Хэммонд Иннес

Корабль-призрак

Загадка «Мэри Дир»

Часть первая

Крушение

Глава первая

Я ужасно устал и замерз. И еще мне было страшно. Красный и зеленый навигационные огни озаряли паруса зловещим свечением. А дальше расстилалась бездна бесконечной и абсолютной тьмы, из которой доносилось тихое шуршание моря. Я вытянул занемевшие ноги, посасывая кусок ячменного сахара. Над моей головой покачивалась призрачная арка парусов, повторяя все движения «Морской Ведьмы», то поднимающейся на гребень волны, то плавно соскальзывающей вниз. Ветер был таким слабым, что продвижение нашего корабля вперед было едва заметным. И все же волны, поднятые мартовскими штормами, накатывались с неослабевающей силой, и я остро осознавал, что это всего лишь затишье. Шестичасовой прогноз не сулил ничего хорошего. В районе Роколла, Шеннона, Соула и Финистерра ожидались штормовые ветра. Подсветка компаса едва рассеивала мглу, которая окутала яхту, почти слившуюся с липким мраком ночи. Я так часто представлял себе эти минуты. Но стоял март, и после пятнадцати часов болтанки на волнах Ла-Манша радость обладания своим собственным судном улетучилась. Ее поглотил холод. Из темноты замерцал накатывающийся на корму белый бурун. Ударившись о яхту, он оросил мое лицо веером брызг и с шипением сполз обратно, в черноту позади корабля. Бог ты мой! Как холодно! Холодно и промозгло, и ни звездочки на небе.

Дверь штурманской рубки распахнулась, на мгновение явив моему взгляду освещенную кают-компанию, на ярком фоне которой темнела одетая в штормовку массивная фигура Майка Дункана. Обеими руками он сжимал дымящуюся кружку.

— Как насчет бульона?

Жизнерадостное веснушчатое лицо Майка внезапно вынырнуло из ночи. В свете нактоуза[1] оно, казалось, плавало во мраке, отделившись от тела. Он улыбнулся из складок своей балаклавы, протягивая мне кружку.

— А здесь после камбуза довольно свежо. — Но тут улыбка сползла с его лица. — Какого черта! Это еще что такое? — Он смотрел поверх моего левого плеча, уставившись на что-то позади и чуть левее кормы яхты. — Это точно не луна, как ты считаешь?

Я резко развернулся. На самой границе видимости появилось зеленоватое холодное свечение. При виде этого призрачного сияния, мигом заставившего припомнить рассказы бывалых моряков обо всех странных и пугающих событиях, происходивших с ними в море, у меня даже дыхание перехватило.

Свет становился все ярче, разгораясь каким-то потусторонним фосфоресцирующим заревом и напоминая своим мертвенно-холодным мерцанием раздувшегося до невероятных размеров светляка. Внезапно он сгустился, превратившись в узкий зеленый луч, и я заорал Майку:

— Фонарь, живо!

Это был огонь правого борта огромного парохода, и этот пароход шел прямо на нас. Сквозь туман тускло светились фонари палубного освещения, а спустя секунду до нас донесся приглушенный пульсирующий гул двигателя, напоминающий низкий рокот тамтама.

Луч системы «Олдиса» пронзил ночь, ослепив нас отраженным блеском густого тумана, незаметно подкравшегося к нам со всех сторон. Сквозь это сияние едва виднелась белая пена буруна от волны, вздымаемой носом приближающегося судна. Через мгновение мы разглядели и смутные очертания самого парохода. И вот уже он перед нами, похожий на корабль-призрак, возникший из тумана и нависший над нами всей своей громадой. Я отчаянно крутанул штурвал.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем «Морская Ведьма» повернулась, после чего кливер наполнился и развернул ее еще сильнее. И все это время я слышал оглушительный шорох идущей на нас волны.

— Он в нас врежется! Господи! Он в нас врежется!

У меня до сих пор звенит в ушах этот хриплый и пронзительный крик Майка. Он мигал «Олдисом», направив луч на капитанский мостик парохода. Вся судовая надстройка была ярко освещена, вспышки фонаря отражались от стеклянных иллюминаторов. И весь этот громадный пароход продолжал с грохотом надвигаться на нас со скоростью в добрых восемь узлов. Казалось, он не собирается ни останавливаться, ни менять курс.

Грота-гик и бизань-гик угрожающе затрещали. Кливер уже откинулся назад. На мгновение я оставил его в этом положении, наблюдая за тем, как поворачивается нос яхты. Весь корпус «Морской Ведьмы», от длинного бушприта до верхушки грот-мачты, был озарен зеленым сиянием правого бортового огня парохода, повисшего прямо над нами. Я потравил левый кливер-шкот и начал выбирать правый, чувствуя, как наполняется парус. И тут снова раздался вопль Майка:

— Осторожно! Держись!

На нас с ужасающим грохотом обрушилась стена вспененной воды. Она пронеслась через кокпит, приподняв меня над сиденьем, и мне пришлось изо всех сил вцепиться в штурвал, чтобы меня не смыло в море. Паруса описали безумный полукруг, из-за чего утлегарь и часть грота на мгновение оказались под уходящей волной. Пока тонны воды бушевали у нас на палубе, мимо чудовищным утесом скользил борт парохода.

«Морская Ведьма» медленно выпрямилась, и вода белой пеной ринулась за борт. Я все еще держался за штурвал, а Майк не выпускал из рук бакштаг и во все горло выкрикивал проклятия. Его голос был едва слышен на фоне громыхания двигателей парохода. Но тут в ночь вторгся еще один звук — ритмичный плеск винта, наполовину погруженного в воду.

Я заорал, чтобы предостеречь Майка, но он уже осознал эту новую опасность и снова включил «Олдис». В его ослепительном свете мы увидели изъеденную ржавчиной обшивку корпуса парохода. Тут с нами поравнялась корма, и мы увидели лопасти винта, хлещущие по волнам и взбивающие воду в пенные водовороты. «Морская Ведьма» задрожала, и ее паруса обвисли. Затем она соскользнула с волны и оказалась совсем рядом с этой чудовищной мельницей. Теперь лопасти едва не задевали наш левый борт. Хлопья белой пены полетели на крышу каюты и на паруса.

Все это длилось ровно секунду, а затем этот отчаянно барахтающийся в волнах винт удалился в темноту за нашим бушпритом, а «Морская Ведьма» заплясала на волнах в кильватере парохода. Луч системы «Олдиса» выхватил из мрака его название — «Мэри Дир», Саутгемптон. Мы ошарашенно смотрели на эти тающие в ночи покрытые ржавыми потеками буквы, а затем они внезапно исчезли, поглощенные мраком. Еще какое-то время до нас доносился тихий пульсирующий рокот двигателей судна, но вскоре стих и он. Лишь запах гари остался витать в сыром морском воздухе.

— Ублюдки! — завопил Майк, внезапно обретя дар речи. — Ублюдки! — снова и снова повторял он.

Дверь рубки скользнула в сторону, и на пороге возникла фигура. Это был Хэл.

— Ребята, вы в порядке?

Его немного чересчур спокойный и чересчур бодрый голос слегка дрожал.

— Ты что, не видел, что тут произошло? — заорал Майк.

— Все я видел, — отозвался Хэл.

— Они не могли нас не заметить. Я светил фонарем прямо на капитанский мостик. Если бы они несли вахту и смотрели по сторонам…

— Я не думаю, что они смотрели по сторонам. Если честно, мне показалось, что на мостике вообще никого не было.

Он произнес это так тихо, что до меня не сразу дошло, что из этого следует.

— Что ты имеешь в виду — никого не было на мостике? — спросил я.

Он вышел на палубу.

— Это произошло перед тем, как нас накрыла носовая волна. Я почувствовал что-то неладное, но успел добежать только до штурманской рубки. Я оказался перед иллюминатором, и прямо передо мной был капитанский мостик, на который светил луч «Олдиса». Мне показалось, что там никого нет. Во всяком случае, я никого не увидел.

— Но, господи боже мой, — прошептал я. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да, разумеется, понимаю. — Это прозвучало безапелляционно и несколько по-военному. — Странно, ты не находишь?

Он был не из тех, кто стал бы выдумывать что-либо подобное. Х. Э. Лоуден — для всех своих друзей Хэл — бывший артиллерист, полковник в отставке, почти все летние месяцы проводил в море и успел стать очень опытным моряком.

— Ты намекаешь на то, что этим судном никто не управлял? — недоверчиво поинтересовался Майк. — Может, тебе показалось?

— Я не знаю, — покачал головой Хэл. — Поверить в это трудно. Но все, что я могу сказать, так это то, что на мгновение мостик был передо мной как на ладони, и, насколько я мог судить, на нем никого не было.

Несколько секунд мы молчали, размышляя над его словами, которые повергли нас в шок. Возможность того, что у штурвала большого корабля, бороздящего усеянные подводными скалами моря в непосредственной близости от французского побережья, никого нет, казалась нам абсурдной.

Внезапно тишину нарушил голос Майка, который совершенно будничным тоном поинтересовался:

— А что там с нашим бульоном? — Вспыхнула лампа «Олдиса», обнаружив кружки, лежащие в глубокой луже на дне кокпита. — Пойду-ка я приготовлю новое варево, — вздохнул Майк и, обернувшись к полуодетому Хэлу, который продолжал стоять, прижавшись к рубке, добавил: — Как насчет вас, полковник? Вам ведь наверняка тоже хочется бульона?

Хэл кивнул.

— Я никогда не отказываюсь от бульона. — Он проследил взглядом за Майком и, когда тот скрылся внизу, повернулся в мою сторону. — Теперь, когда мы остались одни, я могу смело признать, что это был весьма неприятный момент. Как так получилось, что мы оказались под самым носом этого парохода?

Я объяснил ему, что судно находилось с подветренной стороны и мы не услышали шума его двигателей.

— Первым, что мы заметили, был зеленый навигационный огонь его правого борта, надвигавшегося на нас из тумана.

— Что, даже туманного горна не было?

— Если и был, мы его не услышали.

— Странно! — Он еще несколько мгновений стоял неподвижно. Фонарь левого борта освещал его длинную фигуру. Затем он подошел и сел рядом со мной на комингс кокпита. — Ты не смотрел на барометр с тех пор, как заступил на вахту? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил я. — А как он себя ведет?

— Падает. — Длинными руками он обхватил себя за плечи, обтянутые нательной рубашкой. — С тех пор как я спустился вниз, он упал довольно заметно. — Он поколебался, а затем добавил: — Этот шторм может накрыть нас в любую минуту, знаешь ли. — Я ничего не ответил, и Хэл, вытащив из кармана курительную трубку, начал ее посасывать. — Скажу тебе честно, Джон, не нравится мне все это. — То, что он говорил очень тихо, делало его мнение еще более весомым. — Если прогноз подтвердится и ветер повернет с северо-запада, мы окажемся на подветренном берегу. Я не люблю шторма, и я не люблю подветренные берега, особенно когда это подветренные берега Нормандских островов.

Я решил, что он хочет, чтобы я вернулся к французскому побережью, и ничего не ответил. Я просто сидел, молча глядя на компасную катушку. Мне было немного страшно, но я также ощущал необъяснимое упрямство.

— Если бы не поломался двигатель… — пробормотал он.

— Зачем сейчас это обсуждать? — Это было нашей единственной поломкой. — Ты всегда говорил, что презираешь двигатели.

Свет от нактоуза падал ему на лицо. Хэл устремил на меня пристальный взгляд синих глаз.

— Я только хотел сказать, — мягко произнес он, — что, если бы двигатель не поломался, мы бы уже были на середине пролива и ситуация была бы совершенно иной.

— Возвращаться я не собираюсь.

Он вынул трубку изо рта, как будто собираясь что-то сказать, но затем снова сунул ее в рот и уставился на меня своими немигающими синими глазами.

Воцарилось неловкое молчание. После происшествия с пароходом я был ужасно зол и мои нервы были на взводе. Наконец он перестал посасывать трубку.

— Я всего лишь хочу дойти до порта, — тихо произнес он. — Но у нас ржавая оснастка и гнилой такелаж, а что касается парусов…

— Мы все это обсуждали в Морле, — оборвал я его. — Множество яхт пересекает Ла-Манш в гораздо худшем состоянии, чем «Морская Ведьма».

— Но не в марте, не в шторм и, ко всему прочему, без двигателя. — Он поднялся и подошел к мачте. Наклонившись, он за что-то потянул. Раздался треск. Вернувшись в кокпит, Хэл бросил к моим ногам обломок фальшборта. — Волна порезвилась. — Он снова сел рядом со мной. — Все это очень скверно, Джон. Яхту не осматривали. А после того, как она два года пролежала в грязи на французском берегу, корпус может оказаться таким же гнилым, как и тали.

— Корпус у нее хороший, — возразил я, чувствуя, как ко мне возвращается спокойствие. — Его всего-то нужно покрасить да заменить пару досок. Прежде чем ее купить, я осмотрел ее дюйм за дюймом и все проверил ножом. Дерево в полном порядке.

— А как насчет крепежей? — Он вопросительно приподнял правую бровь. — Только эксперт может утверждать, что крепежи…

— Я тебе уже сказал, что займусь этим, как только мы попадем в Лимингтон.

— Да, но это не поможет нам сейчас. Если на нас внезапно налетит шторм… Я осторожный моряк, — добавил он. — Я люблю море, но оно не любит вольностей, и я стараюсь с ним не шутить.

— Я не могу позволить себе осторожничать, — отозвался я. — Во всяком случае, сейчас.

Мы с Майком только что основали небольшое спасательное общество, и все, включая Хэла, понимали, что чем позже мы попадем в Англию, где нам предстояло переоборудовать яхту, тем позже мы приступим к погружениям.

— Я всего лишь предлагаю тебе немного отклониться от основного курса, — вздохнул он. — Мы можем успеть дойти до Гернси, что позволит нам воспользоваться налетевшим ветром и укрыться в Питер-Порте.

Ну конечно… Я провел ладонью по глазам. Мне следовало сразу догадаться, куда он клонит. Но я устал, и происшествие с пароходом выбило меня из колеи. Как мог этот корабль незаметно выйти прямо на нас? Я до сих пор не мог найти этому объяснения.

— Если ты разобьешь яхту, твоя затея от этого не выиграет, — вторгся в мои мысли голос Хэла, который истолковал мое молчание как отказ. — Даже если не брать в расчет оснастку, нас слишком мало.

Он был прав. Нас было только трое. Четвертый член экипажа, Айан Беард, слег с морской болезнью, как только мы вышли из Морле. «Морская Ведьма» была крупной девочкой, и управиться втроем с сорокатонной яхтой было очень сложно.

— Что ж, хорошо, — согласился я. — Берем курс на Гернси.

Он кивнул, как будто с самого начала только и ждал такого ответа.

— Тогда ложись на курс шестьдесят пять градусов на северо-восток.

Я повернул штурвал вправо, наблюдая за катушкой компаса, тут же проложившей новый курс. Должно быть, Хэл разрабатывал его в штурманской рубке, когда на нас вышел пароход.

— Насколько я понимаю, ты и расстояние высчитал?

— Пятьдесят четыре мили. И с этой скоростью, — добавил он, — рассветет задолго до того, как мы туда дойдем.

В воздухе снова повисло напряженное молчание. Я слышал, как он посасывает пустую трубку, но не сводил глаз с компаса, избегая смотреть в его сторону. Проклятье! Я сам должен был подумать о Питер-Порте! Но в Морле я был слишком занят, готовя яхту к отплытию… Я забегался так, что к моменту выхода в море едва держался на ногах.

— Этот корабль… — снова раздался из темноты его голос, заполняя бездну моего молчания. — Чертовски странно, — нерешительно продолжал он. — Знаешь, если на мостике и в самом деле никого не было… — Он запнулся, а потом попытался перевести все в шутку. — Вот это была бы спасательная операция. Тебе хватило бы работы до конца жизни. — Он произнес это очень серьезным голосом, но когда я поднял на него глаза, он пожал плечами и засмеялся. — Ладно, я, пожалуй, пойду еще посплю.

Хэл встал, и через секунду из темного дверного проема рубки до меня донеслось его «Спокойной ночи».

Вскоре после этого Майк принес мне кружку горячего бульона. Он подождал, пока я его выпью, без умолку болтая и строя самые безумные предположения относительно «Мэри Дир». Потом он тоже ушел, и вокруг меня сомкнулся ночной мрак. Неужели и взаправду на мостике парохода никого не было? Возможность того, что по Ла-Маншу ходит судно без экипажа, казалась мне слишком фантастической. Но мне было одиноко и холодно, над моей головой с тихим шелестом раскачивались бледные полотнища парусов, роняя на меня унылые капли оседающего на них тумана, и сейчас я был готов поверить во все, что угодно.

В три ночи меня сменил Хэл, и целых два часа я спал. Мне приснился нависший над нашей яхтой тупой ржавый нос, который неумолимо и бесконечно долго на нас надвигался. Я проснулся в ужасе, обливаясь холодным потом, и несколько секунд лежал, вспоминая слова Хэла. Было бы очень странно, если бы мы занялись спасением этого судна, не успев… Прежде чем в моем мозгу успела сформироваться отчетливая мысль, я снова погрузился в дрему. Но уже через секунду кто-то начал трясти меня за плечо, и мне пришлось выбираться на палубу и, не успев толком проснуться, становиться к штурвалу. Меня окутал ледяной предрассветный сумрак, и все воспоминания о «Мэри Дир» отошли на задний план, утратив актуальность и отчетливость.

Светало очень медленно. Рассвет наступал как будто нехотя, являя взгляду однообразное, угрюмое, слегка вздымающееся море. Крутые волны как будто расплющились, утратив ночной пыл. Дул северный, но несильный ветер, и я обнаружил, что ночью мы успели лечь на другой галс.

Без десяти семь мы с Хэлом уже были в рубке, ожидая прогноза погоды. Он начался со штормового предупреждения для западной части Ла-Манша. Что касается нашего района вблизи Портленда, то он гласил: «Легкий ветер, поначалу северный, позже переходящий в северо-западный и усиливающийся до штормового». Хэл покосился на меня, но промолчал. Говорить что-либо не было нужды. Я сверил наше местоположение и дал Майку курс на Питер-Порт.

Это было очень странное утро. По небу стремительно неслись рваные облака, но на уровне моря ветра почти не было, и даже под всеми парусами мы едва продвигались вперед со скоростью в жалких три узла, вяло покачиваясь на волнах. Нас по-прежнему окружало некое подобие тумана, и видимость не достигала и двух миль.

Мы почти не разговаривали. Думаю, что все остро осознавали нависшую над нами опасность. Угроза исходила от окружающего нас со всех сторон моря, а до Питер-Порта оставалось еще целых тридцать миль. Тишина и отсутствие ветра угнетали.

— Схожу еще раз проверю наше положение, — произнес я.

Хэл кивнул, как будто думал о том же самом.

Но изучение карт ничем нам не помогло. Насколько я мог судить, мы находились в шести милях к северо-северо-западу от скал Рош-Дувр. Это скопление утесов и подводных рифов образовывало западный форпост Нормандских островов. Но наверняка я сказать не мог. Все мои расчеты слишком сильно зависели от силы течения и дрейфа яхты в подветренную сторону.

И тут Майк оторвал меня от раздумий.

— Справа по курсу из воды торчит скала, — крикнул он. — Она очень большая.

Схватив бинокль, я выскочил из рубки на палубу.

— Где?

Внезапно у меня пересохло во рту. «Если это действительно скалы Рош-Дувр, — думал я, — это означает, что нас снесло гораздо дальше, чем я предполагал». И это не могло быть ничем иным. Между этими скалами и Гернси лежало открытое море.

— Где? — повторил я.

— Вон там, — показал Майк.

Я прищурился, но ничего не увидел. На мгновение облака разошлись, и от маслянистой поверхности моря отразились солнечные лучи. Насыщенный влагой воздух придавал этому свечению какой-то зловещий оттенок. Горизонта не было. На границе видимости море и воздух сливались воедино. Прижимая к глазам бинокль, я тщетно обшаривал взглядом море.

— Я ее не вижу, — сказал я. — До нее далеко?

— Я не знаю. Я уже потерял ее. Но до нее было не больше мили.

— Ты уверен, что это была скала?

— Думаю, да. Что еще это могло быть? — Он вглядывался в даль, сощурившись от окружившей нас слепящей дымки. — Это была большая скала, и на ней возвышалась какая-то остроконечная башенка.

Маяк Рош-Дувр! Я покосился на сидящего за штурвалом Хэла.

— Нам лучше изменить курс, — взволнованно произнес я. — Из-за прилива скорость упала до двух узлов.

Я думал о том, что если это действительно скалы Рош-Дувр, а ветер еще больше ослабнет, то нас может снести прямо на рифы.

Он кивнул и повернул штурвал.

— Выходит, ты ошибся в расчетах миль на пять.

— Да.

Он нахмурился. На его голове не было привычной зюйдвестки, и его седые волосы стояли торчком, придавая лицу удивленное и немного проказливое выражение.

— Мне кажется, ты недооцениваешь себя как штурмана, но это дело хозяйское. Какую поправку делать на ветер?

— По меньшей мере на два румба.

— Существует старая поговорка, — пробормотал он. — Когда осмотрительный моряк в чем-то сомневается, лучше исходить из того, что его расчеты верны. — Он посмотрел на меня, вопросительно приподняв свои кустистые брови. — Главное — не проплыть мимо Гернси, знаешь ли.

Я заколебался. Возможно, сказывалось напряжение долгой ночи, но я никак не мог решить, что нам следует предпринять.

— А ты видел эту скалу? — спросил я у Хэла.

— Нет.

Я обернулся к Майку и уточнил, уверен ли он в том, что то, что он видел, было скалой.

— При таком освещении вообще ни в чем нельзя быть уверенным, — последовал ответ.

— Но ты определенно что-то видел?

— Да. В этом я уверен. И мне показалось, что на том, что я видел, было какое-то подобие башни.

Сочащийся сквозь насыщенную влагой атмосферу водянистый солнечный свет озарял кокпит странным приглушенным сиянием.

— Тогда это должны быть Рош-Дувр, — прошептал я.

— Смотри! — закричал Майк. — Смотри вон туда.

Я проследил за направлением его вытянутой руки. На самой кромке видимости еле угадывались очертания округлой скалы, освещенной бледными солнечными лучами. На вершине утеса стоял маяк. Я немедленно направил туда бинокль, но все, что мне удалось разглядеть, это смутный рыжеватый контур чего-то расплывчатого, поблескивающего сквозь золотистую дымку. Нырнув в рубку, я выхватил карту, вглядываясь в форму плато Рош-Дувр. Оно представляло собой скальную россыпь, протянувшуюся на целую милю к северо-западу от девяностодвухфутовой башни маяка. Судя по всему, мы находились на самом краю этой россыпи.

— Принимай на север, — закричал я Хэлу, — и делай это как можно быстрее.

— Есть, командир.

Он завращал штурвал, крикнув Майку, чтобы тот переставил паруса. Когда я вышел из рубки, он оглядывался на маяк через плечо.

— Ты знаешь, — заговорил он, вглядываясь в дымку, — мне это кажется очень странным. — Я никогда своими глазами не видел Рош-Дувр, но я довольно неплохо знаю Нормандские острова, и я никогда не видел ни одной скалы, которая издалека казалась бы красной.

Я оперся о рубку и снова поднял к глазам бинокль. Солнечный свет становился все более ярким, и видимость с каждой минутой улучшалась. Я наконец-то смог все отчетливо рассмотреть и чуть не расхохотался от облегчения.

— Это не скала, — произнес я. — Это корабль.

Теперь сомнений у меня не осталось. Ржавый корпус уже не расплывался перед моими глазами, но отчетливо выделялся на фоне серой воды, а то, что я принял за башню маяка, на самом деле было единственной трубой судна.

Снова ложась на первоначальный курс, мы все смеялись от облегчения.

— Похоже, они застопорили машины и дрейфуют, — заметил Майк.

Я был вынужден с ним согласиться, потому что, когда мы легли на прежний курс, стало заметно, что положение корабля совершенно не изменилось. Он был развернут к нам боком, как будто его удерживал ветер. По мере того как мы приближались к судну и его очертания становились отчетливее, мы убеждались в том, что корабль стоит на месте, покачиваясь на небольших волнах. Нам предстояло пройти мимо, оставив его в полумиле от нас по правому борту. Я потянулся к биноклю. В этом судне было что-то такое… что-то в его очертаниях, и форме ржавого корпуса, и в немного опущенном носе.

— Наверное, получили пробоину и теперь выкачивают воду из трюма, — предположил Хэл.

Его голос прозвучал неуверенно, как будто он тоже ничего не мог понять.

Я навел резкость, и очертания судна резко приблизились. Это был старый корабль с прямой носовой частью, старомодной кормой с подзором и нагромождением надпалубных сооружений. Его единственная труба торчала почти вертикально, так же, как и мачты. Когда-то он был выкрашен в черный цвет, но сейчас у него был ржавый и неухоженный вид. В его облике чувствовалась какая-то безжизненность, не позволявшая мне опустить бинокль и отвернуться. И тут я заметил шлюпку.

— Курс прямо на судно, — обратился я к Хэлу.

— Что-то случилось? — спросил он, мгновенно отреагировав на тревогу в моем голосе.

— Да. Одна из шлюпок вертикально свисает со шлюпбалок. — Но дело было не только в этом. Все остальные шлюпбалки пусты. — Подойди к передним шлюпбалкам, — уточнил я.

Мой голос задрожал от постепенно охватывающего меня странного волнения.

Вскоре мы уже невооруженным глазом могли рассмотреть пустые шлюпбалки и единственную повисшую на талях шлюпку.

— Похоже, тут никого нет, — заметил Майк. — И нос сильно опущен. Как ты думаешь…

Он замолчал, не договорив. Мы все думали об одном и том же.

Мы подошли к пароходу посередине борта. Название на носу было так испещрено ржавыми потеками, что нам не удавалось его прочитать. И вообще стало ясно, что корабль находится в ужасном состоянии. Ржавая обшивка носа покоробилась, палубные надстройки были повреждены, а нос, вне всяких сомнений, сильно просел, в результате чего корма задралась так высоко, что был виден винт. С грузовой стрелы на мачте свисала гирлянда проводов. Это был грузовой корабль, и, судя по тому, что предстало нашему взору, он попал в изрядную переделку.

Мы начали обходить судно вокруг, держась на расстоянии одного кабельтова от его борта. Я поднес ко рту мегафон и окликнул экипаж, но мой голос затерялся в тишине моря. Ответа не последовало. Единственным доступным нашему слуху звуком был плеск волн о борта парохода. Мы быстро приблизились к кораблю и прошли совсем рядом с его кормой. Наверное, мы все надеялись на то, что нам удастся прочитать его название. И внезапно оно оказалось перед нами. Высоко над нашими головами, так же, как и ночью, возникли покрытые ржавыми потеками буквы: МЭРИ ДИР — Саутгемптон.

