Ближайший «беркут» хищно щелкнул клювом:

— Не двигаться! Сами достанем!

На плечо Александра Петровича упала могучая ручища. Словно дубиной с маху огрели. Бывший классный руководитель просел под ударом, согнул колени, ища равновесие, взмахнул клюкой…

— Ой! Йё-ё-ё-ё!..

Когда старик распрямился, решил, что пора удивляться. Правая рука ноет, будто ведро цемента таскал, поясницу иголками колет, под веками желтизной плеснуло…

И три автоматных ствола в лицо.

— Не трогайте учителя! — запоздало крикнул Шамиль. — Не смейте!

Гордые птицы переглянулись.

— Так это ваш учитель, Шамиль Рустамович? Предупреждать надо! Международного класса старичок…

Двухметроворостый блондин-нибелунг, кряхтя и постанывая, держался за ушибленную промежность. Наскоро вернув себе товарный вид, взял поданный коллегами АКСУ, шагнул ближе.

Учитель спрятал клюку за спину:

— У вас дети есть? Беспокоюсь, знаете ли…

— Ага! — щелкнул клюв. — Близнецы! Вы это… Простите, пожалуйста!

15:42

…ябеда, ябеда, кислая капуста!..

— Ордера у вас нет? Нет! Документы показали? Не показали!

Голос депутата Чисоева звучал с проникновенной мягкостью. Скромно ожидая в сторонке, бывший классный руководитель оценил и даже возгордился. Пузатый «полкан» при двух орденских планках тоже проникся. Слушал, не перебивая, кивал в нужных местах.

— Идем мы с уважаемым человеком, заслуженным учителем республики по улице. Откуда идем? От брата моего идем, уважаемого человека. Трезвые идем, без оружия…

— Так был же сигнал!

Служивый прокашлялся, набирая куражу.

— Вы, Шамиль Рустамович, человек государственный, понимать должны. Имел место телефонный звонок от гражданина Непейвода Василия Владиленовича, служащего охранного агентства…

— Васёк-холуёк звонил, — шевельнул губами Чисоев.

— …который сообщил о факте нападения на дачный участок вашего брата, гражданина Чисоева Артура Рустамовича. Что мы могли подумать, Шамиль Рустамович? Особенно после того, что на вашего брата, извиняюсь, свалилось?

Депутат открыл было рот, дабы основательно разъяснить вопрос, но Александр Петрович опередил Шамиля. Самое время наябедничать!

…ябеда, ябеда, кислая капуста!

— Вы, товарищ полковник, и сами видите, что налицо явное недоразумение. Ничего страшного, оформите, как боевую учебу…

На круглом полковничьем лице обозначилось тяжкое раздумье.

— Кстати, Артур Рустамович хотел вам звонить. Псих к нему ворвался — сосед контуженный. Коньяку требовал. А когда Артур Рустамович отказал, бензином себя облил. Представляете? Схватил спички… Артур, знаете ли, очень желал бы психа этого прибрать и… э-э-э… оформить куда-нибудь. Я ничего не перепутал, товарищ депутат?

Возле подъехавшего микроавтобуса выстроилась очередная мебельная выставка. Три шифоньера — один другого краше. Тот, что повыше, припустил грузной трусцой, но Шамилева длань остановила искренний порыв.

— При ребятах не хочу, — вздохнул Шамиль. — Вопрос у меня к вам, Сан Петрович.

Клюка ударила в пыльную землю:

— Только не спрашивайте, как я этого бойца одолел. Сам не понимаю.

Чисоев-старший удивленно моргнул:

— А что такого? Грамотно палкой ткнули. Дуриком подставился — дуриком согнулся. О другом речь, Сан Петрович. Все вы сделали, что обещали. Спасибо! Сейчас скомандую, чтобы домой вас отвезли…

Умолк, ковырнул туфлей пыль. Наверное, думал: ловко ли будет денег предложить. Услуги нынче платные; тем паче, эксклюзивные, с цитатами из Корана.

— Всю нужную медицину я с собой захватил, — Александр Петрович запрокинул голову. Небесные бездны молчали с отменным равнодушием. — Чисоев, я в твоем полном распоряжении. Мне бы только часа полтора полежать — после лекарств. Такая вот я старая кляча…

— Э-э! Почему кляча? Совсем не кляча! Полежать — не вопрос. Тут, в трех километрах, дом отдыха. Снимем этаж, отдохнем. Отдохнем — делами займемся. С вами, учитель, мне спокойнее. Быстрее думаю, правильно решаю…

— «С песней шагает простой человек, Сталин и Мао слушают нас, — с выражением продекламировал старик. — Москва — Пекин, Москва — Пекин! Идут, идут вперёд народы…» Чисоев, я же просил не разводить культ личности на пустом месте!..

17:53

…прыгай, обезьянка!..

На этот раз хлебное поле раскинулось далеко внизу — желтое пятно в обрамлении зеленых потеков. Ни проселка, ни наглеца в кепке с козырьком.

Высота!

Спускаться было ни к чему. В теплой податливой синеве думалось спокойнее. Мелочи сгинули, все нужное приобрело истинный масштаб — даже собственные ошибки.

Наглеца не стоило ни пугать, ни уговаривать. Опасно! Сотворенные по Образу и Подобию начинают мнить себя равными, меряться ростом. Даже этот, с двумя инфарктами. Камешек, понимаешь, при горе! Видел бы он эту Гору!

Горизонт потемнел, взялся серой пеленой. Воздух колыхнулся, затвердел, ударил грозным ветром.

Гордецы! Возомнили о себе, приматы!

Ветер стал вихрем, закрутился воронкой. Потянулся жадным хоботом к далекой земле.

…Я забуду вас вовсе и оставлю вас, и город сей, который Я дал вам и отцам вашим, отвергну от лица Моего! И положу на вас поношение вечное и бесславие вечное…

Но гнев уже стих. Слишком малы, слишком мелки образы-подобия. И гордыня их — не больше горчичного зерна. Главное же — предсказуемы до последнего знака. Не надо за ниточки дергать, сами побегут, сами все сделают.

И ты, гордец в синей кепке!

Прыгай, обезьянка!

20:57

…мне бы ваши проблемы…

— На город сей обрушится кара, — задумчиво сказал Александр Петрович, прихлебывая кофе. — Несправедливостью он переполнен… Насколько я помню, это из Иеремии. Вопрос: почему я это помню?

Чисоев-старший поставил невесомую чашку на блюдце. Вздохнул:

— Эх! Мне бы ваши проблемы, Сан Петрович!

— Проблемы?

Учитель поглядел в окошко. Темнеет! Долгонько же он спал. И не разбудили, хотя просил. Немудрено, что снилась какая-то околесица.

— Выкладывай, Шамиль!

— Э-э-э…

Бывший ученик потер лоб, словно решая в уме трудную задачку.

— С чего бы?.. А! Не голова, карусель с конями. Виктория на борту, скоро взлетят. Кличевский вылет задержал: анализ ждал, результат, да. Дождался. Сказал: состояние стабильное. Как в Бен-Гурионе сядут, позвонят. Лившиц ждет, на цырлах ходит… Это не новость, это, считай, по плану. Да, Ксению нашли с Володькой!

— Дочь Артура? — обрадовался Александр Петрович.

— Ага! Только не нашли, сама приехала. В больницу. Где мама, говорит? Увидеть хочу, поцеловать хочу. Хорошо, что увезли ее, бедную Вику. А вдруг бы глаза открыла? Ксюха, дура еловая, голову обрила, брови сбрила… Хорошо, ресницы оставила.

Александр Петрович невольно сглотнул.

— В штору какую-то завернулась. Лиловую!.. Эх, Артур, Артур! Куда смотрел, как воспитывал? Ну, ее там придержали вежливо. Сашу, Джахарлал который…

Кофе плеснул на скатерть.

— …вызвонили, из рук в руки передали. Раз он ее джахарлает, пусть и в ум-разум приводит.

— Молодец, Шамиль!

Депутат и чемпион отмахнулся:

— Какой молодец, Сан Петрович! За забором у Артура тоже все по плану, понимаешь. Только без Коли-психа. Каменюку вкопали, песочком обсыпали. Жираф уехал, по дороге в столб въе… врезался. Валентин-художник плохо ругается. Совсем плохо, но работает. Артур с ним в один голос ругается…

— Когда ты успел жучка поставить?

— Зачем — поставить? Пусть бегает, жучок. Стаса-охранника помните? У него, мерзавца, две семьи и любовница. Никаких денег не хватает. Кстати, это не Васёк-холуёк ментам звонил. Проверили уже…

— Паяльником? — Александр Петрович вспомнил лихие 90-е.

Шамиль закашлялся и предпочел не углубляться.

— Хочу уточнить одну важную вещь, Чисоев, — бывший классный руководитель стер улыбку с лица. — Не знаю, что ты там задумал… Имей в виду, ни в каких боевых операциях я участвовать не собираюсь. И тебе не советую. Взрывать ворота, крушить забор бульдозером — на это «Беркут» есть. А тебя, случись что, просто посадят. «Корочки» не помогут, не тот случай. Был бы ты, к примеру, министром…

Шамиль помрачнел, набычился:

— А если… Если брат и вправду резать станет? Человека резать?

— Тогда я сам позвоню в милицию.

Шамиль сверкнул темными глазами, привстал. Александр Петрович убрал подальше чашку, погрозил пальцем:

— Чи-со-ев!

Депутат и чемпион грузно рухнул на стул.

— Обо всем рассказал? — как ни в чем не бывало, поинтересовался учитель.

Ответа пришлось ждать долго, словно у доски, когда урок не выучен. Шамиль сопел, шмыгал носом, затем принялся тереть лоб, как Аладдин — волшебную лампу.

«Читал я, Сан Петрович! Честное слово! Два раза прочитал! Только ничего не понял. Плохо написано, наверное…»

Наконец ладонь оставила лоб в покое.

— Э-э-э, учитель! Вы прямо экстрасенс. Насквозь смотрите.

— Экстраскунс, — уточнил Александр Петрович. — Ты не тяни, сразу кайся!

Тр-р-р-ресь!

Мебель делали на совесть. Стул даже после попадания в стену умудрился уцелеть. Полюбовавшись его полетом, старик кивнул на образовавшуюся возле сахарницы бумагу — вчетверо сложенный лист формата А4.

— Можно посмотреть? Или ты сначала стол оприходуешь?

Шамиль зарычал, никого, однако, не испугав. Стулу было уже все равно, а бывший классный руководитель слыхал всякое. Привык!

— Смотрите, пожалуйста, — выдохнул Чисоев-старший, багровея. — Все равно скоро все узнают. Пословица у нас есть: беда одна не приходит, деток приносит.

Беда? Старик развернул бумагу. Так и есть, принтер постарался. Письмо? Нет, страничка из Фейсбука. Фейс-бук… Стало быть, мордокнижие.

…Чисоев Артур Рустамович. Ага!

— Брата страница, — глядя в темное окно, буркнул Шамиль. — Помните, Сан Петрович, я вам про самозванцев говорил? Они теперь не просто личные письма уважаемым людям пишут. Они, суки болтливые, эти письма в интернете выставляют. Извините…

Учитель кивнул:

— Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла —

Царевич я.

— Царевич-королевич, — шагнув к поверженному стулу, чемпион рывком поднял его и со стуком приземлил на все четыре ноги. — Я тоже, Сан Петрович, Пушкина вспомнил. «Сказку о Салтане». Родила царица в ночь… У вас хоть Димитрий: красивое имя, громкое. А тут Алик какой-то! У нас «аликами» алканавтов называли. Алик, пфе!..

Александр Петрович зацепил взглядом первые строчки:

«Меня зовут Оксана Демченко. Мы незнакомы. Точнее, я вас знаю, а вы обо мне никогда не слышали. В феврале умер мой отец. Я все собиралась вам написать и откладывала. Боялась. Вот, собралась. Мама не знает, что я пишу вам…»

«Пришлите, пожалуйста, тысячу гривень. А лучше — долларов,» — мысленно продолжил опытный педагог, само собой, не подав и виду. Вспомнилась история с коллегой-химиком. Тот, в прошлом бравый артиллерист, несколько лет отбивался от самозваного фронтового потомства. Трое «деток» претендовали не только на жилплощадь, но и на алименты для лечения тяжких последствий сиротства. На свою беду химик был членом партии. «Персональное дело» стоило ему инфаркта и легкого заикания.

«Нашему сыну Алику полтора года. Если мы уедем на два-три месяца, его возьмет к себе бабушка. Мы еще не знаем, какая. Обе бабушки просто дерутся за внука. Третья фотография — его…»

— Что тебя смутило, Шамиль? — Александр Петрович отложил бумагу в сторону. — В суд не подают, денег не требуют. Твой брат сам разберется.

— Не разберется, Сан Петрович! — простонал Чисоев-старший. — 1988-й год, Днепропетровск, Кубок профсоюзов. Второе место — Чисоев Артур. Первое — наша олимпийская надежда Чисоев Александр. Ваш, значит, тезка. Алик, понимаешь!..

— Кто? — ахнул старик.

— Сан Петрович, дорогой… Скажите, это заразное? Я что, от брата вирус подхватил?!

В глазах Шамиля плескался ужас:

— Ленинская национальная политика, да? Все нации, конечно, равны, но почему за сборную Украинской Советской республики выступает какой-то подозрительный Шамиль? Зачем — Шамиль? Сегодня Шамиль, завтра кто? Абрам? Нет, комсомолец Чисоев, мы мировой империализм дразнить не будем. Александр Чисоев — разве плохо? Искандер Зулькарнайн, покоривший оба рога Земли! Молодой, красивый, горячий! И с девушками удобно, да? Приехал в гостиницу на улице Карла Маркса, горничной подмигнул, фотографию подписал: «Люблю тебя вечно! А. Чисоев». А потом… Алик? Какой-такой Алик? Шамиль Рустамович, тут мимо Алик не пробегал? Вай, пробегал — внук мой, через двадцать пять лет…

Сел верхом на жалобно скрипнувший стул и подытожил:

— Жена узнает — убьет!

23:06

…доставил на объект двух баранов…

…Ночь, улица, фонарь, аптека. Считай, по классику, только вместо аптеки — заброшенный сельмаг. Двери забиты крест-накрест, и не досками, а ржавым железом. Зато крыльцо с фонарем в комплекте. Чем не место для полевого штаба? Даже мебель завезли.

— Куртку бы нормальную надели, Александр Петрович, — наставительно посоветовал многоуважаемый шкаф. — Прозябнете, а? Ваш-то куртячок дохлый…

Шкаф был солиден, седат и хмур. С таким не поспоришь — взглядом в землю впечатает. Предлагаемая же новая куртка была всем хороша: камуфляж с меховым воротником и сотней карманов. Учитель представил себя в подобном облачении…

— Обойдусь, — он зябко передернул плечами. — Я лучше чаю.

Шкаф шевельнул подбородком. Мебель помоложе, вынырнув из темноты, зашустрила, кинулась к термосу.

— …Не понял, повторите! Ага, зафиксировал.

Пауза.

— А номер? Вас понял, отбой!

Справа от крыльца обосновался блок связи, тоже шкаф, но размерами скромнее. В каждом кармане — по телефону, ноутбук у ноги, писклявая и мигающая мелочь при поясе.

— На объект проследовал грузовой автомобиль, — сообщил он голосом синоптика из телевизора. — Доставил двух баранов. Отбыл.

— Б-баранов? — гоготнул главный шкаф. — Так и сказали?

Мебель отозвалась бодрым хихиканьем.

— Настоящих баранов, — уточнил блок связи. — Которые для шашлыка.

Хихиканье сменилось завистливым вздохом. Александр Петрович хлебнул чаю и мысленно сделал очередную зарубку. Час назад на «объект» проследовала машина с городскими номерами. «Блок связи», перезвонив куда надо, уточнил: автомобиль записан на служащего ритуальной конторы «Факел», род занятий — каменотес. Не иначе, каменный нож привезли. Итак, что мы имеем? Минус Коля, плюс нож, плюс бараны. Неужели Артур одумался? Бараны у жертвенника — все-таки не труп с перерезанным горлом.

Не факт, не факт…

«Исаак, не зная, кого отец должен был принести в жертву, спросил его: «Отец мой!.. Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Вот ведь беда! Лезет и лезет в голову! Откуда? Библию в последний раз открывал хорошо если в прошлом году. Но ведь помню! Бытие, глава 22…

«Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца…»

Чай горчил. Бывший классный руководитель посетовал на собственную мягкотелость, вырвавшую его из привычного, устоявшегося бытия, из тихого мира лекарств, воспоминаний и приглушенной боли. Там, куда он попал, на людей наставляют оружие, обливают себя бензином, спорят с самим Творцом.

А ведь день еще не кончился!

Зло хмыкнув, Александр Петрович поднес руку к призраку — давно истлевшей синей кепке с длинным козырьком, сдвинул ее на ухо. Дрожишь, скелет? Ты еще не так задрожишь, когда узнаешь, куда я тебя поведу!

— Чай да чай! — ни к кому не обращаясь, вздохнул многоуважаемый шкаф. — Ешь вода, пей вода, шея наедай, да… По коньячку, Александр Петрович? А? У меня фляга в заначке…

— Шеф не одобрит, — пискнуло рядом.

Шкаф соизволил пояснить:

— Ради пьянства проклятого — не одобрит. И правильно, между прочим. Для профилактики — дело иное. Простудим мы товарища заслуженного учителя. Так что, капнуть граммульку?

Александр Петрович едва не выронил клюку. Сглотнул. Дожил, педагог! Уговаривать на коньяк — и кого? Еще бы лет пять назад… А уж десять!.. «Арарат», «Дагвино», «Три звездочки», «Пять звездочек», «Ангара», «Камю» из валютного магазина, «Курвуазье» на защите у однокурсника… А коктейли с коньяком? «Огни Москвы»! «Белый медведь»! «Русский флаг»!..

Были когда-то и мы крысаками!

— Спасибо, но я воздержусь… Какой у вас коньяк? Нет-нет, не говорите!

Хорошо, ночь скрыла предательский румянец.

— Шамиль Рустамович скоро обещался?

— Здесь я! — глухо ответила темнота.

23:17

…не разрулишь — прости…

— Знаете, Сан Петрович, как шулера поездные работают? Карты сдают, игру начинают, а потом по ходу правила меняют.

Во мраке депутат и чемпион походил уже не на сейф. Куда там сейфу! Гора — не гора, но утесу под стать.

— С практикой не знаком, — осторожно ответил учитель. — Слыхать приходилось. Кто правила поменял?

Совсем близко загудел мотор. Звук был серьезный. Не грузовик, но и не затрапезная легковушка.

— Мэнты! — разбойничьим басом сообщил Шамиль. — Наряд из города с каким-то майором-шмайором. Вы меня уму-разуму учите, а кто-то за нас всех решает. Меняет, понимаешь, правила…

Выдохнул — тяжело, с хрипом:

— С майором Дорфман приехал, секретарь горсовета. Я — простой депутат, а он — очень не простой. Большой человек, со связями. Он мне сейчас так сказал: «Уважаю я тебя, Шамиль! Поэтому даю тебе час, чтобы ты с братом все ваше говно разрулил. Не разрулишь — прости, я уж своими методами. У меня тоже братья есть. На хера мне твои проблемы?»

Извиниться за грубость Шамиль забыл. Или решил, что мат большого человека Дорфмана извинений не требует.

— Такие вот дела. Понимаете, Сан Петрович?

— Нет, — честно признался старик. — Но это и не нужно. Чего мы здесь стоим, Чисоев? Вперед!

23:25

…или изрек запретное…

Шагалось быстро, легко. Клюка мешала, путалась в ногах — не глядя, он швырнул глупую палку на самое дно хлебного моря, расступившегося в обе стороны, открывшего дорогу из рабства. Солнце припекало, жгло синюю ткань кепки. Серая пыль занавесом стояла на пути.

Сверху, из глубины небес, он казался точкой: бесцветной, почти неподвижной. Слишком длинна была дорога, слишком широким казалось поле. Но всякий путь однажды кончается, особенно если идти, никуда не сворачивая и без остановок.

— ТЫ ВСТАЛ И ПОШЕЛ. СДЕЛАЙ ЖЕ, ЧТО ВЕЛЕНО!

Точка в центре желтой нивы на миг замерла. Не иначе, гордец в кепке показал Небу язык. Или кулаком погрозил. Или изрек запретное. Или все вместе.

Люди-человеки, как же вы предсказуемы!..

Беги, обезьянка!

23:31

…в ритуальных, понимаешь, целях…

Дневной мент-полковник был толст. Ночной майор походил на жердь, на швабру, наряженную в мундир. Зато голосистый, хоть в хор Пятницкого бери.

— Артур Рустамович! Сегодня, в ходе оперативного мероприятия, сотрудниками «Беркута» на вашем дачном участке был замечен гражданин Пашин Валентин Иванович, что зафиксировано в протоколе…

За забором молчали. Майора это совершенно не смущало.

— Мы получили сведения, что гражданин Пашин удерживается вами насильно. Более того, ему угрожает опасность…

— Друг у него есть, у художника, — гулко шепнул Шамиль. — А у друга брат — советник губернатора. Позвонили, сказали: резать лысого будут. В ритуальных, понимаешь, целях…

— Предлагаю недоразумение разрешить. Сейчас вы отпустите гражданина Пашина, а все прочее будет зависеть от его показаний.

Молчание.

Жердь качнулась к Чисоеву-старшему:

— Попробуйте вы, Шамиль Рустамович. Если и вас не пустят, буду решать вопрос радикально.

Депутат и чемпион шагнул к калитке. Внезапно ночь пахнула бензином. Бесформенная тень, похожая на пятно, вставшее ребром, заступила путь:

— Видкрыють! Видкрыють зараз!

Тень плясала, требовала:

— Тилькы пэрэвэртня не беры! Без нёго разбэрэмося!..

Александр Петрович улыбнулся:

— Я на твою должность не претендую, Коля. Кстати, — в глазах старика сиял отсвет спелых колосьев, — когда в следующий раз станешь в милицию звонить, чужим именем не прикрывайся. Скверно это. И люди могут ни за что пострадать.

В ответ зашипели: тихо, но выразительно.

Тем временем Чисоев-старший уже стоял у ворот. Костяшки пальцев сухо ударили в металл:

— Эй! Это я, Шамиль! Не время показывать характер, брат! Мне не откроешь, ворота взорвут. О себе не думаешь, об отце вспомни. Род наш вспомни! Разве Чисоевы разбойники? Убийцы? Магiарулаз кидаго кiудиязул хiурмат гьабулаан! Или ты уже не аварец?

— Цодагьалъ лъалхъе, — откликнулась темнота. — Заходи, брат.

Калитка открылась без скрипа, словно ночь растворила металл.

23:40

…и баран жив-здоров…

— Вы, Александр Петрович, прямо Красная армия из «Мальчиша Кибальчиша», — художник поморщился, растирая запястье. — Хреново, знаете ли, когда проводами вяжут.

Он оглянулся, скользнул взглядом по бревну — вкопанному на треть, еле заметному в густом мраке.

— Кстати, будет возможность, полюбуйтесь. Один в один рожа получилась. Громовержец Бечед, чтоб он пропал! Хоть сейчас в Эрмитаж… Нет, заявление писать не стану. Почему? Из пошлых меркантильных соображений. Заплатили отменно, а под суд наш горный орел все равно не попадет. Откупится — и меня вспомнит.

Одернул мятую штормовку, наклонился к самому уху:

— В сарае у них парень связанный, охранник. Меня-то освободить обещали, как все кончится, а его, Васю, чуть ли не съесть собираются. Блин, народные обычаи!

Во двор пустили троих — старшего Чисоева, учителя и майора. Коля-псих, просочившись непрошенным, со всех ног устремился к валуну, утонувшему во тьме. Взвизгнул отчаянно, вернулся, врезал пяткой по равнодушному бревну:

— Идолы! Кумиры! Горе вам, гришныкы!

Психа трясло:

— Зныщыть, спалыть! Инакше вас пэрэвэртэнь визьме!

— Что делать будем, Сан Петрович? — Шамиль не слушал Колю. Стоял растерянный, поникший. — С ментами я договорился, уедут. Если, конечно, уважаемый Валентин Иванович…

Лысый художник, фыркнув, отвернулся.

— Эх, нехорошо вышло, совсем нехорошо. Но, вроде, не пострадал никто, да? Все живые, все здоровые…

Из темноты донеслось возмущенное «бе-е-е-е!».

— И баран жив-здоров. Уходим, Сан Петрович, дорогой?

Учитель глянул вверх, в синюю бездну неба. Напоролся на солнечный луч, зажмурился. Бывает так, что ночью солнце видишь. Когда старый, всякое бывает.

«Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца…»

— Позови брата, Шамиль.

С высоты идол-кумир казался вкопанной в землю спичкой. Жертвенник-валун походил на стертую пемзу. Люди же, едва заметные, оставались самими собой — упрямыми, своевольными грешниками. Таких ничего не стоит раздавить, вмять в сухую землю, смешать кровь с пылью.

Убедить — труднее.

23:45

…задание, признаюсь, мерзкое…

— Я отниму у вас не слишком много времени, Артур Рустамович…

Лица человека, стоявшего перед ним, учитель не видел — в глазах плескалась синева. Синева и золотое солнце. Зато он слышал дыхание: хриплое, больное. А еще — стук собственного сердца.

— Мне поручено передать вам следующее. Вы недовольны тем, как с вами поступили. Это ваше право — быть недовольным. Вы обвинили во всем Творца и решили оставить Его. Это тоже ваше право. Свободу воли никто не в силах отменить. Но вы должны учесть ряд обстоятельств…

Чужое дыхание загустело, стало чаще. Сердце отозвалось дальним эхом боли.

— Ваша задумка с идолом и жертвой может не иметь никаких последствий — если, конечно, дело ограничится бараном. Над вами посмеются, и все. Но может быть иначе: накажут вас, и многих вокруг вас. Как именно, нам знать не дано. Поверьте, Чернобыль разверзся не только из-за технической ошибки…

— Гришныкы! Гришныкы! — ударило в спину. — И мисто покараю, и людэй, и худобу йих…

— Вероятность указать не возьмусь, но она есть. Поэтому я уполномочен…

— Пэрэвэртэнь! Пэрэвэртэнь!..

— …официально обличить вас перед людьми и… И не только перед людьми. Таков Закон. Обличенного неизбежно — и без промедления! — отдают под суд со всеми, как говорится, вытекающими. Задание, признаюсь, мерзкое, но и выбор невелик. Один грешник — или множество невинных.

Сердце зажали в тиски. Синева надвинулась, плеснула в горло.

— Но… Я не буду этого делать, Артур Рустамович. Не буду вас ни обвинять, ни обличать. Полагаю, вы и сами разберетесь. А прежде чем обвинить Творца, подумайте, нет ли причин для Его гнева?

Небесная твердь рухнула. Синева стала чернью.

— …ГОРЕ ТЕБЕ, РАБ МЯТЕЖНЫЙ, НЕПОКОРНЫЙ! ИЛИ НЕ ВЕДАЕШЬ, СКОЛЬ РЕВНИВ Я И ГНЕВЕН?

Слова грозой неслись с высоты и пропадали впустую. Лежа в пыли, посреди летнего проселка, парень в синей кепке не слышал — и не мог услышать.

— СОКРУШУ ПЛОТЬ ТВОЮ, ИЗМЕЛЬЧУ КОСТИ ТВОИ…

Белые губы улыбались. Казалось, спящий наконец-то увидел хороший сон.

Наверху замолчали. Вскоре прозвучало:

— ЭЙ, ТЫ КУДА? ОТ МЕНЯ ЛИ УЙТИ ДЕРЗАЕШЬ?

Послышались шаги. Кто-то мерял ногами проселок. Ступал тяжело, уверенно. Подошел к лежащему, склонился.

…Белый медицинский халат. Шапочка тоже белая.

— Ох, мени ци гришныкы! Мало мени одного, щэ й цым займатыся!..

23:51

…тебе, скотине, дар пророка дан…

— …куда же ты полез, дурной оборотень?

От склянки несло ядреной химией. От хмурой Колиной физиономии — перегаром. Александр Петрович закашлялся, попытался сесть. Рядом, равнодушные к старому учителю, стояли братья Чисоевы. Слева — Артур, справа — Шамиль. Во тьме они казались близнецами.

— Вот! — довольно подытожил псих, пряча захватанный пальцами флакончик. — Не помрешь, еще побегаешь.

Выпрямился, подмигнул со значением:

— Уйти думал, Сашуня? И не надейся. Если понадобится, из Шеола вытащу. По полной ответишь, оборотень!

Учитель вздрогнул. «Сашуней» он был лет семьдесят тому. Но даже не это главное. Голос! Куда подевался контуженный псих с его дурной малороссийщиной?

Странное дело, Чисоевы как будто не заметили.

— Не слышат, — скверно ухмыльнувшись, подтвердил Коля. — Это, Сашуня, наше с тобой дело. Точнее, мое. Я работаю, а ты мне мешаешь. Спросишь, почему оборотень? Потому что чужую шкуру ты надел, агнцем невинным притворился. А еще — потому что предатель. Я сразу почуял, как тебя увидел. Кого обмануть замыслил? Тебе, скотине, дар пророка дан, частица всевиденья, а ты только шкодить горазд. Ничего, с Артурчиком решу, тобой займусь. Надеюсь, не откажут.

Оскалился, отступил на шаг:

— Ну, от! Тэ, що дохтур пропысав.

Светлый, ласковый взгляд идиота…

23:53

…это и есть мой грех, брат…

— Ничего, — Александр Петрович отстранил могучую длань Шамиля. — Все в порядке. Переволновался, наверное.

Чисоевы переглянулись.

— Все из-за тебя, — буркнул Шамиль. — Старый человек, уважаемый человек! Идемте отсюда, Сан Петрович. Правильно вы сказали, пусть теперь Артур думает. Не маленький он, сообразит.

— Не уходи, брат!

Артур опустил голову, вдохнул поглубже:

— Не уходи, послушай. И вы все слушайте! Меня, Чисоева, слушайте!..

Громом ударил голос. Легким шелестом ответило эхо.

— Спросили меня о грехах моих. О том, за что Он на меня прогневался. Не тайна это, сразу понял, сразу догадался. Потому и взбесился, как пес!

Выгнулся дугой, уставился в черный зенит:

— Слышишь, да? Видишь, да? Много грехов у Артура Чисоева. Какой мужчина без греха? Но это пустые грехи, легкие. Как я Чисоевым стал? Железным Артуром? У одного — родичи, у другого — золото в кубышке. А у меня что? Спорт был, слава была, титул чемпионский был. У тебя, брат, таких титулов много, не сосчитаешь. А у меня — один, да и тот краденый.

Дрожа всем телом, Артур отвернулся от неба. Посмотрел брату в глаза:

— Турнир помнишь? Памяти отца, памяти Рустама Чисоева? Всех я победил, всех заломал. Если бы не турнир, не пошел бы я дальше, не стал бы Железным. Какая река у Цезаря была, Александр Петрович?

— Рубикон, — еле слышно ответил старик.

— Вот! Турнир памяти отца — мой Рубикон, как у римского Цезаря.

У Шамиля отвисла челюсть:

— О чем ты, брат? Твоя победа, чистая победа. Назаренку заломал, Зайца заломал, красиво заломал. Честно победил! Это я слабину дал, коньяка, дурак, выпил. Сам виноват, вместе пили…

Артур застонал:

— Нет! Я, тварь поганая, чай пил, понимаешь? Чай! Тебе улыбался, коньяку подливал, брата старшего спаивал. О тебе думал? Об отце покойном? Нет! О том, чтобы первым стать, думал. Хотел из-за твоей спины выйти, обогнать, Чисоевым Первым назваться!..

Закаменел лицом, на колени опустился.

Дрогнула твердь…

— Это и есть мой грех, брат. За него и карают, меня — и всех моих, до последнего колена. Простить не прошу, не простится такое. Но ты знай, брат. И все пусть знают. Все!

Тихо, очень тихо…

Ночь.

Чисоев-старший закусил губу, скривился, как от боли:

— Брат!..

— Минуточку! — плетью ударил чужой голос.

Ночь плеснула огнем.

23:56

…увы, поздно…

…Идол горел — толстая обугленная спичка. Горел и камень-валун, хотя камням гореть не положено. Горела земля у его подножия, превращаясь в обугленную плешь.

— Вот так-то лучше. «Кумиры богов их сожгите огнем». Как верно уточнил уважаемый Александр Петрович, Второзаконие, глава 7.

Ватник тоже сгорел вместе с кедами и кепкой без козырька. На том, кто стоял посреди двора, белым огнем светился длиннополый плащ, похожий на халат санитара. На голове — сгусток пламени, пылающая шапочка. Из-под нее выбивалась грива волос: светлых с черными, крашеными «перьями».

— Кто не должен видеть, да не увидит. Кто допущен, пусть подойдет ближе.

Первым шагнул учитель, за ним Шамиль.

— Я сказал!

Артур остался недвижим. Скрестил руки на груди…

Пламенный санитар расхохотался:

— Каешься, Артурчик? Мун кватiана, дорогой! Поздно, поздно! У тебя было не семь, а трижды по семь лет. А ты, красавец, о чем думал? О деньгах? О бабах? Значит, теперь очередь думать мне!..

— Не надо! Стой!