Это было довольно крупное судно водоизмещением не менее шести тысяч тонн. Не было сомнений, что его покинула команда. Но почему рядом нет буксира и других спасательных кораблей?! В поле зрения не было ни единого судна, кроме нас и этого парохода, в полном одиночестве безжизненно покачивающегося на волнах в двадцати милях от французского побережья. Мы уже обогнули корму, и я поднял глаза, осматривая левый борт. Шлюпки исчезли, и шлюпбалки были пусты.

— Выходит, ты был прав, — произнес Майк, оборачиваясь к Хэлу. — Вчера вечером на мостике действительно никого не было.

Яхта начала удаляться от парохода, и мы молчали, не сводя с него глаз. Думаю, нас всех перед лицом этой загадки охватил благоговейный ужас. С пустых шлюпбалок обреченно свисали ходовые концы снастей. Из трубы вилась неуместная в данных обстоятельствах тонкая струйка дыма, единственный признак жизни на покинутом людьми судне.

— Должно быть, его оставили как раз перед тем, как оно едва не потопило нас, — пробормотал я.

— Но оно перло вперед на полном ходу, — произнес Хэл, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из нас. — Никто не покидает судно, когда его двигатели работают на полную мощность. И почему они не вышли в эфир и не позвали на помощь?

Я размышлял над шутливыми словами Хэла, которые он произнес накануне вечером. Если бы на борту действительно никого не было… Я стоял, вцепившись в поручень и пристально вглядываясь в пароход в поисках признаков жизни. Я был так напряжен, что сам себе напоминал туго сжатую пружину, но я так ничего и не увидел — струйка дыма из трубы оставалась единственным признаком того, что на этом судне вообще когда-то были люди. Где же спасательные службы? Крупный брошенный экипажем пароход неприкаянно болтался в водах Ла-Манша. В это было почти невозможно поверить. И если бы нам удалось завести двигатели и привести его в порт… Я обернулся к Хэлу.

— Как ты думаешь, у тебя получится подвести «Морскую Ведьму» к его борту достаточно близко для того, чтобы я ухватился за один из этих тросов?

— Не дури, — последовал категоричный ответ. — Волны все еще довольно высоки. Мы можем повредить яхту. А если налетит шторм…

Но я был не в настроении прислушиваться к доводам рассудка и проявлять осторожность.

— К повороту! — скомандовал я. И добавил: — Вперед!

Мы легли на другой галс, и я отправил Майка в кубрик вытащить наверх Айана.

— Мы пройдем совсем рядом с ней, — пояснил я свои намерения, снова оборачиваясь к Хэлу. — Я прыгну и схвачусь за трос на ходу.

— Это безумие, — покачал головой Хэл. — Палуба слишком высоко. И что, если поднимется ветер? Снять тебя оттуда будет почти невозможно…

— К черту ветер! — воскликнул я. — Неужели ты думаешь, я упущу такой шанс? Что бы там ни произошло с теми беднягами, которые оставили свое судно, для нас с Майком это абсолютно уникальная возможность.

Он секунду смотрел на меня, а затем кивнул.

— Ладно. В конце концов, это твоя яхта. — Мы уже снова приближались к пароходу. — Мы подходим к нему с подветренной стороны, — произнес Хэл. — Из-за отсутствия ветра у меня могут возникнуть проблемы…

Он замолчал и поднял голову, глядя на вымпел.

Я сделал то же самое. Вымпел трепетал, вытянувшись в сторону правого борта. Нос яхты с тихим плеском рассекал воду, и брызги летели на бак. Я сверился с компасом.

— Не переживай, тебя на него не бросит, — заверил его я. — Ветер поменялся. Теперь он северо-западный.

Он кивнул, подняв глаза на паруса.

— Ты по-прежнему собираешься подняться на борт?

— Да.

— Постарайся не задерживаться. Ветер крепчает.

— Постараюсь, — пообещал я. — Если вам надо будет срочно меня позвать, воспользуйтесь сиреной.

Мы уже делали не меньше четырех узлов, и пароход быстро приближался. Я подошел к двери рубки и позвал Майка. Он появился почти мгновенно. У него за спиной стоял Айан. Он едва держался на ногах, и было ясно, что его только что подняли с постели. Я вручил ему багор и велел стать на нос, готовясь в случае необходимости оттолкнуться от парохода.

— Мы развернемся как раз перед тем, как подойти к борту, — пояснил я. — Это погасит инерцию хода, и вы будете готовы снова отойти в сторону.

Я начал стаскивать с себя штормовку. Ржавые бока «Мэри Дир» уже возвышались над нами. Мне предстоял нелегкий подъем.

— К повороту? — спросил я.

— К повороту, — ответил Хэл и крутанул штурвал.

«Морская Ведьма» начала разворачиваться. Она делала это медленно, очень медленно. Какое-то мгновение мне казалось, что она уткнется своим длинным бушпритом в ржавую обшивку парохода. Но вот она повернулась. Мы были совсем рядом с «Мэри Дир». Ветра почти не было, и паруса лениво хлопали на мачтах. Яхта качалась на волнах, едва не царапая реей бок парохода. Я схватил фонарь и бросился бежать к мачте. Взобравшись на перекладину, я замер, упершись ногами в фальшборт и вцепившись в ванты. Мимо проплывали шлюпочные тали передних шлюпбалок. Между мной и бортом корабля все еще оставалось расстояние в несколько ярдов, но оно медленно сокращалось. Я смотрел, как ко мне приближаются тали задних шлюпбалок. Раздался скрежещущий дребезжащий звук. Это концы наших рей чиркнули по обшивке парохода у меня над головой. Я оказался на одной линии с талями первой шлюпбалки. Я наклонился и потянулся, но до них оставалось не меньше фута.

— Давай! — закричал Хэл.

Реи снова заскрежетали по борту. Я ощутил сильную встряску через ванты, на которых я едва не висел. И тут моя рука сомкнулась на тале, и я выпустил ванты, тяжело ударившись о борт парохода и на мгновение по колено погрузившись во вспучившуюся волну.

— Есть! — закричал я.

Хэл кричал Айану, чтобы он отпихивался от парохода, и бедняга отчаянно работал багром. Утлегарь ударил меня между лопаток с такой силой, что я едва не разжал пальцы. Я начал лихорадочно карабкаться наверх, опасаясь, что яхту качнет и ее корма расплющит мне ноги о борт парохода. Непосредственно под моими ступнями послышался треск дерева, но в следующее мгновение «Морская Ведьма» уже отошла на безопасное расстояние от корабля.

— Не задерживайся, — крикнул Хэл.

«Морская Ведьма» уже поймала ветер и набирала скорость, рассекая носом волны и оставляя за кормой вспененный кильватерный след.

— Я быстро, — крикнул в ответ я и полез вверх.

Этот подъем показался мне бесконечным. «Мэри Дир» постоянно переваливалось с борта на борт, и я то болтался над морем, то тяжело ударялся о железную обшивку. Временами мне казалось, что у меня ничего не выйдет. Когда я наконец добрался до верхней палубы, «Морскую Ведьму» уже отнесло на полмили, хотя Хэл развернул ее носом к ветру.

Море уже не казалось маслянистым и гладким. По всей его поверхности начали образовываться маленькие волны, расписавшие все вокруг белыми узорами барашков. Я знал, что времени у меня мало. Приложив руки рупором ко рту, я закричал:

— Эгей! На «Мэри Дир»! Есть кто живой?

На одном из вентиляционных отверстий испуганно затопталась чайка, внимательно разглядывая меня глазками-бусинками. Ответа не было. Единственным звуком, нарушающим окружающую тишину, было ритмичное, как метроном, хлопанье двери кормовой рубки, сопровождающееся ударами о борт болтающейся снаружи шлюпки. Было ясно, что корабль пуст. Свидетельства спешной эвакуации были разбросаны по палубе — шлюпочные тали, одежда, закатившаяся в желоб буханка хлеба, втоптанный в палубу кусок сыра, приоткрытый чемодан, из которого высыпались пачки сигарет, нейлоновые чулки и резиновые сапоги. Люди покидали корабль в спешке и ночью.

Но почему?

На мгновение мне стало не по себе. Я почувствовал себя чужаком на этом брошенном корабле, полном тайн и мертвенной неподвижности. Я быстро оглянулся на «Морскую Ведьму». Она показалась мне маленькой игрушкой в свинцовой безбрежности моря, и мне почудилось, что гуляющий по пустому кораблю ветер стонет: «Спеши! Спеши!»

Необходимо было быстро осмотреть корабль и принять какое-то решение. Я бросился вперед и по трапу взлетел на капитанский мостик. Рулевая рубка была пуста. Как ни странно, но меня шокировало то, как здесь все было обыденно: пара грязных чашек на полке, трубка, которую кто-то аккуратно положил в пепельницу, бинокль на сиденье капитанского кресла и машинный телеграф, установленный на «Самый полный». Казалось, что сюда вот-вот войдет рулевой, чтобы занять свое место у штурвала.

Но снаружи было предостаточно свидетельств пережитого несчастья: все левое крыло мостика было смято, трап как будто кто-то сломал и изогнул, а внизу, на колодезной палубе, море практически сорвало обшивку с носового трюма и размотало катушку стального троса, превратив его в хаос спутанных петель, напоминающих колючую проволоку. Но все это никак не объясняло того, почему экипаж покинул судно. Брезент над грузовым люком был отвернут. Рядом лежали новые доски, как будто занимавшийся ремонтом палубный вахтенный всего лишь отлучился на чашку чая.

Штурманская рубка, расположенная сразу позади рулевой, тоже не пролила свет на загадку. Более того, она все еще больше усложнила. Судовой журнал был открыт на последней записи: Время 20.46. До маяка Лезу около 12 миль. Направление 114 градусов. Ветер юго-восточный, сила 2 балла. Волнение умеренное. Видимость хорошая. Новый курс на Нидлс[2] — 33 градуса на северо-восток. Дата — восемнадцатое марта — и время указывали на то, что эту запись сделали всего за час сорок пять до того, как «Мэри Дир» едва нас не потопила. Записи в судовом журнале делались каждый час, таким образом, что бы ни заставило этих людей покинуть корабль, это произошло между девятью и десятью часами вчерашнего вечера, наверное, как раз тогда, когда на море опустился туман.

Просмотрев записи, я не нашел ничего, что указывало бы на необходимость подобного спешного бегства с судна. На пути следования на пароход постоянно налетали штормы, и его изрядно потрепало. Но больше ему ничто не угрожало. Плавание становится опасным, отдельные волны разбиваются о капитанский мостик. Мы ложимся в дрейф. Течь в первом трюме. Насосы не справляются. Эта запись от шестнадцатого марта гласила о наихудшем. Сила ветра достигала одиннадцати баллов на протяжении двенадцати часов. Перед этим, с того самого момента, когда судно через Гибралтарский пролив покинуло Средиземное море, сила ветра не опускалась ниже семи баллов. Несколько раз регистрировался ветер в десять баллов, а это уже сильный шторм. Насосы беспрерывно откачивали воду из трюма.

Если бы они покинули корабль шестнадцатого марта, во время шторма, это было бы нетрудно понять. Но из журнала следовало, что они обогнули Уэссан утром восемнадцатого марта, когда стояла ясная погода, волнение было умеренным, а сила ветра не превышала трех баллов. Тут даже была приписка: «Насосы работают хорошо. Команда освобождает палубу от обломков и ремонтирует люк первого трюма».

Я ничего не понимал.

На верхнюю или шлюпочную палубу вел трап. Дверь в каюту капитана была открыта. Внутри было чисто и аккуратно. Все вещи лежали на своих местах. Ни следа поспешного бегства. С письменного стола мне улыбалось девичье лицо в большой серебряной рамке. На светлых волосах девушки играло солнце, а внизу снимка она нацарапала: «Папочка, bon voyages[3]! И возвращайся поскорее. С любовью, Джанет». Рамка была присыпана угольной пылью. Эта же пыль покрывала стол, и я обнаружил ее даже на папке бумаг, оказавшихся грузовой декларацией, из которой я узнал, что тринадцатого января в Рангуне «Мэри Дир» приняла на борт груз хлопка и взяла обратный курс на Антверпен. На бумагах, которыми был заполнен лоток для документов, лежало несколько присланных авиапочтой писем во вскрытых ножом конвертах. Марки на конвертах были английскими, и получателем был указан капитан Джеймс Таггарт, борт «Мэри Дир», Аден. Все это было написано теми же округлыми и несколько неровными буквами, что и надпись на снимке. В груде бумаг под письмами я нашел отчеты, написанные мелким аккуратным почерком и подписанные «Джеймс Таггарт». Но они касались только плавания от Рангуна до Адена. На столе рядом с лотком лежало запечатанное письмо, адресованное мисс Джанет Таггарт, Университетский колледж, Гоуэр-стрит, Лондон, WCl. Почерк был другим, и штемпеля на конверте не было.

Все эти мелочи, милые уютные детали… Не знаю, как это объяснить, но они еще больше усилили нарастающую у меня в груди тревогу. Я стоял посередине аккуратной каюты, в которой продолжало храниться и витало в воздухе все то, что сопровождало этот корабль по жизни, но вокруг было тихо, как в могиле. Тут мой взгляд упал на плащи на двери, два висящих рядом синих плаща офицеров торгового флота. Один из них был гораздо больше другого.

Я вышел из каюты, хлопнув дверью, как будто, закрыв ее, я мог отгородиться от внезапно охватившего меня необъяснимого страха.

— Эгей! Есть кто здесь?

Мой высокий и хриплый голос эхом разнесся по кораблю. Ветер застонал мне в ответ. «Скорее! Я должен спешить!» — напомнил я себе. Все, что я должен был сделать, это заглянуть в машинное отделение и решить, сможем ли мы запустить двигатели.

Я с грохотом слетел в темный колодец шахты сходного трапа, вслед за лучом своего фонаря. Проходя мимо открытой двери кают-компании, я мельком осветил накрытый стол и в спешке отодвинутые стулья. В затхлом воздухе витал легкий запах гари. Но источником этого запаха был не камбуз — огонь был потушен, плита давно остыла. В желтый круг фонаря попала полупустая банка мясных консервов на столе. Кроме тушенки там было масло, сыр, буханка хлеба с присыпанной угольной пылью корочкой. Угольная пыль была и на рукояти ножа, которым резали хлеб, и на полу.

— Есть тут кто-нибудь? — заорал я. — Эгей! Отзовитесь!

Ответа не последовало.

Я вернулся в межпалубное пространство, протянувшееся вдоль левого борта корабля. Тут было темно и тихо, как в штольне шахты. Я было зашагал по коридору, как вдруг замер. Я снова услышал звук, который раздавался уже давно, но ускользал от моего внимания. Этот хруст, похожий на шорох гравия, доносился откуда-то из глубин корабля. Казалось, стальные плиты трутся о морское дно. Это был очень странный и даже зловещий звук, и как только я зашагал по коридору, он внезапно прекратился. В полном вакууме воцарившейся тишины я снова услышал завывание ветра.

Дверь в дальнем конце коридора распахнулась, впустив проблеск дневного света. Я направился к ней, обратив внимание на то, что кислый запах гари усилился настолько, что почти заглушил тяжелый смешанный запах горячего машинного масла, несвежей еды и морской сырости, которым пропитано межпалубное пространство всех грузовых кораблей. Пожарный шланг, присоединенный к гидранту возле двери машинного отделения, извивался по залитому водой полу и исчезал за открытой дверью на колодезной палубе. Я пошел за ним. Выйдя на свет, я увидел, что люк третьего трюма обуглился и наполовину сгорел, а четвертый трюм приоткрыт. Пожарные шланги опутали палубу и уходили в открытый смотровой люк третьего трюма. Я спустился на несколько ступеней по уходящему вертикально вниз трапу и посветил в темноту фонарем. Но внизу не было ни дыма, ни зловещих отсветов, а кислый запах пожара казался застарелым и смешивался с едким запахом химикалий. Пустой пенный огнетушитель перекатывался по полу, грохоча о стальные плиты фальшборта. Черная яма трюма была заполнена обгоревшими и вымокшими тюками хлопка. Откуда-то из-под тюков слышался плеск воды.

Очевидно, кому-то удалось потушить пожар. От него не осталось даже тонкой струйки дыма. И все же команда покинула корабль. В этом не было никакого смысла. Я вспомнил вчерашний вечер и повисший в тумане запах гари, шлейфом тянувшийся за едва не потопившим нас пароходом. Камбуз и каюта капитана были засыпаны угольной пылью. Я бросился бежать к двери машинного отделения, вспомнив звук пересыпающегося гравия. Что, если это был не гравий, а уголь? Может, внизу, в кочегарке, кто-то есть? Где-то в недрах корабля хлопнул люк. А может, это была дверь? Я ступил на мостик, зависший над черной бездной машинного отделения, которое пересекали стальные решетки и вертикальные трапы.

— Эгей! — закричал я. — Есть тут кто-нибудь?

И снова ответа не последовало. В свете фонаря блеснула отполированная медь. Чуть более тускло отсвечивала вороненая сталь. Среди туманных очертаний двигателей я не заметил ни малейшего движения. Снизу раздавался только тихий плеск воды в такт покачиваниям судна.

Я колебался, не решаясь спуститься в кочегарку. Меня как будто пригвоздил к месту какой-то непостижимый страх. И тут я услышал шаги.

Они доносились из коридора, протянувшегося вдоль правого борта. Подошвы ботинок глухо стучали по стальным плитам пола. Кто-то медленно прошел мимо двери машинного отделения и тяжелой шаркающей походкой направился к капитанскому мостику. Звук шагов постепенно удалился и стих, заглушенный плеском воды в трюмах.

Секунд двадцать я стоял, как парализованный, а потом бросился к двери, распахнул ее и выскочил в коридор, в спешке споткнувшись о ступеньку, уронив фонарь и врезавшись в противоположную стену с такой силой, что у меня помутилось сознание. Фонарь упал в лужу ржавой воды и лежал там, рассеивая окружающую тьму, подобно светляку. Я наклонился, поднял его и посветил вглубь коридора.

Там никого не было. Луч фонаря достал даже до ведущего на палубу трапа, но коридор был пуст. Я закричал, но мне никто не ответил. Я слышал лишь скрип деревянных частей корабля да плеск воды. Где-то над головой ритмично хлопала дверь кормовой рубки. А затем моего слуха достиг едва различимый далекий звук, звук, в котором слышалась тревога. Это сирена «Морской Ведьмы» взывала ко мне, требуя моего возвращения.

Я бросился бежать. Когда я подбежал к трапу, ведущему на палубу, к сирене «Морской Ведьмы» примешался вой ветра в судовых надстройках. Скорее! Скорее! Отчаянный крик сирены звучал все настойчивее, так же как и шум ветра.

Я уже добежал до трапа и начал карабкаться наверх, когда вдруг увидел его. На мгновение раскачивающийся луч фонаря выхватил его из темноты — смутная фигура, замершая неподвижно в дверном проеме. Он показался мне абсолютно черным, лишь тускло поблескивали белки глаз.

От изумления я снова замер. Вся эта тишина, призрачная тишина мертвого корабля стиснула мне горло. А потом я направил луч фонаря прямо на него. Это был крупный мужчина, одетый в бушлат и резиновые сапоги. Он действительно был черным от покрывающей его угольной пыли. На его лице выступил пот, проложивший бороздки по его измазанному пылью лицу. Казалось, что эти следы оставлены крупными слезами. Кожа у него на лбу блестела. Всю правую сторону его подбородка занимал синяк, покрытый запекшейся кровью.

Внезапно он стремительно шагнул вперед и слетел по трапу на меня, выбив из моей руки фонарь. Я ощутил запах застарелого пота и угольной пыли, а его мощные пальцы стиснули мои плечи и встряхнули меня, как ребенка, повернув мое лицо к дневному свету, струящемуся в дверь наверху.

— Что вам нужно? — произнес он резким хриплым голосом. — Что вы здесь делаете? Кто вы?

Он изо всех сил встряхнул меня, как будто стремясь вытряхнуть из меня правду.

— Я Сэндс, — выдохнул я. — Джон Сэндс. Я пришел, чтобы посмотреть…

— Как вы попали на борт? — хрипло и агрессивно поинтересовался он.

Это был голос человека, привыкшего командовать.

— По шлюпочным талям, — ответил я. — Мы увидели, что «Мэри Дир» лежит в дрейфе, а потом заметили, что шлюпки исчезли. Вот мы и подошли поближе, чтобы все выяснить.

— Выяснить! — возмутился он. — Здесь нечего выяснять. — Но он тут же заторопился, неослабевающей хваткой стискивая мои плечи. — Хиггинс с вами? Вы его подобрали? Вы поэтому здесь?

— Хиггинс?

Я удивленно уставился на него.

— Да, Хиггинс. — Он произнес это имя почти с ненавистью, к которой примешивалось отчаяние. — Если бы не он, я бы уже благополучно привел судно в Саутгемптон. Если Хиггинс у вас… — Внезапно он замолчал и склонил голову набок, прислушиваясь. Сирена звучала уже гораздо ближе, и я услышал голос Майка. — Вас зовут. — Его пальцы судорожно стиснули мои плечи. — Какое у вас судно? — спросил он. — Что это за судно? — тут же повторил он, не дожидаясь ответа.

— Яхта. Вчера вечером вы едва нас не потопили, — неизвестно зачем добавил я.

— Яхта! — Он выпустил меня с каким-то всхлипом, напоминающим вздох облегчения. — Что ж, вам лучше на нее вернуться. Ветер крепчает.

— Да, — согласился я, — нам надо спешить — нам обоим.

— Нам обоим? — нахмурился он.

— Конечно, — кивнул я. — Мы снимем вас с парохода, а когда придем в Питер-Порт…

— Нет! — буквально взорвался он. — Нет! Я остаюсь со своим кораблем.

— Вы, наверное, капитан?

— Да. — Он наклонился, поднял мой фонарь и подал его мне. До нас снова донесся едва различимый голос Майка, этот странный и бестелесный зов из внешнего мира. Ветер завывал на низкой плачущей ноте. — Поторопитесь, — добавил капитан.

— Тогда пойдемте, — произнес я, будучи не в состоянии поверить в то, что он хочет остаться. Даже дураку было бы ясно, что он не в состоянии что-либо сделать для корабля.

— Нет, я не оставлю свое судно, — повторил он и, выйдя из себя, закричал на меня, как на иностранца, на которого проходилось кричать, чтобы донести до него смысл своих слов. — Говорю вам, я его не оставлю!

— Не будьте глупцом, — ответил я. — В одиночестве вы ничего здесь не сделаете. Мы идем в Питер-Порт. Вы будете там уже через несколько часов, и тогда сможете…

Он затряс головой, как загнанный в угол зверь, а потом замахал на меня рукой, как будто подавая сигнал уходить.

— Надвигается шторм.

— Я знаю, — отозвался он.

— Бога ради, послушайте… Это ваш единственный шанс убраться отсюда. — Поскольку он был капитаном и было ясно, что он прежде всего думает о судне, я добавил: — И это единственный шанс для корабля. Если вы очень скоро не вернетесь сюда с буксиром, его снесет прямо на Нормандские острова. Было бы гораздо лучше, если бы вы…

— Убирайся с моего корабля! — Внезапно его затрясло. — Ты меня слышишь? Убирайся немедленно! Я знаю, что я должен делать.

В его голосе сквозило безумие, а поведение вдруг стало угрожающим. Но я не сдавался.

— Значит, вы уже ожидаете спасательный буксир? — Мне показалось, что он меня не понимает, и я уточнил: — Вы послали радиограмму с сообщением о пожаре?

Поколебавшись мгновение, он ответил:

— Да, да, я послал радиограмму. А теперь уходите.

Несколько мгновений я стоял в нерешительности. Но у меня не осталось аргументов, и если он не желал покидать судно… Я начал подниматься по трапу, но на середине остановился и посмотрел на него.

— Я от всей души надеюсь, что вы передумаете. — Из темноты внизу на меня смотрело его лицо, жесткое и волевое, еще молодое, но уже изрытое глубокими морщинами, которые от усталости стали еще глубже. На нем была написана безысходность, но мне он почему-то показался на удивление трогательным. — Пойдемте со мной, пока у вас есть такая возможность.

Но он не ответил. Он развернулся и ушел. А я взобрался по трапу на палубу, где на меня с воем навалился ветер. Все море было покрыто белыми барашками, среди которых всего в двух кабельтовых от парохода бешено плясала на волнах «Морская Ведьма».

Глава вторая

Я пробыл на борту «Мэри Дир» слишком долго. Я понял это, как только «Морская Ведьма» развернулась, чтобы подойти к пароходу. Она буквально неслась на меня, подгоняемая попутным ветром, глубоко зарываясь носом во всклокоченную ветром воду. Яхта вспарывала бушпритом верхушки волн, пронзая их всем корпусом и выходя из них в веере брызг. Хэл был прав. Мне не стоило подниматься на борт парохода. Я подбежал к талям, проклиная безумца, отказавшегося от спасения. Если бы он присоединился ко мне, вся моя затея обрела бы смысл.

«Морская Ведьма» накренилась от порыва ветра. Хэл сражался со штурвалом, а все паруса яхты надувались так, что казалось, еще немного — и их сорвет с мачт. Кливер наполнился ветром, издав хлопок, похожий на пистолетный выстрел, так накренив суденышко, что в просвет между волнами стал виден бок яхты ниже ватерлинии. В следующую секунду большой парус лопнул поперек, и его тут же изорвало в клочья. Порывы ветра были такими сильными, что паруса было необходимо зарифить, но команде из трех человек все равно не удалось бы сделать это. Безумием была уже сама попытка подойти к пароходу. Я впервые видел, чтобы шторм надвигался так стремительно. Но Майк отчаянно махал рукой, показывая мне, чтобы я спускался, а Хэл вцепился в штурвал, подводя яхту все ближе. Грот трепетал на мачте, едва наполненный ветром, а на форштаге развевался превратившийся во множество вымпелов кливер. Я схватился за один из фалов и, прыгнув за борт, заскользил вниз, торопливо перебирая руками. Оказавшись по пояс в накатившей на меня волне, я поднял голову и увидел нависшие надо мной, подобно высокому утесу, ржавые плиты обшивки.

Я слышал приближение «Морской Ведьмы», слышал, как ее нос рассекает волны и как ее корпус уверенно режет воду. Раздались крики, и, оглянувшись через плечо, я увидел, что она уже совсем близко. Хэлу никак не удавалось развернуть ее боком ко мне, и бушприт яхты почти касался ржавого борта парохода. Меня раскачивало во все стороны порывами ветра. Но как только яхта повернулась, все ее паруса надулись и она пронеслась мимо в добрых двадцати ярдах от меня. Я остался раскачиваться, повиснув на фале над бушующими волнами. Хэл что-то прокричал.

— Ветер… сильный… корабль… разворачивает.

Больше я ничего не услышал, хотя он был так близко, что я видел воду, капающую с его штормовки, и его изумленно распахнутые синие глаза под козырьком зюйдвестки.

Разбивающиеся о борт корабля волны поднимали вверх фонтаны брызг, очень скоро промочивших меня насквозь. Я чувствовал, как ветер прижимает меня к ржавому корпусу парохода. Его так раскачивало, что мне приходилось сжиматься в клубок, готовясь к очередному удару о борт. Постепенно до меня начало доходить, что, собственно, произошло. Ветер развернул «Мэри Дир» бортом к ветру, и я оказался с наветренной стороны. Теперь ничто не защищало меня от мощи надвигающегося шторма.