Шамиль сверкнул глазами:

— Не знаю, кто ты, но скажу…

Вновь хлестнула плеть-смех.

— Не знаешь? Ой, Шамиль, ой, насмешил! Конечно, не знаешь. А вот я знаю тебя с зачатия. Первый раз выручил тебя на трехмесячном сроке, когда у твоей матушки чуть не случился выкидыш. Последний раз сейчас — убедил майора не лезть на рожон. Не благодари, это моя работа.

Тряхнул гривой, качнулся к стоящему на коленях Артуру:

— Редкая ты дрянь, Артурчик. Думаешь, почему я тебя еще не прикончил? Жену твою, дочь, внука? Все впереди, грешничек! И не вини меня, себя вини. Я-то в своем праве. Александр Петрович, вы у нас сегодня пророк. Подтвердите!

Бывший классный руководитель мотнул головой:

— Не по адресу. В пророки не записывался, извините. Впрочем, если вы имеете в виду 32-ю главу книги Бытия…

— Бинго!

Пальцы сухо щелкнули, рассыпав веер мелких искр.

— «И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари…»

— Эй! — суровым голосом воззвал Шамиль. — Замолчи! Не богохульствуй! Пророк Якуб, мир ему, не боролся с Ним!

— С Ним?

Пламенный санитар внезапно стал серьезным:

— С Творцом, естественно, нет. Это невозможно, так сказать, по определению. С тем же, кто Его представляет, исполняет волю Его…

Александр Петрович кивнул:

— Есть толкование. Иаков боролся с ангелом-хранителем брата своего Исава, которого обманул — и вновь собирался обмануть.

— Спасибо, любезный пророк. Ну что, разобрались? Александр Петрович здорово превысил свои полномочия, но грешника ему не защитить. Такая вот, граждане, загогулина.

— Погоди! — заспешил Шамиль. — Не трогай брата, не сержусь я на него. Я что, маленький был? Не знал, что такое коньяк-шманьяк? Он наливал, но пил-то я!

Белый огонь вспыхнул ярче:

— Не проси, Шамиль. Меня, твоего спутника, за чужих просить — пустое дело. Я дал Артурчику срок: долгий, целую жизнь. Если бы он подошел к тебе, повинился, а ты бы простил, обнял…

— Я прощаю! Я обниму!..

— Шамиль! — выдохнул Александр Петрович. — Иди к брату, быстро!

Сноп искр — резкий взмах руки. Чисоев-старший замер. Полуоткрытый рот, струйка слюны течет на подбородок. Застывший, как у мертвеца, взгляд.

— Хороший совет, Александр Петрович. Но, увы, поздно.

— Не поздно!

Артур Чисоев поднялся с колен. Расстегнул ворот рубашки, шагнул вперед, грудью на белый огонь:

— Не поздно. Я иду к тебе, брат!

3. АРТУР ЧИСОЕВ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

00:01

…ты что, каменный?..

Рука соскользнула. Пот? Ерунда! Потных Артур Чисоев хватал и бросал на раз — привык за годы тренировок. Старая привычка никуда не делась. Но крашеного медбрата словно натерли маслом. Твердый, горячий, гладкий — не уцепиться.

Медбрат, подумал Артур. Нет-брат.

Недобрат.

Сгинул плащ, похожий на халат. Противник был в борцовском трико, красном, как язык пламени. Артур тоже был в трико: темно-синем. Он не удивился: некогда. Трико? Арена? Все правильно. Артур шел к брату, а медбрат стоял на пути.

Такие дела.

Рывком медбрат сократил дистанцию: сбивая руки, проходя вплотную. Артур вывернулся чудом. Нырнул, скользнул за спину, но медбрат, гори он огнем, оказался на диво проворен. Борцы замерли: каждый, сильно наклонившись вперед, успел обхватить соперника за шею, вцепился мертвой хваткой. Теперь свободные руки борцов плели сложную силовую вязь, пытаясь выиграть второй захват — беспощадный, единственно верный.

Вокруг гигантской чашей распахнулся многотысячный стадион.

…первые секунды поединка. Они вскрывают знание о сопернике, как консервный нож — банку. Чтобы рассказать о себе, соперник должен сопротивляться. Самые страшные, самые опасные — те, кто не сопротивляется. Ты делаешь все, что хочешь, пьянея от безнаказанности. Все! До последней, убийственной секунды, когда понимаешь: вот, ты подписал себе приговор, и обжалованию он не подлежит.

Поясница. Колени.

Плечи. Локти. Живот.

Скорость и резкость. Сила и реакция.

Мышцы и связки. Суставы и сухожилия.

Тело дралось, как солдат в рукопашной. Тело знало, что смертно, уязвимо; плевать оно хотело на это подлое, предательское знание. Ничего не болело. Все служило верой и правдой.

Захват!

Захват, вход, бросок — настоящий, амплитудный, на пять баллов. Без разведки, нахрапом. Такое удавалось, и не раз, особенно с наглецами, любящими форс. Этот из позёров, может попасться.

Захват!..

Ты что, каменный?

00:02

…почему ты не застрелился, Артурчик?..

На трибунах взрёвывала толпа.

Зрители приветствовали каждую удачу медбрата — и разочарованно смолкали, когда Чисоеву удавалось выйти сухим из воды. Вопли мало смущали Артура. Его мучило другое: от соперника резко пахло коньяком. Голова шла кругом, и Чисоев не сразу обратил внимание на главное нарушение правил.

Судьи на арене не было.

Скользкий удав с пятизубой пастью извернулся, нырнул подмышку. Обвил, обхватил. Чужое плечо ударило в грудь, ниже ключицы. Не соскочить, понял Артур. Он пошел навстречу: легко, покоряясь чужой силе. В последний миг, уже отрываясь от земли, толкнулся ногами — увлекая медбрата за собой, скручиваясь с ним в единый клубок, ком мышц и ярости.

Чаша стадиона завертелась, слилась в разноцветный калейдоскоп. Цвета были блеклые, как в старых советских фильмах, снятых на пленке Шосткинского ПО «Свема». В смазанной круговерти, окнами во вчерашний день, выделялись резко обозначенные, знакомые лица. Вика. Ксюха. Маленький Вовка. Александр Петрович. Девочка Таня с огромным букетом.

Единственные, кто не кричал, подбадривая медбрата.

В проходе меж секторами, в пяти шагах от арены, замерла бронзовая статуя. Позади нее горячий ветер вздымал пыль, гонял по ступенькам шуршащий мусор: конфетные фантики, обертки от мороженого, билеты. У Артура слезились глаза. Он никак не мог рассмотреть: кто стоит в проходе? Отец? Брат? Бронза, припорошенная пылью?

Камень загораживал дорогу.

Камень, от которого несло коньяком.

…камень.

Памятный валун, сгоревший там, во дворе, за спиной, сведенной от напряжения в крутые узлы; восставший из пепла. Под руками, в захвате, плечом в плечо — камень, камень, камень.

И шепот — гулкий, эхом бьющий в виски:

— Почему ты не застрелился, Артурчик?

Это не борьба. Это работа каменотеса. Грузчика. Древнего, мать его, грека, о котором рассказывал школьникам Александр Петрович. Грек катил камень в гору: день за днем, вечность за вечностью, зная, что ноша сорвется обратно, что придется спускаться и начинать все сначала.

Греку повезло: его камень молчал.

— Почему ты не застрелился? Боишься пули? Тогда удавись в сарае. Тут есть подходящий. И веревка имеется, крепкая, нейлоновая. Я еще утром подбросил…

Не слушать. Отрешиться, как от утробного воя трибун. Запретить чужому бормотанию иглой прошивать мозг. Отключить память. Погасить бешенство.

Ломать! Ломать!..

— Почему ты не покончил с собой, Артурчик? Ада боишься? Он тебе обеспечен: хоть так, хоть так. Чего ты ждешь? Хочешь уйти в компании? Завтра умрет твоя дочь. Задушит сына, выбросится из окна…

Пальцы скользят по камню. Ищут трещинки, сколы. Зацепиться бы! Он-то думал бороться с человеком, обычным крепким парнем, широкоплечим, с мощной шеей…

— У нее девятый этаж, верно? Спаси ее от ада, умри сам!

Артур закусил губу, плеснул силой в налившиеся сталью руки.

Ломать!..

00:03

…ты же мужчина!..

Медбрат всей тушей навалился сверху. Прижал к ковру — к земле, к раскаленному песку пустыни, скрипящему на зубах:

— Почему?!

Камень обрушился с боков, сомкнулся, сдавил. Хлестнул серой кипенью:

— Ад! Ад для самоубийц!

Сбилось дыхание. Желтизна разлилась под веками. Сейчас перевернет, понял Артур. На лопатки, вбивая в ковер, гася сознание. Взгляд скользнул поверх чужого плеча, мимо камня — на бронзу. Шамиль, увидел он. Шамиль… Прижизненный памятник чемпиону Чисоеву, Шамиль стоял без движения, с живыми, налитыми болью глазами.

— Вечные муки! Возьми их себе, ты же мужчина!..

Артур зарычал. Ответ клокотал в глотке, отказываясь превращаться в слова. Натянулись, готовы лопнуть, мышцы и сухожилия. Кости едва не вывернулись из суставов. Плотный коньячный дух, казалось, пропитал воздух. Борцы, зрители, стены — все потело коньяком.

— Брат! Ломай его!

Крик вспорол гул стадиона с хрустом, как нож — спелый арбуз.

— Ломай!

Бронза осталась бронзой. Она сдерживала сопротивление тела, не давая Шамилю кинуться на арену, но с голосом бронза не справилась. Артур видел, как напряглись жилы на шее Шамиля, как раскрылся рот — и по серым губам побежали тонкие, кровоточащие трещины

— Ломай, да! Ты же мужчина!

Бушевали трибуны, приветствуя медбрата. Бешеный водоворот затягивал на дно. Единственная точка покоя в кипящей воронке — бездвижный, кричащий Шамиль.

Точка покоя.

Точка опоры.

Артур стиснул зубы. Выгнулся, опасно подворачивая правый локоть. В плечевом суставе хрустнуло. Медбрат без труда вернул преимущество, но Артур успел подогнуть ногу, уперся коленом в каменный живот. Сейчас, подумал он. Сейчас…

Паук-многоножка боком пошел по арене.

— Ломай, брат! Сделай его!

Стадион замолчал. В густой, душной тишине Шамилю вторили новые голоса. Женщины, ребенок, старик:

— Ломай!

— Почему ты не застрелился? — прохрипел медбрат.

Тиски из гранита. Вопль измученной плоти.

— Почему?

Надо было бросать сразу. Через себя, как он и собирался. Артур промедлил долю секунды, жалкое мгновение. Теперь было поздно.

— Почему?

Бедро пронзила боль: черная, страшная. Перед глазами распахнулась ночь. В ней вспыхивали колючие звезды.

— Почему?!

00:04

…раз ты просишь…

В ночи под звездами Артур улыбнулся медбрату. Ты сломал мне бедро? Радуйся. Но сейчас у тебя заняты руки. Переворот, всем телом, с упором на здоровую ногу. Бедро взорвалось адской болью, когда Артур оказался сверху. Лопатки соперника впечатались в ковер.

— Держи, брат! Не отпускай!

— Не отпущу, — согласился Артур.

Или только подумал?

Лицо медбрата побагровело. Артур не душил его. Знал: удушающие — запрещены. Пусть на этом стадионе пахнет коньяком, пусть нет судьи — правила есть правила. Он просто держал, обхватив соперника, сдавив подреберья ногами, сломанной и здоровой, не давая как следует вдохнуть.

— Почему?!

Артур держал. Молчал.

— Почему?..

И еле слышно, задыхаясь:

— Отпусти меня…

— Хорошо, — согласился Артур. — Раз ты просишь.

01:01

…дети выросли…

— ГОРЕ ТЕБЕ, РАБ НЕПОКОРНЫЙ, ЖЕСТОКОВЫЙНЫЙ!..

Золото хлебного поля — от горизонта до горизонта. Пыль узкого проселка. Звон летнего зноя.

— ИСТИННО ГОВОРЮ: ПРОКЛЯНЕШЬ ЧАС РОЖДЕНИЯ СВОЕГО!..

По проселку идут трое. Шагают, не торопясь, но и не мешкая: парень в джинсовом костюме и кепке с длинным козырьком, широкоплечий подросток в школьной форме (плоские желтые пуговицы, уродливый воротник) — и мальчишка лет семи: темноволосый, гибкий, черноглазый.

— ВЗЯЛ ТЫ НА СВОИ РАМЕНА БРЕМЯ ТЯЖКОЕ! НЕ УНЕСТИ ДАЛЕКО!..

Парень и подросток ведут беседу. Говорят спокойно, не повышая голоса. Мальчишке скучно. Он то и дело срывается на быстрый шаг, обгоняет, нетерпеливо оборачивается.

А из глубин бирюзового омута гремит:

— ОТНЫНЕ ИХ ГРЕХ ТВОИМ ГРЕХОМ БУДЕТ…

Подросток и мальчик ничего не слышат. Парень в кепке слышит, но пропускает мимо ушей. Так его ученики, бывает, на уроке слушают выговор строгого учителя. Гремит? Пусть себе гремит.

— ЗА ГРЕХИ ИХ НА СУДЕ ОТВЕТ ДАШЬ…

— А что там, за полем, Сан Петрович? — подросток машет рукой вдаль. Рука бугрится мускулами: грузчику впору. — Очень узнать хочется, да.

Парень щелкает пальцами по козырьку кепки:

— Не спеши, Чисоев. Поле еще перейти надо. Видишь, какое большое, шагать и шагать! А что там… Не знаю.

— Вы? — сомневается подросток. — Не знаете?

— Я не знаю. Ты даже не представляешь, Чисоев, сколько я не знаю!

Он смеется:

— Поглядим, авось не испугаемся!

Услышав последние слова, мальчишка подпрыгивает от возмущения:

— А я не боюсь! Мы с братом никого не боимся!

Парень подмигивает хвастуну:

— Завидую тебе, Артур. Лично я много чего боюсь. Дантиста, например. Боюсь, а иду…

— ГОРДЫНЯ! — гремит сверху. — ИСТИННО ГОВОРЮ ТЕБЕ…

Что именно, остается загадкой. Гром рассыпается мелким кашлем:

— ЭЙ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ЗНАЕШЬ, НЕ СЛИШКОМ ВЕЖЛИВО С ТВОЕЙ СТОРОНЫ…

— Сан Петрович! — подросток с удивлением запрокидывает голову. — Там, наверху! Гроза, что ли?

— НЕ ХОЧЕШЬ ПУГАТЬ ДЕТЕЙ, ТАК ХОТЬ РУКОЙ ПОМАШИ…

Парень ловит зрачками густую синеву:

— Слышу, Шамиль. Наверное, самолет. Звуковой барьер переходит… Перегрузки, жуткое дело!

Он срывает с головы кепку, машет, рассекая горячий воздух:

— Счастливого полета!

Хлопает спутника по плечу:

— Трудная у него служба. Иногда задумаешься, и оторопь берет. В небе еще ничего, а как вниз поглядишь!..

* * *

— Эй! Ты меня слышишь?

Александр Петрович не слишком надеялся на ответ. Сон есть сон, здесь свои законы. Улыбался, глядел сверху, из синей бездны небес — на хлебное поле. С высоты прожитых лет — на себя давнего, молодого разлива. Это свойственно возрасту: разговаривать с самим собой. Иные считают такое мудростью. Иные — маразмом.

— Знаешь, не слишком вежливо с твоей стороны…

И с моей, решил он, тоже. Прыгай, обезьянка! Сколько раз Александр Петрович повторял в мыслях эти слова, глядя на школьников, разыгравшихся к концу большой перемены. Без насмешки, без желания обидеть — от всей души завидуя умению прыгать, забыв о контрольной по географии, о том, что Волга впадает в Каспийское море, и скачи теннисным мячиком или лежи пластом, а впадает, и баста.

— Не хочешь пугать детей, так хоть рукой помаши!

В ответ кепка рассекла звенящий зной:

— Счастливого полета!

Спасибо, подумал старик. И тебе, приятель, скатертью дорога. Смеясь, Александр Петрович отвернулся от земли, от спелой, сыплющей зерном нивы. Запрокинул голову, глядя вверх, выше неба. Над синей бездной, где он, не смущаясь годами и сединами, плыл, как мальчишка — в сельском пруду, вставал могучий купол. Округлая твердь из металла. В полировке, словно в оконном, залитом дождем стекле, сквозила тень: кажется, город.

Кажется, золотой.

— Трудная служба, — сказал старик. — Очень. Понимаю, чего там. Извини, если что не так. Дети выросли…

ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ

Мария Гинзбург

Геля водила так, что Нате вспоминался собственный реферат по Клавдии Блиновой, советской летчице-истребительнице. Шоферы на встречных фурах же наверняка вспоминали кого-то другого. Так или иначе, не всем хватало духу ездить с Гелей. Нате — хватало. Но парковалась Геля ловко и аккуратно. В окне промелькнул административный корпус, сосны на заснеженном склоне, разбросанные между ними домики, машины уже приехавших рыбаков, взметнулась снежная пыль. Машина остановилась. Ната выбралась из машины, открыла багажник и стала доставать вещи. Подруги приехали порыбачить в Драйв Парк Заозерье, в девичестве — туристическая база «Сосновое». Новые владельцы сменили не только вывеску; несколько домиков перевели в класс «люкс», то есть в них появился душ и туалет, что было воспринято постоянными гостями с большим одобрением.

Машин сегодня было много, слишком много даже для выходных. Среди этого разноцветного стада Ната привычным взглядом выцепила машину Жени и нескольких других знакомых. Она обратила внимание на полную сборную солянку регионов на номерных знаках; сегодня в «Заозерье» пожаловали гости даже из зарубежья, близкого и не очень. Вся Прибалтика, финны, шведы и даже белорусы заглянули на огонек.

Взгляд Наты притянула одна из незнакомых машин. Она возвышалась среди остальных, как кит среди дельфинов, как черный айсберг среди мелких льдин. Около машины стоял мужчина, при виде которого у каждой женщины от пятнадцати до шестидесяти пяти лет сбивалось дыхание; непроизвольно вздохнула и Ната. Был он высок, сложен как греческий бог, а пышной гривы кудрявых темных волос не постеснялся бы и настоящий лев. Солнце играло на металлических заклепках, которыми были усыпаны кожаные штаны мужчины, бликовало на темных очках. Красный шарф с элегантной небрежностью свисал почти до земли.

И, конечно, рядом с небожителем уже стояла Геля, и, улыбаясь, говорила что-то. Трогательно подрагивал помпон на ее розовой шапке. Небожитель благосклонно внимал и вежливо, хотя и несколько устало улыбался. Зубы у него были ровные и крупные, как у ребенка из рекламы зубной пасты.

— Кто это? — пробормотала ошарашенная Ната.

— Это? Это Стас Мутов, — раздался у нее над ухом знакомый низкий голос.

Ната улыбнулась:

— Женя, привет!

Она обернулась и обняла его. В толстом пуховике Женя казался похож на ожившего снеговика; да и без пуховика, честно признаться, ему было далеко до прекрасного Стаса. Женя был очень среднего роста и при этом хрупкого телосложения. Могучий голос («орет как в бочку», морщась, говорила о нем Геля), а также большие ступни и кисти, казалось, достались Жене по ошибке. Густые, почти сросшиеся брови, нависавшие над маленькими хитрыми глазками, и длинные черные волосы, всегда взлохмаченные и в полном беспорядке разбросанные по плечам, словно грива, только усиливали сходство с неандертальцем. Портрет завершала широкая седая прядь на левом виске и крупная серьга в ухе.

— Привет, Наткин, — ответил Женя, улыбаясь. — А я еще думал: выберутся девчонки на соревнования, не выберутся…

— Какие соревнования? — нахмурилась Ната.

— Международные, «Кубок Викингов», — несколько удивленно ответил Женя. — Видишь, и Мутов приехал? Он большой любитель фантики собирать. Без очередного ему спаться спокойно не будет.

Про то, что последние три года лучшим рыбаком Северо-Запада считался Женя, Ната знала. Они просто раньше никогда не встречались на соревнованиях с Женей — потому, что подруги на них не ездили.

— Черт, — пробормотала Ната. — Черт!

Она категорически не переносила больших шумных сборищ, и не в последнюю очередь именно поэтому рыбалка стала ее хобби. Ей безумно захотелось домой. К пледу, кофе, креслу. Хотя она и любила морозное одиночество утра над лункой ничуть не меньше кофе и пледа, стало совершенно очевидно, что на этих выходных шансов на уютное морозное одиночество у нее практически нет. Ната еще раз глянула на Гелю. В машине Мутова тем временем открыли багажник. Рядом с парочкой появился еще один парень, в ярко-желтом ватнике, видимо, друг Стаса. Он что-то говорил Геле. Та кивала. Руки она уже по локоть запустила в рыболовный ящик Стаса. Тот, заметив это, ревнивым, хотя и мягким движением отстранил ее, и отпустил какую-то шутку — наверняка из тех, что Ната и Геля наслушались в свое время. Геля трогательно смутилась, затрепетала ресничками и отошла.

— Ее теперь отсюда трактором не утащишь, — пробормотала Ната почти в отчаянии.

Геля направлялась к ним с Женей.

— Женщины любят только подонков, они оставляют здоровых потомков, — понимающе хмыкнул Женя.

Ната мрачно покосилась на него. И только тут до него дошло. Трактором, возможно, Гелю было бы и не утащить. А вот Нате это удалось бы, если бы она этого захотела, хотя и не без усилий.

— Наткин, не уезжайте! — испугался Женя. — Да плюнь ты! Я колбасы привез, твоей любимой, посидим завтра вечером, ну…

Ната несколько смягчилась. Кровяная колбаса, которую Женя делал сам и которую Ната после того, как ознакомилась с рецептом — гречка, кровь, кишки — не могла есть (целых два дня), если и не перевешивала полностью отвратную суету и суматоху соревнований, то была все-таки довольно увесистым аргументом.

— А почему не сегодня? — все еще насупившись, спросила Ната.

— Я со смены, да еще дорога, — извиняющимся тоном ответил Женя, и закончил мягко, но непреклонно: — Мне надо поспать.

— А, ну да, вам же завтра с Мутовым придется взять друг друга за жабры, — сообразила Ната. — Спи, конечно.

Геля подошла к ним.

— Ой, что я видела! — воскликнула она. — Привет, Женя…

— Это и мы видели, — мрачно ответила Ната.

— Ледобур у него финский, новый, я такой вообще впервые вижу, — ровным голосом продолжала Геля.

Ната хмыкнула. Глаза Жени под раскидистыми бровями блеснули, как фары сквозь кусты.

— И блесен с балансирами — целый ящик, — рассказывала Геля. — Приманки исключительно финские, а до его самоделок я не успела добраться, но что-то очень интересное там…

Женя одобрительно покачал головой.

— Нехило, — сказала Ната.

— Ну, к снастям еще руки надо иметь, — произнес Женя.

— Это да, — согласилась Геля.

Она закрыла машину, и вся троица двинулась к корпусу, чтобы зарегистрироваться на ресепшне, не в столь далекой юности бывшем стойкой администратора.

* * *

Ужин прошел так, как и ожидала Ната. Столовая оказалась забита мужиками в синтепоновых штанах и алясках. В воздухе висел табачный дым, запах борща и «тут я ее сачком!». К Жене и девушкам за столик подсел новичок, назвался Романом, тут же расписался в своей любви и уважении к чемпиону и принялся трогательно расспрашивать Женю о хитростях подледного лова. Если бы гость догадался снять свой желтый ватник, единственный на всю турбазу, это бы выглядело натуральнее, а так было понятно, кто на самом деле интересуется приемчиками своего главного конкурента. Женя прищурился и пустился в этот танец, перемежая общие сведения, известные каждому рыбаку, советами собственного сочинения, изумительными по неординарности подхода и масштабности мышления, а так же полным противоречием не только законам физики, но и здравому смыслу. Роман кивал и только что не конспектировал; девушкам пришлось оставить Женю в его цепких лапах.

Когда Ната вышла из столовой, голова у нее слегка гудела. Геле тоже хотелось немного прийти в себя. На ступенях столовой девушки расстались: Ната решила, что пойдет посидит на берегу озера, а Геля предпочитала медитировать на замечательном красно-зеленом коврике из непальской соломки, который терпеливо дожидался ее в домике.

Веранда с другой стороны столовой, выходившая на обрыв, уже была занята — там яростно спорили, какие блесны лучше. Ната обошла столовую и стала подниматься по деревянной лестнице на самый верх холма. Посыпанные песком ступени в наступающих сумерках словно бы светились собственным темно-оранжевым светом. Лестница вела к небольшой беседке. Про нее было известно только завсегдатаям Драйв Парка, а вид на озеро отсюда открывался ничуть не хуже, чем с веранды. Ната устроилась на широкой скамье, хотя в своих толстых синтепоновых штанах могла бы, расположиться прямо на снегу.

Противоположного берега отсюда никогда не было видно. Заснеженная гладь озера и так не сильно отличалась по цвету от бледно-серого неба. К вечеру пошел мелкий снежок, и граница между небом и озером и вовсе исчезла. Нате сидела лицом к лицу с прозрачной светло-серой пустотой, безграничной и бескрайней. И ей было хорошо. И немного жаль, что сумерки так скоротечны. В какой-то неслышный миг все изменится. Небеса набухнут тьмой, как почки весной набухают соками. А снег на озере засияет отраженным светом, станет болезненно-белым, и отчетливо проступит граница между ними, между тьмой и светом, линия между черным и белым, линия, которой на самом деле нет.

«Зато станет можно рисовать», — подумала Ната. Она улыбнулась — рисование всегда приносило ей наслаждение. А вот Геля, например, любила лепить, и у нее здорово получалось. Ната натянула капюшон поплотнее, откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Во тьме под веками затрепетали вспышки и линии — ломаные и плавно изогнутые, складывающиеся то в причудливо-вычурный, то лаконично-геометрический узор.

Рисовать или лепить; заполнять пустоту, так или иначе. Возможно, пустота вовсе не нуждается в том, чтобы ее заполнили, и возможно, что она не так уж и пуста, но это не имеет значения. В этом нуждаемся мы. Те, кто создает и не может удержаться от этого.

Когда Ната открыла глаза, она испытала очень странное чувство. С одной стороны, уже совсем стемнело. Небо стало беспросветно глухим. А с другой стороны, сейчас было светлее, чем днем. На небо выползла полная луна. Белая, чистая, как новая монетка, без той нездоровой желтизны, что придают ее лику большие города. Снег сиял в ее лучах. Будь у Наты с собой книга или журнал, его вполне можно было прочесть, не напрягая глаз.

Но свет исходил не только от луны.

Небо захлестывало мощное сияние. Его волны безмолвно пылали в вышине, делали тени сосен глубокими, черно-зелеными, а сами деревья становились плоскими, словно вырезанными из бархатной бумаги. Ната залюбовалась на изломанные светящиеся стрелы. Все вместе они напоминали гигантский обелиск с зубчатой звездой в центре, или тупую пасть огромной акулы, распахнутую настежь, во все зубы. Ната не стала его стирать. В Драйв Парке «Заозерье» сейчас никто не смотрел на небо. Те, кто воспринимал завтрашние соревнования всерьез, спали. Остальные пели и пили в своих домиках, и крыши защищали их глаза от ненужных видений.

Ната стала спускаться по лестнице. Несмотря на то, что ступени были добросовестно посыпаны песком, по пути вниз Ната успела неоднократно порадоваться тому, что на ней зимние берцы с шипами. Когда она поравнялась с верандой, то услышала зычный шепот:

— Охренеть можно! Что это?

— Северное, ик, сияние, — нетвердо ответил кто-то.

— Да иди ты, — недоверчиво ответил первый голос. — Оно так далеко на юг не бьет.

— Да нет, ик, бывает, но очень редко.

— Это хороший знак, — заметил еще кто-то. — Видите, пасть какая? А зубищи? Рыбалка завтра будет удачной.

— Может, удачной она будет для этих зубищ, а не для нас? — вмешался еще один голос, самый трезвый

В нем, как газ в шампанском, пузырился смех.

— Если бы для нас, в небе должна блесна сиять, логично? — продолжал он.

Ната вздохнула, глянула вверх.

Сияющие полосы начали бледнеть — ничто не может исчезнуть сразу и безвозвратно.

Ната предпочла крутой центральной аллее более извилистую, но зато пологую боковую пешеходную дорожку. Когда девушка добралась до середины склона, всполохи в небе погасли окончательно. Тени почернели, заострились углами. Теперь, когда светила только луна, темнее не стало — но все стало как-то безжалостнее и однозначней: и голые ветви деревьев, и сугробы по сторонам дорожки, и сутулые фонари, которые экономный владелец Драйв Парка включать не стал. Под ногами громко скрипел снег — к ночи подморозило. Ната двигалась хоть и осторожно, но довольно быстро, и разогрелась от ходьбы. Чуть впереди и слева, там, где ее тропинка соединялась с центральной аллеей, Ната заметила еще одного любителя поздних прогулок. Их пути должны были пересечься. Ната не очень хотела этого и замедлила шаги.

Он очень спешил; его длинные черные волосы развевались на ходу, как потрепанное знамя.

* * *

Женя помнил, что ему нельзя надолго задерживаться в столовой. Ему надо было попасть в свой домик, сделать кое-что, да и в конце концов поспать тоже не помешало бы. Но Роман прицепился как тот репей; и ведь вежлив был, паршивец, так что просто послать было вроде как и неудобно. Жене с большим трудом удалось закончить дискуссию, вязкую, как клей, покинул столовую и направился к своему домику.

Женя с наслаждением вдохнул морозный воздух. Зажмурился от удовольствия. Воздух был таким вкусным, был таким чистым; смесь запахов немытых тел и борща не в счет, в конце концов, от столовой можно было и отойти на пару шагов. Никаких тебе выхлопных газов, пластика, хлорки… В животе у него заурчало. Женя вздрогнул.

Он вспомнил, что за дело было у него в домике, и кинулся почти бегом. «Надо было не модничать», с трудом сохраняя равновесие на скользкой аллее, думал Женя. — «Взять таблетки с собой, да и все».

Он понимал, что опаздывает, и, отгоняя мысль о том, что на четырех ногах было бы быстрее и надежней, спешил изо всех сил. В небе, словно защищая его, беззвучно пылало столь редкое для местных широт северное сияние. Выглядело оно натурально как распахнутая в небе огромная волчья пасть. Женя подумал, что это хороший знак. Что-то в причудливом рисунке показалось ему знакомым. Женя пригляделся на бегу, чудом не упав, и понял, что взаимодействие верхних слоев атмосферы с заряженными частицами солнечного ветра тут ни при чем. Но вот сияние начало сходить на нет; огромные клыки побледнели и растворились во тьме. Небесный костер начал бледнеть, и перестал заглушать свет луны.

Сияние луны, в отличие от солнечного света, не знает полутонов и переходов теней. В отличие от теплого, миролюбивого и мудрого света солнца, свет луны безжалостно и точно обнажает истинную суть вещей. Огромный глаз луны уставился на Женю. Тот чуть не взвыл от отчаяния.

Сладко заныли кости; захотелось потянуться… собственно, он уже потягивался, с хрустом и наслаждением…

* * *

Мужчина тоже внезапно остановился. Выгнулся всем телом, как выгибается щука в последней попытке сорваться с крючка. Трагическим жестом, который Ната до этого видела только в старинных фильмах, мужчина схватился за голову и прокричал:

— Ептвоюмать, колеса!

Последний слог он прорычал — «сааррргх».

Мужчина упал, тут же встал на четвереньки. Лицо его резко вытянулось вперед. Это было уже не лицо, а морда волка. Седая прядь на виске превратилась в полосу белой шерсти, пересекавшей морду между ухом и глазом.

Ната легко перемахнула через сугроб, отделявший дорожку от леса. Не стоило сейчас попадаться на глаза оборотню. Их и так нельзя было назвать самыми миролюбивыми тварями, а непосредственно после смены ипостаси волкам, как правило, хотелось скакать и кусаться. Чем они обычно и занимались.

Приземлилась Ната неудачно, поскользнулась — даже шипы на берцах не спасли — и покатилась вниз по склону. Пересчитав на пути ребрами корни всех сосен и сломав какой-то особенно колючий куст (он доблестно сопротивлялся), Ната врезалась наконец в плотный большой сугроб и остановилась. Некоторое время она лежала, присыпанная снегом, и слушала яростный одинокий вой — и крики людей, пока еще удивленные. В любом случае, шум удалялся; волк скакал вверх по склону.

Ната выбралась из снега, отряхнулась. Огляделась, соображая, куда ей идти. И, проваливаясь по пояс, двинулась по направлению к домику, который делила с Гелей. На втором или третьем шаге выяснилась печальная деталь — штаны, хоть и толстые, были рассчитаны на мирное сидение на стульчике, а не на стремительный спуск по заснеженному склону. Пока Ната добралась до домика, нижняя часть спины у нее успела основательно замерзнуть.

Ната постучала. Геля открыла почти сразу, будто поджидала подругу за дверью. Выражение лица у Гели было очень решительное. В руках она держала электрический чайник, из носика его валил пар.

— О, — сказала Ната. — Да, чай — это то, что сейчас нужно. Я адски замерзла.

— Тут кто-то по крышам скачет, — несколько смутившись, ответила Геля.

— Ты же знаешь, что это не я, — заметила Ната.

Геля посторонилась, пропуская ее внутрь, и тщательно заперла дверь. Ната разулась, сняла штаны и скорбно уставилась на дыру — нет, дырищу! — на задней их части. Эта дырка была даже симпатичной; по форме она походила на солнышко. Таким его часто рисуют дети. Однако эксплуатация штанов в ближайшем будущем — да и не только в нем — категорически исключалась. Ната вздохнула, повесила штаны над обогревателем. В конце концов, из них еще могла выйти неплохая синтепоновая жилетка для юного племянника.

— Так ты будешь чай? — спросила Геля.

Ната кивнула. Геля налила чаю. Ната достала из рюкзака нугу и печенье. У нее были запасные штаны — джинсы, в которых она приехала — но в домике было тепло, и пока можно было обойтись и без них.

Шум за окном становился все громче. В полумраке метались тени. Паника явно нарастала. Геля отпила чаю и поставила кружку на столик, захрустела печеньем.

— Интересно, чем это закончится, — задумчиво глядя в окно, сказала Геля.

Ната пожала плечами:

— Известно чем. Кого-нибудь убьют…

Геля выразительно покосилась на нее, но промолчала. Ната и сама могла решить — стоит ли здесь кому-нибудь умирать сегодня. Тем более она, похоже, знала, кто именно воет и прыгает по сугробам турбазы. Если это был кто-то из тех, кого Ната не любила, почему бы и нет? Сама Геля рассуждала иначе, но она предпочитала не вмешиваться в чужие дела.

Ната медленно пила свой чай. Геля устроилась на своей койке и достала планшетник — она собиралась еще немного поработать.

— Слушай, а ты сейчас гулять не пойдешь? — рассеянно спросила Ната.

— Ни в коем случае, — энергично ответила Геля.

— Одолжи штаны, а?

— Я пойду с тобой, — твердо сказала Геля.

— У нас штанов не хватит, — напомнила Ната.

— Хватит, — возразила Геля. — Это некоторые ездят в одних штанах, не знают, во что будут переодеваться, если под лед провалятся …

Ната хмыкнула.

— Все-таки было бы лучше, если бы ты осталась здесь, — сказала она. — И сделала вот что…

* * *

По дороге к нужному домику Ната никого не встретила. Основная часть гостей турбазы, судя по бестолковому мельтешению и крикам, собралась вокруг столовой, на ближней к лесу стороне склона. Метрах в пятидесяти от домика находилась красивая снежная арка, основой для которой послужила молодая рябина; только красные ягодки и торчали из-под снега. Ната пригнулась и миновала арку. Пара глаз вспыхнула, как фары, за кустами у домика. Ната ловко сделала вид, что не заметила их. Так же она с похвальной рассеянностью проигнорировала волчьи следы, в изобилии украшавшие снег у двери и вокруг ступенек.

Оборотень сохранил достаточно ясности рассудка, чтобы направить преследователей по ложному следу и сообразить, где его спасение. Но он не смог попасть в домик по той простой причине, что-то кто-то преградил проход барьером — простым и незамысловатым стихийным барьером, использовав силу воды. Решение было прямолинейным — снега вокруг хватало, да и до озера было рукой подать.

«И все-таки это странно, — думала Ната, хмурясь. — Точнее, это нагло. Восхитительно нагло».

В этот момент что-то оглушительно гавкнуло. Ната подпрыгнула на месте и едва удержалась, чтобы не глянуть в гущу кустов, где горели желтым два отчаянных глаза. Но это был всего лишь мегафон, которым воспользовался кто-то в административном корпусе:

— Пожалуйста, покиньте улицу и укройтесь в ближайшем домике или здании! Находиться на улице опасно! Проблема решается, повторяю, проблема решается! Зайдите в любое ближайшее здание!

«Ага, Геля дозвонилась до администратора», — удовлетворенно подумала Ната.

Стихийный барьер был сделан не от таких как она, а дверца домика была издевательски приоткрыта. Ната толкнула ее и вошла.

Колеса нашлись сразу. Производитель был известный и давно зарекомендовавший себя на рынке — «Аконитон» от «Мерлин&Байер». Двадцать белых круглых таблеток в пачке, уже основательно початой.

* * *

Увидев ее, он обрадовался. Он всегда был рад ее видеть. А она бы сейчас не обрадовалась его обществу, это точно. Он с интересом смотрел, как она входит в домик. Значит, вход туда был закрыт только оборотням? Но что же ей там понадобилось? Раздалось шуршание. Он навострил уши. Хлопнула дверца мини-холодильника. Благоухание кровяной колбасы разлилось в морозном воздухе. Он тихонько хмыкнул, а желудок ответил урчанием. Он был голоден — трансформация требовала большого расхода сил. Волк не одобрял гречку, составлявшую большую часть начинки, но кровь… да, свиная кровь, хотя и вареная, источала божественный аромат.

Она вышла из домика и двинулась обратно по дорожке. Он бесшумно последовал за ней; человек потому, что любил ее, а волк — потому, что любил колбасу. Оказавшись под аркой из согнутого снегом дерева, он озадаченно остановился. Ната исчезла.

Но черно-бордовая спираль колбасы, рассыпчатая на срезе, лежала прямо на дорожке.

Волк непроизвольно наклонил голову к колбасе. На загривок посыпался снег. Волк уже все понял и рванулся. Сверху на него обрушилось тяжелое тело. Волк распластался на льду. Одна рука легла на хребет, с силой сжала шею, подталкивая нос к колбасе, а вторая ловко впихнула плотно набитую начинкой кишку в пасть. Деваться было некуда. Он стал есть. Когда на зубах хрустели таблетки и кусочки лака для ногтей, он морщился и тихонько взрыкивал.

* * *

Женя натянул на себя запасные штаны, застегнул ремень. Женя чувствовал страшную неловкость оттого, что Ната видела его обнаженным. Он был красивым волком, но его человеческое тело, как и у многих оборотней, выглядело нескладным и смешным. Сразу в голову лез Стас и много кто еще, на чьи тела можно было смотреть с гораздо большим удовольствием. Женя торопился спрятаться в одежду.

— А еще некоторые будильник ставят, чтобы время не пропустить, — сказала Ната.

Она подала ему рубашку, скользнула взглядом по груди. Без отвращения, по крайней мере, отметил про себя Женя и сразу приободрился. В конце концов, что он ведет себя, как мальчишка? Можно подумать, так уж редко встречаются оборотни, чтобы взрослая художница ни разу не видела никого из них без шерсти и одежды.

— Да я помнил все, — ответил он, застегивая рубашку. — Меня этот, как его… Стасов прихвостень нарочно в столовой задержал.

Ната глубоко задумалась над его словами.

— Да, и барьер… — пробормотала она. — Мутов и впрямь любит фантики! Но у нас тут не соревнования юных чародеев. А «Кубок Викингов», турнир по подледной рыбалке.

Она посмотрела на него, и в глазах ее плясал холодный огонь.

— Это, конечно, дело твое, — произнесла Ната. — Но я бы этого так не оставила.

Женя усмехнулся, собрал волосы в хвостик и затянул резинкой.

— Ну что, что я могу сделать? Горло перегрызть ему?

— А почему нет?

— Неспортивно это, Наткин, — спокойно ответил он. — Да, он, говорят, и рыбу чарами приманивает. Ну и что теперь?

— Хорошо, горло грызть не будем, — сказала она. — Но есть и другие, не столь кардинальные методы педагогического воздействия.

— Я тебя внимательно, — кивнул он.

— Мне нужно сначала позвонить, — задумчиво сказала Ната.

* * *

Стас сидел в своем домике один. Ромка не успел добраться до дома до того, как все началось, застрял в столовой. После того, как администрация наконец опомнилась и разогнала всех по домикам, снаружи оставался только волк. Бедный волчок, серенький бочок… Стас злорадно улыбнулся. «На хвост рыбку лови, — подумал он. — Только для этого ты и годен».

В окне мелькнула какая-то фигура. Человек, припадая на одну ногу, вышел из тьмы, окружавшей сосны.

— Помогите, — раздался жалобный голос. — Кто-нибудь… Тут волк…

Человек сделал еще один неуверенный шаг. Стас узнал дурацкий помпон на шапке. Мутов улыбнулся еще шире. Ему нравилась эта блондиночка, тупая, как и все они, но такая восхитительно живая, юркая, как уклейка, и наверняка такая же сладкая…

Геля неловко зацепилась ногой за невидимый в сугробе корень и повалилась в снег.

Стас поднялся, и, не накидывая куртки, в свитере, как был, вышел из домика. Проваливаясь по колено в снег, он добрался до Гели. Та вздохнула, перевернулась на спину, улыбнулась робко. Глаза ее расширились от удивления и ужаса. Стас непроизвольно облизнулся. Язык у него был черный, тонкий и длинный. Он склонился к ней, такой ароматной и горячей…

Серая тень, как молния, мелькнула между сосен, ударила Стаса в грудь и опрокинула в снег.

Геля поднялась, отряхнула снег с куртки.

— Ах ты, змееныш! — воскликнула она возмущенно.

— А, так он водяной змей, — сказала Ната, появляясь из тени. — Понятно, как он рыбу приманивал…

Волк для поддержания разговора глухо зарычал. Из пасти у него пахло гречкой. Стаса прижимал к земле уникальный экземпляр волка-вегетарианца. Капли слюны упали Стасу на лицо. Он поморщился.

— Что бы с ним такого сделать? — задумчиво произнесла Геля.

— Зубы у него хорошие, ожерелье можно сделать, — ответила Ната таким тоном, что у Стаса немедленно заныли все зубы.

— Сдаюсь, сдаюсь, — стараясь, чтобы голос его звучал небрежно, произнес он. — Уберите своего пса…

Он кинул взгляд на Гелю поверх серых мохнатых ушей и пасти. Этот взгляд был в своем роде произведением искусства и обладал убойной силой, которая в тротиловом эквиваленте тянула бы минимум на килограмм.

— Отлично, вот так и держи, — сказала Геля волку, словно бы и не заметив взгляда Стаса. — О, придумала! Ната, тут бы надо сначала стереть слой иллюзий, а форму я закреплю…

Ната подняла руку, стащила с нее варежку и принялась разминать пальцы. Каждый, кто умеет рисовать, умеет и стирать нарисованное — неважно, тобой или кем-то другим. Стас неожиданно ощутил, что лежит в сугробе в одном тонком свитере, и снег уже забился под воротник и даже под ремень.

— Посиди вон там, — обратилась Ната к волку.

Она махнула рукой на идущую от домика дорожку.

— Если кто пойдет, тряси ушами и вой заунывно.

Волк вопросительно наклонил голову, а затем помахал ею так, что крупная серьга только чудом, казалось, не вылетела из уха.

— Да, так, — подтвердила Ната.

Волк слез со Стаса, и, бороздя грудью снег, потрюхал к дорожке. Но Стас не ощутил облегчения, словно и не убрались с его груди семьдесят килограмм живого веса. Он вдруг заметил, как его собственные руки поднимаются вверх.

— Истинный облик — интересная вещь, — медленно произнесла Геля. — Многое, что мы можем сделать, натянув на себя поддельную личину, мы не в силах осуществить в своем настоящем виде…

Натянулись и лопнули рукава свитера; кожа на обнаженных кистях забугрилась, пошла трещинами, сменилась чешуей самого отвратного вида. И чем сильнее руки Стаса становились похожи на неуклюжие клешни, которыми ни за что не удержать удочку, тем дальше и недосягаемее становился Кубок Викингов, до которого ведь было уже рукой подать! Стас плакал. Слезы замерзали на его щеках, царапая кожу, но он уже не чувствовал этого. Как и не чувствовал мороза хитин клешней.

Луна смотрела на то, что происходило на пятачке снега между домиком и соснами.

И, кажется, улыбалась.

Все деньги, вырученные с продажи электронной копии сборника, будут направлены на благотворительные цели — в Копилку фэндома.

http://gviz.ru/ebooks

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ПЧЕЛЫ

Юлия Сиромолот

— Ай!

Фрау Ингеборга Винтер крепко хлопнула себя по шее. Что-то острое впилось в кожу, что-то холодное хрустнуло в ладони.

Это было насекомое. Большое крылатое пучеглазое насекомое с полосками на брюшке. Пчела. Но как? Здесь? У нее дома? Укусила? Хотя нет, у них же нет зубов… челюстей… Как это правильно сказать — ужалила? Шея болела. По белоснежной коже — фрау Ингеборга видела это в зеркале — стекала пронзительно красная капля. Не кровь, конечно, впрочем, кровь и не бывает такого цвета — как ярмарочный леденец…и она не пахнет леденцом… и не бывает такая приторно сладкая на вкус. Фрау Ингеборга озадаченно облизнула липкий от сахарного сиропа палец. Пронзительным взором уставилась на мертвое насекомое. Взгляд фрау Винтер, когда она того хотела, был вполне подобен ледяному пламени — прожигал и замораживал одновременно, но сейчас она просто стремилась получше разглядеть странное создание.

Конечно, оно было неживое. Совсем неживое — внутри полосатого тельца фрау Ингеборга разглядела мельчайшие колесики, крохотные алмазные подшипнички и микроскопическую, но мощную эфиропотенциальную батарею.

Фрау Винтер вздохнула и вышла, направляясь из личных покоев в крыло, отведенное Гонорию.

Возможно, мальчику будет интересно взглянуть. Кто знает, что ему будет интересно.

Гонорий Кауза был ее приемным сыном. Фрау Винтер нельзя было назвать сентиментальной — о, нет — но в самой идее ребенка, играющего в ее высоком замке на краю полярного круга, было что-то настолько правильное и соразмерное, что три года назад она все-таки поддалась зову и на какое-то время покинула свои владения. Она посетила Европу, Северную Америку и Австралию (повсюду ее приезд сопровождался статьями в газетах — небывалая! Внезапная!! Суровая!!!), но европейские, американские и австралийские сироты оказались на диво единодушны. Завидев высокую бледную даму, они принимались плакать, а те, что постарше, говорили: «У нее руки холодные», и наотрез отказывались даже подходить к ней поближе. Тогда фрау Винтер отправилась в Африку. Там ее принимали куда лучше, называли благословенной и чудесной, но и африканские дети рыдали от одного вида ее бледно-голубых глаз и молочно-белой кожи. Все, кроме этого мальчика.

Мальчику было тогда шесть лет, и он числился немым. Он не смотрел на фрау Винтер, и поэтому не плакал. Он все время собирал, разбирал и снова складывал мозаику из тысячи картонных кусочков, и смотрительница детского дома у подножия Килимандажро сказала, что единственную волю юный Гонорий проявил в день, когда эту головоломку им подарили спонсоры — он забрал ее себе и никому из детей не позволил даже притронуться, поднимая такой ужасный нечленораздельный крик, что дети быстро отступились и оставили маленькому чудовищу его забаву. «Вы прямо благодетельница наша, — сказала смотрительница, — ведь до него никому и дела нет». Бедолага Гонорий отчаянно визжал, когда его одевали в красный свитер, но фрау Винтер очень удачно брызнула на него ледяной водой из бутылочки, которую всегда носила при себе, и мальчишка отчего-то затих. Холодные капли на лице ему понравились, и эта нехитрая игра занимала его на пути из Африки на Север.

Гонорий и теперь, спустя три года, не произносил ни слова, не поднимал головы и не смотрел на свою приемную мать. Но зато у него было много холодной воды, огонь в камине, красный свитер, игрушечный медведь Бамба, полезнейшая рыбная диета и миллион кусочков льда в головоломке, которую он часами складывал в огромной гулкой игровой комнате. Холод ему был нипочем, несмотря на африканское происхождение.

— Гонорий, мальчик мой, — сказала фрау Винтер, остановившись на пороге. Голос ее взлетел высоко под балки, откуда тонкая снеговая пелена свешивалась, как стяги, и рассеивалась в воздухе, не долетая донизу. — Посмотрите, что я вам принесла.

«Посмотрите» — это было, конечно, сильно сказано, потому что мальчишка даже не обернулся. Но мелькание черных пальчиков замедлилось, и фрау Ингеборга знала, что он ее услышал и что можно подойти — он не закричит, не отползет подальше, накрываясь оленьей шкурой, служившей ему и ковром, и покрывалом. Таким мелочам фрау Винтер научилась давно. Она подошла поближе и положила насекомое в протянутую через плечо розовую ладошку. Гонорий внимательно всмотрелся, потом разворошил часть головоломки и ее кусочками быстро и ловко написал на полу: «неправильные пчелы».

* * *

— Я, извините, не волшебник какой-нибудь, — сварливо сказал Тинкертоц. — Я, извините, все-таки даже где-то часовых дел мастер.

— Не считая той куклы, которая ожила и наделала такого переполоха…

— Вздор, — буркнул механик, профессор свободных наук и, кто его знает, может быть, немножко и волшебник. — Вы и сами знаете, Паннакот, всю историю раздули журналисты, кукла не проработала и месяца, а государственный переворот устроила та юная авантюристка, с которой я сделал бедной кукле наружность… Поэтому я больше не создаю искусственных существ размером больше мыши… Да вы-то чего от меня хотели?

Гость профессора смутился. Это был рослый широкоплечий мужчина, что называется, кровь с молоком и косая сажень в плечах. Рядом с профессором он казался совсем молодым, но вообще его румяное лицо было обманчиво — иногда на нем проглядывала не то усталость, не то тайная печаль. Сейчас он залился краской, покашлял в кулак и даже повозил по полу носком башмака.

— Э-ээээ, понимаете… эээ… как бы вот сказать…

— Ну так и скажите! Эдак вы до самого обеда будете мекать и бекать!

— Да дело уж больно необычное… и я даже никак не могу рассудить, правое или нет…

— Да говорите же, вот ещё…

— Да что же тут рассказывать, — Кальдерий Паннакот даже сморщился от досады и от усилий выговорить то, что было у него на уме. — Ведь дело-то мое растет. Может, конечно, это и кажется так со стороны — мелочь, дамская радость, детские шалости. А вы знаете, что не бывает двух одинаковых бочонков меда? Что коровы должны есть исключительно особую траву с гор, чтобы сливки были нужного оттенка и с таким вот этим, знаете, ароматом живым таким… А орехи? Я сам езжу за орехами, потому что если кожица, не дай Бог, будет горчить, пропадет же вся партия ядра… а виноградное сусло? А патока? А изюм, лакричный корень, сухофрукты и фрукты свежие… я же дома не бываю почти. А тут изволь все бросать и раз в год ездить на север… и для чего?

— Для чего?

Паннакот вздохнул.

— Вы только не смейтесь, мастер Тинкертоц… но я езжу биться.

Старик поднял бровь.

— И батюшка ездил, пока мог держать меч… и дедушка, и прадедушка, и прапрапра… Видите ли, уже прапрадедушка предпочитал делать вид, что у него там этнографический интерес… прадедушка делал вид, что охотится… ну и все такое… потому что ну какие в наше время могут быть битвы?

— Да, какие?

Паннакот оглянулся, словно ожидал, что отовсюду будут торчать любопытные уши. Но в доме и на улице было тихо — в летний зной и подслушивать никому не охота.

— Ритуальные, — выдохнул он.

— Да полно!

— Клянусь прапрадедушкой! У нас в семье был какой-то богатырь, понимаете, чуть ли не ещё в те времена, когда люди были родом из камней… или из деревьев… или из коровьей лепешки… ну или верили, что они от этого всего происходят… Вот он этот обычай и завел…

— Просто удивительно, — сказал Тинкертоц, и под его действительно удивленным взглядом сама собой залисталсь книга «О вещах несказанных», лежавшая на столе посреди всяческого металлического хлама и алхимической посуды. — И кто же ваш противник?

— Одна… одна очень почтенная дама… Я, право, даже не помню, то ли это была битва Зимы с Весною, то ли Севера с Югом… но, в общем, она тоже сейчас последняя в роду… По-моему, и ей не очень нравится махать мечом раз в год по долгу, так сказать, эээ…. А сейчас мне же просто некогда ездить на эту битву! У меня как раз в это время конгресс кондитеров в Малине! Я уже подготовил три доклада, один лучше другого, послал устроителям, и они приняли все три! А до этого я поеду на ярмарку в Цапфендорф, там будут показывать новейшее оборудование…

— Это-то я понял, но ко мне-то вы, любезный Кальдерий, все-таки явились зачем?

— Я хотел попросить, чтобы вы сделали для меня куклу, — уныло пробормотал Кальдерий.

— Ну вот, опять двадцать пять! Мы же вроде начали с того, что кукол с обликом живых людей я не делаю!

— Но почему? Я же не собираюсь устраивать государственный переворот…

— Да поймите же, несчастный, — загремел Тинкертоц, — что такая кукла — это неэтично! Даже для того, чтобы она могла хотя бы ходить и завязывать себе шнурки на башмаках, мне придется напихать в нее столько кристалликов памяти, столько ультрамикропроводочков, настроить такой тонкости схемы, что это будет ваше подобие почти во всем. И что вы станете с ним делать? Пошлете его махать мечом против какой-то старухи?

— Она вовсе не старуха, а даже ещё очень хорошо сохранившаяся дама!

— Это дела не меняет. Пошлете разумное существо заниматься какой-то семейной враждой… а если он погибнет?

— Никто ни разу в этой битве не погиб, — запальчиво отвечал Паннакот. Ее смысл в самой битве, а не в победе там, или что… Ну, бывает, я там отморожу палец… или ухо… но ведь куклу можно было бы сделать морозостойкую…

— Никакую куклу я делать не буду, — отрезал Тинкертоц. — ни морозостойкую, ни тугоплавкую, ни даже газоразрядно-режущую! Подумать только, а что бы он делал после этой битвы? Вы бы его выключали? Ставили бы в шкаф до следующего года? Стыд и позор вам, Кальдерий, вы сын моей лучшей ученицы, и несете такую ужасную чепуху!!! Ну ладно, я был молод, натворил ошибок… но кто вам сказал, что я их буду повторять???

Паннакот вздохнул и повесил голову.

— А Мелисента ведь редкая умница… Как она поживает, кстати?

— Хорошо, — отвечал воитель поневоле, — матушка-то, слава Богу, здорова и крепка… Привет вам велела передавать.

— Один привет? Без варенья?

— Да я вас вареньем залью, достопочтенный, каким хотите — с марципаном, из томатов, из опунции, из мексиканской агавы с червячком, из райского яблочка, из апельсинов, пассифлоры… да хоть из фрукта жак! Только помогите мне как-то избавиться от этого дурацкого сражения, я же, в самом деле, не былинный герой какой-нибудь, да и ход времен года не нарушится, если я не помашу мечом…

— А вдруг? Наверняка-то вы не знаете…

— Не знаю, — сказал Паннакот. — Так-то я человек здравомыслящий, но иногда вот тоже подумаю — а вдруг? А ведь это же сады… поля… виноградники… пасеки… выпасы… и не один же я с этого живу, вот мне как-то и того… боязно. Не погубить бы это все ненароком-то… В конце концов, и прадед, и прапрадед, и прапрапрадед… зачем-то же ездили на битву?

Тинкертоц посмотрел на гостя с сожалением.

— Даже и не знаю, право, чем бы я мог вам помочь, мальчик мой… Я давно оставил грандиозные проекты, занимаюсь вот полезными мелочами, изощряюсь, так сказать… Вот делаю механических пчел, дабы они могли летать дальше обычных и служить дольше, да и суровый климат им нипочем…

Тут старик прервал плавную речь. Несколько мгновений он смотрел на Паннакота, потом фыркнул, как собака спросонок, и велел показать ему на карте место битвы. Кондитер указал точку на Полярном круге.

— Хм-хм, — прогудел Тинкертоц. — Я на самом деле совершенно не знаю, как вам могут пригодиться мои пчелки. Это обычные создания, летают, собирают нектар… Но было бы интересно испытать их в совершенно уж суровом климате… да и расстояние большое… ах, как вы удачно пришли, Кальдерий, как удачно…

— Ну так, а битва-то?

— Точите меч, — отрезал чародейный механик. — А доклады отдайте вашей матушке, она отлично их прочтет, насколько я помню, она мастерица была не только варенья варить и трансмутации устраивать… И перед отъездом заходите ко мне, может, мои пчелки чего-нибудь и разведают…

Проклиная все на свете, Паннакот вылез из мотосаней и побрел, проваливаясь по колено в нехоженые снега. Что-то случилось с топливной системой — не разбирать же все на морозе… и о черт, опять придется просить оленей у фрау Ингеборги, а это так унизительно… Снег скрипел, меч со скрежетом волочился сбоку, и Паннакоту пришлось отстегнуть его и взвалить на плечо, как лопату или весло. Он брел в полярной ночи под северным сиянием, от которого тьма не становилась светлее, а только приобретала особый оттенок вроде мятного леденца. Бедняге даже запах леденцов мерещился — тут, где всегда пахло только холодом и оленьей мочой… «Ну и ладно, — думал Паннакот, — в этот раз я уж точно ей скажу…» Сказать он собирался уже лет пять или шесть, не всегда одно и то же, но каждый раз взгляда бледно-голубых глаз фрау Винтер было достаточно для того, чтобы все слова не просто замерзли в горле, а прямо-таки сублимировались, как лед на ветру. Ветер, между тем, толкал бедолагу кондитера в спину, как бы намекая, что нечего и пытаться повернуть обратно, не сделав привычного дурацкого дела. А старик Тинкертоц, к которому Кальдерий зашел, как было условлено, так ведь ничего толком и не сказал. Ещё и хихикал — мол, тебе понравится, поезжай… Понравится! Как ЭТО может понра… оооой!

Паннакот споткнулся и провалился в сугроб.

И это был очень странный сугроб. Не мягкий и пушистый, но и не жесткий, выстуженный ветрами. Он принял в себя окованного сталью и вооруженного мечом Паннакота, и окружил его плотной массой. Вокруг пахло, как в молочной лавке. С носа незадачливого бойца скатилась подтаявшая снежинка.

Она была сладкая.

Паннакот не поверил, конечно. Он съел добрую пригоршню довольно жирного сладкого снега — конечно, это было не настоящее сливочное мороженое, но все-таки молоком и медом отзывалось. Заодно Паннакот нечаянно лизнул стальную перчатку, и боль в примерзшем кончике языка подтвердила, что это ему не снится и не кажется. Он не знал, что и думать, однако сидеть в сугробе, пусть бы и кондитерском, не стоило. «Эдак ещё замерзну…Вон, уже и в ушах звенит… и точки какие-то пред глазами мелькают». Паннакот собрался с силами и не без труда, опираясь на меч, вырвался из липкой ловушки. Гудение и звон стали громче, а точки перед глазами и вовсе замельтешили. «Зря я ЭТО ел», — подумал Кальдерий, леденея от страха изнутри, но рукою непроизвольно замахал, отгоняя мельтешение — и что-то холодное и колючее зашевелилось в ладони. При свете полярного сияния он разглядел слюдяной блеск крыльев, усики, большие сетчатые глаза… это были стальные пчелы старика Тинкертоца! Позади развороченный сугроб гудел уже очень громко и сердито, и Паннакот, забыв, что на нем надето немало одежек и сверху ещё панцирь, который даже самые суровые механические пчелы едва ли смогли бы пробить, припустил от улья изо всех сил к видневшемуся вдали замку. Несколько раз на бегу он поскальзывался на льду, который был, судя по запаху, фруктовым. Пчелы отстали, однако Паннакот все трусил мелкой побежкой просто потому, что остановиться означало задуматься, а на это у него сейчас недоставало сил.

Однако же вот и арка ворот, вот и двор, и повсюду пахнет так, будто он дома, в доставшейся от деда и прадеда кондитерской лавке, а не вышел на доставшуюся от них же постылую битву.

Согласно ритуалу, ему полагалось стукнуть рукоятью меча о неподъемный щит какого-то давно забытого воина, и звон должен был пойти по всему замку, и затем фрау Ингеборга Винтер, величественная, ледяная и прекрасная, спускалась к нему с оружием, выкованным не из стали, а сделанным из самого чистого и потому невиданно прочного льда, и они обменивались положенными ударами…

Но сегодня все было не так. Отдышавшись, Паннакот понял, что фрау Ингеборга уже здесь. Над внутренним двором, над застывшим фонтаном витал могучий аромат земляники. Полярное сияние металось над замком, меняя цвета, и Кальдерий не мог понять, точно ли у его извечной противницы брови горестно вздернуты, углы рта опущены и обрамлены трагической складкой, а на ресницах смерзлись слезы, — или все это лишь мерещится.

Потом он увидел, что фрау Ингеборга безоружна.

У него у самого, надо полагать, было столько недоумения и растерянности в облике, что хозяйка Зимнего замка уже развела белые ледяные, не нуждавшиеся в перчатках ладони, уже и губами шевельнула, как бы собираясь сказать: «Ну, видите вы это разорение?», как вдруг послышались шаги, и из внутренней арки показался мальчик.

Паннакот никогда не видел Принца Зимы, хотя, конечно, слышал что-то такое, не то слухи, не то враки… Это был совсем маленький мальчик, не старше десяти лет, и насколько фрау Ингеборга была бела и светла, настолько же он был черен. Так и должно быть, подумал Паннакот — полгода же тут белый день, а полгода ночь… Принц брел к ним не спеша, и вот он-то как раз был вооружен маленькой детской сабелькой, как показалось Паннакоту. Мальчишка остановился в шаге от Кальдерия и черкнул по нему странным быстрым взглядом исподлобья — будто зеленые искры заплясали, отразившись в больших черных глазах.

— Мама сердится, — сказало зимнее дитя, шепелявя и не очень правильно выговаривая другие звуки. — Не хочет тут оставаться. Ей слишком сладко. Ты нас увезешь?

— Если твоя… мама согласится…, — пробормотал Паннакот, запинаясь и еле ворочая языком от неожиданности, и боясь посмотреть на Снежную королеву — вдруг она откажется?

— В горы? — спросил дьявольски проницательный ребенок, который как будто подсмотрел мелькнувшее перед Кальдерием видение его горнолыжного домика — пожалуй, фрау Ингеборге там будет хорошо, и никаких кондитерских пчел, конечно…

— В горы.

Мальчишка кивнул и сунул в рот то, что Паннакот принял за сабельку — это была цветная фруктовая сосулька. Неправильные пчелы, неправильный мед, замок из варенья и мороженого — какие уж тут ритуальные битвы. Паннакот оглянулся, сунул меч в первый попавшийся ванильный сугроб и засмеялся.

Где-то в стойле затрубил соскучившийся по быстрому бегу олень.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ВЕЗЛО

Владимир Бережинский

«…Орлиное гнездо — дом престарелых для бывших диктаторов…»

Г. Г. Маркес «Осень патриарха»

Ему всегда везло. Он знал это с самого детства. Ему повезло с родителями, со страной, с временем, с друзьями и соратниками. И когда они все вместе начали бороться с тогдашним Главой, ему повезло уцелеть после серии страшных провалов в организации. И именно тогда родилось изречение: «Если кого-то начинают называть Вождем, Отцом, Главой, значит, он уже умер, только еще не знает об этом». Впрочем, теперь эти слова помнит только он. Остальные умерли.

Ему всегда везло. Но больше всего повезло в такой же, как сегодня, солнечный день много лет назад. С тех пор этот день стал государственным праздником. А его самого с недавних пор за глаза стали звать Папашей. И еще «лучшим другом дзюдоистов и (почему-то) горнолыжников». Он знал об этом и не обижался. Это ведь говорят любя — эту любовь он заслужил, когда еще в самом начале своей власти провел успешные переговоры с террористами, захватившими самолет. Он тогда рискнул полезть к ним, хотя все — и начальник его охраны, в том числе, были против. Ему тогда повезло. А, может быть, ему просто помогли друзья-десантники, так же как и позже, во время организованного главохранником мятежа. Потом они были переведены в разные гарнизоны, и почти никого из них нет уже в живых — возраст, нервы, опасная профессия…

Но пора вставать. Действительно пора? ведь сегодня юбилей, и предстоит торжественный обед, парад и прочие положенные мероприятия-побрякушки.

Он подошел к лагуне и с удовольствием бросился в воду. Он всегда любил море и особенно любил плавать в самый свирепый шторм, проверяя свое везение. Так же, проверяя себя, он в начале карьеры летал на боевых самолетах и ходил на новых кораблях… И вот уже много лет купается в этой тихой, отгороженной от моря стальной сетью и чем-то там еще лагуне под надежной охраной. Вон, на скале один маячит. А скольких еще не видно. Он опустил взгляд и увидел совсем недалеко треугольник плавника. Не может быть! Акула!?! Откуда здесь?!

В молодости он был хорошим пловцом, даже брал призы. Правда, с тех пор прошло немало времени, и он изрядно отяжелел. Сказывалась не очень напряженная жизнь. Но теперь… Кричать не было ни сил, ни смысла. И он просто плыл. Со скалы донесся крик, потом первый сухой щелчок, потом очередь.

Когда он выбирался на берег, лагуна позади казалась кипящей. По воде расплывалось желто-красное пятно. Он медленно встал на ноги и пошатываясь (дыхание все-таки сбил) побрел прочь. Моря сегодня не получилось. Жаль. Придется, видимо, заменить его бассейном, хотя эту мертвую воду он не то, чтобы не любил, а так — соль смывал… Впрочем, главное, — что ему опять повезло. Да по-иному и быть не могло. А акула? Разберутся, кому положено. Или с ними разберутся. Кому положено.