«Морская Ведьма» снова развернулась, и я хотел крикнуть Хэлу, чтобы он не дурил, что все их попытки тщетны. Теперь, когда пароход развернулся, было слишком опасно пытаться к нему подойти. Ветер тут же прижал бы яхту к огромному кораблю. Вместо этого я молча молился, чтобы ему это каким-то образом удалось, потому что я понимал, что долго не продержусь. Канат стал скользким от воды, и я промерз до костей.

Я не знаю, как у Хэла это вышло, но, несмотря на отсутствие кливера, без которого разворачивать яхту было адски трудно, он подвел ее совсем близко и предоставил ей самостоятельно дрейфовать по ветру. Это был великолепный образчик мореходного искусства. В какой-то момент я мог бы дотянуться до кормы. Думаю, еще немного, и я оказался бы на палубе яхты, но тут «Мэри Дир» качнуло, и меня снова швырнуло на ледяной металл ее борта. Тем временем такая родная корма моей яхты скользнула прочь, потому что Хэл снова завращал штурвал, пытаясь не позволить ветру разнести ее в щепы о корпус парохода.

— Бесполезно… не получится… слишком опасно… Питер-Порт…

Обрывки выкриков Хэла донеслись до меня, когда я качнулся от борта корабля и снова повис над водой, над тем самым местом, где всего несколькими секундами ранее находилась корма «Морской Ведьмы». Я хотел крикнуть, чтобы он попытался еще раз, всего один раз. Но я знал, что это поставило бы под удар не только яхту, но и жизни всех троих людей на ней.

— Хорошо! — закричал я. — Идите в Питер-Порт. Удачи!

Он что-то прокричал в ответ, но я не расслышал его слов. «Морская Ведьма» уже исчезала за носом парохода, подгоняемая почти ураганным ветром, надувшим ее грот. Я поднял голову, чтобы посмотреть на нависающую надо мной железную стену, а затем начал карабкаться наверх, надеясь оказаться на палубе, прежде чем меня покинут силы.

Но с каждым креном корабля меня швыряло о борт. С одной стороны, это на несколько мгновений крепко прижимало меня к ржавой обшивке, давая точку опоры и позволяя передохнуть. Но каждый удар также вышибал из меня весь дух, лишая меня сил. А всякий раз, когда я снова повисал над морем, мне стоило большого труда не разжать онемевшие от холода пальцы. Я слишком долго висел на этом тросе, и мои руки и колени дрожали от перенапряжения. Волны разбивались о борт, обдавая меня ледяным облаком брызг. Порой эта зеленая вода поднималась так высоко, что я погружался в нее по пояс, и, отступая, она пыталась утащить меня за собой.

Я поднялся всего на несколько футов и понял, что сил у меня больше не осталось. Улучив момент, когда меня в очередной раз расплющило о борт парохода, я покрепче обвил трос ногами и разжал пальцы одной руки. Затем я схватил свободный конец фала, продел его между ног и обернул через плечо. Это сняло напряжение с моих рук. Но это не вернуло меня на палубу парохода. Я начал кричать, но ветер уносил звуки моего голоса в море. Я знал, что капитан меня все равно не услышит, но продолжал кричать, молясь о том, чтобы он пришел. Он был моей единственной надеждой. А потом я перестал кричать, потому что у меня не осталось сил и на это. Я был избит и измучен. Меня то болтало над всклокоченными волнами, то швыряло о борт корабля. И постепенно до меня дошло, что это конец.

Того, чего невозможно избежать, вы уже не боитесь. Просто принимаете, вот и все. Но я помню, как я тогда размышлял над иронией судьбы. Море всегда означало для меня жидкий, тихий и безмятежный мир, по зеленым коридорам которого я скользил вниз, к темным глубинам. Вдоль высоких стен рифов, населенных неописуемо яркими в пронизанных солнцем поверхностных слоях воды рыбами, все ниже и ниже, к смутным очертаниям обломков потерпевших крушение судов, от долгого лежания на дне обросших ракушками. Но сейчас море больше всего походило на неукротимую ярость какого-то гиганта, бросающегося на меня, хватающего меня и захлебывающегося пеной собственного гнева.

А затем меня посетила надежда. Это произошло, когда моя рука неожиданно задела ржавый борт. Закапавшую с содранных костяшек пальцев кровь тут же смывали ослепительные веера брызг. Я, как завороженный, смотрел на отслаивающуюся от движения моего тела ржавчину. Я не поднимал голову. Я вообще не шевелился, опасаясь того, что все это мне лишь почудилось и на самом деле наверх меня никто не тащит. Но когда море перестало дотягиваться до меня, разбиваясь о борт корабля, я понял, что это правда. Тогда я посмотрел наверх и увидел развернутую шлюпбалку и движущиеся, туго натянутые шлюптали.

Подъем длился бесконечно долго, но наконец моя голова поравнялась с палубой, и я взглянул в изможденное лицо и темные неистовые глаза капитана «Мэри Дир». Он перевалил меня через борт, и я рухнул на палубу. До этого момента я и не подозревал, каким удобным может быть железный настил палубы.

— Вам лучше переодеться во что-нибудь сухое, — произнес капитан.

Он поднял меня на ноги, и я стоял там, пытаясь его поблагодарить. Но я был слишком измучен и от холода не чувствовал ни рук, ни ног. Язык меня тоже не слушался. Я стучал зубами. Он перебросил мою руку через свою шею и почти понес на себе в одну из офицерских кают.

— Выбирай, что хочешь, — произнес он, переходя на «ты» и усаживая меня на койку. — Райс был приблизительно твоего роста.

Несколько секунд он, нахмурившись, смотрел на меня, как будто я представлял собой какую-то проблему, которую ему теперь предстояло решать. Затем он повернулся и вышел.

Я откинулся на спину. Усталость вытесняла сознание из моего мозга, неподъемным грузом повиснув на веках. Но в моем теле не осталось ни капли тепла, и промокшая ледяная одежда заставила меня встать с койки, раздеться и растереться полотенцем. В каком-то ящике я нашел сухую одежду: шерстяное белье, рубашку, брюки и свитер. Я с наслаждением натянул все это на себя, чувствуя, как в мое тело возвращается тепло. Наконец-то я перестал стучать зубами. Из пачки на столе я взял сигарету и закурил. Лежа на койке с закрытыми глазами, я с наслаждением затянулся и почувствовал себя намного лучше. О себе я уже не беспокоился — только о «Морской Ведьме». Я молил Бога, чтобы она благополучно дошла до Питер-Порта.

От неожиданного тепла меня начало клонить в сон. В каюте было душно и пахло старым потом. Я с трудом удерживал в пальцах сигарету. А потом откуда-то издалека до меня донесся голос, который произнес:

— Сядь и выпей вот это.

Я открыл глаза. Надо мной снова стоял капитан с дымящейся кружкой в руке. Это был чай, сдобренный ромом. Я хотел было его поблагодарить, но он оборвал меня резким и гневным движением руки. Он молча смотрел на то, как я пью чай, и в его молчании сквозила странная враждебность.

Корабль сильно качало, и в открытую дверь каюты был слышен вой ветра на палубе. Если разыграется сильный шторм, буксировать «Мэри Дир» будет очень сложно. Возможно, спасатели не смогут даже перебросить нам буксировочный трос. Я вспомнил, как Хэл назвал побережье Нормандских островов подветренным берегом. Теплое питье вдохнуло в меня новые силы. Теперь я даже смог задуматься о своей дальнейшей судьбе на борту «Мэри Дир».

Я поднял голову и посмотрел на застывшего передо мной человека, задаваясь вопросом, почему он остался на корабле.

— Как вы думаете, когда подоспеет помощь? — спросил я.

— Помощи не будет. Я ее не запрашивал. — Внезапно он наклонился ко мне, стиснув кулаки и играя желваками на скулах. — Какого черта ты не остался на своей яхте?

С этими словами он резко развернулся и направился к двери.

Он был на полпути к выходу, когда я его окликнул.

— Таггарт! — позвал я, садясь на койке и опуская ноги на пол.

Он развернулся на каблуках, покачнувшись, как будто я ударил его в спину.

— Я не Таггарт. — Он снова подошел ко мне. — Что заставило тебя предположить, что я Таггарт?

— Вы сказали, что вы капитан.

— Да, я капитан. Но меня зовут Пэтч. — Он снова темной тенью навис надо мной, заслонив от меня свет лампы. — Как ты узнал о Таггарте? У тебя какие-то дела с судовладельцами? Ты поэтому оказался рядом… — Гнев покинул его голос, и он провел рукой по испачканному угольной пылью лицу. — Нет, этого не может быть. — Он еще несколько секунд всматривался в меня, а затем пожал плечами. — Поговорим об этом позже. Времени у нас много. Бесконечно много. А сейчас тебе лучше поспать.

Он снова повернулся и быстро вышел из каюты.

Поспать! Пять минут назад я хотел этого больше всего на свете. Но сейчас сон как рукой сняло. Не могу сказать, что я испугался. Тогда мне было не страшно, а просто немного не по себе. Меня ничуть не удивило странное поведение этого человека. Он двенадцать часов провел на борту в полном одиночестве. Он в одиночку потушил пожар и до полного изнеможения подбрасывал уголь в топку. Двенадцать часов ада могут кого угодно довести до нервного истощения. Но если он капитан, то почему его зовут не Таггарт? И почему с корабля не послали радиограмму о помощи?

Я встал, на негнущихся ногах подошел к столу и обулся в валявшиеся под ним резиновые сапоги. Корабль бешено раскачивало, потому что он был развернут одним бортом к ветру. Я поднялся на палубу, где меня встретили холод, оглушительный рев ветра и дождь. Я бросился бежать к капитанскому мостику. Видимость упала до одной мили, и все море было покрыто грязно-белой пеной волн, над которыми висело облако брызг. Гребни волн и дымку брызг рвал в клочья ветер, порывы которого уже обрели ураганную силу.

Компас показывал, что корабль обращен носом на север. Направление ветра изменилось, и теперь он дул с запада — почти чистый фордевинд на Питер-Порт. Я стоял, вслушиваясь в рев шторма, глядя на безрадостные серые волны, и пытался понять, на что я могу рассчитывать. Если бы у Хэла все получилось — если бы он подошел к Гернси с подветренной стороны и укрылся в Питер-Порте… Но для этого ему потребуется несколько часов, и он не сразу поймет, что сигнал бедствия с парохода так и не поступил. И даже после этого спасательному судну придется бороться со штормом, чтобы добраться до нас. На это уйдет не меньше шести часов, и к этому времени уже стемнеет. В такую погоду и в темноте спасателям нас все равно не найти.

Я резко повернулся и вошел в штурманскую рубку. На карте было отмечено новое положение. Маленький крестик стоял в двух милях к северо-востоку от скал Рош-Дувр. Рядом было отмечено время — 11:06. Сейчас было одиннадцать пятнадцать. Я приложил линейку по направлению нашего дрейфа. Если западный ветер продержится еще некоторое время, нас снесет прямо на рифы Минкерс. Капитан это тоже понял, потому что на карте была нанесена едва заметная карандашная линия, а там, где он уперся пальцами в рифы, виднелось грязное пятно.

Что ж, по крайней мере, он рассуждает достаточно здраво, чтобы осознавать угрожающую нам опасность! Я стоял и смотрел на карту, размышляя о том, что все это значит. Перспектива угодить на скалистые утесы острова Джерси не сулила ничего хорошего, но Минкерс…

Я потянулся к книжной полке над штурманским столом в поисках второй части «Лоции пролива Ла-Манш». Этой книги там не оказалось. Впрочем, это не имело значения. Я был достаточно наслышан об этом устрашающем скоплении скал и рифов.

Я пытался представить себе, как шторм разнесет наш корабль, бросив его на подводные скалы, как вдруг заметил дверь с надписью «Радиорубка». В рубку вел крутой трап. Двери не было, и не успел я войти, как понял, почему сигнал бедствия так и не был послан. Помещение выгорело дотла.

Я замер в изумлении, не решаясь войти. Сначала пожар в трюме, а теперь еще и это! Но этот пожар случился давно. Здесь не осталось и следа запаха гари, а прогоревшие стены и крыша были залатаны новыми досками. Но привести рубку в порядок явно даже не пытались. Аварийные аккумуляторы провалились сквозь обугленную крышу и так и остались лежать на полу, в том месте, куда они упали. Один из аккумуляторов рухнул на почерневший от огня стол и раздавил оплавившиеся остатки передатчика. От койки и стула почти ничего не осталось. Теперь они представляли собой обуглившиеся деревянные скелеты. С закрепленного на стенах и тоже обгоревшего до неузнаваемости радиооборудования свисали сталактиты из расплавившегося олова. Пол был усыпан каким-то оборудованием, превратившимся в груду почерневшего и искореженного металла вперемешку с деревянными головешками. Что бы ни вызвало этот пожар, он отличался необычайной свирепостью. Вода сочилась сквозь дыры в стенах, стекая по почерневшим доскам. Ветер ворошил промокший пепел и тряс жалкое строение, с завыванием гуляя по мостику.

Я медленно спустился по трапу в штурманскую рубку. Быть может, судовой журнал сможет хоть что-то прояснить? С этой мыслью я подошел к столу и обнаружил, что журнала там больше нет. Я прошел в рулевую рубку и на мгновение замер при виде огромной волны, вздымающейся из мрака за левым бортом. С гребня волны струилась пена. Она с грохотом обрушилась на железный фальшборт, а затем погребла под собой всю переднюю часть судна. Все, за исключением мачты и грузовой стрелы, скрылось в бушующей белой пене. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я снова увидел нос судна, и из моря как бы нехотя поднялись смутные очертания фальшборта.

Сбежав по трапу, я бросился в каюту капитана, но его там не оказалось. Я заглянул в кают-компанию и в камбуз и только тут догадался, что он, видимо, снова в кочегарке. Я нисколько не сомневался в том, что нам необходимо сделать. Первым делом мы должны были запустить насосы. Но в машинном отделении было темно, и я не услышал звука забрасываемого в топки угля. Я вышел на переходный мостик и закричал, но в ответ раздалось только эхо моего собственного голоса — едва слышный звук, заглушенный грохотом волн о корпус парохода и плеском воды в трюме.

Внезапно на меня нахлынуло ужасающее и совершенно детское чувство одиночества и утраты. Я не хотел оставаться один на этом пустом корабле. Желание разыскать капитана обострялось с каждой секундой, и я поспешил вернуться в его каюту. Как и в прошлый раз, она оказалась пуста. Лязг металла заставил меня толкнуть дверь и выбежать на шлюпочную палубу. И тут я увидел его. Он шел ко мне, шатаясь от усталости. Широко раскрытые глаза смотрели с мертвенно-бледного лица, с которого он смыл пот и угольную пыль. Вся его одежда почернела от этой пыли, а за его спиной я увидел совковую лопату, скользящую по накренившейся палубе.

— Где вы были? — воскликнул я. — Я не мог вас найти. Что вы делали все это время?

— Это не твое дело, — пробормотал он заплетающимся от усталости языком.

Пройдя мимо меня, он скрылся за дверью каюты.

Я вошел за ним.

— Что там? — спросил я. — Насколько сильна течь? Волны уже захлестывают нос.

Он кивнул.

— Теперь так будет все время, пока не лопнет крышка люка. После этого от морского дна нас будет отделять только раскрепленная подпорами переборка.

Его монотонный голос был лишен каких-либо интонаций. Либо ему с самого начала было все равно, либо он уже примирился с неизбежным.

— Но если мы запустим насосы… — Я насторожился, заметив, что он меня не слушает, а затем взорвался: — Черт возьми! Именно этим вы и занимались, когда я поднялся на борт, верно?

— Откуда ты знаешь, что я делал? — вдруг гневно воскликнул он, хватая меня за локоть и вонзая в меня свой жесткий неистовый взгляд. — Откуда ты знаешь? — повторил он.

— Из трубы вилась струйка дыма, — поспешно ответил я. — А кроме того, вся эта угольная пыль, которой вы были покрыты. — Я не понимал, что его так завело. — Это указывало на то, что вы были в кочегарке.

— В кочегарке? — Он медленно кивнул. — Да, конечно.

Он выпустил мою руку, и все его тело обмякло, утратив запал.

— Если насосы удержали ее на плаву в Гибралтарском проливе… — снова начал я.

— Тогда у нас был экипаж, и мы шли на всех парах. — Его плечи уныло ссутулились. — Кроме того, тогда воды в переднем трюме было гораздо меньше.

— В борту пробоина? — спросил я. — Дело в этом?

— Пробоина? — Он уставился на меня. — С чего ты…

Он запустил всю пятерню в волосы, а затем медленно провел ладонью по потному, землистому и очень усталому лицу. Корабль накренился и задрожал под ударом очередной волны. Я увидел, как все его мышцы напряглись, как будто нападению подверглось его собственное тело.

— Долго она не продержится, — прошептал он, говоря о «Мэри Дир», как о женщине.

Меня затошнило, и я ощутил ужасающую пустоту в душе. Он утратил последнюю надежду. Об этом говорили его безвольно опущенные плечи и безразличие в его голосе. Он настолько устал, что ему уже было все равно.

— Вы говорите о крышке люка трюма? — уточнил я. Он кивнул. — А что будет потом? — не унимался я. — Удержится ли судно на плаву с полным трюмом воды?

— Возможно. Пока не лопнет переборка котельного отделения.

Он произнес это спокойно, без малейших эмоций. Этот трюм был затоплен уже давно. Когда мы сквозь туман разглядели теплоход, у него был опущен нос. Кроме того, вчера вечером… Я вспомнил марку осадки на торчащей из воды корме и лопасти винта, срезающих верхушки с волн. Он уже успел свыкнуться с этой мыслью.

Но я не собирался сидеть сложа руки в ожидании конца.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы раскочегарить котлы и запустить помпы? — спросил я. Но он меня, похоже, не слушал. Он прислонился к краю стола, и его веки были опущены. Я схватил его за руку и с силой встряхнул, как будто выводя из транса. — Помпы! — заорал я. — Если вы покажете мне, что я должен делать, я их запущу.

Его глаза распахнулись, и он уставился на меня, но не произнес ни слова.

— Вы измочалены, — продолжал я. — Вам необходимо хоть немного поспать. Но вначале вы должны показать мне, как обращаться с топкой.

Казалось, он колебался, но затем устало пожал плечами.

— Ладно, — произнес он, а затем собрался с силами, вышел и по трапу спустился на главную палубу.

Ветер всем весом навалился на корабль, накренив его на правый борт. В таком накрененном положении судно продолжало раскачиваться странными рывками. Время от времени его сильно встряхивало. Волоча ноги, капитан шел по темному коридору. Казалось, что ему стоит большого труда сохранять равновесие, а временами он и вовсе как будто не понимал, где находится.

Мы вошли в двери машинного отделения, прошли по переходному мостику и по железному трапу спустились в черный колодец машинного отделения. Лучи наших фонарей выхватывали из мрака очертания огромных, но неподвижных и безжизненных двигателей. Гулкое металлическое эхо наших шагов по железному настилу заполнило тишину. К нему примешивался шорох воды.

Мы прошли мимо машинного телеграфа и подошли к дверям в кочегарку. Обе двери были распахнуты, и за ними высились массивные и величественные очертания остывших котлов.

Капитан, поколебавшись мгновение, шагнул вперед.

— Вот этот, — произнес он, показывая на крайний левый из трех котлов. Дверь топки обрамляло тусклое красноватое сияние. — Уголь там. — Он качнул лучом фонаря в сторону черной кучи, высыпавшейся из шахты угольной ямы. Он обернулся было к топке, как вдруг застыл, зачарованно глядя на уголь. Он медленно поднял фонарь, поочередно выхватывая из мрака почерневшие от угольной пыли плиты, как будто проводя пальцем по линии угля, сыплющегося из расположенного на уровне палубы люка. — Мы будем работать по два часа, — быстро произнес он, глядя на часы. — Сейчас почти двенадцать часов. Я сменю тебя в два.

Мне показалось, он торопится уйти.

— Минутку, — остановил его я. — Вы не объяснили мне, как работает топка.

Он раздраженно покосился на котел с температурным датчиком и рычагами, при помощи которых открывалась дверца топки и дымовые заслонки.

— Все очень просто. Ты и сам легко разберешься. — Он уже отвернулся и шагал прочь. — А я пойду посплю, — пробормотал он, и это было последним, что я от него услышал.

Я открыл рот, чтобы окликнуть его, но решил, что действительно справлюсь сам, а он уже валится с ног, и поэтому его лучше не задерживать. Он прошел мимо двери кочегарки, и на мгновение я отчетливо увидел очертания его тела в свете его собственного фонаря. Я прислушался к звуку его шагов, гулко стучащих по металлическим ступеням трапа. Слабый отсвет его фонаря еще несколько мгновений окрашивал черный дверной проем котельной. Затем все стихло, и я остался один, внезапно осознав окружившие меня странные звуки — шепот воды, зловещий гул волн, разбивающихся о корпус судна, шорох сыплющегося сверху угля. Я почувствовал, как на меня надвигается приступ клаустрофобии, вызванной полным одиночеством в этом темном помещении глубоко под водой. За котлами виднелись деревянные распорки, поддерживающие переборку. За этими ржавыми листами железа была вода. Я видел, как она просачивается и стекает по швам.

Я стащил с себя чужой свитер, закатал рукава и подошел к топке. Она была едва теплой. Я мог положить на кожух ладонь. Разыскав нужный рычаг, я распахнул дверцу. Внутри была куча пепла, отсвечивающего красноватым сиянием. Я не увидел ни языков пламени, ни вообще каких-либо признаков того, чтобы за последние несколько часов кто-нибудь подбрасывал сюда уголь. Я поднял валяющуюся на полу лопату и потыкал ею в переливающуюся красными отсветами массу. Пепел — и ничего более.

Я осмотрел две другие топки, но их вытяжки были открыты настежь, весь уголь прогорел, а котлы остыли. Жизнь едва теплилась лишь в одной из трех топок, и это объяснялось тем, что ее дымовые заслонки были плотно закрыты. И тут я вспомнил шаркающие шаги, которые услышал, впервые стоя на мостике и взывая к бездне под ногами. Он прошел мимо машинного отделения. Он не был внизу ни тогда, ни раньше, ни позже. И все же он был измазан угольной пылью. Я стоял, опершись на лопату и глубоко задумавшись над происходящим. Наконец грохот волн о борт напомнил мне о том, что есть другие, более важные и срочные дела, и я начал забрасывать уголь в топку.

Я бросал его, пока в печи не образовалась большая черная куча, а потом закрыл дверцу и открыл заслонки. Через несколько минут в топке ревело пламя, края дверцы засветились багровым заревом. Кочегарку озарил теплый свет, и из окружающего меня мрака проступили контуры котлов. Я снова открыл дверцу и принялся подбрасывать уголь. Огненные блики окрасили лопату и черный уголь в алый цвет. Вскоре я взмок и разделся до пояса. Мои руки и грудь блестели от пота, несмотря на угольную пыль, толстым слоем покрывшую все мое тело.

Я не знаю, сколько прошло времени. Мне казалось, что я нахожусь в этой адской котельной уже много часов. Я бросал уголь и обливался потом, а топка ревела и раскалялась все сильнее, и все же прошло немало времени, прежде чем я заметил какие-то изменения на датчике давления. Но затем стрелка начала медленно, но неуклонно подниматься. Я стоял, опершись на лопату и наблюдая за стрелкой, когда сквозь рев топки я услышал лязг металла и обернулся.

Его силуэт выделялся на фоне прямоугольного проема двери. Несколько секунд он не двигался, а затем подошел ко мне, покачиваясь, как пьяный, в такт качке судна. Но я понял, что дело не в качке, а в его крайней усталости. Я, как зачарованный, смотрел на приближающегося ко мне человека. Дверца топки была открыта, и в ее зареве я видел осунувшееся и покрытое потом лицо и запавшие глаза.

Он остановился, заметив мой пристальный взгляд.

— В чем дело? — спросил он. В его голосе слышалось волнение, а глаза, в которых отражалось пламя топки, светились безумным блеском. — На что ты смотришь?

— На вас, — ответил я. — Где вы были?

Он не ответил.

— Вы ведь не спали, — произнес я, хватая его за руку. — Где вы были? — закричал я.

Он вырвал свою руку и смерил меня неистовым взглядом.

— Это не твое дело! — Он потянулся к лопате. — Дай мне эту штуку. — Он выхватил у меня лопату и начал бросать уголь в открытую топку. Но он был так измучен, что шатался, будучи не в силах противопоставить что-то качке корабля. Его движения становились все медленнее и медленнее. — Нечего меня разглядывать, — заорал он. — Иди спать.

— Вам сон нужнее, — ответил я.

— Я сказал тебе, что мы будем меняться через каждые два часа, — внезапно потухшим голосом произнес он. Я понял, что спорить с ним бесполезно. Вдруг из желоба посыпался уголь, завалив его обутые в резиновые сапоги ступни. Он с каким-то безумным восхищением уставился на образовавшуюся кучу. — Убирайся отсюда, — произнес он. И тут же сорвался на крик: — Убирайся! Ты меня слышишь? — Он оперся на лопату, по-прежнему не сводя глаз с сыплющегося из желоба угля. Все его тело обмякло, и он провел рукавом по потному лицу. — Заклинаю тебя всем святым, пойди поспи. Оставь меня здесь. — Эти последние слова были произнесены почти шепотом. А затем он добавил, как будто это имело отношение к этому странному разговору: — Там уже настоящий шторм.

Я колебался, но в этом зловещем освещении он казался мне почти безумцем. Подняв свитер, я направился к двери. Перед тем как выйти, я остановился и оглянулся. Он продолжал смотреть на меня. Его изможденное лицо было ярко освещено пламенем топки, а тело отбрасывало огромную тень на угольный желоб за его спиной.

Взбираясь по трапу, ведущему к выходу из машинного отделения, я слышал скрежет лопаты, а от самой двери еще раз взглянул на капитана. Он трудился над углем, загружая его в топку с таким ожесточением, как будто это был его враг, которого надлежало уничтожить, на что он и бросил последние запасы своей энергии.

По мере того как я поднимался наверх, звуки бури менялись. Тяжелые звучные удары волн о борт теперь заглушал пронзительный вой ветра и шипение рвущейся ткани моря. Я шагнул в коридор, ведущий к моей временной каюте, и ураган обрушил на меня всю свою ледяную мощь. Я умылся и упал на койку.

Я был измучен и закрыл глаза, но сон не шел. В этом человеке было что-то зловещее, как и в его судне. Эти два пожара, полузатопленный трюм, поспешность, с которой отсюда бежала команда…

Должно быть, я задремал, потому что, открыв глаза, я напрягся, обводя взглядом темную незнакомую каюту и пытаясь понять, где я нахожусь. А потом я подумал о той другой каюте. Как ни странно, но мне почему-то вспомнились два плаща на ее двери, два плаща, которые должны были принадлежать двум разным людям. Я сел, чувствуя себя грязным и потным. Я опустил ноги на пол и сел, уставившись затуманенным взглядом на стол.