Нырнув в бассейн, где обычно смывал морскую соль, в донельзя гадком настроении, он сделал несколько энергичных гребков, чтобы размяться, и тут ногу пронзила острейшая боль. В нее впилось несколько некрупных рыбок. Вылезши на бортик, он, поскуливая, отодрал от кожи вцепившихся мертвой хваткой рыб, обругал подбежавшего охранника (чего обычно не делал — зачем грубить тому, от кого зависит твоя жизнь, а у него работа и так нервная), и захромал в дом.

…Когда в дверь предупредительно стукнули (давняя привычка-никогда не доверять особо радиосвязи), он застегнул верхнюю пуговицу, наигранно тяжело (надо, надо привыкать к степенному облику — который год уже в Большой Политике) поднялся и шагнул на крыльцо. Взрыва он не услышал — мягкая горячая волна приподняла его и швырнула вперед, грудью на машину. И лишь тогда на него накатился грохот. Ошметки бунгало засыпали все вокруг, не задев его. Пострадал только костюм. «Повезло» — потерянно подумал он.

За последние годы жизнь стала размеренно-рутинной, даже скучноватой. Но, кажется, сегодняшний юбилей обещал некоторое разнообразие…

Выезжали машиной. В проливе кто-то поставил мины, на которые немедленно напоролась охрана, а геликоптер разлетелся в клочья, едва оторвавшись от земли. Он, правда, опять отделался разодранной одеждой да несколькими ссадинами.

Водителю в этот день пришлось показывать себя так, как никогда раньше — выскакивать из-под падающих деревьев и валунов, проезжать по рассыпающемуся прямо под колесами мосту, а когда уже на въезде в город по машине саданули из базуки, он успел-таки заслониться броневиком охраны. Что ж, ему везло и в выборе подчиненных. И на некоторых из них падала тень его Везения.

…Отгремела музыка военного парада, отзвучал государственный гимн, лишь где-то вдали громыхал орудийный салют. Наступило время торжественных речений. Он мысленно вздохнул, повторил про себя текст и поднял бокал. В зале на мгновение стих звон хрусталя — все внимали. Последний раз громыхнул залп, и настала тишина. И в эту тишину особенно отчетливо ввинтился вой снаряда…

«Не везет», — отрешенно успел подумать он.

* * *

— Вы знаете, коллега, я не вижу в этом случае ничего особенного. Так, фантазии, сны, может быть некоторый инфантилизм. В общем, мой диагноз подтверждается. Так что я не очень понимаю, чем конкретно Вас заинтересовал этот случай. Ну, вообразил он себя этим, как его…

— Папашей. Но неужели Вы не помните, КОГО называли Папашей? А это изречение? Оно действительно принадлежит Ему? Да и тела, как Вы помните, не нашли. Не зря же потом так долго муссировались слухи о том, что Он все-таки жив.

— Да все я помню. Просто… Неужели вы и впрямь считаете, что такое везение возможно на самом деле? Дворец тогда разнесло прямым попаданием. Да и везение ли это — вместо быстрой и яркой смерти оказаться здесь? Не уверен. Отнюдь… Кстати, Вы знаете, почему нашу лечебницу называют Орлиным гнездом? Здесь ведь было расположено то самое бунгало…

Маленький остров в безбрежном бассейне

Лейтенант Артур Мак-Нилан с отвращением втянул застоявшийся воздух, шагнул за дверь и оказался на прокаленном пыльном плацу. Задержав на секунду дыхание, он задумчиво произнес:

— Джоунс?

— Да, сэр! — сержант обдал его запахом пота, пыли и застарелой ваксы.

— Ммм?

— Караулы выставлены, сэр! Сменная рота отдыхает, сэр! Происшествий и ран нет, сэр! — пролаял Джоунс и зачем-то добавил: — Сэр?..

— За час до захода зайдите ко мне — ночью ожидаются гости.

— Есть, сэр! — и гороподобный сержант растворился в пыльном мареве.

Артур довольно усмехнулся — остальные, положим, резервисты, но этот — настоящий; подергал нос, зачем-то поправил кобуру и нырнул в спасительный сумрак бунгало.

* * *

Молодой военный вождь Ва-Пута-Нисо выскользнул из сырого сумрака джунглей на обожженную солнцем поляну. Сделав несколько шагов, он медленно выдохнул, и тут же рядом с ним возник шаман. Вождь ожидающе посмотрел на него.

— Юноши собраны и ждут тебя в большом доме. Следящие пошли в заросли, — не сказал, а почти подумал шаман. И зачем-то добавил: — Вождь.

Ва-Пута-Нисо кивнул и, не торопясь, направился к большому дому, жестом разрешив старику удалиться. Фокусы с исчезновениями и появлениями его давно не развлекали, а вот почтения от шамана он добивался довольно долго, но добился-таки. Хотя зачем старик сегодня сказал «Вождь»? Просто так? В сомнении он подергал ухо, почесал нос, отгоняя злых духов, и шагнул в сумрак большого дома.

* * *

Выстрелы оказались неожиданными — у кого-то не выдержали нервы, кто-то дернул спуск, и — загрохотало так, что сразу заложило уши.

Мак-Нилан прямо из-за стола вынырнул на улицу, царапая кобуру. Мимо с топотом пронесся кто-то, неузнаваемый в ночной темноте. Хотя налета и ожидали уже давно, суматоха все-таки поднялась немалая. Что-то неразборчивое за выстрелами кричал Джоунс, палили, казалось, отовсюду, в кого-то уже попали — было слышно, как он ругается — в кронах полыхнуло из огнемета.

И вдруг все стихло, как отрезало — нападавшие так же незаметно растворились в подступавших к самому периметру зарослях. Как будто никого и не было, а все почудилось…

* * *

Все началось уж слишком неожиданно — просто кто-то из молодых пошевелился, его заметили, и тут же поднялся шум. Да такой, что Ва-Пута-Нисо сразу перестал слышать даже самого себя.

Он продвинулся немного вперед, стараясь понять, что же там происходит. Но вокруг трещали сучья, кто-то кричал неразборчиво на бегу, кто-то стонал — ему, похоже, досталось, в кронах неожиданно вспыхнуло пламя. И вождь жестом отдал приказ воину, сопровождавшему его. Тот канул в джунгли. А потом как-то сразу все стихло — напасть внезапно не удалось, пришлось отойти.

* * *

Над головой проплыло несколько звезд — не то сателлит, не то высотный самолет. В кустах цвиркнула ночная птица, а может, и цикада — черт их тут разберет. Над океаном полыхнула далекая зарница — там начинался шторм.

Джоунс помял в горсти лицо и тоскливо посмотрел на лейтенанта. Артур взглянул на часы и хмуро кивнул. Приближалось утро, поэтому не имело смысла снимать дополнительные посты — отоспаться в конце концов можно и днем, «все лучше, чем в гробу». Хотя второго налета, скорее всего, не будет — психи они там, что ли? Да и посредник (любопытно, кто он, и что за дурацкая идея — сделать посредника на учениях засекреченным от участников? Так что это может быть кто угодно — хоть Джоунс, хоть какой-нибудь «рядовой» из резервистов), вероятно, уже зафиксировал результат для отчета о последствиях учебной тревоги. Пока все было вроде нормально. Но кто их там разберет?

Светало…

* * *

Ва-Пута-Нисо дернул ухо и поднял голову. По Верхнему Пути прокатился огненный след. Шаман сидел, зарыв лицо в ладони. В кустах цвиркнуло — кто-то из молодых пытался подражать не то цикаде, не то птице кхэу, но так неумело, что разобрать, кому именно, было нельзя. В воздухе запахло сыростью — приближалось время больших гроз.

— Плохо. Очень плохо, — сказал вождь. — Нас не поймут предки. Да и старейшины спросят, чему мы научили юношей. А чему ты их научил? Камни, травы и приметы — все это нужно, чтобы жить, но без воинских умений они просто не выживут. Ладно, собирай их — будем повторять. Другого времени у нас все равно уже не будет — надо успеть сейчас — скоро посвящение. И если мы там опозоримся, то нам придется перестать быть живыми. А каково быть мертвым среди живых — тебе не надо объяснять. А я пойду договариваться со Следящими.

Светало…

* * *

— Земля! — радостно завопил впередсмотрящий. Из рассветного тумана поднимались смутные очертания скал. Матрос был доволен — обещанная господином Адмиралом Океана-Моря награда теперь уж точно достанется ему…

САДОВНИК

Юлия Зонис

1. ЕГОРКА

Егор смотрел в окно. За окном были узкий колодец двора, четыре серых дома и арка подворотни. Через двор гнали Полетиху. Она бежала, тяжело разбрасывая мокрый снег. Не бежала даже, просто торопливые шаги казались бегом. Гнавшие ее мальчишки улюлюкали. Один нагнулся, скатал снежок. Грязно-серое пятно размазалось по черной драповой спине. Кидать снежки в Полетиху не сложнее, чем в забор, — она широка, огромна и совершенно не умеет уворачиваться. Пацаны говорили, что она такая толстая из-за Образов. Таскает в себе мужа и сына, не Робку, а второго, который с ними в машине был. Серега вроде видел, как она выпускала их у себя на кухне, говорила с ними, чаем поила. Егору не верилось. Полетихина кухня была как раз напротив их окон. Встав коленками на подоконник, можно было разглядеть угол стола и горбатый холодильник. Полетиха всегда пила чай одна. Занавески она не задергивала. Егор удивлялся — почему Робка никогда не пьет чай с матерью? Но никаких Образов там не было, это точно.

В спину Полетихи врезался очередной снежок. Кажется, в этот закатали камень. Женщина споткнулась и мотнула головой, как лошадь, отгоняющая муху. Из подъезда выбежал Роб и потащил мать в дом. Дальше можно было не смотреть. Егор спрыгнул с подоконника и налил стакан молока. Он знал, что сейчас Робка подталкивает мать вверх по лестнице, а та останавливается на каждом пролете и тупо смотрит в мутные окошки. Потом Роб откроет дверь своим ключом, снимет с Полетихи пальто, стряхнет снег. Прошагает на кухню, поставит на плиту чайник. Он выставит на стол три чашки: две большие, синие, и одну поменьше, в золотых цветочках. Нальет чай и уйдет в свою комнату. А Полетиха усядется за стол, вцепится в ручку большой синей чашки, да так и застынет. На час, на два. Губы ее будут шевелиться, временами она даже будет улыбаться, кивать, подливать чаю в маленькую чашку, придвигать блюдце с конфетами. И больше никого на кухне не будет.

А ведь еще прошлым летом Егор не раз помогал Робу отвести мать домой. Полетиха работала тогда уборщицей в больнице. И Робку она еще узнавала, и с Егором здоровалась. Чай они пили вместе. Потом Робка церемонно прощался с другом — заходи, мол, еще. Полетиха не выпускала сына гулять вечером. Егор шел за дом, на пустырь между школой и железнодорожной насыпью. Гонял с пацанами мяч, играл в ножички. Через час, когда начинало темнеть, он становился под Робкиным балконом и свистел. Если балконная дверь приоткрывалась, это значило, что Полетиха ушла в свою комнату и Роб скоро спустится во двор.

Они уходили за насыпь, шагали по маслянисто блестящим шпалам — кто пройдет дольше. Иногда за мальчиками увязывались бездомные псы, но Робка умел успокаивать их свистом. За путями, в зарослях пустырника и крапивы, темнел сарай. Когда-то он был частью ремонтных мастерских, по углам валялись искореженные железки, деревянные поперечины, большие ржавые контейнеры. Сквозь дыры в крыше светилось белесое летнее небо. Мальчики усаживались на ящик. То есть Егор усаживался. Роб оставался стоять, а иногда начинал бегать из угла в угол, размахивать руками, и его бледное узкое лицо светилось под стать небу. Он рассказывал Город.

2. САД

Говорили, что море штормит, а на улицах много пьяных. Говорили, что дамбы могут не выдержать и тогда весь полуостров исчезнет под водой до самого Перешейка. Говорили, что их свозят туда умирать. Говорили о проволоке и собаках, о высоких бетонных стенах, о неустанно рыщущих прожекторах. Много чего говорили на Большой Земле, и все было неправдой.

Единственная железнодорожная ветка заканчивалась на материке, в тридцати километрах от Перешейка. Их везли в город на катере, примерно два рейса в месяц. Обратно катер всегда возвращался пустым. На станции бродили слухи, один чернее другого. Мол, катер — это еще и труповозка, трупы сбрасывают в море, и порой их выносит на берег, на песчаные пляжи. Курортники с белыми животами находят их поутру, и туристический бизнес мало-помалу сходит на нет.

Егор не верил слухам. Когда со станции приезжали за яблоками, он отмалчивался и пожимал плечами. Город его не интересовал. Ему хватало дел в саду. Надо было подвязывать и опрыскивать яблони, разрыхлять спекшуюся от жары землю, смолить крышу дома. Осенью надо было жечь сухие листья, обматывать стволы войлоком. Зимой сад заносило снегом. Где-то невдалеке ворочалось море, но зимой его почти не было слышно, только временами тянуло с берега холодом и солью. Яблони спали. Егор смотрел в окно на безлиственные черные стволы, пек яблоки в печке, пил привезенный с материка самогон и ходил в сарай проверять инвентарь. К середине зимы дорожку к сараю засыпало, и тогда Егор вооружался лопатой и разгребал снег.

Вдоволь наскитавшись по общагам, казармам, деревенским клубам и гостиницам, Егор радовался одиночеству и теплу. После двух лет в армии и пяти в сельскохозяйственном выяснилось, что профессия агротехника мало кому сейчас нужна. Колхозы распались, фермерам хватало собственных цепких знаний о том, что растет и движется. На исходе трех лет чересполосицы и бесталанных мыканий по совхозам-кооперативам этот сад казался почти раем. Почти — потому что в штормовые октябрьские ночи шум листьев был настойчив и протяжен, что-то металось среди ветвей, что-то хотело вырваться наружу. Егор закрывал ставни и разжигал огонь в печи.

Ему не объясняли, зачем нужна эта работа, для чего узкое горло Перешейка сдавлено яблоневым садом. Но в такие ночи он догадывался, он почти понимал. Деревья шептали, их тени скрещивались на голой земле. Черная решетка, не пропускающая чужих.

Говорили, что деревья в саду — живые. Будто бы прислушиваются они к человеческим шагам и умеют отличать живое от нежити, людей от Образов. Говорили, что после смерти хозяина Образы держатся еще несколько дней. Говорили, что они могут покинуть город, добраться до станции, может, и дальше. Но Егор знал — или ему казалось, — ничто не выйдет из тени яблонь, не просочится под жадными корнями, не проскользнет между голых стволов. Рассеется мороком, утянется внутрь, как земные соки. Яблони сулили безопасность, и все же порой Егору чудилось, что его окружают могильщики.

3. ГОРОД

— Ганеша — это слон такой, белый-белый. Он живет в городском зверинце, но его там не заперли, он сам пришел. Он просто состарился и ушел жить в зверинец. А раньше он возил на себе Зимнего Герцога. Герцог запахивался в мантию, меховую, сшитую из шкур снежных лис. Он ехал по городским улицам, а когда приближался к воротам, Ганеша трубил, чтобы стражники знали — едет Герцог, надо ворота открывать.

Егорка слушал разинув рот. Откуда у Робки в голове все это берется? Ведь ниоткуда же, из ничего. В лагере пацаны тоже сочиняли разные истории, но у Роба все получалось по-другому. Сидя на ржавом кожухе от мотора, подтянув колени к подбородку, Егор видел ясно: вот он, Город. Даже нарисованные мелом на стенах карты не были нужны. Вон дворец Герцога, ледяной, снежный — так и сверкает на солнце. Он простоял две тысячи лет, только покрылся мелкими трещинками после того, как ушел Герцог. Ниже зеленеет городской сад, над ним летают крылатые пони. Это те самые понурые пони, которые катают малышню в Зареченском парке, только в Городе у них вырастают крылья. На самом большом пони сидит Остраг, великий поэт, он играет на гитаре, срывает цветки лип и кидает их вниз молоденьким горожанкам. За липами сереет здание архива. Там живет Бумагель, старый архивариус. Он собирает все документы, все летописи и письма и подшивает их в толстые папки, а потом складывает папки на полки. Папки обгрызают архивные мыши, и надо следить, чтобы они не съели чего-нибудь важного. Работа не слишком-то интересная. По мнению Егора, быть гвардейцем или поэтом намного лучше. Однажды он так и сказал Робке, но тот в ответ возмущенно фыркнул: «Как ты не понимаешь? Это же самое главное! Без Бумагеля всю историю Города давно съели бы мыши, что б я тебе тогда рассказывал?»

А за архивом и набережной шумит, бьется о длинный волнорез самое синее море, в нем рыщут пиратские каравеллы. Их командир Адмирал Биг-Май хочет взять Город штурмом. Только где ему! Стоит кораблям подплыть ближе к пирсу, как лед сковывает залив — это охранное заклятье, оставленное Герцогом. Пиратам приходится дробить лед копьями и кортиками, чтобы выбраться из плена. Иногда горожане захватывают фелюгу или даже фрегат, но сам Биг-Май неуловим.

Опасней кочевники на мохнатых лошадках — их орды порой приносит горячий восточный ветер, и тогда горожане взбираются на стены и кидают в кочевников Слова Тумана и Полуденное Марево. А тетка Августина из гостиницы «У трех слонов» швыряется горшками с фикусами.

— Конечно, при Герцоге кочевники и носа не совали под стены. Но с тех пор как он ушел, атаки участились. Моим гвардейцам тяжело приходится, ведь и у кочевников есть свои колдуны. Они рассеивают туман, и тогда нападающие бросаются на стены. Но мы пока держимся.

Робка жил в Городе. Только там он звался Роб Роем Бесстрашным, начальником Герцогской гвардии, наместником самого Герцога.

— Понимаешь, Герцог ушел давным-давно. Говорят, он вернется в час самого сурового испытания, когда никто другой не сможет нас спасти.

История Герцога здорово напоминала легенду о короле Артуре и сказочном острове Авалоне, но Егор молчал, полностью захваченный рассказом.

…Конечно, он не раз спрашивал Робку, не видел ли тот в Городе его, Егора. Робка качал головой:

— Понимаешь, странное дело. Ты там точно есть. Ты свой, иначе фиг бы я тебе все это рассказал. Вот только кто ты?..

Когда Роб начинал новую историю, Егорка всегда надеялся, что в ней наконец-то обнаружатся следы того, другого Егора. И пару раз казалось — вот оно, вот! Но Робка с сомнением качал головой, хмурился и выносил после недолгого раздумья приговор: нет, это не ты. Егор обижался. Один раз даже поссорился с другом — это когда он рассказал о Венде Великолепном, капитане шхуны «Ласточка». Егору так захотелось стать этим бесшабашным и удачливым пиратом, что даже в боку закололо. Но Роб подумал и снова сказал: «Нет!» Егор ему чуть в ухо не заехал. Потом помирились, конечно. Лето было длинным, наполненным скрипом цикад и вечерней сыростью, и у них еще было полно времени, чтобы найти Егора.

…В тот день они возвращались, как обычно. У Робки побаливало горло — перекупался в Немойке. Сам Егор плавал плохо и в воду залезал разве что по пояс.

Они уже подходили к дому, когда от палисадника отделились три тени. Чиркнула спичка, осветила длинное Серегино лицо. Стоящий у него за плечом оказался Утюгом. Третьего Егор не знал.

— Прогуливаешься?

Серега обращался к Егору, будто не замечая Робки. И Егор сразу вспомнил, что Серегин отец работает в психиатрической и что Серега не раз подходил к нему, Егору, на переменках и расспрашивал о Робке. Роб учился в другой школе, но все равно Серега и компания часто подстерегали его во дворе и закидывали камнями. Кричали: «Заразный! Заразный!» И еще всякое, о Робкиной матери.

Егор поежился. Драться не хотелось — Сергей был выше его на полголовы, а двое других и подавно. Драться не хотелось, но, похоже, придется. Он оглянулся на Робку. Тот смотрел спокойно, внимательно. Так смотрел, наверное, Роб Рой Бесстрашный на орды степных кочевников.

Серега шагнул вперед, взял Егора за локоть. Тот дернулся. Сергей не отпускал.

— Идем, поговорить надо.

Егор покосился на Робку. Сергей заметил, усмехнулся:

— Идем. Ничего с дружком твоим не сделают. Правда, ребята?

Те закивали. И Егор пошел. Пошел, оглядываясь, как бы извиняясь взглядом. Так и запомнил — Робка, бледный, маленький, и стоящие напротив него двое верзил.

Сергей завел Егора за дом, усадил на врытую в землю шину. Наклонился, придвинул лицо. И сказал серьезно и тихо — вот уж чего не ожидал Егор, так это серьезного и тихого голоса:

— Послушай. Второй раз повторять не буду. Робка твой — заразный, понял? И мать его заразная. Они заразились этими, как их… Образами. Такая болезнь. Ее недавно открыли, отец мне говорил. Сначала видишь то, чего нет, а потом мозг сгнивает. Начисто. Только умираешь не сразу, сперва тебя увозят в место такое. В специальное место. И там изучают. А ты сидишь, писаешься, слюни пускаешь, а вокруг доктора и военные — в противогазах. А потом, когда ты им уже не нужен, сжигают тебя в печи. Понял, нет? Так вот — их скоро заберут. И Полетиху, и хмыря этого. Отец говорил, и тебя забрать могут, но я его упросил пока не трогать. Он у них там главный, понял? Сказал: ладно, похоже, у Егора, у тебя то есть, иммунитет. Потому что ты еще не заразился. Но велел мне за тобой наблюдать. Понял? И к Полетихе не пускать. Так что ты сиди и не ры…

Конечно, Егор рыпнулся. И конечно, Серега брезгливо съездил ему по зубам — так, для острастки, вполсилы. Егорка упал лицом в песок. А за домом вскрикнул Робка. Крикнул один только раз и замолчал.

…Робку забрали через полгода, на исходе зимы. Полетиха к тому времени уже умерла. Егору до самого конца не хотелось верить, что Город на синем морском побережье был всего лишь признаком болезни.

А Образов Егор так и не увидел. Приятели рассказывали жуткие байки: идешь по улице, вроде на ней пять человек, а вроде и двадцать. И не все из них люди. Егор только плечами пожимал. Ему говорили — везунчик, у тебя ж иммунитет, полная нечувствительность. Егор не радовался своему везению. Если бы знал — остался бы с Робкой до конца и дослушал про Город.

4. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ствол яблони треснул. Еще ночью Егор услышал этот сухой треск, но вышел проверить только утром. Вроде и мороз не сильный. Однако дерево погибло. Егор обошел яблоню кругом, утаптывая снег. Снял перчатку, провел рукой по обледеневшей коре. Можно оставить до весны, но лучше срубить сейчас, хотя в печку отсыревший ствол пойдет вряд ли. Егор вздохнул и побрел к дому за топором.

Когда он вернулся, под яблоней кто-то сидел. От неожиданности Егор выпустил топор, и тот мягко шлепнулся в снег. Сидящий под яблоней вздрогнул, на минуту оторвался от своего занятия и недовольно оглядел Егора. Гость был стар, лыс, а точнее, плешив — розовое темечко сквозило, по бокам топорщился седой волос. Человек был одет в старинный камзол, основательно потертый на локтях. Сидел, подвернув под себя ноги, и на коленях его высилась гора папок. Он развязывал папки, перекладывал документы — но, приглядевшись, Егор понял, что бумаги рассыпаются в прах в руках старика.

— Мышь, — бормотал тот, подхватывая клочки старательно и бесцельно. — Мышь все поела, проклятая, все сожрала.

Сердце Егора стукнуло и скакнуло к горлу. На мгновение сад крутнулся, подставив белые снежные бока, но Егор удержался на ногах. Он шагнул к старику:

— Архивная мышь?

Бумагель закивал:

— Всё съела, гадина, ничего не пощадила.

Егор сглотнул. Он видел невозможное. После десятков проверок и медкомиссий… Справка валялась где-то в дровяном шкафу, но содержимое ее Егор хорошо помнил — стопроцентный иммунитет. Откуда же взялся в зимнем саду Бумагель? Почему не тронули его яблони?

Не успел Егор это подумать, как из-под снега протянулся тонкий корешок. Нежно, робко притронулся корень к упавшей папке — и та исчезла. Не рассыпалась, а именно исчезла, будто и не было ее никогда. А корешок уже тянулся дальше, к голеням архивариуса, обтянутым старыми гетрами.

Егор и сам не заметил, как схватил Бумагеля за плечо и отшвырнул прочь, а потом наступил на корень и топтал его, топтал, пока тот не втянулся обратно в землю. Когда Егор оглянулся, старик невозмутимо собирал в папку рассыпавшиеся листки.

Егор шагнул к архивариусу, присел рядом, ощущая слабый запах плесени от камзола и папок с бумагами. Плечо архивариуса было твердым на ощупь и теплым. Обычный рассеянный пенсионер нес документы в собес… Егор понял, что его руки дрожат.

— Скажи… — Голос дрожал еще сильнее, чем руки. — Скажи, что случилось с Роб Роем Бесстрашным?

Старик горестно покачал головой:

— Роб Рой умер. Все они умерли. Роб Рой говорил — береги бумаги, в них наша история, без них мы исчезнем. А я не сберег вот… — Он развязал следующую папку, и на снег посыпалась бумажная труха. — И они исчезли. — Бумагель поднял на Егора слезящиеся глаза.

— Что случилось с Городом? — Егор ощутил, как его голос истерически взвинчивается. — Отчего…

Он хотел спросить, отчего погиб Город, но так и не спросил. Он понял. Пятнадцать лет. Пятнадцать или даже больше. Как Роб протянул эти пятнадцать лет там, в месте, куда свозят умирать? Пятнадцать лет Робка — Роб Рой, верный страж Города — пытался сохранить море, и серый волнорез, и фонтаны городского парка, и архивы Бумагеля, и даже оплывающую громаду Герцогского дворца. Пятнадцать лет… Надеялся ли он, что легендарный правитель в последний миг придет ему на помощь? Или все забыл, и за вытекающей изо рта кашей — или что они там едят? — лишь изредка мелькали всполохи: дерево, улица, дом…

Егору стало страшно. Он вскочил. Яблони, казалось, надвинулись, зашептали угрожающе. Надо бежать, надо дать яблоням закончить свое дело — ведь, если Бумагель сидит здесь, значит, нет у Егора никакого иммунитета. Он заразится, сойдет с ума, и его увезут туда…

…туда, где умирают. Где умер Робка, и теперь никогда не узнать — кем же был Егор в Городе. А история рассыпается ворохом трухи, и вот новый корешок уже тянется к Бумагелю. Вот он впивается в оставшуюся папку, а та медлит, не спешит исчезнуть — может, что-то особо важное заключено в ней, самое важное для Города. Егор протянул руку…

…и с рассыпающейся страницы, будто нарочно, глянула гравюра — белый слон. Увенчанный герцогским паланкином белый слон. И тогда Егор…

…Он завернул за дом, хлюпая носом, вытирая рукавом сопли и кровь — Серега все же не подрассчитал, и теперь по губам текло.

Робка сидел на земле. Сидел, недоумевающе и счастливо улыбался. Увидев Егора, он помахал рукой и с трудом начал подниматься.

— Их прогнал Ганеша, представляешь? — Робкин голос был уверен и звонок. — Ганеша примчался мне на помощь, и на спине его сидел ты! Только ты был взрослый. На тебе была шуба из снежных лис, а в руке копье. И следом спешила вся моя гвардия!

СКАЗКА О КРАЕ СВЕТА

Ника Батхен

«…Моя чудная страна — Неближний свет…»

Е. Ачилова

Если все время шагать вперед, не сбиваясь с дороги — мимо лесов, мимо рек и гор, мимо морей, побережий и островов, то когда-нибудь выйдешь на самый край света. Лежит себе земля — трава растет, кустики, камешки на обочине — и вдруг ничего. Край. А на самой кромке неведомой пустоты стоит мой дом-на-краю-света. Уютный такой, бревенчатый, двухэтажный. С верандой, где кто-нибудь пьет вкусный чай и накладывает в розетки варенье из земляники. С чердаком, полным чудного барахла — от старинного медного компаса до невесомого платьица дочери мандарина. С подвалом, заставленным горшочками, баночками и таинственными бочонками — любой пьяница дал бы отрезать себе язык, лишь бы выпить стаканчик из такой бочки. С плетеной мебелью, теплой печкой (в железную дверцу так славно стучатся искры осенним вечером), с глиняными светильниками и льняными свежими простынями.

В детских комнатах — кубики, из которых можно построить почти настоящий замок; музыкальный горшочек — он умеет играть сто мелодий и всегда знает, что подадут на обед; деревянные кони с мочальными гривами — если очень поверить, ускачешь за семь морей и вернешься обратно лишь, если сможешь спасти принцессу Нет-и-Не-Будет. А еще чудо-глобус, книжки с картинками, как у Эльзы и ее братьев, мышьи норы и скрипучие половицы. За одним окном старый сад с яблонями и вишнями. За другим — пруд, в котором отражаются звезды, даже если на небе тучи. А за третьим — ничего. Край земли. И по ночам можно прикладывать ухо к стенке и слушать мертвую тишину. А потом переползать к окошку — там кузнечик в траве и жаба квакчет, и вода с крыши каплет в большую бочку, и целый мир впереди от крыльца и до горизонта…

Знаю, дети растут. И вот на конюшне хрустят морковкой толстоногие пони, под обрывом в пещерке горит костер, а замок собирают из сосновых стволов веревками и гвоздями. Вьется знамя на вершине холма, деревянные мечи режут воздух, придуманные герои готовятся к настоящим победам. Шаг за шагом, как зерна толкают землю, дети тянутся вверх, к молодому солнцу. Что им делать — край света так близко, дорог так много. А дом — он на то и дом, чтобы ждать.

И однажды рассвет не найдет мальчишку в уютной постели в детской, а солнечный зайчик недосчитается лучшего из коней на конюшне. Один за другим разбредутся своими путями Альеноры, Роланды, Маргариты и Франсуа. Дом затихнет, чуть запылится. Затянется мхом веранда, врастут в землю кривые ножки скамеек, оскудеют запасы в бездонном погребе. Будет тишь и покой в милом доме на краю света. В доме, который я успела придумать за минуту до смерти. Я боялась идти за край и поэтому я придумала мир и дала ему жизнь.

Вот я буду сидеть в мягком кресле в библиотеке. Слушать, как ливень стучит в жестяную крышу и протекает сквозь щели. Неторопливо пить кофе. Листать страницы любимых книг — желтоватые, хрупкие, с грустным запахом старой бумаги и округлыми тяжкими буквами. Буду ждать. В дом всегда возвращаются. И прежние дети станут стучаться в двери — королевы и победители, могучие колдуны, просветленные книжники, искусные мастера и горделивые юные матери. Мир наполнится плотью и кровью, мир раскинется от края света — вперед. Однажды я услышу имя дальней горы — и не вспомню его потому, что не знала раньше.

Время будет катиться горстью камешков с горной осыпи, время будет ползти, словно тень от часов, время будет шуршать листвой и швыряться горстями снега. В шерстяных одеялах и тканых пледах я буду прятать тепло долгими зимами, спать в покое, пить чай и тушить все огни в одиночестве, гладить кошку, вязать чулок, говорить о несбывшемся с зеркалом. А весной в дом заявятся мальчик и девочка в тщетных поисках Птицы Правды. Я придумаю птицу и стану феей. А дом превратится в Замок на Краю Земли.

Будут троны и залы, портьеры, ковры, сокровищница с драконом, арфа, флейта и тайные книги. Будут стражи в закрытых шлемах, будут долгие лабиринты и ряды темно-синих витражных окон, будут двери в ничто — откроешь, а там край света. Не каждый выйдет с победой из таинственных стен, но всякий спасется живым — уж об этом я позабочусь. И по миру пойдут легенды о дивном замке и великой волшебнице — его хозяйке.

Никому не открою ни имени, ни лица. Стану делать подарки тем, кому захочу, расплетать и сплетать истории, слушать песни, утешать побежденных и чествовать победителей. Песня скрипки у очага, вязь стихов в тронном зале, звон мечей на мосту — только лучший пройдет сквозь стражей. И однажды примчится рыцарь на белом коне. Настоящий, могучий и гордый, добрый, как может быть добр только сильный мужчина… Он приедет за головой старой ведьмы из Замка Края. Я сумею обвести его вокруг пальца — это мой дом и моя сказка. Но за рыцарем вслед соберутся другие.

Совы и ястребы станут носить мне вести — что говорят о твердыне Госпожи Чернокнижницы и как ее называют. Или не называют — вскоре имен колдуньи станут пугаться дети. Тени моих деяний закроют небо, замок затянет мгла. Сырость, мрак, ледяные ступени, вой и хохот из темноты, крепость прочных решеток, тяжесть смертных оков — вот что встретит немногих смелых. Пусть их. Не один грандиозный поход завершится спасительным бегством. Но последний мой гость упадет на колени перед черным хрустальным троном. Он пришел, чтоб служить королеве тьмы, стать ее мечом и кастетом. Он уйдет очень быстро — через окно. И тогда я замкну ворота.