Райс! Так звали хозяина каюты. Менее двадцати четырех часов назад он был на борту, в этой самой каюте. Возможно, он сидел за столом. И вот здесь нахожусь я. Я одет в его одежду, я занял его каюту, и судно все еще держится на плаву.

Я собрался с силами и встал, охваченный сочувствием к бедняге. Возможно, он до сих пор сидит в спасательной шлюпке, которую море бросает из стороны в сторону, как скорлупку. Или он благополучно добрался до берега? Что, если он утонул? Я открыл верхний ящик. В нем лежали книги по навигации. Райс был бережливым человеком, который дорожил своей собственностью, потому что его имя было проставлено на форзаце всех без исключения книг.

Джон Райс, — было написано тем же мелким неровным почерком, которым были сделаны почти все записи в судовом журнале на капитанском мостике. Тут были и художественные книги в бумажных переплетах, по большей части детективы, тетради, заполненные тригонометрическими расчетами, логарифмическая линейка, несколько разрозненных листов миллиметровки.

Именно под миллиметровкой я нашел новехонький несессер для письменных принадлежностей с открыткой внутри. «Моему дорогому Джону. Пиши мне чаще, милый. С любовью, Мэгги», — гласила открытка. Жена или любимая девушка? Я этого не знал, но прямо на меня смотрело последнее письмо, которое он ей написал. «Моя дорогая Мэгги, — начиналось письмо, но мое внимание тут же привлекло начало второго параграфа: — Теперь, когда самое худшее осталось позади, я могу сказать тебе, дорогая, что это плавание было ошибкой. С самого начала все пошло наперекосяк. Капитан умер, и мы похоронили его в Средиземном море».

Далее говорилось, что, едва выйдя в Атлантический океан, они попали в шторм. Шестнадцатого марта они легли в дрейф — это был настоящий ураган — насосы не справлялись с откачкой воды. Первый и второй трюмы затопило, а пока они пытались укрепить переборку в кочегарке, в радиорубке начался пожар. Среди экипажа началась паника, потому что этот ублюдок Хиггинс заявил, что, вопреки тому, что записано в декларации, часть груза составляет взрывчатка. В ту же ночь упал за борт и утонул некий мистер Деллимар, которого Райс называл судовладельцем.

О Пэтче он писал, что тот поднялся на борт в Адене, в качестве первого помощника, чтобы заменить заболевшего старину Адамса. Я благодарю Бога за этого человека, — продолжал Райс. — Если не он, я вряд ли сейчас писал бы тебе письмо. Он отличный моряк, что бы там ни болтали насчет того, что несколько лет назад по его вине «Белль-Айл» налетел на скалы. И вот наконец последний параграф. — Теперь первым помощником стал Хиггинс, и должен тебе признаться, Мэгги, мне это не по душе. Я уже писал тебе о том, как он третировал меня с тех пор, как мы вышли из Йокогамы. Но дело не только в этом. Он слишком дружен с некоторыми членами экипажа, причем все его дружки отпетые мерзавцы. И, наконец, наше судно. Иногда мне кажется, что оно знает, что обречено на слом. Когда речь идет о сломе, некоторые суда…

На этом месте письмо резко обрывалось. Что произошло?

Раздался ли крик «Пожар!»? В моем мозгу теснились вопросы, вопросы, ответить на которые мог только Пэтч. Я сунул письмо в карман и бросился бежать в кочегарку.

Я успел добежать до машинного отделения, но остановился, чтобы немного подумать о человеке, которого собирался забросать вопросами. Он был один на этом судне. Все, кроме него, сбежали. Таггарт умер, как и владелец судна. По моей спине пополз холодок ужаса. На нижнем мостике я остановился и прислушался, напрягая слух и зрение. Меня окружали звуки, издаваемые кораблем, сражающимся со стихией, многократно усиленные мрачным и гулким помещением, в котором я находился. Но того звука, который я рассчитывал услышать, звука лопаты, соскребающей уголь с железного пола, среди этих шумов не было.

Я начал спускаться очень медленно, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, надеясь все же услышать скрежет лопаты. Но его не было, и когда я подошел к двери в кочегарку, я увидел, что лопата валяется на куче угля.

Я позвал Пэтча, но в ответ услышал лишь эхо собственного голоса, едва различимое на фоне рева моря, избивающего корпус судна. Распахивая дверцу топки, я успел усомниться в том, что этот человек вообще существует, а не является плодом моего воображения. Все, что я увидел, это кучку раскаленного добела пепла. Похоже, с тех пор как я ушел, уголь сюда не подбрасывали.

Схватив лопату, начал лихорадочно бросать уголь в попытке заглушить страхи физическими усилиями. Шорох сыплющегося из желоба угля и рев топки принесли мне некоторое утешение.

Но окончательно избавиться от страха мне не удавалось. Он засел глубоко внутри меня. Я бросил лопату, захлопнул дверцу топки и помчался наверх. Я должен был его найти. Мне было необходимо убедиться в его существовании.

Не забывайте, что я адски устал.

На мостике его не было. Но на карте виднелись карандашные пометки — наше новое положение. Кроме того, меня немного успокоил вид моря. По крайней мере, оно было настоящим. Бог ты мой! Настоящие волны! Я вцепился в подоконник под остеклением рулевой рубки и, как зачарованный, наблюдал за вздымающейся за левым бортом волной. Она ударила в корпус корабля и рассыпалась, выбросив в воздух огромный столб пены, в следующее мгновение рухнувшей на палубу и скрывшей из виду все, что на ней находилось. Зеленое море металось на носу корабля. Когда из-под пены снова показались очертания фальшборта и судно попыталось выпрямиться, избавляясь от струящегося во все стороны многотонного груза морской воды, я увидел, что люк переднего трюма представляет собой черное прямоугольное отверстие, зияющее посреди палубы.

Разбросанных досок рядом с ним уже не было, равно как и остатков крышки люка. Судя по всему, все это исчезло уже давно. Я смотрел, как судно качается на волнах, выплескивая из люка воду. Но разгневанное море спешило немедленно восполнить эти потери, снова и снова захлестывая палубу волнами. Нос уже практически ушел под воду. Корабль под моими ногами стал тяжелым и неуклюжим. Я чувствовал, что держаться на плаву ему осталось совсем недолго.

Я оглядел мостик, показавшийся мне особенно пустынным, и меня охватила уверенность в том, что пройдет совсем немного времени, и корабль пойдет ко дну. Штурвал вращался в разные стороны, описывая бесцельные и бессмысленные круги. Поблескивал медью нактоуз. Стрелка телеграфа по-прежнему указывала на «Полный вперед». Эта пустота давила и угнетала. Я развернулся и направился вниз, в каюту капитана. Он сидел в расслабленной позе, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. На столе у его локтя стояла полупустая бутылка рома. Стакан лежал на полу, и выплеснувшаяся жидкость коричневым пятном впиталась в ковер. Сон разгладил морщины на его лице и смягчил его выражение. Сейчас он казался намного моложе, но по-прежнему выглядел очень измученным, и его правая рука, лежащая на темном подлокотнике кожаного кресла, нервно подергивалась. Два странных синих плаща по-прежнему висели на двери каюты. Из серебряной рамочки мне по-прежнему радостно улыбалась незнакомая девушка.

Огромная волна ударилась о борт, залив иллюминаторы и заслонив от нас дневной свет. Его веки распахнулись.

— Что случилось?

К нему мгновенно вернулась вся его бдительность и осторожность, хотя раскрасневшееся от выпитого им алкоголя лицо все еще было сонным.

— Люк переднего трюма исчез, — произнес я, испытывая странное облегчение.

Он был настоящим, и вся ответственность лежала на нем, а не на мне. А самое главное, я был не один.

— Я знаю, — ответил он. Он выпрямился в кресле, проводя рукой по лицу и запуская пальцы в свою черную шевелюру. — Что я должен сделать? Отправиться на палубу и соорудить новый люк? — Его язык слегка заплетался. — Один раз мы это уже сделали. — Он поднялся из кресла и, подойдя к иллюминатору, остановился, глядя на море. Он стоял спиной ко мне, слегка ссутулив плечи и засунув руки в карманы. — С тех пор как мы прошли Гибралтар, море постоянно штормило, а в трюмы набиралась вода. — Холодный дневной свет сочился сквозь стекло иллюминатора, безжалостно подчеркивая его осунувшиеся черты. — А потом поднялся такой ураган! Бог ты мой! Вот это была ночка!

Он продолжал невидящим взглядом смотреть в иллюминатор.

— Вам лучше еще немного поспать, — произнес я.

— Поспать? — Он накрыл ладонью глаза, потер их, после чего снова вонзил пятерню в волосы. — Может, ты и прав. — Он наморщил лоб и улыбнулся, отчего его лицо стало каким-то удивленным. — Знаешь, я не помню, когда я последний раз спал. — Но он тут же добавил: — Я что-то хотел… — Он сосредоточенно хмурился. — Боже мой! Я не могу вспомнить. Я хотел что-то проверить. — Он перевел взгляд на карту и книги, которые лежали на полу возле кресла. Это была карта номер 2100, крупномасштабная карта рифов Минкерс. Но в следующую секунду он снова поднял глаза на меня. — Кто ты, собственно, такой? — каким-то странным голосом поинтересовался он.

Он был слегка пьян.

— Я вам это уже говорил, — отозвался я. — Меня зовут…

— К черту, как тебя зовут, — раздраженно воскликнул он. — Как ты здесь оказался со своей яхтой? Что заставило тебя подняться на пароход? — Прежде чем я успел что-либо ответить, он добавил: — Ты имеешь какое-то отношение к компании?

— К какой компании?

— Судоходной и торговой компании «Деллимар». К людям, которым принадлежит «Мэри Дир». — Он поколебался. — Ты ожидал нас, чтобы проверить… — Но он тут же покачал головой. — Нет, этого не может быть. Мы отстали от графика.

— До вчерашнего вечера я вообще не знал о существовании «Мэри Дир», — сообщил ему я, после чего поведал о том, как пароход нас чуть было не потопил. — Что тут произошло? — спросил я. — Как так случилось, что экипаж оставил судно с работающими двигателями и вами на борту в придачу? Это все из-за пожара?

Он смотрел на меня, слегка покачиваясь на нетвердых ногах. А затем он произнес:

— «Мэри Дир» вообще не должна была дойти до Ла-Манша. — На его губах появилось подобие улыбки, но, когда я поинтересовался, что он имеет в виду, он пожал плечами и снова отвернулся к иллюминатору, глядя на море. — Я подумал, что мы спасены, когда мне удалось обогнуть Уэссан, — прошептал он. — Пропади оно все пропадом! За одно-единственное плавание на нас обрушились все мыслимые и немыслимые несчастья. А потом еще этот пожар. — Тут он снова обернулся ко мне. Ему как будто захотелось говорить. — Этот пожар меня доконал. Он начался около половины десятого вчера вечером. Мне сообщил об этом Райс. Он вбежал и сказал, что третий трюм пылает и экипаж в панике. Я распорядился вытащить шланги и приоткрыть четвертый трюм, чтобы подавать воду на переборку. Потом я спустился в смотровой люк, чтобы выяснить, что там с четвертым трюмом. Тут-то они меня и достали.

Он показал на рану у себя на подбородке.

— Вы хотите сказать, что вас кто-то ударил? Кто-то из членов экипажа? — не веря собственным ушам, спросил я.

Он кивнул, улыбаясь. Это была недобрая улыбка.

— Я потерял сознание, после чего они бросили на меня крышку смотрового люка и загнали запаниковавший экипаж в шлюпки.

— А вас оставили на корабле?

— Да, единственное, что меня спасло — это то, что они забыли о том, что мы разобрали часть крышки основного люка. Я нагромоздил тюки хлопка друг на друга…

— Но ведь это мятеж… убийство. Вы хотите сказать, что Хиггинс…

Он качнулся ко мне с искаженным от бешенства лицом.

— Хиггинс! Откуда вы знаете, что это был Хиггинс?

Я начал объяснять что-то насчет письма, которое писал Райс, но он меня перебил:

— Что еще он написал? Там есть что-нибудь о Деллимаре?

— О владельце? Нет. Только то, что он упал за борт. Насколько я понял, капитан тоже умер, — немного помолчав, добавил я.

— Да, будь он проклят! — Он отвернулся и зацепился ногой за перевернутый стакан. Он поднял его и налил себе рома. Его руки едва заметно подрагивали. — Выпьешь? — Не дожидаясь ответа, он выдвинул ящик стола, извлек второй стакан и наполнил его почти до краев. — Я похоронил его в море в первый вторник марта, — произнес он, подавая мне стакан. — И должен сказать, что я был счастлив от него отделаться. — Он медленно покачал головой. — Во всяком случае, в тот момент я был этому рад.

— От чего он умер? — спросил я.

— От чего он умер? — Он быстро взглянул на меня из-под темных бровей. Похоже, его снова одолели подозрения. — Кому какое дело до того, от чего он умер? — неожиданно грубо ответил он. — Он умер и оставил меня один на один со всей этой… — Он сделал неопределенный жест рукой, в которой продолжал сжимать стакан. Вдруг он как будто снова меня заметил, потому что резко сменил тему, поинтересовавшись: — Но какого черта ты вчера вечером делал посреди Ла-Манша на этой своей яхте?

Я начал рассказывать ему о том, как мы купили «Морскую Ведьму» в Морле и шли на ней в Англию, где намеревались сделать из нее водолазный бот, но он меня, похоже, не слушал. Его мысли блуждали где-то очень далеко, и внезапно он произнес:

— А я-то еще думал, как порядочно поступил этот старый ублюдок, померев и освободив место для кого-то помоложе. — Он расхохотался, как будто это была смешная шутка. — А теперь уже все равно. Переборка долго не протянет. — Он посмотрел на меня и добавил: — Знаешь, сколько лет этой посудине? Больше сорока! В «Мэри Дир» три раза попадала торпеда, она дважды терпела крушение, а потом двадцать лет гнила в дальневосточных портах. Господи! Возможно, она ожидала меня.

Он снова улыбнулся, растянув губы в хищном оскале, обнажившем его зубы.

Волна врезалась в борт, и сила этого удара как будто вернула его в настоящее.

— Ты знаешь, что такое рифы Минкерс? — Он пересек каюту и вернулся с какой-то книгой, которую бросил мне. — Триста восьмая страница. Если тебе хочется прочесть подробное описание кладбища, на котором ты будешь погребен.

Я держал в руках вторую часть «Лоции пролива Ла-Манш».

Я нашел нужную страницу и прочел: Минкерс. — Фарватер огражден бакенами. — Необходима осторожность. — Рифы Минкерс представляют собой обширную группу подводных и выступающих над водой скал и рифов, а также многочисленных песчаных и галечных отмелей… Самая высокая скала — Метресс-Иль — достигает тридцати одного фута в высоту. Она расположена в середине группы, и на ней стоит несколько домов… Далее рассказывалось о том, что рифы занимают площадь длиной около семнадцати с половиной миль и шириной в восемь миль. Параграф за параграфом подробно описывали расположение основных рифов и бакенных ограждений.

— Должен тебя предупредить, что так называемые дома на Метресс-Иль — это не более чем заброшенные каменные лачуги.

Он разложил карту на столе и склонился над ней, обхватив руками голову.

— Как насчет прилива? — спросил я.

— Прилива? — взволнованно встрепенулся он. — Прилив, конечно, играет важную роль. — Он повернулся и уставился на пол, слегка покачиваясь и балансируя в такт корабельной качке. — А впрочем, это уже не имеет значения. — Он опрокинул в себя остатки рома и налил себе еще. — Угощайся. — Он подвинул ко мне бутылку.

Я покачал головой. Напиток не смог справиться с леденящей пустотой у меня в душе. Скользнувшая в горло согревающая струйка, не более того. Мне было холодно от усталости и осознания неизбежного конца. Но во мне все равно теплилась надежда на то, что мы что-то можем предпринять. Если бы он не был так измотан, если бы он поел и поспал…

— Когда вы в последний раз принимали пищу? — спросил я.

— О, я съел немного мясных консервов. Думаю, это было сегодня утром. А ты, наверное, голоден? — внезапно встревоженно поинтересовался он, совершенно застав меня врасплох подобной заботой.

Казалось нелепым признаваться в чувстве голода, в то время как корабль мог в любую секунду пойти ко дну. Но одной мысли о еде оказалось достаточно.

— Да, очень, — кивнул я.

Как бы то ни было, но это могло отвлечь его от бутылки и заставить отправить в свой желудок что-то помимо алкоголя.

— Ну хорошо. Пойдем поедим.

Мы спустились в буфет. Пэтч осторожно нес стакан, балансируя на уходящих из-под ног трапах и палубе. Мы нашли банку ветчины, хлеб, масло, пикули.

— Как насчет кофе?

Не дожидаясь ответа, он разжег примус и поставил на него чайник. Мы жадно поели при свете единственной оплывающей свечи. Мы не разговаривали, а молча набивали едой свои пустые желудки. Здесь, внизу, шторм был едва слышен, заглушаемый гулом примуса.

Удивительно, как быстро еда превращается в энергию и возвращает человеку неукротимую жажду жизни.

— Каковы наши шансы? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Все зависит от ветра, моря и переборки. Если переборка выдержит, ночью нас вынесет на Минкерс.

Чайник закипел, и он принялся заваривать кофе. Теперь, когда примус потух, буфет заполнился шумом бури и трещащего по всем швам судна.

— Если предположить, что получится запустить помпы, удастся ли нам откачать воду из переднего трюма? Когда я был внизу, давление в котле было довольно высоким, а я, перед тем как уйти, подбросил туда еще угля.

— Ты и сам отлично понимаешь, что мы ничего не сможем откачать, пока на трюме нет люка.

— Сможем, если развернем корабль кормой к ветру. Если запустить машину…

— Послушай, — вздохнул он. — Эта старая посудина уже протекает по всем швам. Если даже мы запустим двигатели, они будут откачивать ту воду, которая просачивается сквозь швы. Первый трюм это не спасет. Да и вообще, как ты думаешь, сколько необходимо пара, чтобы запустить и машину, и помпы?

— Я не знаю, — ответил я. — А вы знаете?

— Нет. Но я точно знаю, что одного котла для этого недостаточно. Необходимо как минимум два. И если ты думаешь, что нам удастся поддерживать давление в двух котлах… — Он разлил кофе по жестяным кружкам и начал размешивать сахар. — С одним котлом машина будет работать с перебоями. — Он на секунду задумался, а затем покачал головой. — Бесполезно.

Он подал мне одну из кружек. Кофе был обжигающе горячим.

— Почему? — не сдавался я.

— Во-первых, восточный ветер. Если мы поставим судно кормой к ветру, каждый оборот винта будет приближать ее к Минкерс. Кроме того…

Его голос сорвался, и он замолчал, как будто погрузившись в какие-то мрачные мысли и воспоминания. Его черные брови сдвинулись на переносице, а рот превратился в жесткую горестную линию.

— К черту, — пробормотал он и вылил остатки рома в свой кофе. — Я знаю, где на борту хранится спиртное. Мы можем накачаться, и пусть все идет прахом.

Я изумленно уставился на него. Мне показалось, что от внезапной злости все мои внутренности вспыхнули огнем.

— В прошлый раз так все и было? Вы просто сдались? Я угадал?

— В прошлый раз? — Он застыл, как будто парализованный, не донеся кружку до рта. — О чем ты говоришь? Какой прошлый раз?

— «Белль-Айл», — произнес я. — Он затонул, потому что…

Я запнулся. Вспыхнувшая в его глазах ярость заставила меня замолчать.

— Значит, ты знаешь о «Белль-Айле». Что еще тебе обо мне известно? — пронзительно и злобно выкрикнул он. — Ты знаешь, что я почти целый год провел на берегу? Целый год в Адене, черт возьми! И это… Первое судно за год должно было оказаться «Мэри Дир», плавучей грудой металлолома с пьяным капитаном, который взял и умер, бросив все на меня, и владельцем… — Он снова запустил пальцы себе в волосы, глядя сквозь меня, куда-то в прошлое. — Судьба способна на всякие подлости. Стоит ей запустить в тебя свои цепкие когти, и вырваться очень нелегко. — Он помолчал и почти шепотом добавил: — Если бы мне удалось удержать эту старую посудину на плаву… — Он покачал головой. — Кто бы мог подумать, что человек может попасть в такую переделку два раза подряд. Дважды! — еле слышно повторил он. — Я был слишком юн и зелен, когда принял на себя командование «Белль-Айлом». Но на этот раз я сразу учуял, что они затеяли. Не на того напали. — Он горько усмехнулся. — Что толку от моей порядочности. Мне удалось провести «Мэри Дир» через Гибралтар. Одному Богу ведомо, как мне это удалось, но я это сделал. Обогнув Уэссан, я взял курс на Саутгемптон. — Он снова сфокусировал взгляд на мне и произнес: — Но теперь мне уже все равно. Всему есть свой предел. Этот шторм меня доконал. Я умею признавать поражение.

Я молчал, потому что мне нечего было ему ответить. Он должен был до всего дойти сам. Я знал, что не смогу ни к чему его принудить. Я просто сидел и ждал, и молчание между нами становилось все тяжелее и напряженнее. Он допил кофе, поставил кружку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. Молчание, заполненное звуками предсмертной агонии старого корабля, становилось невыносимым.

— Пойдем выпьем, — неестественно напряженным голосом предложил он.

Я не шелохнулся и не произнес ни слова.

— Тебе трудно с этим смириться, но тебя ведь никто не заставлял подниматься на борт, верно? — Он возмущенно смотрел на меня. — Что, по-твоему, я могу сделать?

— Я не знаю, — ответил я. — Капитан здесь вы. Это ваша обязанность принимать решения.

— Капитан! — Он невесело засмеялся. — Повелитель «Мэри Дир»! — Он произнес это с издевкой. — Что ж, по крайней мере, на этот раз я пойду на дно вместе с судном. Поговаривали, что оно проклято. — Казалось, что он разговаривает сам с собой. — Они были убеждены, что она не дойдет до порта назначения. Но мы все прокляты, когда нам трудно, а жизнь этого корабля была долгой и нелегкой. В свое время он, наверное, был первоклассным грузовым лайнером, но сейчас он превратился в старое ржавое корыто, совершающее свой последний рейс. Мы должны были доставить груз в Антверпен, а потом пересечь Северное море и прибыть в Ньюкасл на слом. — Он замолчал и склонил голову набок, прислушиваясь к шуму волн, треплющих его судно. — Как это было бы здорово — войти в Саутгемптон без экипажа, на корабле, до половины заполненном водой. — Он расхохотался. Его устами говорил алкоголь, и он это знал. — Давай подумаем, — продолжал он, по-прежнему обращаясь к себе. — Через несколько часов нас встретит отлив. Ветер против волны. И все же, если нам удастся удержать корабль кормой к ветру, мы сможем продержаться на плаву немного дольше. В принципе, всякое может случиться. Ветер может изменить направление, шторм может стихнуть. — Но он произнес это без всякой убежденности. Он посмотрел на часы. — Не пройдет и двенадцати часов, как течение бросит нас на скалы. К этому времени еще не рассветет. Если видимость будет хорошей, мы сумеем рассмотреть бакены. По крайней мере, мы будем знать… — Он резко замолчал. — Бакены! Вот о чем я думал перед тем, как заснуть. Я смотрел на карту… — Его голос оживился, а в глазах вспыхнуло воодушевление. Затем он изо всех сил ударил себя кулаком по ладони другой руки и вскочил на ноги. — Вот оно! Если нам удастся встретиться с приливом в нужном…

Он бросился к выходу, едва не сбив меня с ног, и я услышал, как он, прыгая через две ступеньки, с грохотом поднимается по трапу, ведущему на капитанский мостик.

Я пошел за ним и нашел его в штурманской рубке, где он склонился над массивным томом таблиц приливов и отливов. Он поднял на меня глаза, и я впервые увидел в нем капитана. На его лице не осталось и следа усталости, пары алкоголя тоже куда-то улетучились.

— У нас есть маленький шанс, — произнес он. — Если нам удастся удержать судно на плаву, мы можем спастись. Это означает, что нам предстоит потрудиться в кочегарке, потрудиться так, как мы не трудились никогда в жизни. Мы будем работать по очереди — в кочегарке и в рулевой рубке. — Он схватил меня за руку выше локтя. — Пошли! Посмотрим, хватит ли нам пара, чтобы запустить машину. — Очередная волна ударила в борт корабля. Стена воды обрушилась на палубу, захлестнув и рулевую рубку с ее сломанной дверью, выходящей на левый борт. Я едва успел заметить зеленые волны, бурлящие на полузатонувшем носу. Но мы уже мчались вниз по трапу, спускаясь в чрево судна.

— Клянусь Богом, парень, может, я им еще покажу! — закричал он.

На мгновение он обернулся ко мне, и его лицо, попавшее в луч моего фонаря, светилось почти безумным ликованием.

Глава третья

Теплый мрак машинного отделения был наполнен запахом горячего машинного масла и шипением пара. Мертвым это место уже не казалось. В спешке я раньше времени выпустил поручень, и от подножия трапа меня швырнуло через всю палубу. Остановили мой полет лишь стальные перила. Тяжело дыша, я посветил фонарем на судовые машины и увидел, что они медленно оживают, приходя в движение и постепенно наращивая ритм и силу. Послышался тихий гул, лампы освещения замерцали. Гул становился все громче, свет все ярче, и внезапно лампы вспыхнули на полную мощность, осветив пещеру машинного отделения и сверкающие сталью и медью машины, которые уже заполнили все окружающее пространство громким гулом.

Пэтч стоял на посту управления судового инженера-механика.

— Машины! — закричал я. — Машины работают!

Я был вне себя от радости. В эту минуту мне казалось, что мы можем запросто дойти до порта.

Но он уже перекрыл доступ пара к машинам, и ритмичный стук двигателей начал замедляться. Протяжно зашипев, они затихли.

— Не стой без дела, — крикнул он мне. — Начинай загружать топку. Нам нужно как можно больше пара.

Он впервые был похож на человека, у которого все под контролем.

Но оказалось, что бросать уголь стало не только гораздо труднее, но еще и опаснее. Корабль совершенно непредсказуемым образом болтало. В одну секунду я работал лопатой, с трудом преодолевая силу земного притяжения, а в следующее мгновение меня швыряло прямо на пылающую пасть топки, и покидающий лопату уголь, казалось, ничего не весил.

Я не знаю, как долго я делал это один, прежде чем он присоединился ко мне. Мне показалось, что прошло очень много времени. Я не видел, как он вошел. Все мое внимание было сосредоточено на угле и настежь распахнутой дверце топки. Одновременно я пытался предугадать следующее движение судна и не позволить ему отправить меня в пылающий в топке огонь. Я почувствовал его руку на своем локте и, подняв голову, увидел, что он стоит передо мной. Я выпрямился и посмотрел на него, тяжело дыша и утирая заливающий глаза пот.

— Я запустил помпы, — произнес он.

Я еще не отдышался и только кивнул, будучи не в состоянии вымолвить хоть слово.