Но бывало ли, чтобы зло безнаказанно процветало на глазах у больших и сильных? Семь седых королей заключат свой союз, семь волшебников встанут радугой — и начнется Великий поход на Край Мира. На пути у измученных войск встанут горы, зачавкают топи, опустеют леса и взовьются травой пустыни. Будут тучи мошки и несметные стаи медноклювых свирепых птиц, низкорослые крепости с неживыми бойцами и высокие башни отвратительных колдунов. Все, что помнила и хранила, я обрушу на войско, чтобы ярость их стала искренней и вражда напиталась кровью. И тогда я приму бой на краю света, на самой кромке, чтобы копья отважных рыцарей столкнули меня в ничто. Они будут неколебимы, эти гордые паладины, они ударят и выбьют из края свободу. Для всех. Даром. Мир порвет пуповину и сделает первый вдох. Вместо кромки прорежется горизонт. И следов края света не останется на земле.

А я… За минуту до смерти я придумаю море. Чаек, рыбу, пену на гребнях волн. И кораблик под облаками…

ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО

Эрик Брегис

Виктор вынырнул в реальность и отошёл от витрины, в которой, оказывается, были разложены какие-то провода — разноцветные с разноцветными штекерами. И чего он их рассматривал? Ненужные штуки для ненужных штук.

Голос из репродуктора сбил какую-то мысль, и Виктор досадливо поморщился. Ничего, вспомнится, если важно. Витрина с часами показывала 14:34 восьмьюдесятью тремя способами. У самого Виктора часов не было — незачем.

Когда-то, только приехав в город, как и другие студенты из провинции, он обвешивался гаджетами, следил за модными технологиями по статьям в глянцевых журналах. Даже умудрился вживить навигатор, но протрезвев, побежал в лабораторию — вытаскивать, как бы по гарантии.

А потом начались проблемы. Сашка разбился на мотоцикле из-за заглючившего навигационного гало-дисплея. Кристина отравилась через два дня после вживления немецкой подделки арома-модификатора. Конечно, всё это укладывалось в обычные погрешности. В конце концов, от совершенно обыденных вещей погибает больше народу. И смирился бы, и продолжал бы пользоваться — надёжными фирменными вещами, проверенными и премированными… Но в какой-то момент, под влиянием забывшихся уже событий и мыслей, вся эта суматоха вокруг технологий стала ему неинтересна. Ненужное это всё, решил он тогда и не жалел до сих пор ни разу.

Вспомнив, зачем пришёл, он двинулся между рядами полок и стеллажей, нашёл нужный, и накидал в корзинку полуфабрикатов, особо не вчитываясь в этикетки.

Кассовый аппарат вежливо вывез из своего чрева коробку с покупками, усугубив эффект ярко-красной надписью «Спасибо!» на ней. А вот карточка выплюнулась так резко и безапелляционно, что Виктор улыбнулся — не до конца продумали имиджмейкеры все детали.

Виктор шёл по просторному пустому коридору, уставленному разнообразными — как по форме, так и по содержанию — торговыми автоматами. Людей не было вообще. Рабочий день — толпа нахлынет только через несколько часов, но к тому времени Виктор, уже сытый и благожелательный, развалится с планшетом на лоджии и займётся чем-нибудь полезным. И не важно, что он ещё не знает, чем. Но дело будет однозначно полезным. Он в этом уверен.

— Эй! — разнеслось эхом по коридору. — Дядьвить!

Виктор обернулся. Угловато покачивая бёдрами, к нему шла девочка. Даже не покачивая — подёргивая. Виктор хмыкнул — забавно выглядит, когда девочка пытается строить из себя подиумную модель, но при этом неприлично торопится. Девочка не выдержала и припустила вприпрыжку.

— Привет, дядьвить! Смотри что купила! — девчонка крутанулась на одной ноге, явно показывая какую-то новую деталь гардероба, но какую — Виктор, конечно же, не понял.

— Клёво, — сказал он. А что скажешь двенадцатилетней девчонке, которая явно рисуется перед почти сорокалетним дядькой. Постоянно причём. Иногда раздражает, иногда умиляет, но на серьёзный разговор Виктору никогда не хватало духу. Да и толку-то, обидит только.

— Ага, мне самой нравится, — подтвердила девочка. — Домой?

Да, — сказал Виктор, — а ты?

— Тогда и я. А ещё я себе часы перегрузила.

— Угу. — Виктор пошёл к лифту.

— Китайские, — многозначительно заметила девочка. — Мне папа на день рождения подарил. Вчера был.

— Папа вчера был? — не понял Виктор.

— Днюха у меня вчера была, ты что!

— Ой, Нина, извини. Поздравляю!

Неудобно как-то получилось. Виктор лихорадочно перебирал в уме варианты подарков, но ничего, что могло бы поразить избалованную богатыми родителями соседскую девчонку, не придумывалось.

— Перестань называть меня Ниной, — грозно сказала Нина и даже притопнула ногой, но так как Виктор не остановился, ей тоже пришлось идти дальше, и эффектной сцены не получилось. — Меня зовут Нинель! Сколько ж можно повторять!

— Как скажешь, — Виктор пожал плечами.

В лифте ехали молча. Потом Нина дёрнула себя за мочку уха и сказала «Алло!». Девчачий трёп о юбках и ароматических серьгах фирмы Нокиа Виктор старался фильтровать, но лёгкое раздражение всё же иногда накатывало, поэтому по выходу из торгового центра он свернул сразу к метро, вместо того чтобы прогуляться пару станций, как планировал. Побыстрее бы на лоджию, к планшету.

Новая ветка называлась Монгольская. Молодёжь быстро окрестила её Татаро-монгольской, потому что линия проходила под торговым центром «Казань», но станции там не было, а значит — Казань наша, Иго в пролёте. Такая вот нелогичная логическая цепочка. А ещё в часы пик татаро-монгольская ветка демонстрировала настоящие нашествия — одновагонные автоматические «составы» и маленькие станции, рассчитанные на обслуживание слабозаселённых районов, придумал, наверное, какой-то фантаст. А кто-то в правительстве решил, что мы должны приближать светлое будущее, воплощая в жизнь все мало-мальски пригодные фантастические идеи.

Хотя вот сейчас станция была пуста. И подъехавший вагончик, открыв двери, показал пустое нутро.

Нина плюхнулась на сиденье рядом с Виктором и бесцеремонно заглянула в его коробку. Поморщилась — ничего интересного. Надела очки и стала смотреть фильм. Виктору ничего другого не оставалось, как разглядывать разнокаракульные надписи на противоположной стенке вагона.

Тряхнуло.

Виктор огляделся — вроде нормально всё. Нина даже не отреагировала, увлечённая фильмом. Вагончик продолжал нестись под землёй. Механический голос объявил о приближающейся остановке и предложил не забывать личные вещи.

Тряхнуло снова, моргнуло освещение.

Нина покосилась на Виктора и провела пальцем по дужке очков, увеличивая громкость. Виктор поставил коробку с покупками на пол, аккуратно сложил выдвижные ручки. Хотел достать платок из кармана, но не успел.

Сиденье резко ушло вниз и тут же больно дало под зад. Потом Виктора кинуло вдоль вагона. Оглушительно заскрежетал рвущийся металл, завизжала Нина, что-то тупо ударило в бок — сильно и не больно и оттого страшно. Боль пришла вместе с тишиной. И страх. Но уже не за себя вообще и не за свои кости, а какой-то глобальный и всеобъемлющий. Подкатила тошнота, и Виктора вырвало — быстро, одним спазмом. Зато сразу полегчало физически, и страх тут же материализовался — метро, следующий вагон примчится через минуту. Виктор дёрнулся, но не тут-то было — правую руку не чувствовал вообще, на ноги что-то давило, а в бок молотила жгучая боль.

Следующий вагон так и не пришёл. Но и спасателей не было. Мысли и версии метались в голове и бились о стенки черепа, дробясь и множась. По телевизору рассказывали про напряжение тектонических плит, которое иногда вырывается на свободу мощными землетрясениями. В газетах писали о поднимающих голову террористических группировках. Да о разном писали и говорили, но всё это где-то там, далеко, не у нас. У нас всё спокойно и благополучно. У нас одновагонное метро и автоматические кассы в гипермаркетах. У нас камеры, сканеры, полное доверие людям и безопасность как основной приоритет.

Двигаться не получалось, а в щёку давило острое и тихо играющее музыку — очки. Сознание зацепилось за гаджет и притянуло идею о звонке в службу спасения.

У нас служба спасения, в конце концов. Даже звонить не надо. Наверное. Да и не с чего Виктору звонить. Нина?

— Нина, — попытался крикнуть он, но выдавил лишь какой-то невнятный хрип. Виктор кашлянул и попробовал ещё раз: — Нина! — Получилось, но девочка не издала даже стона.

Виктор подёргал головой, выталкивая из-под себя назойливые очки. Они скользнули по жидкому и перевернулись дужками вверх, бросив в пространство неяркие прыгающие отсветы. Виктор скосил глаза и увидел блестящий поручень, вырванный с мясом из крепления и обёрнутый вокруг двухместной скамейки. Ничто не двигалось. Виктор успокоился, глубоко вздохнул, стал думать о том, что скоро их спасут. И, похоже, задремал.

Очнулся Виктор от мерного постукивания по ноге. И от тихого поскуливания. Боль пульсировала где-то в районе правой почки.

— Нина? — позвал он, и постукивания по ноге прекратились. Зато поскуливания перешли в стоны.

Наверное, переключение сознания в небытие и обратно помогло мозгу сориентироваться, и Виктор понял, что лежит на стенке вагона, а не на полу. Но раз на стенке, а не на сиденье, то… Виктор вывернул, как мог, голову — да, точно, он лежит на двери! А у дверей есть система аварийного открывания!

Осторожно выпростав левую руку, он стал шарить вокруг — нащупал резинки дверей, холодное стекло узких окошек, брезгливо отдёрнулся от мокрого и липкого, дотянулся до края двери и провёл пальцами по закруглённому металлу. Никаких кнопок и рычажков не было.

Виктор взял очки. Внутренность их пусть и не ярко, но светилась. Этого света вполне хватило, чтобы найти заветный переключатель. Виктор потянулся, используя очки как удлинитель, но не достал. Он вдохнул, задержал дыхание и кинул тело в сторону выключателя. Боль не преминула воспользоваться оплошностью хозяина и метнулась на спину. Виктор взвыл, но сознание не потерял.

С криками и проклятиями он двигался в сторону переключателя, пока в один момент не понял, что предел достигнут, дальше что-то не пускает. Потянулся снова, дужка очков легла на рычаг, Виктор резко надавил, дужка со щелчком отломилась и поскакала в сторону вертикального пола.

— Чтоб тебя! — заорал Виктор и в сердцах кинул очки ей вдогонку. Помолчал, глядя на пятнышко неверного света где-то в стороне, и сказал спокойно: — Идиот.

Сколько прошло времени, Виктор не знал. Он почти вывернул плечо, пытаясь дотянуться до проклятого переключателя. Во время недолгих передышек пересказал Нине почти все самые значимые события своей жизни. А Нина всё никак не приходила в себя, только постанывала иногда жалобно и тихо. Но хоть жива, и то хорошо.

— Ничего, Ниночка, вот выберемся отсюда, пойдём ко мне, — Виктор уже говорил, лишь бы не молчать. — Посажу тебя на лоджии, налью горячего чая — ты ведь любишь чай? — закутаю тебя в плед. У меня с лоджии замечательный вид — на парк и на озеро, на фонтан, правда, он не работает, но ведь достаточно иногда и просто фантазии. Я его часто рисую. У меня там планшет. Замечательный старый планшет… — Виктор аж поперхнулся, хлопнул себя сначала по лбу, а потом по нагрудному карману. — Идиот номер два!

В нагрудном кармане лежало стило — обычное, старое и БОЛЬШОЕ стило для планшета. Нет, Виктор не носил его всегда с собой, но сегодня как раз заходил в мастерскую, поменять наконечник — старый истёрся совсем, а новый только в спецмастерской можно поставить, в обычном магазине такой антиквариат не продают.

Воздух с лёгким хлопком покинул цилиндры пневмозамков, и дверь под Виктором как бы расслабилась, но не раскрылась. Пришлось ещё приложить усилия, чтобы развести створки на достаточное расстояние, пока Виктор вывалился из вагона. Падать, к счастью, было не высоко, но зато он получил по макушке своей же продуктовой коробкой и был засыпан разноцветными пакетиками.

Нина оказалась на удивление тяжёлой. С остановками, медленно, изнемогая от усталости и боли, Виктор тащил её к выходу из тоннеля. Затем по остановившимся эскалаторам — на улицу.

Низкое небо сыпало серым пеплом. Виктор сидел прямо на тротуаре и осматривал разрушенный город. Нина лежала головой на его коленях.

— Дядьвить, — прошептала очнувшаяся девочка, — что это?

— Что?

— Сыпется.

— Сыплется, — машинально поправил Виктор и ответил: — Пепел.

— Ааа, — протянула Нина понимающе и прикрыла глаза ладонью.

Тишина давила на уши. Виктор подвигал челюстью, сглотнул, но не помогло — ощущение пробок в ушах осталось. Мимо прошёл мужчина — грязный, оборванный с диким взглядом, — оставляя в толстом слое пепла быстро оплывающие борозды.

— Эй! Что случилось?! — окликнул мужчину Виктор, но тот не обратил на окрик внимания.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Виктор и погладил Нину по слипшимся от крови волосам.

— У меня ничего не болит, — ответила.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, — всё будет хорошо. — Помолчал немного, пытаясь разглядеть сквозь серое месиво в воздухе холмы, где стоял его дом, где был парк и пруд с неработающим фонтаном. — А знаешь… Нинель, у меня есть для тебя подарок на день рождения.

Он достал из нагрудного кармана стило и вложил его в холодную ладошку девочки.

— А что это? — спросила она.

— Это стило. Хорошее старое стило, им я рисовал фонтан на хорошем старом планшете.

— А что оно ещё может делать?

Виктор с удивлением посмотрел на Нину. Подумал.

— Открывает двери.

— Полезная штука. Спасибо. Пошли домой, — тихо сказала Нина и улыбнулась. Виктор оглянулся на вход в метро и прошептал: «Пошли».

НА СТО ПЕРВОМ ЭТАЖЕ

Яна Дубинянская

— Ксю, — прошептал он в полумраке.

— Грабли забери, ты! Я тебе не Ксюха твоя!

— Мишка, блин, — он откатился на свою половину дивана, еще более тесную, чем в детстве, и еще более скрипучую. — Ты чего не в школе?

— Того же, чего ты не в ПТУ. Каникулы. А ты спать не даешь, Гришка, блин. Отлезь.

— Некуда уже, — огрызнулся он, все-таки подвинувшись на самый край.

И вспомнил.

И взвился так, что диван взвизгнул, истошно напрягая, словно голосовые связки, последние пружины. Мишка, брательник, заорал в унисон:

— Ты чего?!

— Бли-и-ин, — он прыгал на одной ноге, натягивая джинсы, — мы ж сегодня малого… который час, Мишка?.. Ксюха меня убьет. Мы же Славку… в поликлинику!

Отыскал почему-то под столом — вот гад Мишка, им и раньше-то с трудом удавалось поделить общую комнату, а уж тем более теперь, когда он, Гришка, вернулся приживалом и захватчиком на уже единолично братову территорию, — старый растянутый реглан, оделся, подобрал по комнате носки (возможно, и Мишкины, плевать), и, не заглядывая в ванную, влез в кроссовки и выскочил из квартиры. Хлопнула дверь, застучали, удаляясь по ступенькам, гулкие шаги.

— Псих, — резюмировал младший брат, раскидывая руки на всю ширь дивана.

* * *

У них ничего еще не было готово.

Полуголая Ксюха металась по квартире, поминутно спрашивая, где то-то и то-то, положили уже то или другое, в кроватке орал Славик, а теща, естественно, не нашла ничего лучшего, чем повернуться к Гришке и бросить сквозь зубы, будто директор завода младшему помощнику уборщика цеха:

— Гриша, вас во сколько просили быть?

— В полвосьмого, — угрюмо отозвался он. — Я проспал, извините.

— И кто же вам теперь не дает спать?

— Мама! — крикнула Ксюха. — Ты бутылочку не видела? Не эту, а запасную, на двести грамм?

— В шкафчике посмотри. Не в этом, а в подвесном, на кухне. И давай побыстрее, уже, вон, даже Гриша соизволил прийти.

— Мама!..

Гришка подошел к детской кроватке, повозил ее туда-сюда на колесиках; одно слегка разболталось, надо подкрутить. Славик умолк и разглядывал его внимательно и серьезно, как большой. Один глаз у него слегка съехал к носу, но Ксюха говорила в прошлый раз, что оно так бывает у грудных детей, она прочитала в специальной книжке.

Ксюха подскочила, выхватила Славку из кроватки, положила на клеенку на столе и начала переодевать, малой задрыгал ножками и снова захныкал.

— Ой, памперсы кончились… Мама, где у нас новая пачка?

— Ксюша, а муж тебе ничем не может помочь?

Он огляделся по сторонам в поисках памперсов, ничего, понятно, не увидел, он вообще мгновенно переставал ориентироваться здесь, в Ксюхиной квартире; помнится, доходило до смешного, даже туалет не мог с первого раза найти, вечно путал с ванной. И все равно — если б не теща, не вечные ее придирки, не издевательское «вы» («в вашем возрасте, Гриша, не то что детей…») Короче, они бы нормально жили с Ксюхой, разве нет? И плевать, что Славка не хотел спать по ночам, как-нибудь привык бы. И даже что Ксюха вечно вскакивала к нему в самый момент. И вообще…

— Мама, а где у нас нарядный костюмчик лежит? Не этот, а синий, с корабликом…

* * *

В поликлинике был тихий ужас.

Правда, тихий — оно, конечно, не то слово. Ор стоял невообразимый: вопили младенцы, ревели дети постарше, мамаши истошно выкрикивали имена и запреты, периодически вступая в перепалки, кто за кем стоит. У Гришки с первой же секунды пошла кругом голова, и замутило, как с бодуна. Ксюха смотрела огромными глазами. Раньше она ходила в поликлинику с мамой, то есть с тещей, но сегодня у той образовались какие-то неотложные дела на то же самое время. Когда Ксюха звонила, саундтреком на заднем плане звучало знакомое «а кому вы, собственно, заводили ребенка?!». И Ксюха чуть не плакала, — а так у него вообще-то тоже нашлись бы дела.

Славик, как ни странно, спал — чернющие ресницы и носик, торчащие из одеяла с многочисленными оборочками. Он казался неправдоподобно маленьким («парень здоровенный реально, четыре кило!» — хвастался Гришка в ПТУ три месяца назад), наверное, потому что вокруг крутились под ногами, притопывали и копошились на руках у мамаш куда более огромные бутузы. Ничего, вырастет, неуверенно подумал Гришка. В этом диком месте он вообще ни в чем не был уверен.

Внезапно Ксюха ткнула Славку ему в руки:

— Стой тут. Надо еще на прививку занять, — и мгновенно исчезла, растворилась в орущей толпе.

Гришка съежился над спящим свертком, оглядываясь по сторонам, как загнанный зверь, — блин, ну что ж они все так вопят, а если проснется?! — Ксюха вроде бы брала бутылочку, но он забыл спросить, куда положила. Нет, правда, что мне тогда делать?..

Месяц назад ему стукнуло восемнадцать лет. После той гулянки, когда Ксюха не спала полночи возле малого, а он, Гришка, приперся домой четко к пяти утра и снова всех разбудил, они и разругались вплоть до Ксюхиного «выметайся, откуда пришел!». Он и вымелся под сочувственную ухмылочку тещи: «вам, Гриша, надо повзрослеть, понять, наконец, что такое семья», блин. Потом они с Ксюхой, конечно, помирились, но возвращаться к ним в дом он уже не стал.

А ей восемнадцать вообще будет только в апреле. В ЗАГСе у них не хотели брать документы, пока она не принесла бумажку из женской консультации.

— Мужчина, вы за кем стоите?

Он огляделся почти в панике — и увидел Ксюху, она, слава богу, была рядом. И лихорадочно рылась в сумочке с такой же паникой в глазах.

— Мы за той женщиной в желтой кофточке, — скороговоркой отозвалась она. — Не знаю, отошла, наверное… Гришка, ты карточку брал?!

— Я? — ошалело переспросил он.

Ксюха посмотрела на него в упор так, будто хотела застрелить на месте — одним взглядом:

— Карточку забыли!!!

— И что?

Прозвучало совсем уж тупо.

— Что-что, — она выхватила у него Славика, бесцеремонно, как куклу — но не проснулся, слава богу, вот молодец парень. — Сбегай домой и принеси. Мама тебе… мамы нету, блин. Вот, возьми ключи.

— А где… — заикнулся было Гришка.

— Найдешь. Беги!

И он побежал.

* * *

К дому он подрулил совершенно взмыленный и поначалу перепутал подъезд: дезориентация на тещиной местности начала действовать что-то рановато. Нет, не этот, а следующий, с наклейкой-бабочкой над кодовым замком. Код Гришка, к счастью, помнил.

Они жили на седьмом этаже, лифт в старой хрущовке давным-давно не работал, и Гришка остановился перевести дыхание на нижней лестничной площадке, возле мертвых лифтовых дверей и покосившихся почтовых ящиков. Вдох-выдох. А теперь вперед!..

И тут дверцы лифта разъехались в стороны.

Гришка машинально шагнул вперед и присвистнул: ну нифига себе! Лифт был новенький, классный, зеркальный со всех сторон, кроме пола и панели с кнопками — даже, он специально задрал голову, на потолке! Панель, кстати, впечатляла тоже. Кроме блестящих кнопок (ни одну еще не подожгли и не залили клеем) тут имелось электронное табло со стрелочками вверх-вниз и цифрой этажа — ярко-зеленой единицей. А Ксюха не хвасталась. И с утра он, как дурак, бежал на седьмой этаж по лестнице.

— Подождите!

Он выставил ногу между сдвигающимися створками, и в лифт ворвались с разбегу две девчонки. Одна ничего так, стройняшка, во всем блестящем и обтягивающем, а другая пухленькая и рыжая, в веснушках. Переглянулись и захихикали, девчонки всегда хихикают без малейшего повода. Последнее время Гришка в упор этого не понимал, детство какое-то.

— Вам какой? — спросила стройняшка.

— Седьмой, — сказал Гришка и ткнул в кнопку.

— А нам сто первый, — сказала девчонка, будто кто ее спрашивал. Первый? Очень смешно. Впрочем, ее подружка уже сама повернулась к панели, и переспрашивать не пришлось.

Лифт двинул вверх.

Он поднимался плавно, без малейшего звука — и с чего это приспичило устанавливать такой лифт в убитую хрущовку? Девчонки, естественно, разглядывали себя в зеркало и перешептывались; до Гришки долетали обрывки их разговорчика, малоинтересного, но очень уж тут было тихо, и не затыкать же уши.

–…а что у нас на седьмом?

— Не знаю, что-то по хозяйству… это же, вроде…

— Да ты что?!

–…сама посмотри…

И обе синхронно глянули на него украдкой через плечо, игнорируя зеркала, в которых он, Гришка, отражался раз шесть, не считая потолка. Дуры-девки.

А лифт шел что-то очень уже долго, это какая ж у него скорость, чтоб до сих пор не доползти до седьмого? Гришка посмотрел поверх девчоночьих голов на табло — и остолбенел.

Там светилось число 72. Мигнуло, превращаясь в 73.

— Вы, наверное, забыли нажать «ввод», — участливо предположила рыжая.

* * *

Они выпорхнули на своем сто первом, и Гришка вышел следом. Обалдело огляделся по сторонам. Наверное, он все-таки перепутал подъезд… какой подъезд, блин? Дом перепутал как минимум. И вообще абсолютно все.

Вперед уходил коридор, облицованный мрамором, украшенный колоннами и еще разными штуками, как на станции метро. То и дело попадались зеркала и портреты в блестящих рамках. Девчонки поцокали каблучками вдаль, и Гришка поплелся за ними — просто так.

Во всем районе в жизни не было здания в сто с чем-то этажей. А точнее, выше девятиэтажки.

Вдруг в нескольких метрах от него прямо из стены с веселым шумом выкатилась стайка парней и девчонок, они тоже устремились вдаль по коридору, и Гришка успел разглядеть, как схлопывается двумя створками зеркало, будто двери на элементах в супермаркете. Если подойти вплотную, наверное, откроются опять, подумал он — но не рискнул.

Прошел еще несколько метров, ориентируясь на галдящие спины — и вышел в широченное, как спортзал, квадратное помещение, где по стенам тоже было полно мрамора и зеркал, а в центре толпилась куча народу, в основном молодежи. Они тусовались парочками и большими компаниями, обнимались, болтали, смеялись, пялились в прикольные маленькие нетбуки, почти у всех одинаковые, с синим логотипом, похожим на редиску. Девчонки, яркие и красивые, то и дело поглядывали на него, Гришку — и тут же почему-то начинали шептаться и хихикать, дуры. И это было единственное, что он понимал в происходящем.

Особенно густо народ толпился посередине помещения, и Гришка двинул туда — без особой цели. Протолкавшись между спинами, он вышел к парапету, окружавшему по периметру большой квадрат в полу. Заглянул вниз и чуть не присвистнул: квадратный колодец уходил далеко-далеко вниз, в необозримую ярко освещенную глубину. И вправду сто первый этаж, блин.

Как ни странно, туда совсем не хотелось плюнуть. Хотелось присесть на парапет, раскрыть нетбук с синей редиской, обсудить с этими ребятами какие-нибудь общие дела, поприкалываться с девчонками, короче, стать своим тут, в этом неизвестно откуда взявшемся классном месте.

Он обернулся — и вдруг увидел рядом, нос к носу, рыжую девчонку из лифта. Обрадовался ей, как родной. И с разгону брякнул глупое:

— О, слушай… где это я?

Она улыбнулась:

— Прикладная электроника. Вы правильно попали.

— Куда?

Теперь он выглядел, наверное, совсем уж идиотом.

— Первый раз к нам зашли?

Усмехнулся и пожал плечами:

— Ну да.

— Так давайте, я вас проведу.

Она смотрела на него во все круглые, зеленые, восторженные глаза. И Гришка рубанул сплеча, ввязываясь, и пофиг, в бог весть какую авантюру:

— Ну, давай, веди.

* * *

— У нас Григорий Иванович в этом семестре специализацию читает, — говорила она, уверенно ведя его по коридорам, повороты которых Гришка не сообразил вовремя начать запоминать. — Говорят, строгий очень, особенно к девушкам. Правда?

— Стопудово, — на голубом глазу подтвердил Гришка. — А то девки привыкли, что все им на шару.

— Неправда, — обиделась рыжая. — И вообще сексизм. Лично я не думаю, что Григорий Иванович такой.

— Это ты не думаешь, — зловеще уточнил он.

— А вы где учитесь?

— В консерватории, — врать ей становилось все легче и приятнее. — Играю на этом… саксофоне.

— Здорово… А к нам поступать, наверное, принципиально не хотели?

Он кивнул со всей важностью:

— Принципиально.

— А я всю жизнь мечтала, — вдруг доверительно созналась девчонка. — Именно сюда. Ну, то есть не всю, а с тех пор, как он был основан. Все-таки самый знаменитый экспериментальный университет в стране! К нам со всего мира едут учиться, потому что больше нигде… — она запнулась, покраснела. — Ну да вы знаете, конечно.

Гришка кивнул молча, пытаясь сообразить. Где это у нас такое? — новый университет, немыслимо крутой и навороченный, прикладная электроника и тому подобное, да еще и в небоскребе… стопудово не в нашем районе. И не в городе. Но тогда как же?!.

Девчонка остановилась напротив зеркала, вскинула руку, поправляя прическу, нашла время. И негромко, почти виновато сказала:

— Вот. Пришли.

— Где? — сдуру сболтнул он. И еще глупее исправился: — Что?

— Его кабинет.

— А-а.

По идее, догадался Гришка, зеркало должно было раздвинуться, как двери на элементах; кстати, они наверняка прозрачные с той стороны, эти двери-зеркала, любопытно бы глянуть. Но ничего не происходило. Тогда он поднял руку и поводил перед зеркалом растопыренной ладонью, словно перед глазами замечтавшегося приятеля.

— Здесь, — повторила девчонка за его спиной, и голос у нее был странно изменившийся, звенящий. — А я пойду, лекция скоро.

Оборачиваться он не стал.

* * *

Стоять под запертым кабинетом, или что оно там такое, было, конечно, тупо. Гришка помялся еще немного, прикидывая, как бы разузнать поконкретнее про этот университет. Заведение впечатляющее, более чем, он уже заценил. Вот бы… блин, а ведь он, между прочим, намыливался после ПТУ попробовать податься куда-нибудь на мехмат. Разумеется, еще до всего, до Ксюхи с ее залетом, до скоропостижной женитьбы. Теперь-то Гришка ни о чем таком давно не думал.

Бли-и-ин!

Он же совершенно забыл про Ксюху, про поликлинику, про карточку малого. А там, наверное, очередь уже… нет, ну что за фигня?!

Почему было не подумать сразу про эту чертову карточку? Ну допустим, Ксюха, она такая, сорок дыр в голове, но теща-то!.. Гришка не мог припомнить, чтоб она чего-нибудь когда-то забывала. Наверняка специально не напомнила, чтобы он бегал потом на посылках, как мальчишка.

И так всю жизнь! Когда другие пацаны могут делать все, чего захочется — то ли гудеть до утра в общаге, то ли поступать, блин, в консерваторию. Вон, даже Мишка, и тот думает себе что-то эдакое после школы, чуть ли не за границу рвануть по обменной образовательной программе… не признается, гад, но мать проболталась. В том смысле, что хоть кто-то в семье…

— Да он, я тебе точно говорю.

За его спиной снова шептались какие-то девки, как сговорились, дуры. Заняться им больше нечем — в таком универе! Тем более что лекции у них, если верить рыжей, уже начались.

Что-то тут было такое с акустикой, в этом коридоре: Гришка отчетливо слышал каждое слово, пускай не очень-то и хотелось.

— У Григория Ивановича такой взрослый сын?

— Ну да, а ты не знала? Он рано женился. Имя еще интересное… Всеволод? Не, вру, Святослав. Одно лицо, скажи? Симпотный…

— Ну а толку? Ты кольцо видишь?

— Где?! Надо же, а девчонки говорили…

— Заверни губу. Женат.

Он резко развернулся им навстречу, и девичья стайка на том конце коридора брызнула прочь; одна из них, похоже, была стройняшка из лифта. Гришка зашагал в противоположную сторону. Вспомнить бы, как его выйти отсюда…

Он уже понимал, но, конечно, не верил. Такого просто не бывает, это раз. Во-вторых, не бывает вообще. И, главное…

Очередной портрет на стене щурился пристальным ироническим взглядом из-под бровей вразлет, под которым, наверное, млели на лекциях все девчонки-студентки. Нет, он, Гришка, наверное, и не узнал бы: этот молодой интеллигентный красавец-мужчина вовсе не… но там было написано.

Декан факультета прикладной электроники.

Доктор математических наук.

И его собственное имя.

* * *

Нажимать в лифте седьмой этаж он не стал, мало ли. Спустился на первый, а потом вприпрыжку поднялся по лестнице и открыл знакомую дверь, от которой у него уже месяц как не было своего ключа.

Ну и где ее искать, эту карточку?

— Гриша, это вы?

В прихожей стояла теща, она, похоже, и вправду собиралась уходить: причесанная, накрашенная, в деловом костюме, только еще без обуви — стройные ножки в черных колготах. А ведь она, прикинул Гришка, тоже по-любому рано вышла замуж.

Изложил насчет карточки. Теща повела красивыми бровями и пояснила раздельно, как маленькому:

— Медицинские карты детей до трех лет, Гриша, хранятся в поликлинике. Запомните хотя бы это.

— Запомню, — неожиданно легко, без обиды, отозвался он. — Маргарита Николаевна, а сколько этажей в вашем доме?

Она посмотрела с понятным недоумением.

— Его, наверное, скоро снесут, — задумчиво предположил Гришка. — Нас, конечно, переселят, интересно, в какой район… И вообще, скоро все будет совсем по-другому.

— Что с тобой?

Он широко улыбнулся и прощально поднял раскрытую ладонь:

— Ладно, я пойду, а то Ксюха там одна с малым в поликлинике.

Все деньги, вырученные с продажи электронной копии сборника, будут направлены на благотворительные цели — в Копилку фэндома. http://gviz.ru/ebooks

ИЗ ВСЕХ РЕШЕНИЙ…

Антон Фарб

— Извините, Кирилл Геннадьевич, но в лицензии вам отказано, — сообщила тетка в собесе будничным тоном. — Получите, пожалуйста, детское питание и подгузники, десять комплектов. И распишитесь здесь и здесь.

Кирилл молча черкнул авторучкой в накладной. Он даже как-то не особенно расстроился. Глупо было и надеяться.

— Сами понимаете, — проявила сочувствие тетка. — Третий ребенок. Самая большая вероятность. Желающих просто море.

— Угу, — кивнул Кирилл, упаковывая коробки с сухой смесью и памперсами в рюкзак.

Вроде все влезет. Они еще с Таней ругались: мол, нельзя по этикету к деловому костюму и пальто таскать рюкзак, положено портфель, да и не солидно сорокалетнему мужику бегать с рюкзаком — но Кириллу было пофиг на стиль, а в портфель все это богатство точно не поместилось бы.