— Я только что был на мостике, — продолжал он. — Нос то и дело полностью уходит под воду. Переборка может не выдержать. Как ты думаешь, ты услышишь отсюда машинный телеграф?

— Не знаю, — пробормотал я. — Думаю, что да.

Он провел меня в машинное отделение и показал панель управления двигателями и переговорную трубу, соединенную с мостиком.

— Сейчас я вернусь на мостик, — продолжал он, — а ты вернешься в кочегарку и продолжишь загружать топку. Я подам тебе сигнал по машинному телеграфу. Если ты ничего не услышишь в течение двух минут, подойди к переговорной трубе. Понял?

Я кивнул, и он начал взбираться наверх, а я вернулся в кочегарку. Даже за столь короткое время мои руки и плечи успели одеревенеть. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова заняться топкой. Меня одолевала сильная усталость, и я уже спрашивал себя, надолго ли нас хватит. Сквозь рев топки и гул машинного отделения до меня донесся резкий звук машинного телеграфа. Я захлопнул дверцу топки и прошел на пост управления. Стрелка показывала «Полный вперед». Я повернул маховик, полностью открыв паровые клапаны, впервые в жизни осознав, какую гордость и волнение ощущает старший механик, когда поршни приходят в движение, а машины начинают ритмично и мощно пульсировать. От этого простого движения как будто ожило сердце парохода, и я радостно думал о том, что это я вернул его к жизни.

Когда я вернулся в кочегарку, уголь показался мне на удивление легким. Я почти не замечал боли в руках. Ко мне вернулись уверенность в собственных силах и желание бороться. Внезапно я ощутил, что меня переполняет энергия.

Оказалось, что двигатели необходимо запускать через каждые десять минут. Около трех минут ушло на то, чтобы развернуть пароход кормой к ветру. Следствием этих трех минут стало стремительное падение давления пара в котлах. Мне пришлось лихорадочно работать лопатой, чтобы успеть поднять это давление до следующей команды с мостика. В пятнадцать тридцать он позвал меня наверх и поставил к штурвалу.

— Следи за брызгами воды, — сказал он. — Они подскажут тебе направление ветра. Держи ее строго по ветру. Если ты отклонишься хоть немного, корму тут же развернет. И положи руль на борт, как только скомандуешь мне запустить двигатели. Учти, что судно будет продолжать двигаться не меньше пяти минут после того, как двигатели заглохнут.

С этими словами он ушел, и я остался на мостике один.

Было неописуемо приятно просто стоять, держась за штурвал. Но если рев топки и периодический гул двигателей создавали в кочегарке атмосферу обыденности, то теперь я оказался лицом к лицу с реальной опасностью. В тусклом свете клонящегося к концу мартовского дня я увидел: нос так сильно просел, что едва виднелся над водой, несмотря на то что ветер дул нам строго в корму. А как только судно развернуло и нам снова пришлось прибегнуть к помощи двигателей, вся палуба перед капитанским мостиком покрылась бурлящими волнами. Пот остывал на моем теле, превращаясь в ледяную липкую пленку, покрывшую всю кожу, и я очень скоро продрог. Я нашел в штурманской рубке пальто с капюшоном, которое спасло меня от холода. На карте было отмечено наше новое положение. Мы находились на полпути между скалами Рош-Дувр и рифами Минкерс, в угрожающей близости от подводных скал.

В шестнадцать тридцать он меня сменил. Несколько секундой стоял, вглядываясь в штормовое море, которое быстро окутывали сумерки. Его лицо и шея блестели от пота, а глаза глубоко запали. Все кости его лица, казалось, выпирали из-под кожи острыми и жесткими углами.

— Зайди на минуту в штурманскую рубку, — произнес он, беря меня за локоть, — либо из потребности физического контакта с другим живым существом, либо пытаясь сохранить равновесие на уходящем из-под ног мостике. — Ветер сменил направление и теперь дует с запада, — начал он, указывая на наше положение на карте. — Скорее всего, он вскоре сменится на юго-восточный. Мы должны быть очень осторожны, чтобы не оказаться в самом центре Минкерс. Что нам необходимо сделать, это попытаться взять южнее. Всякий раз, запуская двигатели, нам необходимо выжимать из них все, что только возможно.

Я кивнул.

— Куда вы направляетесь — на Сен-Мало?

Он посмотрел на меня.

— Я никуда не направляюсь. Я просто пытаюсь удержать пароход на плаву. — Он поколебался и добавил: — Через четыре часа прилив повернет навстречу нам и ветру, и тогда начнется свистопляска, которая продлится всю ночь.

Я посмотрел в окно штурманской рубки, и у меня оборвалось сердце. Я и представить себе не мог что-то худшее, чем то, что окружало нас сейчас. Я смотрел, как он производит расчеты и ставит на карте еще один крестик в пяти милях к западу и немного южнее предыдущей отметки.

— Мы не могли пройти столько за один час, — запротестовал я.

Он бросил карандаш на стол.

— Если не веришь мне, посчитай сам. Скорость течения порядка трех узлов, плюс две мили на ветер и двигатели.

Я уставился на карту. Минкерс были уже совсем близко.

— Что произойдет за следующие два часа? — спросил я.

— За следующие два часа течение заметно ослабеет. Но по моим расчетам к тому времени мы окажемся в миле или около того от юго-западного бакена. Там мы и проведем первую половину ночи. А когда прилив сменится отливом… — Он пожал плечами и вернулся в рулевую рубку. Все зависит от того, удастся ли нам вообще продвинуться к югу.

С этим жизнерадостным напутствием я снова спустился вниз, вернувшись к изнурительной работе и палящему зною кочегарки. Час в кочегарке, час на мостике. Снова и снова. Одурев от усталости, мы делали это совершенно автоматически, интуитивно подстраиваясь под размашистое раскачивание мостика, а затем приспосабливаясь к более резкой, менее предсказуемой и гораздо более опасной качке в кочегарке.

Я помню, что, когда окончательно стемнело, я стоял у штурвала. Ночь подкралась незаметно. Внезапно я понял, что уже не вижу нос корабля и не понимаю, откуда дует ветер, потому что пену, которую он срывал с гребней волн, я тоже не видел. Вокруг меня был лишь испещренный белыми барашками мрак. Палуба кренилась у меня под ногами и, поскольку со всех сторон нас окружала вздыбившаяся вода, казалось, что мы мчимся по стремнине какой-то гигантской реки, скользя вниз со скоростью, от которой захватывало дух. Дальше мне пришлось управлять судном, сверяясь с компасом и собственными ощущениями, стремясь использовать каждый рывок двигателей для того, чтобы отклониться как можно южнее.

Вскоре после полуночи в бушующей, изорванной ветром темноте за носом корабля на мгновение показался слабый мерцающий огонек. Я молил Бога о том, чтобы мне не показалось. Я ведь очень устал, а почудившийся мне проблеск был смутным и призрачным. Но чуть позже я увидел его снова. В двух румбах по правому борту совершенно определенно что-то светилось. Огонек то появлялся, то снова исчезал, заслоняемый от меня волнами.

К концу моей вахты стало ясно, что это бакен.

— Как мы и ожидали, — заметил Пэтч, сменяя меня у штурвала.

Он произнес это совершенно равнодушно, хотя язык капитана слегка заплетался от усталости. Лицо, на которое падал тусклый свет нактоуза, казалось осунувшимся, и его черты заострились.

После этого огонек был все время с нами. Он становился все ближе и отчетливее, пока не начал тускнеть с первыми серыми проблесками рассвета, когда я в очередной раз встал к штурвалу в пять тридцать утра. К этому времени я уже был полумертв от усталости, мои колени дрожали, и я едва держался на ногах. Ночь в кочегарке показалась мне сущим адом. Я думал, что последний час никогда не закончится. Я загружал топку, а по полу струились ручейки воды, шипевшие и испарявшиеся при соприкосновении с раскаленным основанием топки.

Течение снова изменило направление, и двойной проблеск бакена начал приближаться очень быстро и совсем не с той стороны, с которой мы рассчитывали. Как только окончательно рассвело, я смог его рассмотреть. Это был один из тех огромных столбовидных бакенов, которые так любят французы, и нам предстояло пройти внутри огражденной им территории. Я посмотрел на карту, а затем подошел к переговорной трубе и попросил Пэтча подняться наверх.

Прошло немало времени, прежде чем он появился на мостике, а когда он все же пришел, он двигался медленно, как тяжелобольной человек, только что поднявшийся с постели. Когда ночью мы менялись с ним местами, он представлял собой лишь смутную тень в тусклом отраженном свете нактоуза. Увидев его при ярком дневном свете, я был потрясен. Он выглядел просто ужасно.

— Вы едва стоите на ногах, — произнес я.

Он посмотрел на меня, как будто не понял ни слова из того, что я сказал. Наверное, я выглядел не лучше.

— В чем дело? — спросил он.

Я показал на бакен, уже почти в четырех румбах по правому борту.

— Мы проходим внутри и очень далеко от буя, — добавил я. — Еще немного, и мы сядем на скалы Бризан-Дю-Сюд.

Он вошел в штурманскую рубку, и я ожидал, что сейчас он отправит меня вниз запускать двигатели. Его не было очень долго. Я даже окликнул его, опасаясь, что он заснул. Но он тут же откликнулся и пояснил, что наблюдает за бакеном в окно и пытается что-то придумать. Теперь мы всецело были во власти прилива. Я наблюдал за бакеном, стремительно меняющим свое положение относительно корабля. Он был у нас почти на траверзе, когда Пэтч появился в дверях штурманской рубки.

— Все в порядке, — совершенно спокойно произнес он. — На этой стадии прилива глубины нам хватит.

Ветер зацепил нашу корму, и пароход начало разворачивать. Не более чем в двух кабельтовых от нас вращался водоворот, обозначая подводную скалу. Дальше бушевали мутные волны прибоя. Огромная волна ударила в борт судна и белой пеной прокатилась через носовую часть палубы. Тонны воды обрушились на мостик. Корабль содрогнулся.

— Вы разве не собираетесь запускать двигатели? — не выдержал я.

Он стоял, повернувшись ко мне спиной, глядя в море за правым бортом. Он меня не услышал.

— Бога ради! — закричал я. — Нас несет прямо на Минкерс!

— Все в порядке. В данный момент нам ничего не угрожает, — тихо, как будто пытаясь меня утешить, отозвался он.

Но я ему не поверил. Как все могло быть в порядке? На сколько хватало глаз, пространство перед нами было усеяно рифами, и белые буруны вращались над многими милями подводных скал. Стоило зацепиться за одну из них…

— Надо что-то делать! — в отчаянии произнес я.

Он не ответил. Он продолжал смотреть в бинокль куда-то за правый борт, широко расставив ноги и балансируя на тошнотворно раскачивающемся мостике.

Я не знал, что делать. Он был спокоен, как будто полностью контролировал ситуацию, но я знал, что физически он давно уже вышел далеко за пределы человеческих возможностей. Вполне возможно, то же самое касалось и его умственного равновесия.

— Нам надо выйти из этих скал, — произнес я. — Как только Минкерс останутся позади, все будет хорошо. — Я выпустил из рук штурвал и подбежал к ведущему вниз трапу. — Я запущу двигатели.

Но когда я с ним поравнялся, он схватил меня за локоть.

— Ты что, ничего не понял? — спросил он. — Мы идем ко дну. — Его лицо окаменело, как и взгляд его темных глаз. — Я не стал говорить тебе раньше, но вода хлещет сквозь переборку. Я увидел это как раз перед тем, как сменить тебя в кочегарке.

Он выпустил мою руку и снова поднял бинокль к глазам, высматривая что-то в сером, наполненном рваными волнами рассвете.

— Сколько… — Я замолчал, не решаясь облечь это в слова. — Сколько пройдет времени, прежде чем корабль пойдет ко дну?

— Я не знаю. Несколько минут, час, может, даже два. — Он опустил бинокль и с довольным видом вздохнул. — Видишь ли, вероятность этого ничтожно мала, но… — Он обернулся и уставился на меня таким оценивающим взглядом, как будто пытался определить, на что я способен. — Мне нужно так поднять давление в котле, чтобы двигатели поработали минут десять или пятнадцать. Ты готов спуститься вниз и продолжить загружать топку? — Он помедлил и добавил: — Я должен тебя предупредить, что у тебя не будет ни малейшего шанса на спасение, если переборке придет конец, когда ты будешь внизу.

Я колебался.

— Долго придется бросать?

— Полагаю, часа полтора. — Он быстро покосился на правый борт, еле заметно кивнул и снова схватил меня за руку. — Пошли, — сказал он. — Первый час я буду тебе помогать.

— А как же корабль? — спросил я. — Если он налетит на один из этих рифов…

— Не налетит, — заверил меня он. — Мы дрейфуем всего в миле внутри бакенов.

Внизу, в кочегарке, опасность странным образом не ощущалась. Тепло, зарево топки и яркое освещение успокаивали своей обыденностью. Теперь, когда я больше не смотрел на бурлящее вокруг рифов море, меня охватило ложное ощущение безопасности. Лишь удары волн, разбивающихся о полый корпус корабля, и блестящие ручейки струящейся сквозь заклепочные отверстия воды напоминали о грозящей нам опасности. Следует также упомянуть накренившуюся вперед палубу и выплескивающуюся из трюма под нами воду — черную от угольной пыли и покрытую разводами машинного масла.

Мы работали как одержимые, стоя плечом к плечу, забрасывая уголь в топку без малейшей оглядки на усталость. Это продолжалось целую вечность, но переборка каким-то чудом устояла. Наконец Пэтч взглянул на часы и отшвырнул лопату.

— Я поднимаюсь на мостик, — заявил он. — Ты остаешься один. Продолжай поддерживать огонь, пока я не просигналю «Полный вперед». Как только запустишь машины, немедленно поднимайся на мостик. Договорились?

Я кивнул, не решаясь ничего произнести. Он уже натягивал одежду. Шатаясь, он дошел до двери машинного отделения и скрылся из виду. Мне показалось, что грохот волн о борт корабля стал еще громче. Я посмотрел на свои наручные часы. Было двадцать минут восьмого. Я вновь взялся за лопату, остро ощущая нависшие надо мной железные листы обшивки корпуса и крен палубы под ногами. В любую секунду этот уютный освещенный мир мог уйти на дно моря. Вода плескалась в трюмах, заливая пол у меня под ногами.

Половина восьмого! Без четверти восемь! Где же этот сигнал? Я замер, опершись на лопату, в полной уверенности, что палуба накренилась еще сильнее. Я смотрел на протекающую переборку и спрашивал себя, какого черта он там делает на этом мостике. О какой ничтожно малой вероятности он говорил? Мои силы были на исходе, и я был вне себя от страха и долгого ожидания. Внезапно меня охватили сомнения. Что вообще я о нем знаю? Ко мне вернулись мои первоначальные впечатления о нем как о человеке, утратившем внутреннее равновесие под давлением обстоятельств.

И внезапно сквозь рокот волн до меня донесся звон телеграфа. Было почти восемь часов. Я швырнул лопату на пол, захлопнул дверцу топки, сгреб свою одежду в охапку и, спотыкаясь, бросился к двери машинного отделения. Стрелка телеграфа указывала на «Полный вперед». Я полностью открыл паровые клапаны и начал взбираться по трапам. Огромное стальное помещение за моей спиной ожило, загрохотав двигателями.

Он стоял у штурвала, управляя судном, когда я, тяжело дыша, вскарабкался на мостик.

— Мы уже вышли за пределы Минкерс? — прохрипел я.

Он не ответил. Его пальцы крепко сжимали штурвал, и он напряженно всматривался вдаль. Корабль наклонился в продолжительном мучительном крене, и меня бросило в сторону на окна правого борта. Мимо проплывал раскрашенный в красный и белый цвета бакен. Нос судна уже полностью ушел под воду.

— Еще немного, — едва слышно произнес он.

Его глаза смотрели куда-то застывшим остановившимся взглядом из глубины ввалившихся глазниц. И вдруг он перенес вес тела на одну ногу и принялся яростно вращать штурвал. Я не верил своим глазам. Он выполнял левый поворот, разворачивая судно к скалам Минкерс.

— Вы что, с ума сошли? — заорал я. — Поворачивайте направо! Богом вас заклинаю, направо!

Я бросился на штурвал и вцепился в его ручки, пытаясь повернуть его в обратном направлении.

Он что-то крикнул, но его голос затерялся в грохоте обрушившейся на мостик волны. До Сен-Мало оставалось всего двадцать миль, и стук двигателя сотрясал палубу, через подошвы ног внушая мне надежду. Но мы должны были повернуть вправо — прочь от Минкерс — и взять курс на Сен-Мало.

— Ради всего святого! — снова завопил я.

Его пальцы вцепились мне в волосы, отклоняя мою голову назад.

Он тоже кричал, требуя, чтобы я выпустил штурвал. Мои полузакрытые от боли глаза на мгновение увидели его угрюмое, блестящее от пота и искаженное от неимоверного усилия лицо.

— Это наш единственный шанс.

Я едва расслышал эти слова, почти полностью заглушенные ревом бури. И тут мышцы моей шеи не выдержали, и он отшвырнул меня прочь. Это совпало с резким креном корабля, и я врезался в подоконник с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Справа по борту из моря вздымались рваные волны, а прямо перед нами виднелись завихрения, образованные ветром вокруг небольшой группы скал, едва приподнявших над водой свои острые зубы. Внезапно меня затошнило.

— Встань, пожалуйста, к штурвалу. — Его голос звучал отстранение и совершенно спокойно. Я смотрел на него, еще не вполне придя в себя и силясь понять, что все это значит. — Скорее, мужик, — заторопил меня он. — К штурвалу, быстро.

Он стоял на своем собственном мостике, отдавал приказания и ожидал их немедленного выполнения. Судя по голосу, он и мысли не допускал о том, что его могут ослушаться. Я с трудом поднялся на ноги, и он передал мне управление.

— Курс десять градусов на северо-восток.

Он взял в штурманской рубке ручной компас и направился с ним на правое крыло мостика. Он долго стоял там, совершенно неподвижно, время от времени поднимая компас к глазам и определяя азимут на какой-то объект позади нас.

И все это время я стоял у штурвала, держа курс на десять градусов северо-востока и совершенно не понимая, зачем мы плывем прямо на рифы. У меня кружилась голова, и меня подташнивало. Я был перепуган насмерть и не способен ни на что, кроме тупого повиновения. Я придерживался того курса, который мне сообщил капитан, потому что понимал, что со всех сторон нас окружают скалы и попытка повернуть корабль приведет к неминуемой катастрофе. Все поле моего зрения заполняла бушующая белая пена волн, и среди этого безумного водоворота постепенно вырисовывались скалы. Их было много, и с каждой минутой они были все ближе.

— Теперь строго на север.

Его голос по-прежнему звучал спокойно, хотя перед нами не было ничего, кроме волн, бьющихся о торчащие из моря рифы. Один одинокий скалистый остров был ближе остальных, и, когда я повернул к нему корабль, капитан снова оказался рядом со мной.

— Теперь к штурвалу стану я.

Он произнес это очень мягко, и я передал ему штурвал, не произнося ни слова и не задавая вопросов. На его лице застыло очень странное и замкнутое выражение, как будто он ушел глубоко в себя, оказавшись вне досягаемости любых вопросов или реплик.

А затем мы ударились о скалу. Но этот удар не был ни резким, ни сильным. Раздался скрежет, и судно медленно и плавно затормозило, а я снова пролетел вперед, в очередной раз врезавшись в подоконник. Пароход остановился, и его киль издал звук, который из-за рева шторма я скорее ощутил как вибрацию, чем услышал. На мгновение судно как будто высвободилось и сделало еще один рывок вперед, но тут же ударилось о следующий риф и, вздрогнув, замерло на месте. Двигатели продолжали свою ритмичную работу, как будто сердце корабля отказывалось смириться с его смертью.

Это был жуткий момент. Пэтч продолжал стоять у штурвала и вглядываться в даль, а суставы его пальцев побелели от силы, с которой он сжимал ручки. В рулевой рубке ничего не изменилось, и, взглянув в окно, я увидел, что на полностью погруженном в море носу продолжают бушевать волны. Палуба у меня под ногами продолжала пульсировать жизнью. Все осталось по-прежнему, не считая того, что теперь корабль стоял на месте.

Я поднял руки и обеими ладонями вытер со лба холодный пот, пытаясь унять дрожь, сотрясающую все мое тело. Теперь мы сидели на мели на рифах Минкерс, и изменить это не представлялось возможным. Я обернулся и посмотрел на него. На его мертвенно бледном лице застыло изумленное выражение, а его темные глаза продолжали смотреть на штормовое море.

— Я сделал все, что мог, — выдохнул он и повторил еще раз, чуть громче: — Бог мне свидетель, я сделал все, что мог.

В том, как он это произнес, не было богохульства. Это были слова человека, раздираемого мучительными сомнениями. Наконец он выпустил штурвал, и его руки безвольно скользнули вниз. Этим жестом он как будто отрекся от управления судном. Пэтч повернулся и медленными осторожными шагами сомнамбулы направился в штурманскую рубку.

Сделав над собой усилие, я взял себя в руки и последовал за ним.

Он уже склонился над картой и даже не поднял головы. Волна ударилась о борт корабля, на мгновение залив окно рубки и заслонив от нас дневной свет. Когда она откатилась назад, он пододвинул к себе судовой журнал и, взяв карандаш, начал писать. Закончив, он захлопнул журнал и выпрямился, как будто подводя черту под этой частью своей жизни. Он медленно обвел глазами рубку и встретился взглядом со мной.

— Прости, — произнес он. — Мне следовало сразу объяснить тебе, что я намереваюсь сделать. — Он походил на очнувшегося от глубокого сна человека, к которому внезапно вернулся здравый смысл. — Проблема заключалась в том, чтобы встретиться с отливом в нужный момент.

— Но мы должны были идти к Сен-Мало, — произнес я, еще не до конца успокоившись и чувствуя себя очень глупо, потому что я по-прежнему не понимал, что произошло.

— Через два часа, если бы мы не затонули раньше, начался бы прилив. Он отнес бы нас к северу, прямо на скалы. — Он через стол подтолкнул ко мне карту. — Смотри сам. — Мы могли спастись, только сев на мель здесь.

Кончиком карандаша он коснулся карты в том месте, где теперь находился наш корабль.

Мы сидели на мели чуть южнее основных скал. На карте была указана глубина этого места во время отлива — две с четвертью сажени[4].

— Вон та скала чуть левее называется Грюн-а-Крок. — На карте было отмечено, что во время отлива ее высота составляет тридцать шесть футов. — А по правому борту ты, возможно, сумеешь разглядеть Метресс-Иль. — На мгновение его карандаш задержался на клочке суши к востоку от рифов. — Думаю, во время отлива здесь будет достаточно тихо. — Он бросил карандаш и выпрямился, потягиваясь, а затем потирая глаза. — Вот и все. — По голосу было ясно, что он смирился с постигшей нас катастрофой. — Мне нужно поспать.

Не произнося больше ни слова, он прошел мимо меня, пересек рулевую рубку, и спустя мгновение я услышал его шаги на трапе, ведущем на нижнюю палубу. Я ничего не сказал и даже не попытался его остановить. Я слишком устал, чтобы задавать ему какие-то вопросы. Моя голова раскалывалась от боли, и одного упоминания о сне оказалось достаточно, чтобы меня охватило жгучее желание закрыть глаза и погрузиться в забытье.

Выходя из рулевой рубки, я остановился и окинул взглядом серый безрадостный пейзаж, состоящий из бушующих волн и торчащих среди них угрюмых скал. Было странно стоять здесь, ощущая под ногами вибрацию от все еще работающих двигателей и зная, что мы прочно сидим на самых ужасных рифах Ла-Манша. Рулевая рубка выглядела так привычно и обыденно. И только когда я посмотрел в окно и увидел торчащие из пены скалы, а также смутные очертания носа судна под бурлящими волнами, мне удалось окончательно осознать, что все-таки произошло.

По крайней мере, до того как прилив снова отдаст нас на милость бушующего моря, нам ничто не угрожало. Это означало, что на протяжении ближайших шести часов беспокоиться нам не о чем. Я повернулся и начал спускаться по трапу, медленно, как будто во сне, переступая по ступеням. Окружающий мир казался смутным и далеким, и я слегка покачивался, продолжая балансировать в такт качке, хотя теперь корабль был неподвижен, как скала. Входя в каюту, я услышал, как замедлился ритм двигателей, после чего наступила тишина. Либо мы выработали весь пар, либо Пэтч спустился в машинное отделение и сам остановил машины. В любом случае это уже не имело значения. Я понимал, что ни двигатели, ни насосы нам больше не понадобятся. Ничто не имело значения, кроме отчаянной потребности во сне.

Вам может показаться невероятным, что в подобных обстоятельствах я вообще мог думать о сне. Но ведь я успел счесть его сумасшедшим, а затем обнаружил, что он не только находится в здравом уме, но еще и является исключительно искусным моряком. Я полностью доверился его утверждению, что во время отлива нам ничто не угрожает. В любом случае от меня уже ничего не зависело. У нас не было ни шлюпок, ни малейшей надежды на помощь. Со всех сторон нас окружали рифы и бушующее море.

Я проснулся в полной темноте от журчания воды, темной рекой протекающей по коридору за дверью моей каюты. Ее захлестывало через разбитые иллюминаторы кают-компании и, наверное, других помещений корабля. Волны продолжали атаковать корпус судна, и время от времени им удавалось немного сдвинуть его с места, отчего раздавался громкий скрежещущий звук — это металлическое днище ерзало по гальке. Я встал и поднялся в каюту Пэтча. Он лежал на своей койке полностью одетый и не пошевелился даже после того, как я посветил фонарем ему в лицо, хотя и спал уже больше двенадцати часов. Я дважды спустился в камбуз за едой, водой и примусом. Во время второй вылазки я заметил белый картонный прямоугольник, приколотый к красному дереву двери рядом с капитанской каютой. Это оказалась визитная карточка: Дж. К. Б. Деллимар, — значилось на ней. И пониже: — Судоходная и торговая компания, ООО. Сент-Мэри Экс, Лондон. Я подергал дверь, но она была заперта.

Когда я снова проснулся, было уже светло. Ветер стих, и море перестало штурмовать корпус корабля. Сквозь облепленный солью иллюминатор в каюту просочился белесый солнечный луч. Пэтч все еще спал, но он снял ботинки и часть одежды и завернулся в одеяло. Трап, ведущий в кают-компанию и на нижнюю палубу, представлял собой черный колодец с неподвижной водой, в которой плавали различные предметы. Наверху, на мостике, моему взгляду предстало весьма печальное зрелище. Отлив обнажил серые зазубренные скалы с темным от водорослей основанием, которые окружили нас подобно сгнившим зубам великана. Сила ветра не превышала шести баллов, и, хотя вдалеке виднелись скалы, над которыми белыми каскадами взлетала морская пена, море вокруг нашего островка было относительно спокойным. Казалось, что, преодолев преграду из рифов, волны выбивались из сил и разглаживались.

Я долго стоял на мостике, наблюдая за тем, как ветер пытается обрывками тонких серых облаков заслонить солнце, глядя на окружающий нас каменный хаос и разбивающиеся о дальние рифы волны. Меня охватила неописуемая радость оттого, что я все еще жив и могу смотреть на солнечные блики на воде, на голубое небо в обрывках туч и ощущать на своем лице ветер. Но на обоих бортах судна вздымали железные руки пустые шлюпбалки, а шлюпка, недавно болтавшаяся на одной из талей, превратилась в пучок растрескавшихся досок, плавающий в море и все еще соединенный с кораблем посредством измочаленного каната.

Пэтч поднялся наверх и присоединился ко мне. Он не смотрел ни на море, ни на небо, ни на окружающие скалы. Несколько мгновений он стоял, уставившись на нос, наконец-то оказавшийся выше уровня моря, на черное зияющее отверстие люка, в котором стояла вода. Затем он подошел к левому борту судна, принявшему на себя весь удар стихии, и остановился, глядя назад, вдоль борта. Он умылся, и в неярких лучах мартовского солнца его лицо казалось бледным и совершенно изможденным. Он так стиснул зубы, что на щеках выступили желваки, а его руки крепко сжимали красное дерево поручня.

Я чувствовал себя обязанным что-то сказать, заверить его в том, что ему просто не повезло, что он может гордиться тем, как искусно он посадил судно на этот скалистый клочок суши. Но когда я посмотрел на его осунувшееся лицо, слова застряли у меня в горле. В конце концов я спустился вниз, оставив его одного на капитанском мостике.

Он пробыл там очень долго, а когда спустился, сказал лишь:

— Ты бы что-нибудь поел. Мы пробудем здесь еще час или два, не больше.

Я не стал спрашивать, как он собирается покинуть корабль, если шлюпки у нас нет. Было ясно, что он не расположен разговаривать. Он сидел на койке, ссутулившись и перебирая свои вещи. Казалось, он погрузился в некое подобие транса и полностью ушел в свои мысли.

Я разжег примус и поставил чайник, а он ходил по каюте, открывал ящики стола, запихивая документы в желтую непромокаемую сумку. Немного поколебавшись, он забрал и фотографию девушки. Когда он окончил сборы, чай был готов, и я открыл банку консервов. Мы позавтракали в полном молчании, хотя у меня вертелся на языке вопрос, что мы будем делать и как соорудим лодку.

— Можно и не надеяться на то, что нас отсюда снимут, — наконец не выдержал я. — Здесь «Мэри Дир» никогда не найдут.

Он посмотрел на меня так, как будто его изумил человеческий голос, раздавшийся в мертвой тишине корабля.

— Да, здесь нас найдут нескоро. — Он медленно кивнул головой, не в силах расстаться со своими мыслями.

— Нам придется соорудить какую-нибудь лодку.

— Лодку? — снова удивился он. — У нас есть лодка.

— Где?

— В соседней каюте. Резиновая надувная лодка.

— Резиновая лодка в каюте Деллимара?

Он кивнул.

— Именно. Странно, не правда ли? Он держал у себя в каюте лодку. Так, на всякий случай. — Пэтч тихонько рассмеялся. — А теперь мы ею воспользуемся.

Владелец судна утонул, и я не видел ничего смешного в том, что он не может воспользоваться своей лодкой.

— Вам это кажется забавным? — возмущенно поинтересовался я.

Он не ответил. Вместо этого он подошел к столу, достал из ящика ключи и вышел. Через мгновение я услышал звук отворяющейся по соседству двери. Раздался скрежет передвигаемых ящиков, и я пошел ему помочь. Когда я вошел в каюту Деллимара, мне показалось, что здесь орудовал какой-то сумасшедший. Ящики были выдвинуты, замки с чемоданов сорваны, а сами чемоданы распахнуты, и их содержимое усеивало пол. Повсюду валялась одежда вперемешку с документами. Этот хаос не затронул только постель, которая была аккуратно застелена. На подушке темнели пятна от масла для волос.

У Пэтча были ключи. Видимо, это он обыскивал эту каюту.

— Что вы здесь искали? — спросил я.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Затем он обернулся к большому сундуку, облепленному яркими ярлыками — Токио, Йокогама, Сингапур, Рангун, — и убрал его с дороги, с грохотом опрокинув на бок.

— Помоги.

Он держал один угол большого коричневого брезентового узла, который мы вытащили сначала в коридор, а затем на открытую палубу. Потом он вернулся, и я услышал, как снова щелкнул замок каюты Деллимара. Когда он вернулся, он держал в руке нож. Мы разрезали брезент, извлекли из мешка желтую резиновую лодку и накачали ее.

Длина лодки достигала двенадцати футов, а ширина — пяти. Она была снабжена веслами, рулем, трубчатой телескопической мачтой с нейлоновым такелажем и маленьким нейлоновым парусом. Тут были даже рыболовные снасти.

— Наверное, он был очень трусливым человеком? — поинтересовался я.

Мне тоже показалось странным то, что судовладелец держал надувную лодку на борту одного из собственных кораблей. Это наводило на мысль о том, что его мучили предчувствия относительно того, что рано или поздно его поглотит море.

— Нам пора в путь, — только и произнес в ответ Пэтч.

Я смотрел на него, изумляясь тому, что он предпочитает утлую резиновую лодку относительной надежности железного парохода.

— Море за рифами еще довольно беспокойное, — напомнил ему я. — Может, лучше подождать, пока ветер немного уляжется?

— Нам нужен ветер. — Он повернулся, лицом ловя направление ветра. — Он уже сменил направление на румб или два. Если нам повезет, скоро он задует с северо-запада. — Он взглянул на часы. — Пошли. У нас еще есть четыре часа прилива.

Я попытался сообщить ему, что было бы разумнее подождать следующего прилива и использовать все шесть часов, но он ничего не хотел слышать.

— К этому времени будет уже темно, — отрезал он. — Да и ветер может перемениться. В таком суденышке ты против ветра не пойдешь. Кроме того, — добавил он, — может начаться новый шторм. В этом случае хорошего здесь будет мало. Кто знает, что может случиться, когда поднимется вода. Буря может смести всю верхнюю палубу вместе с мостиком.

Разумеется, он был прав, и мы поспешно собрали все, что нам могло пригодиться, — еду, карты, ручной компас, всю одежду, которую мы сумели натянуть на себя. У нас были зюйдвестки и резиновые сапоги, но штормовок мы не нашли и сняли плащи с дверей капитанской каюты.

Было без четверти десять, когда мы спустили лодку на воду с носовой части колодезной палубы. Налегая на весла, мы отплыли от парохода и подняли парус. К этому времени солнце исчезло и все окружающее затянула серая пелена дождя. Дальние скалы напоминали какие-то оборонительные сооружения, многие из них уже снова начала покрывать вода. Мы взяли курс на Ле-Соваж, и вскоре из мрака вынырнул яркий бакен, обозначающий границу рифов. К этому времени «Мэри Дир» представляла собой лишь лежащее на воде мутное пятно. Очень скоро мы окончательно потеряли ее из виду.

Море действительно все еще было бурным, и, выйдя из-под прикрытия рифов, мы столкнулись с сильным волнением. Волны шли за нами непрерывной чередой, и каждая напоминала огромную стену и норовила опрокинуться на нас всей своей многотонной массой. Этот холодный серый день показался мне бесконечным.

Больше четырех часов нас, зажатых между толстыми желтыми валиками бортов лодки, швыряло и носило по этим волнам, лишь изредка позволяющим увидеть нашу путеводную звезду — мыс Фреель. Мы промокли до нитки и промерзли, но вскоре после полудня нас подобрал пакетбот. Судно, идущее из Англии во Францию, недавно вышло из Питер-Порта, и его команде поручили осматривать окрестности в поисках потерпевших крушение и оказавшихся в открытом море людей. В противном случае нас ни за что не заметили бы, поскольку пакетбот проходил в доброй полумиле к западу от нашей лодки. Но внезапно они сменили курс и направились к нам так стремительно, что нос судна почти полностью скрылся за веером брызг от рассекаемых им волн. Пакетбот лег в дрейф с наветренной стороны от нас. Ветер начал сносить тяжело раскачивающееся на волнах судно в нашу сторону, а команда уже перебросила через борт веревочные лестницы, и несколько человек спустились по ним, чтобы помочь нам подняться наверх. Нас тихо окликнули по-английски, успокаивая и подбадривая, и к нам потянулись руки, буквально втащившие нас на борт.

На палубе нас окружили люди — пассажиры и члены экипажа. Нас засыпали вопросами и совали нам в руки сигареты и шоколад. Потом один из офицеров отвел нас в свою каюту, а пакетбот снова вернулся на прежний курс. Прислушиваясь к ровному гулу двигателей и вслед за офицером спускаясь на нижнюю палубу, я заметил нашу лодку — желтое пятно на белом фоне кильватера, взлетевшее на крутой гребень очередной волны.

Глава четвертая

После того как мы вымылись под горячим душем и переоделись в сухую одежду, нас провели в офицерскую кают-компанию, где вокруг нас засуетился стюард, наливая нам чай, расставляя перед нами тарелки с жареным беконом и яичницей. Все было так рутинно и обыденно, что в это трудно было поверить! Мне казалось, что я проснулся после какого-то бесконечного кошмара. «Мэри Дир», шторм и зубчатые скалы Минкерс, казалось, остались в прошлой жизни, не имеющей ни малейшего отношения к настоящему. А потом в каюту вошел капитан.

— Значит, это вы спаслись с «Мэри Дир». Среди вас, случайно, нет владельца яхты «Морская Ведьма»?

— Да, — кивнул я. — Это я. Меня зовут Джон Сэндс.

— Отлично. Я капитан Фрейзер. Я поручу радисту немедленно отослать в Питер-Порт радиограмму. Яхту привел в порт некий полковник Лоуден. Он очень о вас беспокоился. Он и Дункан вчера целый день провели у нас на борту, слушая по радио отчеты о поисковой операции. Вас искали даже с самолетов. — Он обернулся к Пэтчу. — Насколько я понимаю, вы один из офицеров с борта «Мэри Дир»?

В его голосе зазвучали жесткие нотки, стал отчетливо слышен шотландский акцент.

Пэтч встал со стула.

— Да, я капитан «Мэри Дир». Капитан Пэтч. — Он протянул Фрейзеру руку. — Чрезвычайно признателен вам за то, что вы нас подобрали.

— Благодарите моего первого помощника. Это он вас заметил. — Его маленькие голубые глазки, казалось, вот-вот пробуравят Пэтча насквозь. Складки на обветренном лице Фрейзера стали еще глубже. — Так вы говорите, вас зовут Пэтч?

— Да.

— И вы капитан «Мэри Дир»?

— Да.

Серо-стального цвета брови едва заметно приподнялись, а затем сдвинулись на переносице.

— Но насколько я понял, капитаном «Мэри Дир» был некий Таггарт.

— Верно. Но он умер.

— Когда это случилось?

Этот вопрос прозвучал очень резко.

— Сразу после того, как мы вышли из Порт-Саида, в начале этого месяца.

— Понятно. — Фрейзер с каменным лицом смотрел на него. Затем он сделал над собой усилие и расслабился. — Что ж, не буду вас больше отвлекать от еды. Вы, должно быть, очень проголодались. Садитесь, садитесь, прошу вас. — Он взглянул на часы и окликнул стюарда, чтобы тот принес еще одну чашку. — У меня есть немного времени перед тем, как мы войдем в Сен-Мало. — Он сел и оперся на стол локтями, продолжая сверлить нас голубыми глазами и с трудом сдерживая любопытство. — Так что же все-таки случилось, капитан Пэтч? Последние сутки эфир буквально кишит сообщениями о «Мэри Дир». — Он немного помолчал и, не дождавшись ответа, добавил: — Вам будет приятно узнать, что вчера днем на берег Иль-де-Бреа вынесло шлюпку с людьми с вашего парохода. — Пэтч продолжал хранить молчание. — Да ну, бросьте, не собираетесь же вы испытывать мое любопытство. — Его голос звучал вполне дружелюбно. — Экипаж сообщил, что на судне начался пожар и вы приказали всем покинуть корабль. Это случилось в четверг вечером, но Лоуден сказал…

— Я приказал им покинуть корабль? — Пэтч смотрел на него, широко открыв глаза. — Они так сказали?

— Если верить французам, то да. Экипаж покинул судно вскоре после двадцати двух тридцати. И все же на следующий день, в девять тридцать утра, Лоуден видел «Мэри Дир»… — Он замолчал, смущенный жестким гневным взглядом Пэтча. Вдруг запас его терпения иссяк. — Черт возьми, дружище! — внезапно воскликнул он. — Что случилось? «Мэри Дир» цела, затонула или что с ней стряслось?

Пэтч молчал. Казалось, он обдумывает свой ответ. Наконец он произнес:

— Я подготовлю отчет, который будет передан в надлежащие инстанции. А до тех пор… — Он продолжал в упор смотреть на Фрейзера. — Прошу меня извинить, но до тех пор я предпочел бы ничего не рассказывать.

Фрейзер в нерешительности смотрел на него. Было ясно, что ему хочется хоть что-то выведать. Затем он посмотрел на часы, допил чай и поднялся из-за стола.

— Вы абсолютно правы, капитан. — Теперь его голос звучал официально и немного раздраженно. — А сейчас мне пора. Мы подходим к Сен-Мало. Будьте у меня на судне как дома. Стюард предоставит вам все, о чем вы попросите. — Уже выходя, он остановился в дверях. — Наверное, мне следует сообщить вам, капитан, что среди наших пассажиров есть юная леди по имени мисс Таггарт. Это дочь капитана Таггарта. Она вчера прилетела в Питер-Порт и теперь направляется во Францию, узнав, что на французское побережье высадились члены экипажа «Мэри Дир». — Он замолчал, а потом вернулся, сделав несколько шагов в каюту. — Она не знает, что ее отец мертв. Она надеется, что он среди тех, кто спасся. — Еще немного поколебавшись, Фрейзер добавил: — Я полагаю, вы поставили судовладельцев в известность?

— Разумеется.

— Понятно. Что ж, очень жаль, что они не сочли нужным уведомить об этом его ближайших родственников. — В его голосе зазвучал гнев. — Я попрошу своего стюарда привести ее к вам. — Гораздо более мягким тоном он добавил: — Постарайтесь быть с ней помягче, дружище. Это очень милая девочка и, вне всякого сомнения, она обожала своего отца.

Он вышел, и в кают-компании воцарилась тишина. Пэтч ел с сосредоточенным видом человека, заправляющего свой организм недостающей ему энергией. Он был очень напряжен.

— И все-таки, от чего он умер? — поинтересовался я.

— Кто?

Пэтч, нахмурившись, покосился на меня.

— Таггарт.

— А, Таггарт. Он умер от пьянки.

Он продолжил заправляться едой, как будто выбросив эту тему из головы.

— О господи! — воскликнул я. — Вы же ей это не скажете.

— Ну конечно нет, — раздраженно отозвался он. — Я скажу ей, что он умер от сердечной недостаточности. Скорее всего, именно таким и был бы медицинский диагноз.

— Она захочет узнать подробности.

— Я не смогу их ей сообщить.

Его поведение показалось мне бессердечным. Я встал и подошел к иллюминатору. Двигатели работали на самых малых оборотах. Мы входили в бухту. Туристические отели Динара карабкались вверх по холму от самой набережной. Под серым мартовским дождем они казались одинокими и заброшенными.

— Он метался по кораблю, — снова заговорил Пэтч, — и кричал, как будто его душу пожирали языки адского пламени. — Он оттолкнул от себя тарелку. — Мне пришлось запереть его в каюте, а утром он уже был мертв. — Он вытащил из кармана пачку подаренных ему сигарет и открыл ее нервными движениями дрожащих пальцев.

Он чиркнул спичкой, огонек которой осветил его мертвенно бледное лицо.

— Белая горячка? — спросил я.

— Нет, не белая горячка. Я узнал об этом позже… — Он затянулся сигаретой, запустив пальцы глубоко в волосы. — А впрочем, теперь это уже не имеет значения. — Он поднялся на ноги. — Мы уже почти на месте, верно?

Судно продвигалось очень медленно. Мимо скользнули ворота шлюза. По палубе над головой застучали ботинки, заработал вспомогательный двигатель.

— Кажется, мы входим в бухту, — заметил я.

— Хорошо тебе, — вздохнул он. — История с «Мэри Дир» тебя больше не касается. — Он начал нервно мерять шагами каюту. — Господи! Лучше бы я пошел на дно вместе с судном.

Я изумленно смотрел на него.

— Так значит, это правда… Вы действительно приказали экипажу сесть в шлюпки и покинуть судно. Этот рассказ о том, как вас ударили…

Он обернулся ко мне, побагровев от ярости.

— Разумеется, я ничего подобного им не приказывал. Но если они будут стоять на своем… — Он подошел ко второму иллюминатору и уставился на хмурый день и серое море.

— Но зачем им это нужно? — спросил я. — Если это неправда…

— При чем тут правда? — Он рассерженно посмотрел на меня. — Эти ублюдки запаниковали. А теперь они утверждают, что это я приказал им покинуть судно, чтобы хоть как-то прикрыть собственные задницы. Это просто толпа трусов, но они будут держаться друг за друга. Вот посмотришь. Когда дело дойдет до официального расследования… — Он едва заметно пожал плечами. — Я через все это уже проходил. — Он произнес это медленно, как будто разговаривал сам с собой. Повернув голову, он смотрел на пустырь с ржавыми железнодорожными вагонетками. Он пробормотал еще что-то о чудовищном совпадении, но тут где-то хлопнула дверь и раздались голоса. До нас доносились отдельные фразы разговора между людьми, говорившими по-английски и по-французски. Пэтч резко развернулся, не сводя взгляда с двери, и добавил: — Ты, разумеется, ограничишься заявлением о причинах своего присутствия на борту «Мэри Дир». — Он говорил быстро и возбужденно. — Ты находился там на положении пассажира, и любые комментарии…

Дверь открылась. Пэтч смотрел на вошедших людей, обернувшись к ним вполоборота. Их было трое — капитан Фрейзер и два французских чиновника. Улыбки, поклоны, поток французской речи. Затем тот, который был пониже, перешел на английский.

— Мне очень жаль, monsieur le Capitaine, у меня для вас плохие новости. Полчаса назад я услышал по радио, что на берег Лезье выбросило тела и обломки шлюпок.

— С «Мэри Дир»? — уточнил Пэтч.

— Mais oui[5]. — Он пожал плечами. — Дежурные на маяке Лезье их не опознали, но ваш пароход — единственное судно, потерпевшее крушение у наших берегов.

— Лезье — это остров, расположенный к северу от Иль-де-Бреа, — вмешался Фрейзер. — Это миль сорок к западу отсюда.

— Я это знаю. — Пэтч сделал шаг к чиновнику. — Среди тех, кто добрался до берега, был человек по фамилии Хиггинс?

Офицер пожал плечами.

— Я не знаю. Официального списка тех, кто спасся, еще нет. — Он заколебался. — Monsieur le Capitaine, если бы вы прошли со мной в Бюро, это мне очень помогло бы. И так было бы проще. Сами понимаете, формальности…

Он произнес это извиняющимся тоном, но было ясно, что он уже принял решение.

— Конечно, — ответил Пэтч, хотя я видел, что это ему не понравилось.

Он быстро перевел взгляд с одного француза на другого, а затем пересек комнату и, пройдя между ними, остановился у двери.

Чиновник повернулся, чтобы идти за ним, но тут же остановился и повернулся ко мне.

— Monsieur Сэндс? — спросил он.

Я кивнул.

— Насколько я понял, ваше судно ожидает вас в Питер-Порте. Если вы ответите на вопросы моего друга и дадите ему свой английский адрес, то не думаю, что вы нам еще понадобитесь. — Он тепло и дружески улыбнулся. — Bon voyage, mon ami[6].

— Au revoir, monsieur, — ответил я. — Et merci, mille fois[7].

Его помощник записал мои данные, задал несколько вопросов и тоже ушел, оставив меня одного. Я сидел на стуле в состоянии, близком к коме. Мне казалась далекой и нереальной суета спускающихся на пристань пассажиров. Должно быть, я задремал, потому что уже в следующее мгновение меня затряс за плечо стюард.

— Прошу прощения, сэр. Мне жаль вас будить, но я привел мисс Таггарт. Приказ капитана, сэр.

У самой двери стояла невысокая миниатюрная девушка. Проникающий в иллюминатор свет играл на ее волосах, так же, как и на снимке.

— Вы, наверное, мистер Сэндс?

Я кивнул и встал со стула.

— Вам нужен капитан Пэтч.

Я начал объяснять, что он сошел на берег, но она меня перебила.

— Прошу вас, скажите, что случилось с моим отцом?

Я не знал, что ей ответить. На этот вопрос должен был отвечать Пэтч, а не я.

— Капитан Пэтч скоро вернется, — пробормотал я.

— Был ли мой отец на борту «Мэри Дир», когда вы туда попали?

Она стояла передо мной, такая похожая на мальчика, держа спину очень прямо и явно вознамерившись добиться своего.

— Нет, — ответил я.

Она медленно переваривала мой ответ, пристально глядя мне в глаза. Взгляд ее больших серых глаз, в которых мелькали зеленоватые искры, казался удивленным.

— Судном командовал капитан Пэтч?

Я кивнул. Она долго смотрела на меня, и ее нижняя губа подрагивала.

— Мой отец ни за что не покинул бы судно. — Она произнесла это очень тихо, и я понял, что она уже все поняла и собирается с духом, чтобы услышать правду. — Он умер? — наконец спросила она.

— Да, — ответил я.

Она приняла это спокойно, с сухими глазами и вздернутым подбородком.

— Какова причина смерти?

Она пыталась держаться официально и безлично, но, когда я промедлил с ответом, она вдруг порывисто и очень по-женски подошла ко мне.

— Прошу вас, я должна знать, что случилось. Как он умер? Он заболел?

— Кажется, он умер от сердечного приступа, — произнес я и добавил: — Вы должны понять, мисс Таггарт, что меня там не было. Я говорю вам только то, что слышал от капитана Пэтча.

— Когда это произошло?

— В начале этого месяца.

— А откуда взялся капитан Пэтч?

— Он был первым помощником.

Она нахмурилась.

— Отец о нем не говорил. Он писал мне из Сингапура и Рангуна, и единственными офицерами, которых он упоминал, были Райс и Адамс, и еще один человек по фамилии Хиггинс.

— Пэтч взошел на борт в Адене.

— В Адене? — Она покачала головой, кутаясь в пальто, как будто ей было холодно. — Отец всегда писал мне из каждого порта, в который заходил. Я получала письма из всех портов мира. — Она помолчала и добавила: — Но я не получила письма из Адена. — На ее глаза навернулись слезы, и она отвернулась в поисках стула. Я не сдвинулся с места, и спустя мгновение она произнесла: — Простите. Это от шока. — Она подняла на меня глаза, даже не вытерев слезы. — Папа постоянно был в плавании. Я не понимаю, почему мне так больно. Я не видела его пять лет. — Но она тут же поспешила заверить: — Но он был таким замечательным человеком. Теперь я это знаю. Видите ли, моя мама умерла… — Она немного поколебалась, прежде чем продолжить. — Он все время собирался вернуться в Англию, чтобы повидаться со мной. Но все как-то не складывалось. На этот раз он пообещал. Вот почему мне так трудно с этим смириться. Он должен был вернуться. А теперь…

У нее перехватило дыхание, и она прикусила предательски задрожавшую губу.

— Может, выпьете чаю? — предложил я.

Она кивнула. Вытащив платок, она отвернулась в сторону. Я стоял, глядел на нее и не знал, что предпринять, но чувствовал, что должен что-то сделать. Так ничего и не придумав, я отправился к стюарду. Чтобы дать ей время взять себя в руки, я обождал, пока он заварит чай, и сам принес его девушке. Она уже успокоилась, и, хотя ее личико по-прежнему оставалось бледным и заострившимся, к ней вернулась часть той живости, которой она лучилась на фотографии. Она начала задавать мне вопросы, и, чтобы отвлечь ее от мыслей о смерти отца, я стал рассказывать ей о том, что произошло после того, как я поднялся на борт «Мэри Дир».

Тут вошел Пэтч. Вначале он ее не заметил.

— Я должен уехать, — произнес он. — Из моря выловили двенадцать тел, и мне предстоит их опознать. — В его суровом голосе явственно слышалась тревога, отражавшаяся и в его глазах. — Райс погиб. Он был единственным, на кого я мог положиться…

— Это мисс Таггарт, — произнес я.

Он замолчал, глядя на нее. Он не сразу ее узнал. Его мысли были заняты его собственными проблемами, и потребовалось несколько секунд, чтобы он понял, кто перед ним находится. Но его лицо тут же смягчилось, и он нерешительно и взволнованно подошел к ней.

— Ну конечно. Ваше лицо… — Он замолчал, как будто не зная, что сказать. — Ваше фото. Оно стояло там, на столе. Я его не убирал. — Он продолжал, как зачарованный, смотреть на нее. — Вы были рядом в самые трудные минуты, — пробормотал он так тихо, как будто обращался не к ней, а разговаривал сам с собой.

— Насколько я поняла, мой отец умер?

Его, кажется, шокировала прямота, с которой она задала этот вопрос, потому что его глаза приоткрылись, как от удара.

— Да.

— Мистер Сэндс сказал, что, по вашему мнению, это был сердечный приступ?

— Да. Да, именно так. Сердечный приступ.

Он произнес это машинально, не думая о том, что он говорит. Все его мышление сосредоточилось у него в глазах. Он впитывал ее образ, как если бы она была внезапно ожившим привидением.

В каюте повисло неловкое молчание.

— Что случилось с отцом? Пожалуйста, расскажите мне, как это произошло. — Она стояла прямо перед ним, и напряжение, слышавшееся в ее голосе, выдавало ее волнение. Внезапно я понял, что она его боится. Между ними как будто возникла стена напряженности. — Я хочу знать, что с ним случилось, — срывающимся от волнения голосом повторила она.

— Ничего не случилось, — медленно ответил он. — Он умер. Вот и все.

Его голос прозвучал как-то тускло и безжизненно.

— Но как? Когда? Я должна это знать!

Он запустил пальцы в волосы.

— Да. Да, конечно. Простите. Это произошло второго марта. Мы были в Средиземном море. — Он замолчал, как будто подыскивая нужные слова. — В то утро ваш отец не поднялся на мостик. А потом меня позвал стюард. Капитан лежал на своей койке. — Он снова помолчал и добавил: — В тот же день мы похоронили его в море.

— Значит, он умер во сне?

— Да, верно. Он умер во сне.

Последовало долгое молчание. Она хотела ему поверить. Она отчаянно этого хотела. Но не могла. Ее глаза казались огромными, а руки были стиснуты перед грудью.

— Вы хорошо его знали? — спросила она. — Вы с ним уже ходили в рейс?

— Нет.

— Он болел? Во время плавания? Или перед тем, как вы поднялись на борт в Адене?

Снова эта нерешительность.

— Нет, он не болел. — Он, казалось, сделал над собой усилие и продолжал: — Насколько я понял, судовладельцы не сообщили вам о его смерти. Мне очень жаль. Я немедленно уведомил их по радио, но ответа не получил. Они должны были поставить вас в известность.