— Вы не отчаивайтесь, — сказала тетка на прощание. — Пробуйте еще, вдруг разрешат!

Кирилл опять кивнул и молча вышел в промозглый вечер. Еще тянулся конец февраля, но в воздухе пахло весной. Под ногами чавкало.

В метро он думал, где взять денег на аборт. Шестая неделя, не поздно еще. Опять в кредит влезать. Потому что надо сначала лицензию получать, а потом пробовать. Танька расстроится. Тане уже тридцать восемь. Следующего шанса может и не быть.

На выходе из подземного перехода его обступила небольшая стайка питерпенов. Чумазые попрошайки протягивали ладошки и смотрели жалобно, со слезой. Кирилл привычно их растолкал, отсыпал старшему — лет двенадцати — горсть леденцов, и пошел дальше. В спину ему полетел отборный мат. Правду говорят, что большинство питерпенов попрошайничает не для себя, а какого-нибудь пубера постарше да понаглее. А пуберу не конфеты нужны, ему деньги нужны — на водку и на энергетик.

А по весне, когда теплеет, и девки начинают заголяться, пуберы становятся особенно опасны. Стая пуберов, бегущих за девкой, любого взрослого рвет на куски не задумываясь: инстинкты — страшная сила.

Каждый раз, проходя через скверик под домом, Кирилл думал о стае пуберов, оккупировавших песочницу и горку на детской площадке, и давал себе клятву купить газовый баллончик — специальный, с натуральным перечным экстрактом, одобренный организацией детозащитников, а лучше два, один себе, второй — Татьяне… Пуберы сегодня были настроены добродушно, из песочницы доносилось довольное гоготание пацанов и веселое повизгивание девок. Начинался сезон брачных игр.

У самого подъезда его встретила Галина Федоровна — пенсионерка с первого этажа, лет эдак семидесяти, лицо как печеное яблоко, в руке вечный пакетик с печеньем и ломтиками хлеба.

— Галина Федоровна, — сказал Кирилл укоризненно. — Ну что вы делаете!

— А что, что я делаю? — заволновалась бабулька. — Я же деточкам, питерпенчикам нашим. Им же голодно, и холодно, в подвале-то.

То ли два, то ли три питерпена — совсем мелких, лет по семь, завелись в подвале дома месяц назад, а гицели из детдома все не могли приехать и забрать.

— Опять на скамейке оставите, — обвинил старушку Кирилл. — А пуберы отберут и на закусь пустят. А потом все тут заблюют. Помните, что в прошлый раз было?

— Ох, Кирюша, миленький, — всплеснула руками Галина Федоровна. — Ну как же их не накормить? Они же плачут по ночам, я же слышу, на первом этаже знаете всегда слышно!

— Эх, Галина Федоровна… — вздохнул Кирилл. — Ну нельзя же. Все говорят: нельзя их кормить. Неправильно.

Диалог этот с небольшими вариациями повторялся уже в тысячный раз. Бабка была непрошибаема, словно танк.

— Не знаю, как вас, Кирилл, — поджала губы старушенция, — а меня в детстве учили из всех возможных решений выбирать самое доброе, а не самое правильное.

Кирилл предпочел промолчать. В подъезде воняло кошками и детьми. Кто-то из питерпенов нагадил на лестничной клетке. Лифт уже давно сломали пуберы, и на пятый этаж Кирилл поднялся пешком.

Он повернул ключ в замке, дверь распахнулась, и на шею ему бросилась Дашка — полтора метра жизнерадостного энтузиазма с зелеными светящимися глазами.

— Папка пришел! Папка!

Через полторы минуты обнимашек-целовашек Кирилл спустил дочку на пол и, вытащив носовой платок, вытер лицо.

— Как там в школе? — спросил он.

— Ой, нам столько всего задали! — заволновалась Дашка. — А завтра еще контрольная по математике и диктант!

Она ускакала к себе в комнату, а Кирилл снял рюкзак, закрыл глаза и привалился к стене.

Школа для Дашки обходилась в половину его зарплаты. Специальная школа, где девочку будут вечно держать в пятом классе, задавать домашнее, проверять контрольные и диктанты, водить на экскурсии, окружать заботой и любовью — словом, имитировать учебный процесс и обеспечивать счастливое детство.

Навсегда.

Пока не кончатся деньги.

Это длилось уже восемь лет. Нормальный ребенок поступил бы в институт или завел семью. Дашке это не светит. Кирилл любил ее. Любил из последних сил. Как может любить отец дочь, которая никогда не вырастет. Которая до самой смерти останется веселой одиннадцатилетней девчонкой.

Иногда он жалел, что Дашка осталась питерпеном. Если бы она успела повзрослеть — хотя бы на пару лет, стать пубером… Хотя еще неизвестно, что хуже.

В спальне зашевелился и заплакал Глебушек. Кирилл взял годовалого младенца на руки и, мурлыкая колыбельную, пошел на кухню, ставить воду и распаковывать сухую смесь.

Два года назад, когда у Глеба диагностировали синдром инфанта, доктор — высокий и очень худой интеллигент с огромными крестьянскими ладонями — отозвал Кирилла в сторону и сказал негромко: редчайший случай, один на тысячу. Если хотите, я могу дать чуть-чуть эфира. Так многие делают. Совершенно обалдевший Кирилл передал это Тане, и когда до нее дошло, она с визгом вцепилась доктору в волосы. Не смей, верещала она, не смей трогать моего ребенка!

Да поймите же вы, отбивался доктор, он никогда не вырастет! Питерпены, пуберы — их развитие останавливается на определенном этапе, это связано с гормонами, они перестают расти физически, психологически, эмоционально. А Глеб навсегда останется младенцем, мальком, живой агукающей куклой. На что вы его обрекаете? Что это за жизнь?!

Я на вас в суд подам, заорала Татьяна, и доктор предпочел ретироваться.

Тогда эвтаназию для инфантов еще не легализовали…

Накормив Глебушка, — тот сыто зачмокал и моментально уснул — Кирилл положил сына в кроватку и включил телевизор без звука. На экране детозащитники выступали против закона о детском труде — и, заодно, против повышения пенсионного возраста. Тот факт, что одно неминуемо повлечет за собой другое, до затуманенных эмоциями мозгов детолюбов не доходил.

А как иначе спасти мировую экономику, если две трети детей, рожденных после Пандемии, навсегда останутся иждивенцами общества?..

В дверь тихонько поскреблись. Опять Танюха ключи забыла, рассердился Кирилл и пошел открывать.

— Таня?! — вскрикнул он в ужасе, когда она ввалилась в квартиру. — Что с тобой, Таня?!!

Все лицо у жены было одним сплошным кровоподтеком. Нос сломан, из ушей течет кровь. Светлые джинсы в паху тоже пропитались черной кровью. Выкидыш, наверняка. Лишь бы ребра не сломали.

— Пу… беры… — разбитыми губами прошептала Таня. — В сквере…

Кирилл не помнил, как схватил молоток и выскочил во двор. Перед глазами все плыло, кровь стучала в висках, лицо горело огнем. Конечно, ни одного пубера там уже не сидело, и только валялись пустые водочные бутылки и жестяные банки из-под «ягуара».

И тогда Кирилл принялся крушить молотком детскую площадку. Бессмысленно и озверело, тяжело дыша и смачно хакая при каждом ударе. Качели, на которых сидел вожак стаи — Кирилл его хорошо запомнил, маленькие гадкие глазки, редкие усики над верхней губой, спортивный костюм «адидас». Скамейка, где хихикали девки — дебелые кобылы, волосы в хвост, яркий макияж и розовые валенки. Карусель, место токования остальных пуберов — кожанки, кепки, дешевые сигареты. Все вокруг заплевано, загажено, усыпано окурками и битым стеклом. Все это следовало уничтожить. Сжечь. Стереть в порошок. Раскрошить в труху.

Он успел разломать скамейку и качели, когда приехали гицели.

— Ну все, все, — прогудел коренастый вислоусый мужик, сгребая Кирилла в охапку и отбирая молоток. — Чего буянишь-то?

— Жену, — выдохнул Кирилл яростно. — Жену! Твари, подонки! Убью!

— Изнасиловали? — уточнил гицель. Лицо у него было грубое, потертое, кожа в пигментных пятнах.

— Избили!

— Это еще ничего.

— Ничего?!

— Вон, на прошлой неделе случай. Свадьба у пуберов. Так они двух взрослых баб изнасиловали, а потом убили. Хорошо хоть не съели. Зверье малолетнее.

От холодного ночного воздуха Кирилла начало знобить. Гицеля он узнал — мужик жил в соседнем доме, и звали его, кажется, Матвей Петрович. Когда-то, до Пандемии, работал в милиции, участковым.

— К-кто в-вас в-в-вызвал? — спросил он, с трудом попадая зубом на зуб.

— Никто. Мы по разнарядке. За питерпенами. Сигнал поступил, вот и приехали. Ну-ка, накинь плед, мститель доморощенный.

Кирилл с благодарностью завернулся в плед. Плед оказался хороший, шерстяной. Для питерпенов, небось. Деточкам — все самое лучшее. Забота и уход со стороны государства. Детдом и трехразовое питание.

В теории, конечно.

Кирилл с Таней — когда та носила Глебчика, и искренне верила, что второй ребенок родится здоровеньким — даже хотели отдать туда Дашку, ездили смотреть. Духота, теснота, вонь прокисшего супа, совершенно озверелые питерпены и давно на все забившие воспитатели, драки за место в иерархии, регулярные визиты педофилов, якобы желающих удочерить… Место для беспризорников и индульгенция для тех родителей, что в тщетной попытке родить здорового наплодили слишком много дармоедов.

Но у питерпенов имелось хотя бы это. И закон, дырявый и дурацкий, но все-таки закон о защите детей, не достигший половой зрелости.

А на тех, кто остановился, пережив пубертат, было всем наплевать.

— Что ж вы пуберов не ловите, а? — протянул Кирилл тоскливо. — От них же вреда куда больше.

— Да ловим мы! — крякнул Матвей Петрович. — Только что с ними потом делать? Из колоний они бегут. На заводы, в артели — нельзя, негуманно, детский труд, ё-моё. Вот и выходит: утром поймали, вечером отпустили. Разве что девок стерилизуют, чтобы не плодились, вот и вся работа. Толку ноль, конечно.

— Маразм, — простонал Кирилл. — Какой маразм!

— А ты, — понизил голос гицель, — в следующий раз поосторожнее молотком-то маши. А то заснимет кто, и посадят тебя, за жестокое обращение с детьми. У нас же все добренькие. И такими хотят остаться. Ну все, мужик, иди домой. «Скорую» жене вызови, побои сними. Авось разнарядку дадут. Тогда и отловим этих гаденышей.

Кирилл стряхнул с плеч одеяло и на негнущихся ногах побрел к подъезду.

Следующий день прошел как в тумане. Таню положили в больницу. Про отказ в лицензии на третьего ребенка Кирилл ей говорить не стал, смысла не видел. Врач диагностировал сотрясение мозга и выкидыш. Ребра уцелели. Тане вкололи успокоительное и пообещали выписать через пару дней. Дашка все время ревела. Глеб тоже ревел. А Кирилл, не обращая внимания на детский вой, сидел в интернете.

Решение у проблемы было. Оно не было добрым; оно было правильным.

И люди, которые пришли к этому решению, называли себя кидхантерами. Они устали ждать от государства осмысленных действий. Они начали действовать сами. Втихаря.

Все необходимое свободно продавалось в аптеке. На форумах кидхантеров советовали покупать в разных: препараты в одной, шприцы в другой. За водкой пришлось зайти в супермаркет. На последние деньги Кирилл купил ящик самой дешевой водяры и еле допер его до дома. Остаток вечера он потратил на подготовку.

Около полуночи Кирилл оделся потеплее, замотал лицо шарфом (камеры-то повсюду теперь!), загрузил водку в рюкзак и отправился гулять по району.

Круглосуточный магазин на углу. Три питерпена — отнюдь не голодных, сытые мордашки лоснятся — выбежали навстречу просто поластиться; сердобольные старушки вроде Галины Федоровны всегда погладят, скажут доброе слово, пожалеют сиротинушек, которых родители, неспособные прокормить дармоедов, выкинули на улицу… Кирилл их шуганул и поставил первую бутылку возле урны. Бутылка была полупустая, мол, недопил кто, и отставил.

Скамейки в сквере, возле разгромленной детской площадки. Еще воняют табаком, Кирилл спугнул стаю пуберов только что. Под скамейками — пустые бутылки из-под водки и пива, презервативы, что бесплатно раздают пуберам в центрах защиты детей, окурки. Две бутылки Кирилл уронил за скамейку, на клумбу. Закатились.

Вход в подземный переход. Пуберы жмутся внизу, окружив одного с гитарой, и разноголосо поют что-то старое, чуть ли не из Цоя. Пытаются заработать на хлеб и водяру. Кирилл, пьяно пошатываясь, прошел мимо и поставил чекушку в футляр от гитары.

Центр защиты детей. Бесплатная столовка. Питерпены — от семи и до десяти — стоят в очереди за бульоном, пуберы хищно барражируют неподалеку, готовые отнять у слабых последнее. Тут Кирилл оставил рюкзак, стеклянно звякнувший об землю.

Автобусная остановка. Последние две бутылки Кирилл вытащил из кармана и протянул худющей проститутке из пуберов. Тусклые глаза девки вспыхнули жадно:

— У тебя место есть? Или в парк пойдем?

— Не надо, — сказал Кирилл. — Подарок. Тебе и твоему сутенеру.

— Правда, чо ли? — не поверила девка.

— Правда. День рожденья у меня… — Кирилл развернулся и пошел домой, оставив счастливую шлюху с двумя бутылками смерти.

На все про все ушло не больше часа.

Вернувшись домой, Кирилл принял горячий душ, выпил коньяку и лег спать.

На следующий день на работу он не пошел. Позвонил и соврал, что заболел.

К Тане в больницу тоже не поехал. Со слов врача, состояние стабильное, спит.

Отправил Дашку в школу. Покормил Глебушку. Сел на подоконник и стал курить одну сигарету за другой, ожидая, пока стемнеет.

Стемнело рано. Пуберы потянулись в сквер. Вскоре оттуда донеслось знакомое гоготание и визг. Сейчас они выжрут найденную водку, а через пару часов…

Кирилл затушил последнюю сигарету и скомкал пачку. Во рту горчило. Голова немножко кружилась.

Я все сделал правильно, сказал он себе. Ведь так?

В дверь позвонили. Кирилл слез с подоконника и пошел открывать. Дашка — обычно жизнерадостная и бойкая — вошла молча, чуть пошатываясь. Взгляд у нее был снулый, кожа бледная.

— Ты чего? — испугался Кирилл при виде вялой дочки. — Заболела?

— Не-е, — протянула Дашка и Кирилл отшатнулся. От дочери несло перегаром.

— Ты пила?!

— Да… ик! Мальчишки… в сквере угостили. Я не… ик!.. хотела. Но они заставили… Ой, — пробасила вдруг Дашка совершенно чужим, низким голосом. — Что-то мне нехорошо.

Она ломанулась в ванную и скорчилась над унитазом. Ее долго и мучительно вырвало.

Это первый симптом, подумал Кирилл. Дальше будет хуже. А может, так и надо? Может, так правильно?!

И только с этой гадкой мыслью до него дошло.

Что же я наделал?!

Он упал на колени, схватился за голову и завыл.

В спальне заплакал младенец.

УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА

Александр Сорокин

Прыг-скок, прыг-скок, разворот, прыг-скок, прыг-скок…

Квадратики постёрлись: линии бледные. Нужно где-нить мелок взять, заново прочертить.

Прыг-скок. Пакет мешает, щас на лавку его брошу и…

Окно вверху громыхнуло:

— Светка! Кому сказала: одна нога здесь, другая тут! Бегом за молоком — отцу на работу пора!

— Щас, мам! Уже бегу!..

Шрэк побери! Уже попрыгать нельзя… Еще разик туда и все!.. Нет: и обратно тоже…

— Светка!

Вот так всегда! Какие же эти взрослые нудные! «Бегом за молоком! Блинчики на завтрак! Отцу на работу!» Как будто я не иду, не бегу. Я вон даже прыгаю! Подумаешь, скакнула два раза. Ой, хлястик расстегнулся — должна ж я его поправить! Красный ремешок под блескучую застежечку. Как я люблю эти красные тапки-босолапки! Ишь как солнышком играют! Ой, царапина! Мам, если увидит, не разрешит их надевать: это выходные босоножки, скажет. А я в них что, захожу что ли? Я в них — и выхожу! Зачем идти в прошлогодних? Они, пусть и удобные, но серые! И потертые… А эти такие ладные-нарядные! А царапинку фломастером намазать — никто и не заметит…

Маринка!.. Ух-ты, какой у нее сарафанчик! Чо-т я такого не видела…

— Привет, Марин! Ты куда это?

— На-адо!

— Что, секрет?

— Нет. Но тебе не скажу! Видела, какой у меня салафан? Зелёновый! Бабушка вчела купила! Италия!

— Скажешь, тоже… Италия! Его, небось, делают на фабрике, где Наташкина сестра работает!

— Ее сестла на обувной фаблике лаботает! А ты — дула, лаз Италию от фаблики отличить не можешь!

— Сама ты — дура! И кривляка-задавака ин-фан-тиль-ная!

— Ты чего лугаешься? Я вот твоей маме ласскажу, какие ты слова гадкие говолишь!

— У-у, ябеда! Ябеда-корябеда! Сарафан надела, в лужу с грязью села! А у меня зато — босоножки красные!

— Ну и катись в своих шлепках мимо, Светка-пипетка!

— Ах, ты обзываться! Да я тебе сейчас эк-зе-ку-цию за волосы…

— Светка! Сколько раз тебе говорить!..

— Бегу, мам, бегу! У меня тапочек расстегнулся!.. Ладно, катись, куда шла, я тебе косички потом заплету!

Вот вредина эта Маринка! Ну ничего, выйдет вечером гулять!..

Бегом. Бегом-бегом за молоком. Хм, стишок! Бегом-бегом за молоком, за молоком, что за углом… Ну и что, что молоко не за углом, зато складно как!.. Ой! Пиончики!.. Распустились! А пахнут-то!..

— Светка!..

…что за углом, за молоком-сметаной, чтоб… Чтоб?.. Чтоб не ругалась мама!!!

— Здрасте, тетя Вера!

— Здравствуй, Светочка! Тебе как всегда: молоко и кефир? — Какая послушная девочка, матери помогает… Не то, что моя! Дрыхнет, наверно, до сих пор…

— Да. И еще кубик сметаны — мама блины жарит.

— Держи… Куда!? А сдачу?

Вот коза-егоза… Лягушка-попрыгушка в красных топотушках.

— Ты как первый класс закончила? Пятерок много?

— Вы что, теть Вер, мне в школу только в этот год! Пасиб!

Поскакала… Нужно Ольге позвонить: хватит валяться, пусть завтракает да пыль протрет, пропылесосит, что ли. Станет она, как же… Ох уж эти детушки! Казалось бы, еще вчера вот так же носилась — все коленки сбитые… Выросла, домой за полночь возвращается. «Мама, я уже взрослая! Мне семнадцать! Я имею право!» Да имеешь ты право, имеешь! В голове вот только — хоть шаром покати. Школу окончила абы как: «В ВУЗ не пойду! Надоело! Для девушки главное — человек чтобы хороший попался, богатый, а не диплом в серванте! Женятся не на мозгах, а на стройных ножках!»

А может ты и права: что толку от моего красного диплома, если стою: ряженкой торгую… Хотя с Петром я именно в институте и познакомилась, тоже на ножки мои загляделся… Да уж, с ногами у тебя, дочура, порядок. И личико как с картинки. Жалко Петр не дожил, не увидел, в какую красавицу его любимая Оленюшка выросла… Петенька-Петруша, «генерал» мой недослуженный! Не стал ты генералом, погиб как мальчишка… И что теперь толку от «звезды» этой, если ты в земле лежишь?! Опять сейчас разревусь. Восемь лет уж, а все плачу… Куда платок делся?..

Вот он. Сынок подарил… Тоже сукин сын, в отца пошел! Одного убили, так второй вслед за ним геройствовать: честь семьи!.. А убьют и что? Тоже дети сиротами останутся? Привез бы хоть, показал Петю, понянчила бы его. Три года внуку, а кроме как на мониторе и не видела. Да и пишет Колька редко. Ольку все больше воспитывает, а она оставит пару строчек: «А остальное, мамхен, не тебе»…

Не мне… А что мне? Василь Андреич, что ли? Ходит тут, глазки строит: постоит, послушает меня сквозь очки свои толстые, улыбнется, ничего не купит и уйдет… Умный мужик, в секретном ящике каком-то спрятанный. А дурак-то какой! Ну пригласил бы куда: посидели бы, поговорили! А там и… Господи! Восемь лет без мужика в доме! Тут не то, что на Василь Андреича, мелкого и субтильного, на неруся залетного согласишься! Ну и что, что молчун и плюгав, зато не пьет и заботливый какой: мальца на колесах своего сколько лет один растит! Серьезный, говорят, пацан растет: лет четырнадцать ему, а он школу оканчивает, деньги на компьютере зарабатывает. Бедный пацан! Сидит вон опять на балконе, в бинокль глядит…

— А? Ой, извини, Сереженька. Задумалась я что-то о своем, о бабьем… Повтори: чего тебе?..

— Да ничего, теть Вер, я, это… Олька дома?

— Да дома, дома, куда ж она денется. С утра вскочила и квартиру убирает. Сергей, я уж как ее не просила, может, хоть ты поймешь: ну, приходите домой пораньше! До двенадцати хотя бы! Я ж заснуть не могу, пока она не вернется!

— Вы, теть Вер, прям как моя мама. Та тоже: спать не ложусь, пока ты… Поймите: выросли мы, взрослыми стали! Сами за себя отвечаем!

— Взрослые… Да вы же навсегда для нас малыми останетесь, для матерей-то!

— Ладно, попробуем. — Одинаковые мамки у всех. «Сереженька»!.. Думает в зятья мечу?.. Не, на Ольке конечно жениться нехило бы, девка она драйвовая, симпотная — все пиплы на дискотеке облизываются. Только на «армейку» осенью, а она — герла видная: хрен дождется! Придешь со службы, а тут киндер-сюрприз — трое хрюнделей: «здравствуй, папик!» кричат…

Блин, где зажигалка?

Ну и угораздило же его прямо за деревом прикуривать!..

А-а-а, первая сигарета, как первая женщина — вкусна, как… как… Блин! Как женщина!.. Кста! А не завалиться ли прям сейчас к Ольке? Она с утра заспанная, тепленькая, сдобная! Закачусь к ней под бочок, за сиськи поглажу, а там и… О! Проснулся! Вскочил! Лежать, я сказал! Так она нам с тобой и позволит себя трогать! Блин! Год уже ее обхаживаю, по кафешкам да танцполам вожу, а она за грудь пощупать не дает! Сучка плоскодонная! Стерва гремучая! Но глазюки у нее!.. Блин! Не врубается она, что ли? Я же — мэн! Мне же нужно!

Все! Слышал? Сейчас докурю, и пойдем бастионы Олькины штурмовать!

— Хай, дед Гнат! Гуляешь?

— Привет, Сережа, привет! Гх-х-хм… Ты вот скажи мне, ветерану войны, ты зачем, гад такой, на весь двор кажный день фашистскую музыку крутишь?

— Чё это она фашистская? Она просто немецкая!

— Я что, фашистскую гавкатню от нормальной немецщины не отличу? Думаешь, я Вагнера с Бетховеном не слышал? А тут марши гитлеровские переиначенные: «швах ин зих»!

— Зря ты, дед, наезжаешь. Это — «Раммштайн», группа из Германии. Мне один кент втирал, чё они таки антивоенные сонги поют, про ужасы Запада. Прогрессивные они, короче.

— Ничего ты не петришь, Сергей! Ты вон тока от корешка знаешь, о чем они воют. А дело не в словах, гх-х-хм, а в музыке! А она у них — фашистская: напрямую по нервам бьет, минуя твои вялые извилины, в душу падает, корёжит ее!

— Это ты, дед, ничего не сечёшь: не все немцы фашисты! Как и не все фашисты — немцы. «Раммштайн» — хорошие немцы! Ладно, пошел я. Гуляй, дед, не кашляй…

К Ольке из седьмой побежал, охламон… Хорошие немцы… Не фашисты… Что я не знаю, какими немцы бывают? Эх, помнится, фрау Эльза… Ух! Сколько лет, а как вчера! Замок этот, рыцари в каминном зале, люстры, канделябры, картины на стенах — рамы золотом… А перина какая! Зря я ее тогда не реквизировал! Всем перинам перина! Но нельзя ж было после того как… Подушки в оборочках… Как она лихо сама подушку под зад засунула! А как кричала-то! «Я-я! Я-я… я-я-я-я!» Гх-х-хм… Эх, кожа белая, гладкая, а ведь ей тогда лет под сорок было-то. А может и меньше: на мой зеленый взгляд, тогда все тетки старше двадцати пяти пожилыми казались!

Да-а-а, фрау Эльза… Покувыркались мы тогда… Настоящая женщина! Не то, что моя Клава… Всю жизнь молчком, в темноте, не шевельнется, не пискнет… Нет, грешно так о жене: она мне троих дочерей родила, всю жизнь со мной промучилась. Ох, не подарок я. Сколько баб-то у меня было!..

Катька давно не приходила чего-то. Надо у Клавки спросить: не случилось ли чего? Да и внучки носа не кажут, детишков не ведут. Хорошо хоть у Машки сын родился, а то все девки да девки: три дочки, семь внучек. Правнучек с десяток. И правнук — Игнат! Молодец Машка! Настояла, чтоб сына по мне назвали! Жаль фамилия не наша… Иссяк род…

Вон у Петра сын в военные пошел. И фамилия живет. Табличку на доме повесили, что Герой России тут жил. А обо мне не повесили, будто я не воевал вовсе… Ну не стал героем, зато вон медалей девять штук и орден! И живой, хоть не герой… Но пенсию справно поднимают, и на том спасибо… Что-то есть охота…

Вернется вскоре с зеленью с базара Клавдия моя Пална, поможет в хату подняться, за стол сядем… Глядишь, рюмочку позволит — утро вон какое: свежее, голубое! Гх-х-хм… А потом еще во дворе побуду, а там и мужики подтянутся: посидим, поговорим, козла забьем…

— Здоров, дед Гнат! Как здоровьице?

— Здоров, коли не шутишь, Василий! Почто не на работе?

— Да забыл кой-чего…

Шухер! Батя домой канает!

Черт! Колесо зацепилось! Надо батю попросить, чтоб колпачки какие на ступицы придумал!

Так, быстро: в ящик. Кабель — внутрь. Не спешить, еще пару минут есть, пока дед Гнат батю держит… Вот, на место… готово!

Теперь врубаем комп, и мы — примерные сыновья! Чуть батю не прозевал. Он же трогать запретил: секретный, говорит! «Прибор, который поможет победить преступность!» Все мечтает найти убийцу дяди Лёни… Как же! Никто не будет этим прибором преступность побеждать: если его ментам дать, то его уже через полчаса продадут америкосам или еще каким натовцам. Нет, такой аппарат — государственная тайна и безопасность! Ему в разведке — цены не счесть! Вот усовершенствует его батя, сделает размером с мобилку, увеличит радиус действия метров до ста, и чтобы, хоть, через стекла работал, и тогда!.. Денег полу-учим! Может даже на операцию хватит! Пойду своими ногами!.. Пойду и приглашу Ольгу в кино! Не страшно, что старше: а красивая-то какая! Черт! А ее Серега сейчас, может, и…

— Привет, пап! Случилось что?

— Привет, Андрей, ты уже поел?

— Да, и посуду помыл! — сказать ему, что тетка Верка на него планы имеет? А а чего он с тех пор, как мать нас бросила, в бобылях ходит?! За все десять лет ни одной не привел!.. Может, в командировках успевает? Да не, батя не такой… А тёть Вера — нормальная тетка, красивая, наверно, даже — вся в дочку: яблонька от яблочка… Неглупая, институт закончила… Не-е! Погодь, ведь тогда выйдет, что Ольга мне сестрой станет? А как же я ее в кино поведу?..

— Сын, ты аппарат не трогал?

— Нет, пап, зачем он мне? Я в инете с утра чатюсь…

— Смотри, штука такая, что головы не сносить, если прознает кто!

— Так зачем же ты ее принес?

— Если ее на работе увидят — точно идею умыкнут, на себя оформят, а я останусь «одним из коллектива». Пусть пока думают, что я над прибором для реабилитации контуженых работаю. До вечера!

— Пока!

Пока, пап, пока…

Если б ты знал, батя, какую ты классную вещь придумал! Она куда интересней чем чаты, «Варкрафт» по сети и телек! Я с ней разными людьми бываю! Я с ней путешествую лучше, чем если бы у меня ноги были! Хочу — на роликах Вовкой гоняю, а нет — дедом Гнатом фрау Эльзу по перине катаю!..

Жаль только, что я уже всеми во дворе поперебывал…

Пойду-ка еще кем-нибудь погуляю!

НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛИМОЕ

Леонид Кудрявцев, Светлана Кудрявцева

Барьер 17: Подонки

На кепках ждавших его в подворотне здоровяков было написано, что они подонки. Причем, шутками и не пахло, поскольку в руках у подонков поблескивали ножи, а Кай, конечно, был безоружен.

Классика. Барьер, попадавшийся уже не раз, древний, словно египетский сфинкс. Если понадобится, он пройдет его с закрытыми глазами, не очень торопясь. Впрочем, темп терять не стоит.

— Ну-ка притормози! — крикнул верзила, стоявший чуть впереди, явно — главарь.

Продолжая шагать, Кай слегка расставил руки, словно приготовившись поймать мяч.

— Не боишься? — ухмыльнулся главарь. — Зря.

Кай шел к подонкам.

— Конечно, умереть — не умрешь, — сообщил главарь, — но больно тебе будет долго, очень долго. Учти, ты не можешь даже потерять сознание. А мы намерены поразвлечься от души.

Он не обманывал. И действительно от души развлекутся. Если получится.

— Совсем не понимаешь? — захохотал главарь. — Или голову от страха переклинило?

До него оставалось пять шагов. На третьем необходимо было упасть и пнуть главаря в коленную чашечку. Потом надо сделать перекат, вскочить и врезать ближайшему подонку в солнечное сплетение. И дальше, дальше…

Шаг…

— Стоять! — приказал главарь.

Второй.

Третий.

Пора!

Барьер 22: Дракон

Дракона звали — Большие Летающие Зубы. Подходя к нему, Кай прикидывал заплатят ли ему в этот раз.

Должны, обязаны. А все-таки… Да нет, выложат денежку, как миленькие. Если в число соискателей допустили, то никуда не денутся.

— Ты, шашлык, ты должен повернуть назад, — сказал Большие Летающие Зубы. — Не хочешь возвращаться? Ну, тогда…

Барьер 29: Блондинка

Пышные волосы, большие голубые глаза, чувственные губы, голос, преисполненный детского кокетства.

Она совсем не походила на Герду, но это, как ни странно, Каю даже нравилось.

— Я от тебя без ума, — сообщила блондинка. — Ты такой няшка!

Сразу же вслед за этим она повернулась и показала лицо в профиль, слегка изогнула талию, чтобы он оценил, какая она гибкая и тонкая. Несколько секунд неподвижности и она вновь повернулась к нему, подалась ближе, для того чтобы он сумел увидеть в вырезе платья грудь. Товар заслуживал самого пристального внимания.

— Чем мы займемся? — томно спросила блондинка. — Ты желаешь совершить экскурсию в храм чувственных наслаждений? Не так ли?

Кай судорожно сглотнул и подумал, что самые примитивные барьеры оказываются самыми опасными. Этот рассчитан на природу, на примитивную животную натуру. А бороться с природой очень трудно. Это не сказочный дракон. Тут все гораздо серьезнее.

— Я начинаю? — проворковала блондинка.

Темп, главное — темп. Надо идти дальше. Он привык выигрывать, а хорошим привычкам изменять не стоит.

Кай улыбнулся.

— Сначала скажи, где здесь выход. Это придаст мне уверенности, сделает нашу встречу еще приятнее.

Барьер 35: Камера

Духота и вонь. Под потолком висит тусклое, крохотное солнышко и дальние нары тонут в полутьме.

— Ты кто? Кем себя считаешь по жизни? Работягой или кривопальцым?

Кай взглянул под ноги.

Чистое, белое полотенце, на грязном полу. На него надо наступить, вытереть об него ноги и уверенно сказать, что он будет кривопальцым. Или нет? Достаточно ли стать работягой для получения права пройти дальше?

Такой барьер ему попался впервые. Кое-что о нем он слышал, но не все, далеко не все. Впрочем, новые барьеры попадаются постоянно, и остановить его они до сих пор не смогли. Пока не смогли.

Полотенце — важная деталь. Это он знает. А дальше? Что надо ответить?

— Кем ты себя считаешь по жизни? Отвечай немедленно!

Барьер 72: Пустота

— За мной ничего нет, — сообщила пустота. — Именно поэтому меня и зовут окончательной. Ты попал ко мне заблудившись, свернув не на ту дорогу.

— Врешь! — заявил Кай.

— Зачем мне это? — возразила пустота. — Я нейтральна. Мне незачем врать.