По его голосу стало ясно, что на самом деле он мало на это рассчитывал.

— Как он выглядел перед смертью? Расскажите мне о нем, прошу вас. Понимаете, я не видела его… — умоляющим голосом начала она, но не договорила. Немного помолчав, она уже тверже произнесла: — Вы не могли бы его мне описать?

Он слегка нахмурился и неохотно произнес:

— Да, конечно, если вы меня об этом просите… Но я не совсем понимаю, что вы хотите услышать.

— Только как он выглядел. Больше ничего.

— Понимаю. Ну что ж, я попытаюсь. Он был маленьким, очень маленьким. У него было красное, обветренное и обгоревшее на солнце лицо. Еще он был лысым, но, когда у него на голове была фуражка и он стоял на мостике, он выглядел гораздо моложе своих…

— Лысым? — потрясенно повторила она.

— Ну, у него оставалось еще немного седых волос, — смущенно уточнил Пэтч. — Не забывайте, мисс Таггарт, что он был немолод и очень много времени провел в тропиках.

— У него были светлые волосы, — почти горестно произнесла она. — Очень много светлых волос. — Она не желала расставаться с сохранившимся в ее памяти образом пятилетней давности. — А послушать вас, он был стариком.

— Вы сами попросили меня описать его, — начал обороняться Пэтч.

— Я не могу в это поверить. — Ее голос сорвался, а лицо побелело. Но она тут же вздернула подбородок и снова в упор посмотрела на него. — Вы ведь не все мне рассказали. Вы что-то скрыли, верно?

— Что вы, уверяю вас… — с несчастным видом пробормотал Пэтч.

— Нет, вы о чем-то умалчиваете. Я это точно знаю. — Она повысила голос и почти закричала: — Почему он не написал мне из Адена? Он всегда писал мне… из каждого порта… а потом такая неожиданная смерть… и корабль терпит крушение… За всю жизнь он не потерял ни одного судна.

Пэтч в упор смотрел на нее. Внезапно он разозлился, и его лицо стало жестким. Он резко повернулся ко мне.

— Я должен идти.

Не глядя больше на девушку, он круто повернулся и быстро вышел из каюты.

Она вздрогнула от звука захлопнувшейся двери и обвела каюту широко открытыми глазами, в которых стояли слезы. Внезапно она упала в кресло и опустила лицо в ладони. Все ее тело сотрясали судорожные рыдания. Я молча стоял рядом, пытаясь понять, чем я могу ей помочь. Постепенно ее плечи перестали вздрагивать.

— Пять лет — это очень долго, — мягко произнес я. — Он мог рассказать вам только то, что знал.

— Дело не в этом, — вскинулась она. — Все это время, пока он был здесь, я чувствовала… — Она резко замолчала, вытащила платок и начала вытирать слезы с лица. — Простите, — прошептала она. — Я вела себя очень глупо. Я… я была еще школьницей, когда в последний раз видела отца. Наверное, мои представления о нем были чересчур романтичными.

Я положил ладонь ей на плечо.

— Запомните его таким, каким вы видели его в последний раз, — пробормотал я.

Она послушно кивнула.

— Налить вам еще чаю? — спросил я.

— Нет. Спасибо, не надо. — Она встала. — Я пойду.

— Может, я могу вам чем-то помочь? — спросил я. Она казалась совершенно растерянной.

— Нет, вы ничем не можете мне помочь. — Она улыбнулась мне одними губами. Я видел, что она потрясена и очень страдает. — Я должна куда-то уехать. Одна, — поспешно добавила она, почти машинально протянув мне руку. — До свидания. Спасибо.

Она протянула мне руку и вышла. Из-за двери раздались ее шаги по голому деревянному полу коридора, но они быстро удалились, и я снова остался наедине со звуками корабля и дока. В иллюминатор я видел голые серые стены Сен-Мало. Дождь закончился, и они блестели в пробившихся сквозь тучи лучах солнца. Это были стены старого города. Над ними виднелась новая каменная кладка и крыши зданий, возведенных на месте оставленных немцами руин.

Девушка шла быстро, не видя ни пассажиров, ни французов, ни строгой красоты древнего города, маленькая стройная девушка, не желающая отказываться от детских воспоминаний о покойном отце.

Я отвернулся и закурил, устало опустившись в кресло. Погрузочные краны, сходни, пассажиры в плащах и французские портовые рабочие в синих куртках и брюках — все это было таким будничным. Мне казалось, что и Минкерс, и «Мэри Дир» мне приснились.

И тут в кают-компанию вошел капитан Фрейзер.

— Так что же все-таки случилось? — уже с нескрываемым любопытством поинтересовался он. — Экипаж утверждает, что он приказал им покинуть корабль. — Я молчал, и, не дождавшись ответа, он добавил: — Они все это говорят.

Я вспомнил слова Пэтча: Они будут держаться друг за друга… потому что им нужно хоть как-то прикрыть собственные задницы. Кто говорит правду — Пэтч или экипаж? Я мысленно перенесся в то мгновение, когда мы сели на рифы и он выпустил из рук штурвал, остановившимся взглядом глядя на окружающее нас бушующее море и торчащие из него зубцы скал.

— У вас, должно быть, есть какие-то предположения о том, что там произошло.

Голос Фрейзера вернул меня к действительности, и впервые за все время я отчетливо представил себе, какие мучительные испытания ожидают теперь Пэтча. Я с трудом поднялся на ноги.

— Понятия не имею, — произнес я. Ощутив враждебное отношение Фрейзера к Пэтчу, я добавил: — Но я уверен, что он не отдавал приказа садиться в шлюпки.

Я произнес это инстинктивно, не успев даже задуматься над своими словами. Затем я сообщил ему, что хотел бы сойти на берег и переночевать в каком-нибудь отеле, но он и слышать об этом не захотел, настояв на том, чтобы я воспользовался гостеприимством его судна. Вызвав стюарда, он приказал ему провести меня в мою каюту.

Я еще раз увидел Пэтча, прежде чем вылететь на Гернси. Мы встретились в Пемполе, в двадцати или тридцати милях к западу от Сен-Мало, в маленькой конторе, расположенной возле самого порта, забитого рыбацкими судами по два и три в ряд. Снова дул сильный ветер, и поверхность воды была взрыта волнами. Весело раскрашенные суденышки с черными от битума днищами толкались бортами и кивали друг другу высокими мачтами. Когда полицейский автомобиль, доставивший меня сюда из Сен-Мало, остановился у входа, я увидел Пэтча в обрамлении ветхой рамы окна. Его как будто лишенное тела и бледное, как у призрака, лицо смотрело в открытое море.

— Проходите, месье. Сюда, пожалуйста.

Мы вошли в комнату, обставленную, как зал ожидания, где на скамьях вдоль стен сидело около дюжины мужчин. У них были такие безрадостные и отупевшие от ожидания лица, что они напомнили мне обломки корабля, выброшенные волнами на берег. Я интуитивно понял, что это все, что осталось от экипажа «Мэри Дир». Их явно позаимствованная с чужого плеча одежда позволяла безошибочно узнать в них людей, потерпевших кораблекрушение, и они жались друг к другу, как кучка перепуганных и сбитых с толку овец.

Некоторые явно были англичанами, другие могли принадлежать к любой из рас, населяющих земной шар. Среди этой разношерстной толпы выделялся только один человек. Это был здоровенный отморозок с бычьей шеей и бычьей же головой. Он стоял, широко расставив мощные ноги, напоминая статую на постаменте собственных конечностей. Огромные мясистые кулаки он сунул в карманы брюк, которые были подпоясаны широким кожаным ремнем, покрытым коркой морской соли, с большой позеленевшей медной пряжкой. Он держал руки в карманах, как будто для того, чтобы не позволить своему огромному животу, похожему на толстую резиновую шину, окончательно вывалиться из ремня. Он тоже был облачен в чужую одежду — синюю рубашку, которая явно была ему мала, и синие, слишком короткие брюки. Его ляжки и голени сходили на конус, как задние лапы бультерьера, и казалось, что они вот-вот сломаются под необъятным бочонком его тела.

Он шагнул вперед, как будто пытаясь меня остановить. Крохотные и твердые, как осколки кремня, глазки не мигая смотрели на меня из тяжелых складок плоти. Я на мгновение остановился, решив, что он хочет со мной заговорить, но он промолчал. Потом жандарм открыл дверь в следующий кабинет, и я вошел.

Как только я переступил порог, Пэтч обернулся ко мне. Я не видел выражения его лица. Мне был виден только его силуэт, люди на дороге за окном и рыбацкие лодки, беспокойно перемещающиеся по бухте. Вдоль стен, под выцветшими картами бухты, выстроились шкафы с картотекой. Один угол занимал массивный старомодный сейф, а за обращенным к окну и заваленным грудами бумаг письменным столом сидел напоминающий хорька человечек с редеющими волосами и часто моргающими глазками.

— Monsieur Сэндс?

Он протянул мне узкую бледную ладонь, даже не приподнявшись из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Заметив прислоненный к деревянному подлокотнику его кресла костыль, я поспешно отвел в сторону глаза.

— Прошу прощения за то, что вынудил вас предпринять эту поездку, но это было совершенно необходимо, — продолжал человечек, жестом пригласив меня присесть на стул напротив стола. — Alors, monsieur[8]. — Он смотрел на лежащий перед ним лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком. — Вы поднялись на борт «Мэри Дир» со своей яхты? C’est ça?[9]

— Oui, monsieur, — кивнул я.

— Как называется ваша яхта, monsieur?

— «Морская Ведьма».

Он начал медленно и очень старательно писать, слегка хмурясь и прикусив нижнюю губу. Стальное перо с тихим шорохом ползло по бумаге.

— Как вас зовут? Назовите свое полное имя, пожалуйста.

— Джон Генри Сэндс.

Я повторил это по буквам.

— Ваш адрес?

Я дал свой адрес и адрес своего банка.

— Eh bien[10]. Когда вы поднялись на борт «Мэри Дир», сколько прошло времени с тех пор, как экипаж покинул судно?

— Часов десять или одиннадцать.

— A monsieur le Capitaine? — Он взглянул на Пэтча. — Он все еще был на корабле?

Я кивнул.

Чиновник наклонился вперед.

— Alors, monsieur. Я должен вас спросить — как, по-вашему, monsieur le Capitaine приказал экипажу покинуть судно или нет?

Я перевел взгляд на Пэтча, но он по-прежнему был лишь силуэтом напротив окна.

— Я не могу этого знать наверняка, monsieur, — ответил я. — Меня там не было.

— Разумеется. Я это понимаю. Но как вы думаете? Меня интересует ваше мнение. Вам должно быть известно, что там произошло. Он должен был обсуждать это с вами. Вы вместе провели на корабле много часов. Ваше положение казалось безвыходным. Вам обоим наверняка приходило в голову то, что вы можете погибнуть. Разве он не говорил чего-нибудь, что позволило бы вам составить собственное мнение относительно того, что там произошло?

— Нет, — ответил я. — Мы почти не разговаривали. У нас не было времени.

А потом, поскольку чиновнику, наверное, показалось невероятным то, что за столько проведенных вместе часов мы не нашли времени, чтобы поговорить, я объяснил ему, чем именно нам пришлось заниматься.

Пока я говорил, он беспрестанно и немного нетерпеливо кивал своей маленькой головой, из-за чего казалось, что он меня не слушает. И как только я закончил, он снова произнес:

— А теперь, monsieur, ваше мнение. Вот что мне нужно.

К этому моменту я успел принять окончательное решение.

— Ну, хорошо, — ответил я. — Я совершенно убежден, что капитан Пэтч не приказывал своему экипажу покидать корабль. Я не могу в это поверить, потому что сам он остался на судне и в одиночку потушил пожар в трюме.

Стальное перо со скрипом ползало по бумаге. Закончив, чиновник внимательно перечитал написанное и развернул лист ко мне.

— Вы читаете по-французски, monsieur? — Я кивнул. — В таком случае прошу вас — прочтите то, что здесь написано, и подпишите свои показания.

Он подал мне ручку.

— Поймите, — произнес я, прочитав и подписав этот документ, — что меня там не было. Я не знаю, что там произошло.

— Разумеется. — Он смотрел на Пэтча. — Вы желаете что-нибудь добавить к тому заявлению, которое вы уже сделали? — спросил он у него. — Когда Пэтч покачал головой, он снова наклонился вперед. — Видите ли, monsieur le Capitaine, вы выдвинули очень серьезное обвинение против своего экипажа, включая офицеров. Monsieur ‘Иггинс[11] клянется, что вы отдали ему приказ покинуть судно, и рулевой — Юлс — подтвердил, что он слышал, как вы это говорили. — Пэтч молчал. — Думаю, было бы правильнее пригласить сюда monsieur ‘Иггинса и рулевого, чтобы я мог…

— Нет!

Голос Пэтча задрожал от с трудом сдерживаемой ярости.

— Но, monsieur, — мягко увещевал чиновник, — я должен понять, что…

— Прекратите, бога ради! Я уже сказал вам, нет! — Пэтч двумя шагами пересек комнатушку и оказался перед столом, склонившись над ним. — Я не допущу, чтобы мое заявление подвергалось сомнению в присутствии этой парочки.

— Но должна же быть какая-то причина…

— Говорю вам, нет! — Кулак Пэтча обрушился на стол. — Я сделал заявление, и это все. В надлежащий срок будет проведено расследование. До того как это случится, я не позволю ни вам, ни кому-либо еще подвергнуть меня перекрестному допросу в присутствии членов экипажа.

— Но monsieur le Capitaine, вы понимаете, в чем вы их обвиняете?

— Разумеется, понимаю.

— Тогда я должен попросить вас…

— Нет. Вы меня слышите? Нет! — Он снова грохнул кулаком по столу. Затем он резко обернулся ко мне. — Бога ради, пойдем выпьем. Я просидел в этой жалкой конторе… — Он схватил меня за локоть. — Пойдем. Мне необходимо выпить.

Я покосился на чиновника. Он лишь пожал плечами и развел руками, держа их ладонями вверх и демонстрируя свою беспомощность. Пэтч рванул на себя ручку двери и прошел через приемную, не глядя ни вправо, ни влево, как будто собравшихся там людей вовсе не существовало. Но когда я шагнул за ним, здоровяк загородил мне путь.

— И что ты им наплел? — просипел он голосом, который напоминал шипение пара, исторгаемого огромным котлом его живота. — Я так думаю, что ты сказал им, что он не приказывал нам бросать судно. Ты это им сказал?

Я попытался его обойти, но одна из его гигантских лап мертвой хваткой стиснула мое плечо.

— Давай, колись. Ты это им сказал?

— Да, — ответил я.

Он выпустил мое плечо.

— Боже правый! — зарычал он. — Что ты вообще об этом знаешь, а? Ты, небось, был там, когда мы садились в шлюпки? — Он язвительно ухмыльнулся. Его поросшая жесткой щетиной физиономия, которую он вплотную приблизил к моему лицу, все еще была серой от соли и грязи. Для человека, потерпевшего кораблекрушение, он был необъяснимо доволен собой. Он излучал самоуверенность, а его маленькие воспаленные глазки влажно блестели, напоминая пару устриц. — Так скажи, что видел все собственными глазами, — повторил он.

И он сам захохотал над собственной тяжеловесной шуткой.

— Нет, — сообщил ему я. — Конечно, меня там не было. Но я не…

— А мы там были. — Он повысил голос, а его глазки посматривали на приотворенную дверь за моей спиной. — И мы знаем, что нам было приказано делать. — Эти слова предназначались для ушей оставшегося в кабинете французского чиновника. — И это было правильно, потому что корабль был набит взрывчаткой и начался пожар. Так мы все думали — и я, и Райс, и шеф… в общем, все.

— Если это был правильный приказ, то каким образом капитан Пэтч сумел в одиночку потушить пожар? — поинтересовался я.

— Ага. А вот об этом тебе лучше спросить у него самого.

Он обернулся и посмотрел на Пэтча, который вернулся в приемную, медленно войдя в распахнутую дверь.

— Что вы хотите этим сказать, Хиггинс? — спросил он.

Он говорил очень тихо, но его голос слегка подрагивал, и он крепко сжимал кулаки.

— То, что сделано раз, будет сделано снова, — ответил Хиггинс, и его глаза торжествующе заблестели.

Мне показалось, что Пэтч его сейчас ударит. Хиггинс испугался того же, потому что он попятился, меряя взглядом разделяющее их расстояние. Но Пэтч его не ударил. Вместо этого он произнес:

— Ты заслуживаешь того, чтобы тебя повесили за убийство. Ты убил Райса и всех остальных. С таким же успехом ты мог хладнокровно их расстрелять.

Он процедил это сквозь стиснутые зубы, а затем резко развернулся, чтобы выйти.

Уязвленный Хиггинс хрипло крикнул ему вслед:

— Учитывая твою репутацию, тебе это с рук не сойдет.

Пэтч развернулся. Его лицо побелело, и он дрожал всем телом, обводя глазами жалкое сборище, поочередно останавливая взгляд на каждом из них. Наконец он остановился на высоком худом человеке с кислым лицом пропойцы.

— Черт возьми, мистер Берроуз, — произнес он. — Вы отлично знаете, что я и не думал отдавать приказ покинуть судно.

Пьяница нервно переминался с ноги на ногу, не глядя на Пэтча.

— Я знаю только то, что мне передали, — пробормотал он.

Они все сильно нервничали и смотрели в пол. Было видно, что их раздирают сомнения.

— Юлс. — Пэтч перевел взгляд на коротышку с изможденным потным лицом и бегающими глазками. — Вы были у штурвала. Вы слышали, какие приказы я отдавал, стоя на мостике. Что я говорил?

Коротышка нерешительно посмотрел на Хиггинса.

— Вы приказали вывалить шлюпки и приготовиться покинуть судно, — прошептал рулевой.

— Проклятый лжец! — Пэтч шагнул к Юлсу, но его заслонил собой Хиггинс.

— Я не знаю, о чем вы говорите! — высоким и срывающимся от внезапного приступа злости голосом выкрикнул Юлс.

Пэтч несколько мгновений, тяжело дыша, смотрел на него. Затем он развернулся и быстро вышел на улицу. Я последовал за ним и увидел, что он ожидает меня на тротуаре снаружи. Его трясло от гнева, и было видно, что силы его покидают.

— Вам необходимо поспать, — произнес я.

— Мне необходимо выпить.

Мы молча дошли до площади и расположились в маленьком бистро, рекламировавшем свои фирменные crêpes[12].

— У тебя есть деньги? — спросил он.

— Фрейзер мне немного одолжил, — ответил я.

Он кивнул.

— Я моряк с потерпевшего крушение судна, — пояснил он, — и нахожусь на содержании у консула. На алкоголь его щедрость не распространяется. — Он произнес это с горечью в голосе. Когда мы заказали коньяк, он внезапно добавил: — Последнее тело выловили только сегодня в два часа ночи.

Его лицо было таким же измученным, каким я видел его на борту «Мэри Дир». На гладко выбритом бледном лице еще отчетливее выделялся фиолетовый кровоподтек.

Я протянул ему сигарету, и он прикурил ее дрожащими руками.

— Они попали в приливное течение недалеко от входа в бухту Лезардрие.

Нам принесли коньяк, и он одним глотком осушил свой бокал и заказал еще два.

— Ну какого черта это должна была оказаться шлюпка Райса! — Он изо всех сил хлопнул ладонью по столу. — Если бы это был Хиггинс…

Он вздохнул и снова погрузился в молчание.

Я ему не мешал, чувствуя, что он нуждается в этом молчании. Он не спеша пил второй бокал и время от времени поглядывал на меня, как будто пытаясь на что-то решиться. На маленькой площади бурлила жизнь. Нас окружал шум беспрерывно сигналящих автомобилей и быстрая эмоциональная французская речь спешащих по тротуарам местных жителей. Было чудесно сидеть так, потягивать коньяк и знать, что ты жив. Но я никак не мог избавиться от воспоминаний о «Мэри Дир». Глядя на Пэтча, который сидел рядом, неподвижным взглядом уставившись в свой бокал, я задавался вопросом, что же на самом деле случилось на этом судне, прежде чем на нем появился я. И эта кучка выживших матросов в конторе у порта…

— Что имел в виду Хиггинс, когда говорил о вашей репутации? — спросил я. — Он намекал на «Белль-Айл»?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— А что случилось с тем судном?

— Оно село на скалы и переломилось… Пошли разговоры. Вот и все. Речь шла о большой сумме денег. Это не имеет значения.

Но я знал, что это важно. По тому, как он об этом говорил, было ясно, что та старая история не дает ему покоя.

— Кто бы мог подумать, что подобное может произойти с одним и тем же человеком дважды? — повторял он.

— Какая связь между «Белль-Айл» и «Мэри Дир»? — спросил я.

Он быстро взглянул на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — Мне было трудно сформулировать мысль под его сверлящим взглядом. — Это все очень странно… Экипаж утверждает, что вы приказали всем покинуть судно, а вы говорите, что подобных распоряжений не отдавали. А тут еще смерть Таггарта, — добавил я. — Да и Деллимар погиб.

— Деллимар? — Я вздрогнул от того, как злобно он это произнес. — Какое отношение имеет к этому Деллимар?

— Никакого, — пожал плечами я. — И все же…

— Продолжай. Что еще пришло тебе в голову?

Этот вопрос уже давно крутился у меня на языке.

— Этот пожар… — начал я.

— Ты намекаешь на то, что это я его устроил?

— О господи, нет, — изумленно ответил я.

— На что же ты, в таком случае, намекаешь?

Он смотрел на меня одновременно возмущенно и подозрительно.

Я колебался. Мне казалось, что он слишком измучен, чтобы рассуждать здраво.

— Я просто не могу понять, почему вы потушили огонь, но не позаботились о том, чтобы запустить помпы. Я думал, что вы загружаете топку. Но вы к тому котлу и не прикасались. — Я замолчал, не решаясь продолжать, потому что на его лице появилось очень странное выражение. — Чем вы там занимались?

— Будь ты проклят! — Внезапно его глаза полыхнули гневом. — Какое тебе до этого всего дело?

— Никакого, — ответил я. — Только…

— Только что? Куда ты клонишь?

— Угольная пыль. Вы были покрыты угольной пылью, и я подумал… — Он сжал руку в кулак, и я быстро добавил: — Разве мое любопытство кажется вам странным?

Он медленно расслабился и разжал кулак.

— Нет. Пожалуй, ты прав. — Он уставился на свой опустевший бокал. — Прости. Я немного устал, вот и все.

— Хотите еще выпить?

Он кивнул и снова ушел в свои мысли.

Он молчал, пока нам не принесли напитки. Только после этого он заговорил:

— Я буду с тобой предельно откровенен, Сэндс. Я угодил в дьявольскую переделку.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой бокал, покачивая его и наблюдая за тем, как коричневый напиток льнет к его стенкам.

— Из-за Хиггинса?

Он кивнул.

— Отчасти. Хиггинс лжец и мерзавец. Но я не могу этого доказать. Он был замешан в этой истории с самого начала, но и этого я не могу доказать. — Вдруг он поднял на меня глаза. — Я должен до нее добраться.

— До «Мэри Дир»? — Мне показалось странным то, что он считает это своим долгом. — Зачем? — спросил я. — Наверняка судовладельцы организуют…

— Судовладельцы! — Он презрительно усмехнулся. — Если бы судовладельцы узнали, что их судно находится на рифах Минкерс… — Он неожиданно сменил тему и начал расспрашивать меня о моих собственных планах. — Ты что-то говорил о том, что тебя интересуют спасательные операции и ты намерен переоборудовать свою яхту в водолазный бот. — Мы говорили об этом у него в каюте, когда он был полумертв от алкоголя и усталости. Меня удивило то, что он это запомнил. — У тебя есть все необходимое оборудование, верно? Компрессоры и водолазные костюмы?

— Мы — аквалангисты, — ответил я.

Его неожиданный интерес переключил меня на ожидающие меня проблемы — переоборудование, оснащение, нашу первую профессиональную спасательную операцию.

— Я тут думал… — Он нервно барабанил пальцами по мраморной крышке столика. — Эта твоя яхта… Сколько времени уйдет на то, чтобы ее переоборудовать?

— Думаю, около месяца, — ответил я. Внезапно меня осенило. — Вы хотите, чтобы мы доставили вас на «Мэри Дир»?

Он развернулся ко мне.

— Я должен на нее вернуться, — ответил он.

— Объясните, бога ради, почему? — спросил я. — Судовладельцы сами организуют спасательную…

— К черту судовладельцев! — зарычал он. — Они даже не знают, где их судно. — Он настойчиво наклонился ко мне. — Говорю тебе, я должен до нее добраться.

— Но зачем?

Он опустил глаза.

— Этого я тебе сказать не могу, — прошептал он, а затем добавил: — Слушай, Сэндс, я не спасатель. Но я моряк, и я знаю, что это судно можно снять с мели.

— Чушь, — отрезал я. — Еще один шторм, и его окончательно зальет водой. Скорее всего, корпус переломится пополам.

— Я так не думаю. Да, в нем будет полно воды, но его не затопит полностью. Оно ведь не затонуло, — добавил он. — Во время отлива помпы можно устанавливать прямо на палубе, и если заделать все отверстия… — он колебался. — Я пытаюсь преподнести это как деловое предложение. Это судно торчит на скалах, и, кроме нас с тобой, никто не знает, где оно находится.

— О господи! — не выдержал я, потрясенный столь беспардонным предложением.

Казалось, он не понимает, что спасательные операции проводятся в соответствии с определенными законами и что, даже если «Мэри Дир» действительно возможно снять со скал, это можно будет сделать только по соглашению между судовладельцами, страховой компанией, грузоотправителями… Короче, между всеми, кто имеет отношение к этому судну.

— Подумай хорошенько, — настойчиво повторил он. — Могут пройти недели, прежде чем ее обнаружит там какой-нибудь рыбак. — Он схватил меня за руку повыше кисти. — Мне нужна твоя помощь, Сэндс. Я должен попасть в этот передний трюм. Я должен все увидеть собственными глазами.

— Что вы должны увидеть?

— Этот трюм затопило не потому, что судно было непригодно к плаванию. Во всяком случае, я так думаю, — добавил он. — Но мне нужны доказательства.

Я ничего не ответил, и он наклонился ко мне через стол, настойчиво и пристально глядя мне в глаза.

— Если ты откажешься… — хрипло прошептал он, — мне больше никто не поможет. Черт возьми, мужик! Я спас тебе жизнь. Ты помнишь, как ты болтался на той веревке? Я тогда тебе помог. А теперь я прошу тебя помочь мне.

Я перевел взгляд на площадь, испытывая неловкость и не понимая, что его так беспокоит. Тут у обочины притормозила полицейская машина, доставившая меня в Пемполь, и я с облегчением увидел, что из нее выходит жандарм и направляется к нашему бистро.

— Monsieur, если вы желаете успеть на свой самолет…

Он кивнул в сторону машины.

— Да, конечно. — Я поднялся из-за столика. — Прошу прощения, мне пора.

Пэтч смотрел на меня, подняв голову.