— Врешь!

— Повторяю, это твое личное дело. Можешь сколько угодно пытаться меня преодолеть. Ничего у тебя не выйдет. Я — пустота. Во мне и за мной ничего нет. Я то, чем заканчивается все на свете. И жизнь. Твоя, между прочим, тоже. Хочешь остаться здесь, со мной? Устроить это проще, чем сварить манную кашу. Учти, дороги обратно нет. И значит, финиша ты не достигнешь. Так стоит ли надрываться? Давай поговорим. Я просто жажду, чтобы меня наполнили мыслями.

— Врешь, выход есть, — уверенно заявил Кай.

Барьер 76: Богатство

Своды старинного замка. Жарко пылающий в камине огонь.

Золотые ананасы, бриллиантовая смородина, жемчужный виноград, рубиновая земляника. Все это — на платиновых листах кувшинки. В хрустальных бокалах заключен живительный огонь. На освященном стариной серебре блюда возвышается гора жареного, источающего божественный аромат мяса. Умная, красивая собеседница. Лакей, всегда вовремя исчезающий и появляющийся, не упускающий ни одной мелочи.

И знание, четкое знание, что вот здесь можно остаться навечно.

Бонусный барьер, выпадающий чрезвычайно редко. Легендарный барьер, в существование которого никто не верит, встретившийся благодаря капризу судьбы. А может, все-таки не случайно?

Хотя, имеет ли это большое знание? Главное, здесь можно остаться и жить бесконечно долго, ни в чем не нуждаясь. Счастливо, легко и просто.

Остаться?..

Барьер 89: Болезнь

Самое скверное, что ничего сделать нельзя.

Надо лишь ждать, когда все закончится. Закончится ли?.. Время от времени становится хуже, и тогда Кай через темный коридор уплывает куда-то, в некое пространство. Определить, как оно выглядит, чем является, у него не хватает сил. Все они уходят на то, чтобы поддержать крохотный, мерцающий огонек сознания, не дать ему угаснуть окончательно.

Потом становится легче, и он возвращается в реальный мир. Там можно думать о чем-то постороннем. Например о том, что надо двигаться дальше. Вот сейчас ему станет еще легче, и он поднимется с кровати, начнет искать выход.

Вот сейчас, вот сию минуту.

Финиш

Кай почесал запястье.

Один из датчиков был не совсем точно настроен, и теперь место, к которому он крепился, зудело. А может, его не настроили специально? Да нет, зачем бы это?

— Сжульничал? — спросил рефери.

Кай снисходительно улыбнулся.

— Полно. Ты и сам в это не веришь.

— Уверен?

— Существуй малейшая возможность меня дисквалифицировать, самая крохотная зацепка, ты бы ее не упустил. Так?

— Да.

— В чем дело, тогда? Я прошел все барьеры и тем самым доказал, что праны во мне надлежащее количество.

— Верно.

— Отправь меня в кабинет, в котором ее выкачают, но сначала я хочу получить свои деньги. Или мне в этот раз не заплатят?

Рефери молча подал Каю черный, как антрацит, прямоугольник. Цифра на нем пылала бледным огнем. Взглянув на нее повнимательнее, Кай убедился, что она даже больше ожидавшейся. Новая ловушка? Неважно, Главное — маленькая Гвендолен будет спасена. Цель достигнута!

Спрятав карточку в карман, он спросил:

— Можно начинать?

— Погоди, — сказал рефери. — Прежде чем ты уйдешь в кабинет праны, я хотел бы тебе кое-что сказать.

«Ну вот, начинается…»

Кай вздохнул:

— Я слушаю.

— Не имею ни малейшего понятия, как ты жульничаешь, но обещаю, что рано или поздно поймаю. Приложу для этого все силы.

Лицо рефери перекосило от злобы. Каю даже показалось, что он все еще в виртуальном пространстве, у очередного барьера. Вот сейчас с его собеседника, словно шелуха с луковицы, спадет личина, и тот, превратившись в вампира, ощерит клыки, попытается вцепиться в горло.

Да нет, все уж кончено, и он снова в реальном мире. Такого здесь не бывает. Случаются вещи похуже.

— В общем, я понял, — промолвил Кай. — Рано или поздно ты меня достанешь. Эдакий одинокий мститель на черном мустанге, с пистолетом наготове, так и ищущий, кого бы прикончить во имя справедливости.

— Плевать мне на справедливость! — послышалось в ответ, уже более спокойным голосом. — Еще никому не удавалось меня долго водить за нос…

— Все сказал?

— Да.

— А теперь твоя очередь слушать. Готов?

Сказано это было ровным, спокойным голосом. Слишком много радости будет некоторым, если он станет нервничать.

— Ну, квакни пару раз, — буркнул рефери.

— Для начала я напомню, что никто так до сих пор и не сумел точно определить, чем является прана. За нее платят большие деньги, ее забирают, а потом перепродают раз в десять дороже, так до конца и не понимая ее сущности. Есть старый термин, употребляемый в новом значении, и есть технология, позволяющая за деньги пользоваться чужой праной.

— Куда ты клонишь? — спросил рефери.

— Напоминаю, что у праны нет точного определения. Чем она является? Радостью жизни? Да, но еще и чем-то другим. Настойчивостью, упрямством, упорством? Прана дает их, но и многое другое. Жизненной силой? Очень близко, но опять определение неполное. Уверенность в себе, в собственной правоте? Она приносит и это, но снова мы имеем дело лишь с частью. А полностью… Прана. Нечто неопределимое, но чрезвычайно нужное. Особенно страдающему от ее недостатка, живущему вполнакала, тому, у кого чувствовать себя господином собственной жизни не хватает сил. Ни наркотик, не витамины, а сама жажда жить, делать дело, желание идти вперед, чего-то добиваться. То самое, чего лишены многие и многие дорвавшиеся до богатства люди, потерянное по дороге к нему. А еще, как я уже говорил, есть их отпрыски. С ними вообще — беда. Они ничего не хотят. Зачем? У них уже все есть. Знания и умения? Это в наше время запросто. Несколько загруженных в память программ и дело в шляпе. Однако знания и умения без желания их применять — ничто, не действуют, пропадают зря. А любой человек хочет быть кем-то, делать дело, состояться. И тут не обойтись без праны. Правда?

— Так, — подтвердил рефери. — Что ты хочешь сказать?

— Вы должны четко определить, чем является сам объект вашей работы, — объяснил Кай. — И если вы этого не в силах сделать, то где уж вам кого бы то ни было ловить?

— Я лично как-нибудь обойдусь и без терминов.

— Неужели? Ну, удачи тогда, удачи.

Рефери перегнулся через стол так резко, словно его кто-то ударил в солнечное сплетение.

— Почему все прочие не умеют восстанавливать прану, а ты, единственный, можешь? — выпалил он. — Почему после первого раза все они сдуваются, словно шарики, а ты появляешься вновь и вновь?

— И это все, что тебя мучает?

— Кто с тобой работает? Чем тебя накачивают? Каким методом ты восстанавливаешь прану?

Кай пожал плечами.

— Издеваешься? — тихо спросил рефери.

— Нет.

— Тогда почему не хочешь рассказать?

— Даже попытайся я это сделать, ты моих объяснений не поймешь.

Они немного помолчали, потом рефери сообщил:

— Это и убеждает меня, что дело нечисто. Послушай, а может, ты из секты этих… забыл название… ну, старомодных таких? И если я прав, значит, ты должен помочь другим, сдавшим прану и очутившимся на помойке. Получив плату, они почти тотчас разорились. Ты прекрасно знаешь, как это происходит. Для того чтобы удержать при себе большие деньги, тоже требуется характер. А откуда его взять, если он ушел вместе с праной, если человек превратился в тряпку? Ты, единственный, научившийся восстанавливать прану, не желаешь им помочь?

Кай развел руками:

— Им тоже что-нибудь объяснять бесполезно.

— Значит, я прав и дело нечисто, — промолвил рефери. — Я, видишь ли, провел собственное расследование. И знаешь, какие оно дало результаты?

«А вот это уже интересно».

Кай вопросительно взглянул на собеседника.

— Я знаю, что большая часть заработанных тобой от продажи праны денег куда-то исчезает, — заявил тот. — Немного, для более-менее приличной жизни, ты оставляешь себе, но большая часть — испаряется бесследно. Этих денег нет на твоих счетах, и ты не вкладывал их ни в ценные бумаги, не в недвижимость. Куда она исчезает, а? Делишься с сообщниками?

— Это допрос? — спросил Кай.

— Боже упаси, — ответил рефери. — Моему начальству до твоих махинаций нет дела. Главное — получение качественной праны. Я уже сказал, что провел собственное расследование. Мне самому интересно получить ответы на эти вопросы.

— Ты хочешь знать, куда я трачу свои деньги? — уточнил Кай.

— Именно. Куда?

— Большая часть вот этих, — Кай вытащил из кармана карточку, помахал ей в воздухе и вновь спрятал, — пойдет на то, чтобы спасти от смерти одну маленькую девочку. Она из семьи переселенцев. Ну, знаешь, как это бывает? Латанный-перелатанный корабль, на котором спасательный комплект состоит всего лишь из допотопных защитных костюмов с красными гермошлемами. Аварийное приземление и трехдневный переход через джунгли, во время которого произошла встреча с волчьей плесенью. В общем, теперь девочке нужна новая, качественная кожа. И я оплачу эту операцию. Еще до того как войти в кабинет праны, переведу деньги с карточки на счет лучшего специалиста.

— Врешь!

— Имеешь полное право мне не верить.

Рефери вздохнул, побарабанил пальцами по крышке стола и наконец промолвил:

— Получается, каждый раз…

— Да, — сказал Кай.

— А что, если…

— Нет. Этот мир несовершенен, и в нем всегда найдется тот, кому нужна немедленная помощь, кто без нее умрет.

— Первый раз… Как это получилось у тебя в первый раз? Кому ты тогда помог?

— Герде, — ответил Кай. — В первый раз я всего лишь отдал долг. А потом… В общем, Герде тоже требовалась операция.

— Долг? Деньги?

Кай окинул рефери оценивающим взглядом.

С чего он обязан перед кем-то исповедоваться? Впрочем, почему бы и нет? А то, вон человек мучается, частные расследования проводит.

— Она меня спасла, — пояснил он, — и я чувствовал себя перед ней в долгу. С этого все и началось.

— Звучит как сказка, — сообщил рефери. — В наш безжалостный, меркантильный, эгоистичный век. С другой стороны, я теперь знаю, почему она тебя забирает каждый раз после того, как ты сдашь прану. Теперь вновь наступила ее очередь отдавать долг. Она бережет тебя от помойки, она ухаживает за тобой и хранит твое имущество, пока ты не придешь в себя.

— Верно, — подтвердил Кай. — Ну, ты узнал, что хотел? С тебя довольно?

— Не совсем.

— Что еще?

— Если у тебя так много праны, если она постоянно восстанавливается, то зачем тебе все эти игры? Почему ты сам не станешь богатым? Думаю, ума и целеустремленности, упрямства, в конце концов, у тебя должно хватить.

Кай улыбнулся:

— Дело не только в пране. Знаешь анекдот о полковнике и его сыне? «Папа, я стану полковником?». «Конечно, ты же мой сын». «А генералом?». «Нет, генералом ты не станешь, у генерала свой сын». Так же и тут. К пране надо добавить еще связи и большие деньги. Вот тогда она сработает, а без них…

— Ты пессимист.

— Нет, реалист. Другие, приходящие сдавать прану, это тоже понимают.

— И все-таки…

— Да, есть шансы, небольшие, но есть. Прорваться, проломиться по головам. Знаешь, сколько таких девочек, как Гвендолен, по дороге придется растоптать? Тысячи! А если больше? Я не имею в виду — физически растоптать, физически покалечить. Но какая разница, покалечишь ты ребенка или просто оставишь его отца без работы? И в том, и в другом случае он лишится будущего. Нет, эти игры уже не для меня.

— Тогда в них сыграет кто-то другой, используя полученную от тебя прану.

— Возможно. А может, она пойдет и на доброе дело. Бывает, донорскую кровь используют для того чтобы спасти от смерти какого-нибудь маньяка, но ни один донор на этом основании не перестанет ее сдавать.

— Ты, сам, не пытался ли сыграть? — хитро прищурившись, спросил рефери.

— Занимался, — признался Кай. — И очень даже хорошо у меня получалось ходить по головам, пинать лежачих, проламывать чужими лбами мешающие мне стены.

— Что случилось?

— Герда. Она сумела мне показать мир с другой стороны, спасла первой, не ожидая ничего взамен.

— Вот как, — сказал рефери.

— Ну, теперь ты все выяснил?

— Да.

— В таком случае…

Кай встал.

— Подожди, — сказал рефери. — В общем, верится мне в твой рассказ с трудом, но если допустить, что ты не врешь…

— И тогда?

Рефери встал из-за стола, прошел по кабинету несколько шагов, словно уходя от Кая, а потом вдруг резко к нему повернулся и сказал:

— В общем, я тебя обманул. Им, тем, кто наверху, не все равно. Они решили поставить в этой истории точку.

Помрачнев, Кай спросил:

— Каким образом? Меня убьют?

— Для начала они приказали усовершенствовать систему высасывания праны, — сообщил рефери. — В этот раз тебя выдоят досуха.

— Не получится, — слегка улыбнулся Кай.

— Ее уже опробовали. Эффект бешеный. Именно поэтому тебе в виде компенсации сегодня заплатили больше денег.

— И ты ставишь сейчас об этом в известность, желая застраховаться от заявления стражам порядка, будто меня обманули, взяли праны сверх положенного?

— Конечно, — не моргнув глазом, подтвердил рефери. — Меня обязали тебе об этом сообщить. А вот о следующем я мог бы и не говорить, но скажу. После того как ты сдашь прану, к тебе не пустят Герду. Ни ее, ни кого иного, пожелавшего тебе хоть как-то помочь. Понимаешь, к чему это приведет?

Нетрудно было сообразить.

Это означало, что Кай в самое короткое время окажется на помойке. Где и проведет весь остаток жизни. Или до тех пор, пока не вернется в норму. А если этого все-таки не случится?

— Откажись, — посоветовал рефери. — В этот раз тебя крепко взяли за жабры. Не вывернешься.

Он был прав. Крепко. Может, и в самом деле отказаться? Это было бы разумно. На помойке — не сладко. Но девочка, с кожей, пожираемой волчьей плесенью, девочка, спасение которой уже лежит у него в кармане…

— Я пойду, — сказал Кай. — Меня наверное заждались. Где в этом, вашем новом офисе кабинет праны?

— Выйдешь в коридор и вторая дверь налево, — объяснил рефери. — Не пытайся скрыться с чеком, охрана тебя не выпустит. Впрочем, о чем это я? Ты не сбежишь. А жаль. Может быть, сейчас для тебя настало самое время достать из рукава козырь и попытаться натянуть всем нос?

— Такие вещи удаются только в виртуальном пространстве, — сказал Кай, — но не здесь. Хорошо это или плохо — покажет будущее. И давай-ка я, для того чтобы распроститься со всеми сомнениями, прямо сейчас переведу деньги с карточки.

Помойка

У каждой помойки свой запах. У этой он не просто противный, а — тошнотворный. Кривопальцему, который каждый день приходит его пинать, этот запах жутко не нравится.

Что ж, он имеет право отказаться от работы. Ах, не хочет? Ну, пусть тогда терпит.

Кай криво усмехнулся.

Похоже, это единственный вид сопротивления, доступный ему сейчас. Думать о своем мучителе с некоторой долей иронии.

Рефери не обманул. Усовершенствования действительно сделали, и праны в нем сейчас было меньше, чем когда бы то ни было. Благодаря этому он очутился на помойке через день. Девочка спасена, но легче ли ему сейчас от этого? Вот любопытный вопрос.

— Ты, спущенный баллон, я тебе уже сегодня напоминал о том, что тебя высосали досуха, твоя прана тю-тю? Ну да, напоминал. И все-таки еще раз повторю. Тю-тю! Нету. Тю-тю.

Злобный голос, пустое лицо, мертвые глаза.

Кривопальцый.

Кай повернулся на бок и, прикрыв голову руками, лег в позу эмбриона.

Рано или поздно кривопальцый потеряет терпение и начнет его пинать. Он знает, куда ударить, для того чтобы, не покалечив, сделать больно, очень больно. К этому лучше приготовиться заранее.

— Молчишь, помойная тварь? Молчи, молчи. А знаешь, я вот сейчас подумал, что молчать невежливо, особенно когда я с тобой разговариваю. Ну-ка скажи что-нибудь. Скажи «тю-тю». Попрощайся еще раз со своей праной. Говори, а то!..

— Тю-тю, — покорно пробормотал Кай.

По щекам у него текли слезы.

— Плачешь? Вот то-то же. Лежи и думай, готовься к рассказу о том, как восстанавливал прану. Единственный способ избавиться от меня, это выложить все начистоту. И не надейся на помощь своих дружков. В этот раз ты ее не дождешься!

Тут кривопальцый не лукавит.

Герду к Каю не пускают. Несколько десятков человек в черных костюмах, сменяясь, круглосуточно дежурят вокруг свалки, на которой он лежит. Один. Это его персональная свалка и его личные телохранители. Все по закону. У них даже есть подписанная им бумага. Так ли трудно было ее получить у лишившегося почти всей праны? Пару раз плюнуть. Согласно этой бумаге, они его охраняют от нежелательных визитеров. К ним относятся Герда, а также все остальные друзья. Все-все. Ни забыт никто. Отдельной строкой прописан кривопальцый. Он имеет право приходить и общаться, для того чтобы Каю не было скучно.

Общение…

У торговцев праной, тоже, оказывается, есть чувство юмора.

Нет-нет, это не заключение! Он свободен. Стоит захотеть, и Кай может встать, уйти с помойки прочь… Но не уйдет. Для этого нужно желание хоть что-то сделать, и прана, которой у него нет.

Еще его историю разнюхали журналисты и теперь они дежурят неподалеку. Ждут, когда он расколется и расскажет, каким образом умудрялся всех водить за нос. Вдруг торговцам праной надоест за ним следить, и они надумают его убить? Журналисты согласны и на такой корм. Главное — ухватить сенсацию.

— Вот видишь, ты уже обучаешься, — сыто проурчал кривопальцый. — И это неплохой результат. Глядишь, мы постепенно к чему-то и придем. Придем?..

Кай молчал. Он знал, что его сейчас будут пинать, и отвечать не стоит. Наказание неизбежно. Потом, когда кривопальцый уйдет, ему надо будет отлежаться и раздобыть что-нибудь поесть.

К счастью, пока торговцы заботится о том, чтобы он не умер с голода, и после визита рабочих, выкидывающих мусор, каждый раз, совсем рядом с ним оказывается пакет со свежими объедками. При отсутствии брезгливости, их можно даже назвать шикарными. А уж на что у него сейчас не хватает праны, так это на брезгливость.

Может, и к лучшему.

— Отвечай!

Первый пинок. Очень болезненный.

Кай сжался в комок.

— Ну, отвечай немедленно! Скажи: «Вы правы, великий господин». Скажи!

Ему не хотелось это делать, но губы сами выговорили:

— Вы правы, великий господин…

— То-то же! — в голосе кривопальцего слышалось удовлетворение. — Вот таким образом.

И новый пинок, слабее предыдущих. Поощрительный.

«Может, сегодня пронесет?..»

— Говорят раньше, до того как попал сюда, ты был крутым, — продолжил кривопальцый. — Никто тебе был не указ. Сейчас я научу тебя сладости подчинения. Поверь, в нем есть своя притягательность. Оно словно хороший кайф. Возможность не принимать решения, а лишь подчиняться. Уж я-то знаю!

Пинок. Резкий, злобный, болезненный.

«Нет, не пронесет…»

— Наверное, я мог бы, при желании, выбить из тебя признание за несколько дней, — сообщил кривопальцый. — Однако стоит ли торопиться? Мне нравится сам процесс, и я постараюсь растянуть удовольствие подольше. А в конце ты все-таки скажешь мне, каким образом восстанавливал прану. Скажешь, никуда не денешься!

Кай знал, что этого не стоит делать, что это обойдется ему в лишних полчаса нежелания жить, после того как кривопальцый уйдет, но ничего с собой поделать не мог. Это опять произошло само по себе.

Он улыбнулся.

Прана, нечто неопределимое, дающееся каждому от рождения. Она, словно стартовый капитал, которого одни получают много, а другие — не очень. Так устроено.

Как правило, обычному человеку его праны хватает на всю жизнь. Однако случается, что ее тратят слишком интенсивно, и она кончается раньше, чем нужно. Человек еще живет, а праны у него осталось чуть-чуть, едва хватает на поддержание существования. Чаще всего это случается с людьми, живущими очень насыщенно, постоянно подвергающимися стрессам, политиками и крупными дельцами, деятелями искусства. Они для успеха своего дела расходуют ее огромными порциями, выдаивают себя досуха.

Если они не умеют восстанавливать прану, то их хватает ненадолго. Про писателя начинают говорить «исписался», политик быстро теряет популярность, певец сходит со сцены, дело бизнесмена гибнет под натиском конкурентов. Но есть те, кто открыл для себя рецепт ее восстановления. Он не очень сложен. Сложно поверить в его действенность, но если это удалось…

Очередной пинок.

— Что, улыбаешься? Видишь, тебе уже доставляет удовольствие подчиняться. Не так ли? Тебе это нравится? Ну-ка, скажи…

— Да, нравится.

— Ну вот, еще один шаг в правильном направлении.

Рецепт восстановления праны…

Кай подумал, что кривопальцему он его никогда не скажет. Для того чтобы объяснить все как надо, сейчас просто не хватит сил. В данный момент он способен только на то, чтобы лежать, принимать удары, если это понадобится плакать и поддакивать своему мучителю. Ждать определенного знака. Потом у него праны хватит на что угодно, он вновь станет самим собой. А пока он должен получать удары и ждать.

Рано или поздно на краю свалки появится Герда. Может, это будет не она а Блог, бывший карлик, которому он некогда дал деньги на герминскую панацею, чудесным образом увеличивающую рост. В общем, это будет кто-то из его друзей, сумевших обмануть людей в черном. Как они это сделают, он не знает, да и не желает знать. Главное, они появятся. Прорвутся. Обманут стражей. Подадут ему знак, сигнал, что кто-то нуждается в помощи. Отчаянно нуждается!

Этого будет достаточно, поскольку основным компонентом рецепта восстановления праны является готовность прийти на помощь человеку, оказавшемуся в бедственном положении.

Без колебаний. Просто встать, пойти и помочь.

СТИГМАТИКИ

Оксана Романова

После похода в зоопарк, игрищ на детской площадке, бултыхания в луже и погони за червяком маленький Антоша был отправлен прямиком в ванну. Когда мама сунула ему в руки пластмассовую утку, а сама принялась тереть мочалкой плечи ребенка, то заметила нечто странное. На левом предплечье малыша красовалась свеженькая кривая татуировка: «Люблю маму». Зинаида сначала не поверила глазам и попыталась смыть краску. Не вышло. Тогда женщина принялась допрашивать шестилетнего сына, кто и когда успел набить ему такую идиотскую татуху. Попутно она вскрикивала, взрыдывала и с подвизгом рассказывала, как это глупо, ужасно, опасно и гадко — выкалывать себе на коже всякую ерунду. Антоша бледнел, краснел, а потом разревелся в полный голос. Татуировка побледнела, местами пропала вовсе, местами поменяла пятна. Теперь она гласила: «Мама бяка». Зинаида потеряла сознание.

К счастью, порочащая честь и достоинство мамы надпись истаяла еще до наступления жары, иначе Антон так и ходил бы все лето в рубашках с длинным рукавом.

Однако через год все повторилось, только на сей раз татуировки проступили на обеих руках и почем зря бранили училку. Зинаида почитала сына и выпорола его за то, что он повторяет такие ужасные слова. Впрочем, это привело лишь к тому, что означенные выражения распухли и подчеркнулись.

К летним каникулам татуировки опять пропали.

Так продолжалось несколько лет, в надписях менялись лишь имена учителей. К пятому классу, впрочем, Антон категорически потребовал, чтобы мама не заходила в ванную, пока он моется. Поэтому Зинаида два года не знала, что пониже спины сына теперь проступает «Веселкин — задница!» и «Сипун — козел!» На эти татуировки ей указал врач, делавший всему классу профилактические уколы от гепатита. Доктор обругал Зинаиду, пригрозил ей санкциями, заявлением в органы опеки и страсбургским судом. В ответ мать только и смогла, что показать на Антона. Его левый бицепс стремительно перекалывал «стерву Зою Леонидовну» на «гадского Айболита».

Врач был нормальным человеком, за нобелевкой не гонялся и потому предпочел просто забыть о случившемся. На всякий случай, правда, посоветовал мамаше дать ребенку витаминов и антидепрессантов. Потому что стигматы, как рассказывали когда-то на лекциях, явление исключительно истерическое. Зинаида витамины купила, Антоху привычно отругала, но заморское слово «стигматы» так глубоко запало в ее душу, что на сей раз сын остался непоротым.

Она полезла в словари, чтобы понять, о чем говорил доктор. Прочитанное смутило ее глубоко прокомсомоленную натуру — стигматы, говорили словари, проявляются на почве религиозного фанатизма. Но ничего религиозного в бранных татуировках Зинаида не находила. Да и Антон был еще маловат для фанатика. Единственное, что могло утешить мать — словари также хором утверждали, будто стигматы повсеместно считаются чудом.

Поэтому Зинаида решила: раз она не может повлиять на появление татуировок, возможно, ей удастся сделать их менее сердитыми. В конце концов, та, самая первая, была не так уж плоха. Мама записала Антона в три творческих кружка, купила ему абонементы в филармонию и концертный зал, а также дважды в месяц водила его в какой-нибудь театр. Спектакли она выбирала методом тыка, поэтому неоднократно, сгорая от стыда, убегала после первого же действия. Но мало-помалу Зинаида втянулась в эту богемную жизнь. Уже через год она стала узнавать не только актеров, мелькавших в телевизоре, но и тех, кто никогда не снимался даже в новостях. У нее появились любимцы. А еще были три спектакля, которые Зинаида посмотрела еще раз, уже без сына. И для нее стало удивительным открытием, что представление постоянно изменяется! Это оказалось увлекательнее, чем пересматривать кино.

Впрочем, пока мама углублялась в райские кущи культуры, Антон пропустил мимо ушей наставления кружковских педагогов, лекции филармонистов и экскурсии музейщиков. Куда интересней оказались журналы «Наука и жизнь» и «Юный техник», которые приносил на уроки физик. Ник Степаныч обожал всякие мелкие технические штучки и пытался пристрастить к этому учеников, но кроме Антона никто не купился. Довольно скоро мальчик понял принцип работы батареек, двигателей и диодов. На его руках проступили таблицы Брадиса, а над сердцем наливалась краской схема сборки электрогитары.

Первую электрогитару он сделал через два года из паршивой листовой фанеры, купленной в строймаге. После нескольких попыток улучшить дизайн (и татуировки в виде перечеркнутого крест накрест Знака качества), Антон раздобыл грушевую доску и выпилил нечто вроде того, на чем играл собачий ансамбль из «Ну, погоди!» Но даже такая гитара, с ее адским звучанием и бумажными наклейками Adidas, смогла завоевать сердце Людки Жеманской, первой красавицы 8б. Когда Антон догадался, почему на него смотрят такими накрашенными глазами и вздыхают при встрече, электросхемы на левой груди неуловимо сменились словами «Люда — навсегда!»

В девятом классе Антон впервые решил щегольнуть на уроке физкультуры своими татуировками. В основном, из-за Людки. К этому моменту всякая техника вылетела из его головы, сменившись радужными мечтами и тайными надеждами, поэтому на бицепсах красовались птички, сердечки, якоря и танки (в конце концов, Антон был правильным пацаном). Картинки произвели просто убойное впечатление. Колибри, разрывающая БМП, вызвала восторженные визги нескольких девчонок и дикую яростную зависть мальчишек, считавшихся их парнями. Так что вечером Антона подстерегли у подъезда и основательно поколотили. Чтобы не пижонился.

Когда синяки сошли, с ними пропали и картинки. Остались лишь надписи, подробно перечислявшие всех завистников и уготованные им наказания. Эти татуировки держались аж до июля.

Но лето сделало свое дело, очистив смятенную душу от жажды мести, а тело от противных списков. Антон оставался чистым аж до самого Нового Года, когда шампанское и отсутствие людкиных родителей сделали свое дело. После произошедшего Антон, посмотревший на себя в зеркало, впервые пришел в ужас и сам попытался избавиться от татуировок. Вспомнив о том, что говорила мама, он пару раз сходил в филармонию, потом посетил психиатра, сбежал из клиники неврозов, занялся обливанием и изнурительной йогой — все тщетно! Что бы он ни делал, все как нарочно напоминало о Той ночи. И с каждым таким воспоминанием на теле Антона появлялся новый силуэт, иллюстрация к Кама-Сутре. Это была катастрофа. Парень боялся новых свиданий, не давал к себе прикасаться, вздрагивал при встрече с Людкой. Девушка, естественно, сначала недоумевала, потом рассердилась, потом разозлилась и нарочно стала гулять с Веселкиным. Как ни странно, это немного успокоило Антона. Часть камасутровых татуировок пропала, уступив место старой доброй надписи «Веселкин — задница!» К выпускному балу растаяла и она.

Надо сказать, армейские годы дались Антону легко: технические навыки никуда не делись, умение собрать электрогитару из ящика для свеклы вызвало симпатию сослуживцев, а простенькие татуировки «Хочу домой!» и «Стреляю не метко, но кучно!» никого не злили.

После армии стигматические картинки почти не беспокоили Антона. Разве что в период деноминации-девальвации-ваучеризации. Тогда татуировки доллара, рубля и фиги проступили по всему телу, оставив чистым разве что лицо. Впрочем, это явление было кратким, как аллергический диатез. Зато нервы Антона настолько онемели, что даже известие о залете подруги долго не вызывало ни единой картинки.

Лишь через девять месяцев над сердцем молодого человека появился рисунок ветки с большой распустившейся розой и маленьким бутоном. Под веткой вились буквы: «Мои любимые девочки».

Через год к ветке добавился еще один бутон, а к фразе приписка: «И сынок!»

Эти татуировки не сходят уже много лет. Видимо, нервное.

НЕВИДИМЫЕ МИРУ ТРОЛЛИ

Антон Фарб, Нина Цюрупа

Провожать Лорика в новую школу вызвался Казан по кличке Лысый, самый матерый и заслуженный тролль из тех, что обитали под Дарницким мостом.

Лорик меняла уже третью школу в этом году, и слегка нервничала.

— Дядь Казан! Ну пожа-алуйста! Давай не как в прошлый раз!

— Спокуха, тролльчонок, — уверенно ответил Казан, — все будет нормец!

— Нублиин, — обреченно простонала Лорик.

Плечи ее поникли под весом рюкзака, косички вздрагивали в такт шагам, дурацкие резиновые сапоги, выбранные мамой, болтались на худеньких голенях. Перед обшарпанными деревянными дверьми школы Лорик замерла, Казан положил тяжелую бородавчатую руку на беззащитную шейку ребенка и подтолкнул.

— Ой, кто это у нас тут такая красавица?

В пустом холле Лорика поджидала молодая блондинистая училка с такими сиськами, что Казан похотливо шмыгнул и причмокнул.

— Меня зовут Оксана Юрьевна, я — твоя классная руководительница, — просюсюкала училка, — а ты — Ларисочка?

— Лорик, — хором ответили Казан и девочка.

— Хорошо, Лорик. Пойдем в класс, я познакомлю тебя с твоими будущими друзьями.

При слове «друзья» Лорик заметно напряглась, а Казан ухмыльнулся, с кривого клыка упала капелька слюны.

Даже после родного подбрюшья Дарницкого моста новая школа Лорика производила гнетущее впечатление: на облупленной стене (светло-зеленая краска запузырилась от старости) красовалась доска почета с лоснящимися мордашками отличников, а вдоль лестницы розовым скотчем были приклеены патриотические рисунки первоклашек. Воняло тухлой жрачкой и нетролленной свежатиной.

— А класс у нас очень дружный! — щебетала Оксана Юрьевна. — Все друг другу помогают. У нас лучших нет, все равны. Ну, заходи, не бойся!

Казан гыгыкнул. Лорик обреченно вздохнула.

Свежатина встретила новенькую натянутыми искусственными улыбками.

— Ребята, это — Ларисочка, она будет с нами учиться!

— Лорик, — с нажимом поправила Лорик.

Казан, зажмурившись от предвкушения, принюхивался к свежатинке.

— Если хочешь, — вскочила с места полная прыщавая девочка в квадратных очках, — можешь сесть рядом со мной. Будем дружить! Меня зовут Лена Волобуева!

Лорик запаниковала и посмотрела через плечо: то ли на Казана, то ли на дверь.

— Точняк, подружитесь, зуб даю, — ухмыльнулся Лысый. — Но начнем с сисястой дуры. Чтобы свежатину не распугать.

— Ларисочка, не бойся! Здесь все тебя полюбят! Ты легко вольешься в коллектив!

При слове «полюбят» Казан пустил слюну и пихнул Лорика локтем.

— А любить меня будут все сразу или по очереди? — невинно уточнила девочка.

Оксана Юрьевна выдавила неуверенный смешок и передернула плечами. Сиськи при этом волнительно качнулись.

— Ух ты! — выдохнул Казан в ухо Лорику. — Какие у вас…

–…два высших образования, — вслух продолжила Лорик.

— То есть? — не поняла училка.

— Свои или силикон?

Класс грохнул смехом.

* * *

Мама Ларисы всем своим видом и поведением подтверждала народную мудрость про яблочко и яблоню. Миниатюрная брюнетка с надменно поджатыми губами и флегматично-спокойным лицом сидела на парте и тянула электронную сигарету. Как будто бы это не ее вызвали срочно в школу в первый день учебы дочери. Вывод: ребенок — социальный беспризорник — сходу поставила диагноз Оксана Юрьевна.

— Уважаемая Антонина… — Оксана Юрьевна замялась, пытаясь вспомнить отчество.

— Просто Антонина. Давайте к делу.

— Спасибо, что так быстро приехали…

— Никаких проблем. Я работаю дома. И, если честно, ждала вашего звонка.

— Ларисочка меняет уже третью школу за этот год, а ведь еще только первая четверть. У нее сейчас сложный возраст. В период раннего пубертата дети, как никогда, нуждаются в родительской заботе. Бунтуя, они пытаются привлечь наше внимание!

— Кого она на этот раз довела? — между затяжками уточнила Антонина.

Оксана Юрьевна растерялась.

— Я — педагог с трехлетним стажем и всякое повидала. У нас в классе все детишки — особенные и мы учим их уважать друг друга и учителей, не выбиваться из коллектива. Это очень важно в современном обществе, когда идеалы забыты…

— Понимаете, Оксана Юрьевна, — опять перебила педагога мамаша. — У Лорика выдалось тяжелое лето. Наш папа, моряк дальнего плаванья, ушел в кругосветку. А Лорик попала в дурную компанию — слыхали про Дарницкий мост?

— Девочка подцепила тролля? — ужаснулась Оксана Юрьевна. — Хотя бы не в заразной форме? Вы как-то это лечите?

— Сама не справляюсь, — вздохнула мамаша, — всецело полагаюсь на ваш педагогический талант.

С грохотом распахнулась дверь, и в кабинет ворвалась Леночка Волобуева в спортивном костюме и очках, висящих на одной дужке.

— Там! — выпалила, задыхаясь, девочка. — На физре! Все дерутся! Из-за новенькой!

Антонина с хрустом прокусила фильтр электронной сигареты.

* * *

Результатами первого дня Лорика в новой школе Казан похвалялся у костра: училку с силиконовой долиной поставили на место, свежатинку растормошили, а описание массового побоища на физ-ре, исполненное Лысым в лицах, вызвало восхищенный гул дарницких троллей.

На завтра Казан пришел в школу с корешами. Оккупировав последнюю парту, тролли рубились в буру, отвлекаясь только на подзуживание свежатинки. Лорик справлялась сама: довела до слез очкастую Волобуеву, спровоцировала драку между личинкой гопника Багданчиком и главным красавчиком Данилой; выставила на посмешище англичанку и заставила пить валокордин неопохмелившегося математика. К четвертому уроку, когда веселье в классе достигло апогея, троллей ожидала неприятная неожиданность.

Звали неожиданность Элеонора Викторовна, и была она профессиональной эльфийкой: выпускницей гуманитарного университета, детским психологом, преподавательницей этики и хороших манер.

— Милые дети, — с придыханием начала остроухая, — Оксана Юрьевна пригласила меня, чтобы я помогла вам преодолеть кризисную ситуацию, в которой очутился ваш класс. Отныне каждый день после уроков я буду вести дополнительные занятия по этике. Я научу вас, милые мои ангелы, как вести себя в коллективе и соблюдать нормы приличия.

Казан хрюкнул и полез под парту. Остальные тролли, побросав карты, прятались за занавески и в шкафы с наглядными пособиями. Самый мелкий тролльчонок по кличке Беляш забрался на колени к Богданчику и обхватил его за шею, попискивая от ужаса. Богданчик тролля пока не видел, но остервенело чесался.

Класс встретил объявление гробовым молчанием, и только Лорик уточнила:

— И Богданчика научите правильно чесаться?

— Конечно же, моя принцессочка! — просияла Элеонора Викторовна. — Главное — ваше желание учиться!

У Лорика отвисла челюсть.

* * *

Тролли курили и успокаивали нервы на крылечке. Пробегающие мимо учителя недоуменно принюхивались, не понимая, откуда несет табачным дымом.

— Капец, — просипел Лысый. — Позор на весь Казанат! Какой облом!

— Тикать надо, братцы! — всхлипнул Беляш. — Пропадем мы здесь!

— Захиреем, — подтвердил Глум.

Остальные закивали.

Казан печально поковырялся в носу.

— Жаль! Столько свежатины пропадет! Проэльфится…

Тролли чокнулись и накатили еще по стакану. Мимо прошла, лучась самодовольством и покачивая сиськами, Оксана Юрьевна.

— Клевый бабец, — облизнул клыки Казан, — жалко, под эльфячье влияние попала. А теперь из Лорика такую же дуру сделают.

Дети на площадке играли в ручеек. От этого зрелища троллей мутило, а Беляша уже вырвало.

— Чего приуныли, тролли? — спросила Лорик, хитро сверкнув глазами.

Она села рядом с Казаном и потерла его бородавчатую лысину.

— Этички испугались? Учитесь, пока я жива! Приходите завтра к первому уроку. Детей я уже подговорила. Повеселимся!

Казан посмотрел на девочку с недоверием, но в груди его затеплилась гордость.

* * *

На первом уроке Оксана Юрьевна испытала гордость за свое гениальное педагогическое решение. Всего одно занятие с Элеонорой Викторовной (любимой институтской преподавательницей и духовным наставником Оксаны Юрьевны) кардинально изменило поведение пятого «Б».

Данила Пяточкин преподнес смущенной учительнице букет гвоздик.

— Это вам от нас, — промямлил Данила.

Леночка Волобуева нарисовала на доске сердечки и радугу. Наверное, из-за этого Оксана Юрьевна была растеряна и не могла сосредоточиться.

— А Элеонора Викторовна говорила, что оттопыривать мизинчик, когда пишешь мелом — моветон. — Прокомментировал кто-то с задней парты, когда Оксана Юрьевна стерла творчество Волобуевой и начала писать тему урока.

И началось.

— Оксаночка Юрьевночка, вы там запятую пропустили, но вы не переживайте, все допускают ошибку.

— Оксаночка Юрьевночка, а Богданчик списывает!

— Оксаночка Юрьевночка, а у вас жвачки нет? А то от Захарчика чесночком пахнет!

— Оксаночка Юрьевночка, а как правильно: «надеть» или «одеть»?

— Оксаночка Юрьевночка, а вы согласны с понятием нравственного закона по Иммануилу Канту?

Тут Оксана Юрьевна заподозрила неладное, но урок, к счастью, закончился. Дети же на достигнутом не остановились, и перехватывали классную руководительницу на каждой переменке.

— Оксаночка Юрьевночка, вы простите мою бестактность, но Элеонора Викторовна не советовала сочетать розовый шарф с зеленой кофточкой.

— Оксаночка Юрьевночка, ну разве может на телефоне педагога стоять мелодия Бибера? Поставьте Вивальди!

— Оксаночка Юрьевночка, а я давно хотел вам сказать: поменяйте, пожалуйста, статусы в Контакте, а то мы всем классом за вас краснеем.

На большой перемене дети ушли в столовую, Оксана Юрьевна выдохнула и вытащила бутерброд с докторской колбасой. Едва она свинтила крышку с бутылки кефира, как рядом нарисовался Богданчик — непривычно чистый, причесанный на пробор, в тщательно отутюженном спортивном костюме.

— Оксаночка Юрьевночка, я вам принес столовые приборы, тарелку и стакан для кефира. Элеонора Викторовна говорила, что хорошие манеры отражают наш внутренний мир!

Оксана Юрьевна швырнула надкусанным бутербродом в Богданчика, зарыдала и выскочила из класса.

* * *

— Ну ты даешь! — восхищенно прогудел Казан. — Я бы до такого ни в жизнь не додумался!

— Ага, — поддакнул Глум, — был тролльчонок, а экая выросла троллища!

— Вау! — мяукнул Беляш.

— Да чо там, — скромно потупилась Лорик, — делов-то. Эльфить даже легче, чем троллить. А у меня хорошие учителя были.

— Почему — были? — удивился Казан.

— Ты, дядь Казан, прости, но ко мне папка приехал. Дальше я уж как-нибудь сама. А то папка — он даже тебя затроллить может. Он такой.

Беляш с Глумом тактично отошли в сторонку, а Казан, расчувствовавшись, подставил лысину под прощальный чмок.

— Свидимся еще! — задорно крикнула Лорик и ускакала к выходу, где ее поджидал лысый мужик, крайне похожий на Казана.

Казан побрел по коридору. Под лестницей, у пожарного щита, в три ручья рыдала Оксана Юрьевна.

— Ну как они могут! Как могут?! — повторяла она, глядя на Казана.

— Ты что, меня видишь? — обалдел Казан.

— Дааа, я теперь все вижу! И какая я дура — тоже вижу! Я же хотела как лучше! Я же с ними по-хорошему!

Лысый приблизился к зареванной училке и обнял ее за плечи.

— А не надо по-хорошему, надо по-честному. Ниче, сисястая. Не боись. Я тебя научу.

ВОРОТА

Далия Трускиновская

Жило-было некоторое царство, некоторое государство.

А поскольку в те времена не то что Америку еще не открыли, а даже считали, что за дальним горным кряжем непременно живут люди с одной ногой и двумя головами, то и нетрудно догадаться — в маленьком мире теснились махонькие государства. То есть, вот княжий двор, вот полдюжины деревенек, а если пустить стрелу из заморского тисового лука, то она, пожалуй, уже в соседнее княжество залетит. Да и не придумали тогда еще такого слова — царь. А вот князья водились. Так вот, в некотором государстве, которое было не шибко большим  княжеством, жили князь с княгинюшкой, а у них — три дочки на выданье.

Построился князь отменно — возвел крепость-детинец на скале, которая нависла над рекой, и попасть туда можно было либо с воды, поднявшись по приставным лестницам, либо по деревянному подъемному мосту, либо рухнуть за ограду с неба. И даже если перерубить удерживающие поднятый мост канаты — все равно остаются здоровенные дубовые ворота, которых ни одним тараном не прошибешь.

Все это князь затеял потому, что от поры до поры на княжество покушалась Орда. Налетала, шумела, угоняла скот, портила девок, какие не успели убежать, и опять откатывалась. А княжьи люди, вовремя укрывшиеся в детинце, выходили и жили дальше. Или же, положась на лазутчиков, заступали Орде путь в каком-либо неожиданном месте — и тогда сами угоняли награбленный ею незнамо где скот и портили ордынских девок. Все, как полагается…

И вот однажды приехал в княжество молодец. Был он хорош собой несказанно — и кудри золотые вились, и глаза — как майское небо, и в плечах широк, и станом тонок, и конь под ним — огонь, и прочие достоинства тоже соблюдались в пропорции. Молодец просился пожить денька три на каком ни есть дворе — сам устал в пути, да и конь притомился. А потом-де дальше поедет.

Когда спешивался и коня расседлывал — углядели девки, что приторочены были сзади гусельки. Собрались, упросили — сел молодец, положил гусли на колени и такое разудалое трень-брень грянул — старики в пляс собрались. Так что на следующий вечер тешил он своей игрой уже князя с княгинюшкой и трех молоденьких княжен.

Прожил молодец, как обещался, три дня, собрался да и укатил спозаранку. А как погнали княжеский скот на пастбище, глядь — ворота детинца в дегте выпачканы. Да такой въедливый деготь попался — ничем его не отскребешь!

Собрались бабы, стали судачить — не иначе, заезжий молодец которую-нибудь княжну огулял. Сраму-то сраму! Князь позвал своих плотников-столяров, приказал — и ободрали они деготь с дубовых ворот на всю глубину его въедливости, да еще рубанками древесину заровняли.

Прошло сколько-то времени — и едет к княжеству другой молодец на ретивом коне. И в плечах — косая сажень, и очи соколиные, брови соболиные, а сзади что приторочено? Да гусельки же…

А играл да припевал так, что слеза молодых женок прошибала. Долго ли, коротко ли — и этого позвали князя тешить. А после его скоропалительного отъезда глядь — ворота в дегте.

Тут бы князю призадуматься.

А чего думать, если соседи скоро начнут пальцами казать — вот и вторую-де княжну тебе, губошлепу, проезжий человек огулял! Гляди, скоро неведомо чьи внучата побегут…

Княжьи дочки клялись и божились, что нетронутые. И как бы им исхитриться да с молодцем встретиться, коли их мамки-няньки стерегут? Да кто им поверит! Про нетронутость-то говорить лишь можно, ее всему княжеству и языкастым соседям не предъявишь, а ворота — вот они, чернеются, точно обгорелые.

Князь вдругорядь позвал столяров и плотников со стамесками и рубанками.

А надо сказать, что жил в тех краях старый волхв. Был у него домишко, но замшелый дед охотнее ночевал в лесу, под елкой, или в лугах, где уже сметали в стога сено. Поэтому его хоть и уважали за познания, а считали чудаком. И заявился он к князю.

— Княже, — говорит, — а ведь деготь тот неспроста.

— Еще бы неспроста! — отвечает угрюмый князь. — Отстань ты, Перуна ради, и без тебя тошно. Или скажи — может, знаешь какой отвар, чтобы им деготь с ворот смыть поскорее?

— А что, княже, сильно ли тебе тот деготь мешает? — спрашивает волхв. — Скажем, ворота открывать-закрывать мешает?

— Еще бы не мешал! Все соседи смеются и пальцами кажут!

— Посмеются да и перестанут.

— Дочек замуж не возьмут.

— Угомонятся да и возьмут.

— Тебя послушать — так и сводить деготь с ворот незачем! — возмутился князь. — Вот сам трех дочек родишь, тогда я на тебя погляжу!

— Послушайся доброго совета, княже, — вдруг построже, сказал волхв. — Оставь все как есть. На каждый роток не накинешь платок, и беспокоиться, чего про тебя дураки с пустомелями подумают, — зряшное занятие. Пусть ворота постоят черными, пусть соседи видят, что тебе на их сплетни начхать. И посмотришь, что из этого получится.

Не убедил. Махнул рукой, пригорюнился и пошел из детинца прочь.

Деготь с ворот ободрали, наново их выстругали. Стоят себе чистенькие, как новенькие.

А еще какое-то время спустя третий молодец прибыл. Конь под ним лебедем плывет, сам — кровь с молоком, улыбнется — словно солнышком осветит. У того, правда, не гусли — свирелька с собой имелась. Понятное дело, вечером сел на завалинке да заиграл.

Этого на княжий двор уж не звали, но, видать, он и сам был не промах: как ночь, так и уходит, крадучись, со двора, где встал на постой, заявляется перед рассветом.

Ну, тут уж сам Перун велел и в третий раз ворота дегтем мазать. Правда, кому именно велел — так и осталось непонятно.

Князь разъярился, сам наблюдал, чтобы столяры и плотники ни одной черной капелюшечки не оставили, да сверху хорошенько рубанками прошлись. Опять ворота чистотой засверкали.

Да только недолго они сверкали. Приволоклась Орда. И тащила она за собой большой, в южных землях прихваченный таран, именуемый барашком, потому что главное его подвешенное на цепях бревно, которым, раскачав, бьют в преграду, завершалось бронзовой бараньей башкой.

Подтащили таран к детинцу, под стрелами добрались до моста, перерубили канаты, мост пал, и тогда уже, пихая сзади, подогнали барашка. И дюжины ударов не понадобилось — истончившиеся от стамесок с рубанками чистенькие ворота треснули, развалились, и Орда хлынула в детинец.

Вот когда вспомнил князь старого волхва. Однако было поздно.

Я к чему клоню? За девками следить надо, девичья честь дороже многого, это всякий сосед тебе скажет. Да только крепкие ворота, пожалуй, подороже нее встанут — особенно если за горным кряжем шевелится хитрая Орда…

СКАЗКА О ВОЛШЕБНОМ ЗАКЛИНАНИИ, ИЗМЕНИВШЕМ ЖИЗНЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Андрей Щербак-Жуков

Посвящается Константину Арбенину

Один человек бесцельно сидел у окна. За окном шел дождь, небо было затянуто тучами, крупные капли стучали по подоконнику. Человек тупо смотрел в окно и грустил. Что-то у него не ладилось. А точнее — у него не ладилось все: и работа, и быт, и личная жизнь… Сидел он, сидел и вдруг придумал волшебное заклинание:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

На первый взгляд — бессмысленный набор звуков… Но человек почему-то решил, что это волшебное заклинание. А раз так, то после его произнесения, что-то в мире должно обязательно измениться. Очень бы хотелось, чтобы к лучшему. Подумав так, он решил провести эксперимент и отчетливо произнес в слух:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и стал внимательно присматриваться к миру за окном. Что-нибудь изменилось? Смотрит — и в правду есть перемены: дождь на глазах утих, тучи рассеялись, и выглянуло солнце.

Возможно, эти события и не были никоим образом связаны с произнесенным набором звуков — дождь шел довольно давно, и по всем мыслимым нормам ему бы и так пора было бы кончиться — однако человек решил, что все это произошло исключительно благодаря его заклинанию. Он очень обрадовался и решил идти гулять.

Человек бесцельно шел по знакомой улице, радовался солнцу, лихо перепрыгивал через подсыхающие лужи. «Надо бы снова проверить заклинание» — решил он. На этот раз он произнес слова вполголоса, едва слышно — чтобы прохожие не приняли его за сумасшедшего:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и стал внимательно смотреть по сторонам, нет ли чего-нибудь нового. Смотрит — прямо у дороги стоит замечательный пивной ларек. Вполне возможно, что заклинание тут было ни при чем — возможно он стоял здесь и раньше, только человек наш почему-то не обращал на него внимания. А тут обратил и очень, надо сказать, обрадовался.

Подошел человек к ларьку, взял себе кружечку пива, встал рядышком у стойки, отпил изрядный глоток, потом еще один — поменьше… Попивает он пивко и думает: «Хорошо работает заклинание, хотя надо бы его еще разок проверить». Сделал он еще один глоток и вновь негромко произнес:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и снова стал внимательно осматриваться — не произошло ли чего-нибудь нового. Смотрел, смотрел — вроде бы ничего. Ни слева, ни справа… «Неужели заклинание подвело?» — подумал человек. А потом вдруг понял — нет, не подвело, просто изменения произошли не в окружающем мире, а в его собственной голове! Он пришел к мысли, что все, что с ним вот сейчас происходит, нужно непременно записать.

Человек вернулся домой и старательно записал, как он сидел у окна и грустил, как придумал волшебное заклинание, как проверял его несколько раз, а потом как написал обо всем этом. Потом он, правда, присочинил немного о том, как послал написанный текст в журнал, его там напечатали, и с тех пор человек этот стал писателем… Получился рассказ — глуповатый, но трогательный.

Человек перечитал его и действительно решил послать в свой любимый журнал. При этом, конечно, он снова вслух произнес заклинание:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Он совсем уже не удивился, когда узнал, что рассказ его приняли к печати…

С тех пор этот человек стал писать рассказы и повести, и их с удовольствием печатали. Может быть, потому что все они были такими же наивными и трогательными, а может быть и потому, что каждый раз садясь за письменный стол, человек непременно произносил вслух:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

С тех пор он был счастлив, и все у него удавалось. И в работе, и в быту, и в личной жизни…

При этом он абсолютно не делал тайны из своего заклинания — наоборот, он всем рассказывал о нем и советовал применять. Правда, далеко не все верили ему, а за глаза говорили, что просто у него широкие связи в литературных кругах. Но он не обижался, не унывал, а только писал себе рассказы да не забывал повторять заклинание.

Попробуйте сами, проведите эксперимент. Произнесите вслух прямо сейчас:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнесли? А теперь внимательно посмотрите по сторонам, прислушайтесь к себе… Где-нибудь что-нибудь обязательно изменилось к лучшему!

Я БУДУ…

Светлана Васильева, Николай Романецкий

Я знал, что меня должны убить. Это было не удивительно. Желающих наказать меня подобным образом было как минимум двое.

У одного я увел женщину. Точнее, если говорить правду до конца, — супругу. Олег был моим другом и женился на моей бывшей девушке. То есть, это они думали, что девушка — бывшая. Я же думал иначе, поскольку любил ее еще с седьмого класса. Одна беда: был я невысоким тщедушным шкетом. При росте в… Впрочем, замнём для ясности. Про таких говорят: метр с кепкой… Все, что я умел, — бренчать в компании на гитаре. Правда, голосом обладал неплохим. Так, по крайней мере, утверждали друзья. Однако в глазах моей любимой это умение являлось невеликим достижением. А конкурент был конкретно спортивным пацаном. Такой непременно должен стать достойной опорой в жизни. И в конце концов стал. Избранниками девушки чаще всего называют именно подобных. И девушек можно понять.

Однако лет через десять, когда я успешно окончил университет и сделался бизнес-аналитиком в одной компании, занимающейся информационными технологиями, все изменилось. Она развелась с Олегом и стала моей женой. А он перестал быть моим другом.

Банальная история… И он… Чёрт, как же его?..

Я почему-то уже не помнил, как его зовут. Моего-то бывшего друга…

Второму я перешел жизненную дорогу в родной компании. Как в таких случаях выражаются, подсидел своего непосредственного начальника. С помощью сплетен принялся создавать вокруг него обстановку ненависти, а когда он, устав бороться с коллегами по работе, ошибся, я сумел очернить его в глазах руководства так, что оступившегося уволили…

На самом деле все было совсем не так. Моего начальника сшиб с занимаемых позиций мой коллега по работе, метивший в мое кресло, но понимавший, что меня убрать не удастся. Оставалось сдвинуть человека вверх по административной лестнице и таким образом освободить себе место. И с помощью тех же сплетен сделать главным виновником в случившемся — меня.

Говорили, что после увольнения мой бывший начальник запил; что, приняв стакан-другой, грозился мне глаз на ж…пу натянуть и телевизор сделать… Правда, так и не собрался.

Что ж, может, ситуация изменилась?

Имени этого человека я тоже не помнил.

Зато хорошо помнил, что через несколько лет умер. От неизлечимой болезни. От… Впрочем, и на сей раз замнем для ясности.

Перед самой смертью друг, с моей помощью лишившийся жены, пришел навестить умирающего и сказал: «Жаль, Игорек, что ты не увидишь, как она снова вернется ко мне. А она непременно вернется. Тебе же — поделом!»

У меня уже не было сил отвечать. И он понял это, не докатился до торжествующей улыбки. Просто сказал: «Каждому воздастся!» И ушел.

И если он был прав, мне воздалось… Или это у меня паранойя? Болезненная фантазия…

Я обратился вовне.

Вокруг было темно и тихо. Точнее, не совсем тихо — какие-то звуки жили поблизости, но откуда они брались, понять было невозможно. Однако темнота существовала — конкретная и однозначная. И не в том дело, что глаза мои были закрыты. Если есть свет, это поймешь и с закрытыми глазами. А еще было тепло и хорошо. Так хорошо, как не должно быть умершему. Наверное, я все-таки жив… Вот только здоров ли?

Может, крыша съехала?

А потом до меня донесся голос. Он звучал вовсе не в ушах, а… Я и сам не мог сообразить, откуда он доносился. Будто голос жил внутри меня, как мое собственное порождение. То ли языка моего, то ли все той же фантазии.

— Ты наказан, — сказал голос равнодушно. — И сам знаешь — за что. Быть тебе уродом! Без правого глаза и правой руки. С заячьей губой и синдромом Дауна. Стоит ли таким жить вообще?

Конечно, таким жить не стоит! В Древней Спарте с подобными поступали решительно — в пропасть, и вся недолга! А в наше время таких надо изымать из материнского лона… Вот только знать бы заранее, кого носит будущая мама!..

А потом я узнал голос. Он был мой.

Да, фантазия, судя по всему, пошла вразнос. Ее требовалось немедленно остановить. Хотя бы с помощью старой доброй человеческой логики…

— За что же я наказан? — спросил я. — Разве я совершил преступление? Тогда судите меня. Прокурор, адвокат, свидетели… Десять лет в лагере особого режима.

Голос должен был отозваться на мою тираду смешком. Во всяком случае, я бы усмехнулся, произнося следующие слова…

А слова были такие:

— Наказания без преступления не бывает. Разве ты не знаешь эту истину?

Эту истину я знал. Ее время от времени выдавал телезрителям Глеб Жеглов из фильма…

А вот название фильма я тоже не помнил…

— Вряд ли тебя стоит тянуть дальше. Смерть станет твоим спасением от мучений, которые ты причинишь не только себе.

Я хотел спросить: «А кому еще?», но слов не нашлось…

Если подходить логически, голос был прав: без правого глаза и правой руки, с заячьей губой и синдромом Дауна не стоит жить.

И я спрятался в теплой и доброй темноте.

Потому что мне стало страшно. Конкретно и однозначно.

* * *

— Игорь бы понял…

Этого не надо было говорить — что угодно, только не упоминать имени второго мужа. Олег, точно врезался в стену на бегу, тяжело дыша и не в силах вымолвить ни слова.

Да, говорить этого не стоило.

О том, что беременна, Ася узнала три месяца назад. А вскоре выяснилось: у «плода» синдром Дауна, плохо развита правая верхняя конечность — в общем, с абортом посоветовали не тянуть, но…

Сначала она заболела, и пришлось пересдавать устаревшие анализы, потом куда-то подевался паспорт. Нашелся через неделю в ящике вместе с другими документами, где смотрели уже, наверно, раз пятьдесят. По дороге они с Олегом попали в аварию, а когда, наконец, добрались до консультации, Ася вдруг поняла, что аборт делать нельзя.

— Сомневаюсь я насчет Игоря, — наконец, через силу выговорил Олег и вдруг сорвался: — И вообще бред! Полный бред! «Препятствия», «под защитой судьбы»! Ты сама-то хоть соображаешь, что говоришь? Или у тебя с этим ребенком окончательно съехала крыша?! Можешь не воображать, твой драгоценный Игорь…

— Никакой он не мой, и не…

— …сказал бы то же самое! При всей своей малахольности! — все-таки перекричал Олег и кричал еще долго, припоминая Асе все ее грехи за шесть лет их совместной жизни, самым тяжким из которых, естественно, был ее уход к Игорю.

Ася не перебивала. Обидно. Очень обидно и очень больно. Одиннадцать лет ждала она ребенка, честно говоря, уже и перестала ждать — и вот на тебе!

Рожать нельзя! Собралась делать аборт, но и здесь все пошло наперекосяк — странно все как-то пошло. Заморочки, недоразумения, необъяснимые, нелогичные. Каждая справка доставалась чуть ли не с боем!

Сначала Ася злилась, потом заметила определенную закономерность: точно кто-то мешал, оттягивал. Конечно, не сразу, не вдруг — все сложилось в тот момент, когда они угодили в аварию.

А Олег продолжал бушевать.

Ну как ему объяснить? Как? Игорь бы понял: он всегда обращал внимание на подобные, как он говорил, знаки. А Олег… он ни во что такое не верил и не понимал.

— Ну, малышка, ну, солнышко, — принялся вдруг уговаривать Олег, поняв, что криком ничего не добьется. — Думаешь, мне не жалко? Думаешь, я бесчувственный? ОН ведь будет мучиться! Ладно мы — ЕМУ будет плохо!

А если врачи ошиблись?

Мысль появилась совершенно внезапно — и будто подтверждая, ее в первый раз толкнулся ребенок.

* * *

Я знал, что кем-то наказан. Но кем и за что — не имел ни малейшего понятия.

В детстве, бывало, папа давал мне трепку за различные провинности. Он не был героем Афганистана. Но купил как-то на городской барахолке новенькую форму десантника. И когда я чудил, папа вытаскивал из брюк десантный ремень и смачно прикладывался им к моей заднице. Он бил не сильно, и я плакал не от боли, а от обиды.

Ну не понимал я, почему после школы нельзя поиграть с мальчишками во дворе в футбол, а непременно надо бежать домой, чтобы меня накормили.

Папа своего добился — я перестал играть в футбол. Только от гитары он меня отвадить не смог, хотя и считал, что на гитарах играют лоботрясы и хулиганы. Но тут ему даже десантный ремень не помог…

Впрочем, других ребят поколачивали еще и за двойки. Меня судьба спасала — я учился даже без троек. Наказывали же за то, что у меня шило в заднице. Так говорила бабушка.

Однако сейчас не было никакого шила в заднице. И наказывать меня получалось совершенно не за что.

Я лежал в теплой доброй темноте. Было хорошо, хоть и тесно. Теснота не мешала мне шевелить руками и ногами. Вернее ногами и рукой. Потому что она была одна: другой руки я у себя не находил. И потому старался не шевелить и той, что имелась. Почему и сам не знал — просто делалось страшно. Но когда я двигал ногами, они ударялись во что-то мягкое. И тут же мне становилось намного лучше. Как будто я такими движениями делал очень хорошее и правильное.

Это чувство приходило откуда-то снизу, из-под ног. Хотя иногда мне казалось, что под ногами вовсе не низ, а верх.

И можно было двигать ими, раз за разом. И хорошесть шла раз за разом, все сильнее, как будто лучше от моих движений становилось не только мне, но и еще кому-то.

И все-таки я знал, что наказан. Но знал и то, что смерть мне уже не грозит.

* * *

— То есть как ушел? — словно желая увидеть доказательства, Лерка растерянно оглядела кухню.

— Как-как? Собрал чемодан и…

— Из своей квартиры? — ужаснулась подруга, и, видимо, поняв свою оплошность, быстро добавила: — Он же тебя любит! И ты его!

Прежде Ася и не сомневалась, но вчера, когда Олег укладывал вещи, молча смотрела и думала, что вот, сколько раз уходила сама — теперь, наоборот, уходят от нее. И больше никаких эмоций.

— И ты так спокойно об этом говоришь! Подожди! — не собиралась сдаваться Лерка. — А что если он специально: ну, чтобы ты одумалась?

— Я не буду делать аборт! Понимаешь, не буду!

— Аська, но ведь он прав.

Вот и Лерка туда же. Ася не удивлялась: бывает, что ты в чем-то уверен — просто знаешь! — зато другим невозможно ни объяснить, ни доказать. Момент истины. Игорь бы понял…

Поразительно, но каждый раз, как она начинала думать о будущем ребенке, вспоминался Игорь.

«Человек, Аська, может все! Если решил твердо — получится стопудово! Я тоже сначала не верил. А потом как-то раз сказал себе: она будет со мной — и больше не сомневался…»

«Он совершенно здоров! Он совершенно здоров…» — твердила про себя Ася, и каждая раз в ответ приходило ни с чем несравнимое ощущение восторга.

* * *

Мне было очень тесно. И чтобы избавиться от этой тесноты, я дергал ногами и руками. И всякий раз мне становилось очень хорошо. Но мне уже совсем не хотелось жить тут. Не должен я был тут жить, меня ждали в другом месте. И я знал это, и мне опять было хорошо.

А потом вокруг началось шевеление.

Это было хорошее шевеление — меня давило и дергало, и пихало куда-то, вперёд головой, и я знал, что так и должно быть. А еще я знал, что потом мне надо будет громко-громко закричать. Но именно потом — сейчас было нельзя. Сейчас я еще не мог дышать. Но когда я выйду из этой тесноты, я непременно закричу! И буду совершенно здоров!.. Я буду совелсенно здолов… Я буду совелсенно… Я буду… Я… Я-а-а-а-а!..

Content

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО
Благотворительный сборник фантастических рассказов

Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ Юлий Буркин

КОТ МОРОЗ Юлиана Лебединская

ТРИ ЖЕЛАНИЯ АГОСТИНО Мария Парфенова

БАБУШКА ПЛАЧЕТ Дарья Зарубина

ЧУДЕСА, КАК ОНИ ЕСТЬ Никита Аверин

ПРАВО ПЕРВОРОДСТВА Генри Лайон ОЛДИ, Андрей Валентинов

1. АРТУР ЧИСОЕВ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

2. АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

3. АРТУР ЧИСОЕВ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ Мария Гинзбург

НЕПРАВИЛЬНЫЕ ПЧЕЛЫ Юлия Сиромолот

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ВЕЗЛО Владимир Бережинский

САДОВНИК Юлия Зонис

1. ЕГОРКА

2. САД

3. ГОРОД

4. ВОЗВРАЩЕНИЕ

СКАЗКА О КРАЕ СВЕТА Ника Батхен

ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО Эрик Брегис

НА СТО ПЕРВОМ ЭТАЖЕ Яна Дубинянская

ИЗ ВСЕХ РЕШЕНИЙ… Антон Фарб

УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА Александр Сорокин

НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛИМОЕ Леонид Кудрявцев, Светлана Кудрявцева

СТИГМАТИКИ Оксана Романова

НЕВИДИМЫЕ МИРУ ТРОЛЛИ Антон Фарб, Нина Цюрупа

ВОРОТА Далия Трускиновская

СКАЗКА О ВОЛШЕБНОМ ЗАКЛИНАНИИ, ИЗМЕНИВШЕМ ЖИЗНЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА Андрей Щербак-Жуков

Я БУДУ… Светлана Васильева, Николай Романецкий