— Какой у тебя адрес в Англии? — спросил он.

Я продиктовал ему название верфи в Лимингтоне. Он, нахмурившись, кивнул и перевел взгляд на пустой бокал. Я пожелал ему удачи и повернулся, чтобы уйти.

— Одну минуту, — произнес он. — Я так думаю, что у тебя есть сейф в банке? — Когда я кивнул, он сунул руку в карман, вытащил какой-то сверток и бросил его на стол. — Попроси их спрятать это в сейф.

— Что это? — спросил я, беря сверток в руки.

Он сделал неопределенный нетерпеливый жест рукой.

— Так, кое-какие личные документы. Боюсь, как бы они не потерялись. — Не глядя на меня, он добавил: — Я заберу их, когда встретимся.

Я колебался. Мне хотелось сказать ему, что вряд ли нам стоит встречаться. Но он сидел, ссутулившись на стуле, полностью уйдя в свои мысли. Пэтч выглядел измученным и опустошенным.

— Вам бы лучше поспать немного, — произнес я, и эти слова вновь мысленно перенесли меня на «Мэри Дир».

Он не ответил. Даже не поднял головы. Я сунул сверток в карман и направился к машине. Когда мы отъезжали от бистро, он продолжал, сгорбившись, сидеть за столом.

Через два часа я уже был в воздухе, высоко над морем, напоминающим лист гофрированного свинца. Вдалеке за правым крылом оно было испещрено белыми бурунами.

Француз, сидевший рядом со мной, наклонился через меня, чтобы выглянуть в иллюминатор.

— Regardez, regardez, monsieur[13], — возбужденно зашептал он. — C’est le Plateau de Minquiers[14]. — Догадавшись, что я англичанин, он смущенно улыбнулся и перешел на английский: — Вам этого, конечно, не понять. Но там, внизу, скалы. Много, много скал. Très formidable[15]. Хорошо, что мы летим самолетом. Смотрите, monsieur! — Он извлек французскую газету. — Вы это, наверное, не видели? — Он сунул ее мне в руки. — Это ужасно! Ужасно!

Газета была открыта на странице с фотографиями. Я узнал на снимках Пэтча, Хиггинса и остальных спасшихся членов экипажа. Там же была фотография мертвого тела на берегу и группы чиновников, которые разбирают гору обломков, выброшенных волнами на скалистый берег. Жирным черным шрифтом вверху страницы было напечатано: MYSTERE DU VAISSEAU BRITANNIQUE ABANDONNE[16].

— Интересно, не правда ли, monsieur? Мне это также кажется очень странным. И все эти люди… — Он сочувственно поцокал языком. — Вы и не представляете себе, какое здесь ужасное море. Ужасно, monsieur!

Я улыбнулся, отчаянно борясь с желанием расхохотаться, а потом рассказать ему, через что мне пришлось пройти там, внизу, на рифах Минкерс. Но я уже погрузился в чтение заявления, которое сделал властям Capitaine Gideon Patch, и вдруг до меня дошло, что он не указал в нем местоположение «Мэри Дир». Он даже не упомянул, что корабль сел на мель, а не затонул. «…Кроме нас с тобой, никто не знает, где оно находится», — вдруг прозвучали у меня в ушах его слова, и я замер с газетой в руках, осознав, что для меня история «Мэри Дир» отнюдь не окончена.

— Странная история, вы не находите, monsieur?

Я кивнул. Улыбка уже давно сползла с моего лица.

— Да, — согласился я. — Очень странная.

Часть вторая

Расследование

Глава первая

Официальное расследование причин крушения «Мэри Дир» было наконец-то назначено на понедельник, третье мая. Местом проведения расследования был назначен Саутгемптон. Для Министерства Транспортных расследований такая спешность была непривычной, но позже я узнал, что эту дату назначили по настоятельному требованию страховых компаний. В деле была замешана очень большая сумма денег, и с самого начала страховка была ключевым фактором расследования.

Прошло всего несколько дней с момента нашего прибытия в Лимингтон, когда нам нанес визит некий мистер Ф. Т. Снеттертон, представитель страховой компании из Сан-Франциско Х. Б. & К. М. Их интересовала та часть товара, которая была отправлена компанией «Хеу трейдинг корпорейшн» из Сингапура. Располагаю ли я какой-либо информацией об этом товаре? Спускался ли я в трюмы «Мэри Дир»? Говорил ли мне что-нибудь Пэтч?

Вокруг стоял ужасный грохот. «Морскую Ведьму» только что поставили на эллинг, и рабочие раскручивали килевые болты, чтобы провести осмотр яхты, а мы с Майком снимали старый двигатель. Я провел страховщика на причал, где было тише, и мы смогли поговорить.

— Видите ли, мистер Сэндс, — начал представитель, стараясь говорить как можно убедительнее. — Я должен установить, что на борту находился именно тот груз, о котором заявила «Хеу трейдинг корпорейшн». Мне необходимо подтвердить содержание грузовой декларации. Наверняка вы видели хоть что-то, что позволило бы вам высказать мнение относительно характера груза. Думайте, сэр. Думайте.

Он наклонился вперед. Яркое солнце вынуждало его часто моргать, и он был явно переутомлен от огромности и важности свалившейся на него задачи.

Я сказал ему, что спускался в смотровой люк третьего трюма, и описал обуглившиеся тюки хлопка, которые там увидел.

— Прошу вас, мистер Сэндс, — произнес он, нетерпеливо качая головой. — Меня интересуют авиационные двигатели. Только авиационные двигатели.

До него в моем присутствии никто авиационных двигателей не упоминал.

— Я слышал, что на борту были взрывчатые вещества.

— Нет-нет, — авиационные двигатели. — Он присел на ограждение одного из понтонов с пришвартованными к нему судами. Этот аккуратный и даже немного франтоватый человечек в черном костюме и с портфелем в руке смотрелся здесь совершенно неуместно. — Судно нас вообще не интересует, — продолжал он, тщательно выговаривая слова. — Оно стоит всего лишь в два раза больше его слома. А хлопок был застрахован фирмой из Калькутты. Нет, нас волнуют авиационные двигатели. Там было сто сорок восемь двигателей — остатки американских запасов после войны с Кореей. Они были застрахованы на двести девяносто шесть тысяч фунтов. Я должен быть уверен, что, когда судно затонуло, они находились на его борту.

— Что заставляет вас предполагать, что их там не было? — спросил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, неуверенно теребя пальцами замок портфеля.

— Это довольно сложно, — пробормотал он. — Но, возможно, поскольку вы незаинтересованная сторона… возможно, если я все объясню, это поможет вам что-то вспомнить… какую-нибудь мелочь… возможно, неосторожно оброненное слово. — Он снова посмотрел на меня, а затем произнес: — Вскоре после того, как мы получили страховую претензию, наш агент в Адене сообщил нам, что некто по фамилии Адамс болтал о «Мэри Дир» и ее грузе, выпивая в баре Стимер-Пойнт. Мы узнали, что, по его мнению, когда судно затонуло, на нем не было ничего, кроме тюков хлопка. Надеюсь, вы понимаете, сэр, что я говорю вам об этом строго конфиденциально, — поспешно добавил он. Затем он снова попросил меня попытаться вспомнить какие-нибудь мелочи, которые помогли бы ему выполнить свою работу. — Вы провели на борту этого судна сорок восемь часов. Не могли же вы за такое длительное время ничего не узнать о его грузе.

— Был сильный шторм, — напомнил я ему. — Корабль тонул.

— Да-да, разумеется. Но вы не могли не беседовать с мистером Пэтчем. Вы оказались рядом с ним в критический момент. В таких обстоятельствах люди часто говорят то, о чем промолчали бы… — Он не закончил предложение и пристально посмотрел на меня сквозь стекла своих очков. — Вы уверены, что он ничего не говорил вам о грузе?

— Абсолютно уверен.

— Какая жалость, — прошептал он. — Я считал…

Он пожал плечами и встал.

— Как, по-вашему, могло такое случиться, что на корабле не оказалось груза, который ранее был на него доставлен? — поинтересовался я.

Он взглянул на меня.

— Всякое случается, мистер Сэндс. Особенно когда речь идет о крупных суммах денег.

Я вспомнил, что Пэтч говорил то же самое о крушении «Белль-Айла». Внезапно он поинтересовался, упоминал ли Пэтч название другого судна за то время, что мы провели вместе на «Мэри Дир».

— Не думаю, — быстро ответил я.

Если Снеттертон хотел что-то узнать о «Белль-Айле», он мог расспросить кого-нибудь другого.

Но отделаться от него было не так-то просто.

— Вы так не думаете? — Он снова всматривался в мое лицо. — Я хочу, чтобы вы были в этом абсолютно уверены, мистер Сэндс. Это может быть жизненно важно.

— Я абсолютно в этом уверен, — раздраженно подтвердил я.

— И мистер Пэтч никогда не произносил при вас название другого судна?

Черт бы его побрал! Этот тип не имел права устраивать мне допрос насчет того, что говорил Пэтч.

— Нет, — отрезал я. — И вообще, если вы хотите узнать, на каких судах ходил Пэтч, то почему бы вам не отправиться к нему и не задать этот вопрос ему самому?

Он уставился на меня.

— Я не говорю о судне, на котором ходил мистер Пэтч.

— О каком же судне идет речь?

— «Торре-Аннунсьята». Пожалуйста, попытайтесь вспомнить, упоминал ли мистер Пэтч хоть один раз название «Торре-Аннунсьята».

— Нет, — ответил я. — Определенно не упоминал. — Я испытывал облегчение и досаду одновременно. — Какое отношение имеет к этой истории «Торре-Аннунсьята»?

Он колебался.

— Понимаете, ситуация очень деликатная… так много допущений… — Внезапно, решившись, он произнес: — Компании «Деллимар» принадлежало только два судна — «Мэри Дир» и «Торре-Аннунсьята». «Торре-Аннунсьята» находилась в реке Рангун в то же время, когда в гавань вошла «Мэри Дир», чтобы принять на борт груз хлопка. — Он посмотрел на часы и встал. — Ну что ж, сэр, пока у меня больше нет к вам вопросов.

Он повернулся и пошел обратно к эллингу. Когда мы проходили по дощатому трапу с понтона на пристань, он снова заговорил:

— Буду с вами откровенен. Это такое дело, которое при определенных обстоятельствах… — Тут он снова начал колебаться и, похоже, раздумал продолжать. Вместо этого он произнес: — Сейчас я ожидаю отчет от нашего агента в Рангуне. Но… — Он покачал головой. — Нас это очень беспокоит, мистер Сэндс. «Торре-Аннунсьяту» продали китайцам. Она исчезла за так называемым бамбуковым занавесом[17]. Причем пропало не только судно, но и его экипаж. Мы не можем связаться и с Адамсом. Мы почти уверены, что он вышел в море на дхоу[18], направлявшемся в Занзибар. Пройдет не одна неделя, прежде чем мы сможем с ним побеседовать. Я уже не говорю одвух пожарах на борту «Мэри Дир» и гибели мистера Деллимара. Пожар в радиорубке — совершенно небывалый случай, а мистер Деллимар служил во флоте. Вероятность самоубийства… маленькая компания, знаете ли… у него могли быть затруднения… — Он решительным движением сунул портфель себе под мышку. — Надеюсь, теперь вы меня понимаете, мистер Сэндс. Если рассматривать все эти эпизоды по отдельности, это сущие мелочи, но взятые все вместе… — Он многозначительно посмотрел на меня. — К тому же на нас давит фактор времени. Х. Б. & К. М. прилагают изрядные усилия к тому, чтобы расширить свой бизнес в бассейне Тихого океана. Мистер Хеу — очень влиятельный человек в Сингапуре. С ним считаются во всех восточных портах. Руководство нашей фирмы склоняется к тому, чтобы как можно скорее урегулировать страховую претензию, если только не… — Он снова замолчал и пожал плечами.

Мы подошли к эллингу, и он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться очертаниями «Морской Ведьмы». Он задал несколько вопросов относительно наших планов, поинтересовался, какими аквалангами мы пользуемся и на каких глубинах сможем работать. Его интерес показался мне совершенно неподдельным, и я рассказал ему, как мы накопили нужную сумму, доставая обломки с танкера, затонувшего в Средиземном море, а также о том, что теперь мы собираемся работать на месте крушения баржи[19] в заливе Уорбэрроу у побережья Дорсетшира. Он пожелал нам удачи и дал мне свою визитку.

— Подумайте о том, что я сказал, мистер Сэндс. Если вы что-нибудь вспомните, у вас есть моя визитка.

Только после того, как Снеттертон ушел, у меня появилось время обдумать все, что он мне сообщил, и я начал осознавать, к чему приведет гибель «Мэри Дир». Все это означало, что кроме Снеттертона неизбежно появятся и другие люди, которые начнут задавать мне вопросы. Он был всего лишь легким дуновением ветерка перед штормом. Я прочитал много газетных статей об этом происшествии. То, что «Мэри Дир» затонула, ни у кого не вызывало сомнений. Не только Снеттертон, но и два репортера, приезжавшие, чтобы поговорить со мной, когда я прибыл в Лимингтон на борту «Морской Ведьмы», считали это само собой разумеющимся. Все были уверены, что этот пароход ушел на дно. Но рано или поздно кто-то должен был в этом усомниться, и до этого времени мне было необходимо повидаться с Пэтчем и выяснить, чем вызвано его желание скрыть местоположение потерпевшего крушение судна.

Я думал, что это каким-то образом связано с другими событиями его жизни. Два дня спустя я отправился в Лондон, чтобы подписать договор о спасении затонувших судов со страховой компанией, и воспользовался этой возможностью навести кое-какие справки о «Белль-Айле». Это судно потерпело крушение у островов Анамбас к северо-востоку от Сингапура. Это произошло почти десять лет назад. В страховые записи ее внесли в графу «Полные убытки». Капитаном судна значился Гидеон С. Пэтч. Расследование проходило в Сингапуре, и суд счел, что судно было посажено на мель по халатности капитана, и на пять лет лишил его лицензии. Вот и все. Никаких подробностей. Но позже я обсуждал это с одним из своих друзей из морского отдела Ллойда, специализировавшимся по Дальнему Востоку, и он рассказал мне, что вскоре после расследования начали ходить разные нехорошие слухи, утверждавшие, что судно село на мель не случайно. Оно было застраховано на очень крупную сумму.

Я находился недалеко от Сент-Мэри Экс и решил взглянуть на офис компании «Деллимар». С одной стороны, мне было любопытно, что это за компания, а с другой, я хотел узнать, как мне связаться с Пэтчем. Их контора находилась неподалеку от Хаундсдитч[20] и размещалась на пятом этаже неопрятного здания, густо населенного мелкими торговыми фирмами. Я оказался в убогой комнатушке с письменным столом и газовым нагревателем. Вдоль стен стояло несколько канцелярских шкафов. Единственная пишущая машинка была зачехлена, а заросшие грязью окна выходили на лес дымовых труб, за которыми виднелся обложенный белой плиткой задний фасад большого офисного здания. На конторке стоял колокольчик, а в груде бумаг виднелись бланки компании «Деллимар». На них директорами компании значились Дж. К. Б. Деллимар, Ханс Гундерсен и А. Петри. Когда я позвонил в колокольчик, отворилась дверь в соседнюю комнату, и в приемной появилась большегрудая цветущего вида женщина с белокурыми волосами, которые производили тем более удивительное впечатление, что совершенно явно были натуральными. Она была одета во все черное с большим количеством дешевой бижутерии. Когда я назвал ей свое имя, она кивнула:

— Так вы тот самый мистер Сэндс, который был на борту «Мэри Дир»? Я надеюсь, вы сможете мне помочь.

Она провела меня в следующий кабинет, который оказался гораздо более светлой комнатой с кремового цвета стенами, красным ковром и большим зеленым столом, отделанным хромированной сталью и заваленным вырезками из газет, преимущественно французских.

— Я пытаюсь понять, что случилось с ним на самом деле, — пояснила она. — Я говорю о мистере Деллимаре.

Она бросила взгляд на большую фотографию в нарядной серебряной рамке, которая стояла на столе рядом с ней. Это был портретный снимок, с которого смотрело довольно суровое лицо с глубокими морщинами и маленьким прямым ртом под тонкой полоской усов.

— Вы хорошо его знали? — поинтересовался я.

— О да. Мы с ним организовали компанию. Конечно, с тех пор как к нам присоединился мистер Гундерсен, все пошло иначе. Наш главный офис переехал в Сингапур, а мы с мистером Деллимаром просто присматривали за Лондонской конторой.

В том, как она произнесла «мы с мистером Деллимаром», прозвучало что-то глубоко личное. После этого она засыпала меня вопросами. Говорил ли мне капитан Пэтч что-нибудь о том, как пропал мистер Деллимар? Входил ли я в его каюту? Беседовал ли я с кем-нибудь из выживших членов экипажа?

— Он служил на военно-морском флоте, — произнесла она, и ее голос слегка дрогнул. — Он не мог просто так свалиться за борт.

Но когда она поняла, что я не могу сообщить ей ничего из того, чего она уже не знала бы, она утратила ко мне интерес. Я попросил у нее адрес Пэтча, но она его не знала.

— Он заходил три дня назад, чтобы оставить отчет, — сказала она. — И он еще раз придет в пятницу, чтобы встретиться с мистером Гундерсеном.

Я дал ей адрес верфи и попросил передать его Пэтчу. Затем я ушел. Она проводила меня до двери.

— Я скажу мистеру Гундерсену о том, что вы заходили, — с грустной улыбкой произнесла она. — Я уверена, что его это заинтересует.

Мистер Гундерсен! Возможно, дело было в ее интонации, но у меня создалось впечатление, что она относится к нему как к постороннему человеку, не имеющему отношения к тому офису компании «Деллимар», который был ей близок — с фотографией в серебряной рамке и видом на каминные трубы.

Мне и в голову не пришло, что я должен встретиться с мистером Гундерсеном, но в пятницу днем к нам на эллинг прибежал мальчик из конторы верфи и сказал, что мне звонит какая-то миссис Петри из Лондона. Я сразу узнал ее хрипловатый голос. Мистер Гундерсен только что прибыл из Сингапура самолетом в Лондон и хотел бы со мной побеседовать.

— Завтра он собирается в Саутгемптон, — добавила она. — Вы не возражаете, если он подъедет на верфь к одиннадцати часам?

Я не мог ему отказать. Человек проделал такой путь из Сингапура и имел право узнать все, что было возможно, об исчезнувшем корабле компании. Но когда я вспомнил то, на что намекал Снеттертон, мне стало не по себе. Кроме того, все мое время и все мои силы были направлены на переоборудование «Морской Ведьмы», и у меня вызывало негодование все, что отвлекало меня от дела нашей с Майком жизни, о котором мы столько лет мечтали и ради которого мы совершили сотни погружений к затонувшим в море судам. Меня также беспокоило, что я ему скажу. Как я объясню ему то, что о местоположении севшего на скалы судна до сих пор никого не уведомили.

А затем мне позвонил Пэтч. Это случилось на следующий день рано утром. Нет, они не передали ему мою просьбу. Я подумал, что он звонит насчет свертка, который я привез с собой в Англию и который, как я вдруг сообразил, до сих пор находился на борту и был заперт в моем портфеле. Но его интересовал не сверток, а Гундерсен. Он уже ко мне приезжал? Когда я ответил, что ожидаю его появления к одиннадцати часам, он с облегчением выдохнул:

— Слава богу! Я пытался связаться с тобой вчера вечером и предупредить тебя. — После короткой паузы он добавил: — Ты ведь никому не говорил о том, где находится «Мэри Дир»?

— Нет, — ответил я, — я еще никому ничего не говорил. Даже Майку.

— К тебе приезжал человек по фамилии Снеттертон, агент морской страховой компании?

— Да.

— Ты ему не сказал?

— Нет, — ответил я. — Он меня не спрашивал. Он исходил из того, что корабль затонул. А вы еще не уведомили власти? Если нет, то я думаю, что уже пора…

— Слушай, — вздохнул он, — я не могу сейчас приехать. Мне необходимо кое с кем встретиться. А в понедельник я должен явиться в Министерство транспорта. Но я смогу приехать к тебе во вторник. Можешь пообещать мне до этого времени ничего никому не рассказывать?

— Но почему? — удивился я. — Какой смысл скрывать ее местоположение?

— Я все объясню при встрече.

— А как насчет Гундерсена? Что мне сказать ему?

— Скажи все, что захочешь. Только, бога ради, не говори, где находится «Мэри Дир». Никому этого не говори. Сделай мне одолжение, Сэндс.

— Ну хорошо, — неохотно ответил я.

Он поблагодарил меня и положил трубку.

Час спустя прибыл Гундерсен. Снова прибежал мальчик из конторы, на этот раз чтобы сообщить, что меня ожидают в кабинете управляющего верфью. У входа стоял большой лимузин, за рулем которого сидел водитель. Когда я вошел, Гундерсен сидел на углу письменного стола и курил сигарету, а перед ним в тревожном молчании стоял управляющий.

— Вы мистер Сэндс, я полагаю, — произнес Гундерсен. Он не протянул мне руку, не встал и вообще не сделал ни единого движения. Управляющий выскользнул за дверь, оставив свой кабинет в нашем распоряжении. Как только дверь за ним закрылась, Гундерсен снова заговорил: — Я думаю, вы знаете, почему я здесь. — Дождавшись моего кивка, он продолжил: — Вчера я встречался с мистером Пэтчем. Насколько я понимаю, вы провели с ним последние двое суток на борту «Мэри Дир». Разумеется, я хотел бы услышать вашу версию того, что произошло на нашем корабле. — Затем он попросил меня подробно описать все события упомянутых сорока восьми часов. — Меня интересуют детали, мистер Сэндс. Расскажите мне, пожалуйста, все в мельчайших подробностях, — добавил он.

Я рассказал ему все как было, не упомянув лишь о странном поведении Пэтча и о том, что случилось в самом конце. Он слушал меня в полном молчании, ни разу не перебив. Его длинное загорелое лицо на протяжении всего моего рассказа сохраняло полную неподвижность, а его глаза за стеклами очков в роговой оправе пристально наблюдали за мной.

Затем он задал мне ряд вопросов — прямых и практичных вопросов, касающихся курса, силы ветра и времени, на которое мы включали двигатели. Пережитые нами испытания его, казалось, не интересовали вовсе. Одним словом, он произвел на меня впечатление очень холодного и равнодушного человека.

Наконец он произнес:

— Мне кажется, мистер Сэндс, что вы так и не поняли, что именно я желаю знать. — Его легкий акцент зазвучал более отчетливо. — Я хочу выяснить, где именно затонуло мое судно.

— Вы, похоже, не понимаете, в каких погодных условиях мы тогда находились, — ответил я. — Все, что я могу вам сказать, это то, что, когда я поднялся на борт парохода, оно дрейфовало неподалеку от скал Рош-Дувр.

Тут он наконец встал. Он был очень высоким и был одет в светлый костюм из гладкой ткани, сшитый по американской моде.

— От вас не много толку, мистер Сэндс. — На его пальце в бледных лучах апрельского солнца блеснул перстень. — Мне представляется странным, что ни вы, ни Пэтч не можете сказать, где находился корабль в тот момент, когда вы его покинули. — Он немного подождал и добавил: — Я также встречался с Хиггинсом. — Возможно, у него нет капитанской лицензии, но он опытный моряк. Я думаю, вам будет небезынтересно узнать, что его расчеты, основанные на силе ветра, предполагаемом направлении дрейфа и силе течения, помещают окончательное местоположение «Мэри Дир» в точку, расположенную гораздо восточнее того места, чем та, где она якобы находилась, если верить вам и Пэтчу. Что вы мне на это скажете?

Он стоял лицом ко мне, повернувшись спиной к окну.

— Ничего, — резко ответил я.

Его надменный тон окончательно вывел меня из себя. Но, поскольку он продолжал на меня смотреть, я добавил:

— Вы забываете, мистер Гундерсен, что меня все это не касается. Я оказался на борту вашего судна по чистой случайности.

Несколько мгновений он молчал, а затем произнес:

— По крайней мере, мне удалось хоть что-то из вас выудить. Теперь, когда мы имеем представление о продолжительности работы двигателей и направлении, в котором вы двигались в то время, когда они были включены, мы сможем точнее высчитать ее приблизительное местоположение. — Он снова помолчал. — Вы можете добавить еще что-нибудь к тому, что вы мне уже сообщили, мистер Сэндс?

— Нет, — отрезал я, — мне больше нечего вам сообщить.

— Вот и хорошо. — Он взял шляпу, но, сделав шаг к двери, остановился. — Управляющий сказал мне, что вы собираетесь заниматься спасательными операциями. Вы даже создали компанию — Сэндс, Дункан и компания, ООО. — Он в упор смотрел на меня. — Я считаю своим долгом предостеречь вас. У этого типа, Пэтча, дурная репутация. К сожалению, наш мистер Деллимар был очень неопытен в вопросах, касающихся судоперевозок. Он нанял этого человека, хотя все остальные отказывались иметь с ним дело, и результат оказался катастрофичным.

— Он сделал все, что было в его силах, пытаясь спасти корабль, — возмутился я.

Впервые за все время его лицо шевельнулось — он приподнял бровь.

— После того как посеял панику среди экипажа, вынудив всех сесть в шлюпки и сбежать с судна. Мне еще предстоит выяснить его истинные побуждения, но если вы, мистер Сэндс, в этом замешаны… — Он надел шляпу. — Если вы сочтете, что располагаете еще какой-то информацией, которую хотели бы мне предоставить, вы сможете найти меня в отеле «Савой».

С этими словами он вышел из конторы. Глядя вслед отъезжающему автомобилю, я пытался отделаться от ощущения, что я впутался во что-то опасное.

Это чувство не покидало меня в последующие несколько дней, мешая мне работать с полной отдачей. Таким образом, к приезду Пэтча я находился не в лучшем расположении духа. К этому времени мы уже жили на борту «Морской Ведьмы», что меня немало порадовало еще и потому, что он появился только вечером. Я ожидал увидеть его отдохнувшим, с посвежевшим лицом, и был потрясен, увидев, что он измучен не меньше прежнего. У нас на борту был только один фонарь. Он предназначался для технического осмотра, и мы повесили его на неоконченный фальшборт. В его ярком свете он выглядел просто ужасно. Он был мертвенно бледен, и уголок его рта все время нервно подергивался.

Мы очистили стол в кают-компании от инструментов и древесных стружек, и я смог его усадить, после чего угостил ромом и сигаретой и представил Майку. Пэтч опрокинул стакан крепчайшего рома одним глотком и затянулся сигаретой так жадно, как будто не курил уже много дней. На нем был старый костюм с потертыми рукавами, и я вспомнил, что уже задавался вопросом, заплатила ли ему компания «Деллимар». Как ни странно, он мгновенно принял Майка и, даже не пытаясь остаться со мной наедине, без обиняков поинтересовался, что хотел знать и что говорил Гундерсен.

Я все ему рассказал, а закончив, добавил:

— Гундерсен что-то заподозрил и дал мне это понять.

Я помолчал, ожидая от него обещанных пояснений, но все, что он сказал, было:

— Я забыл, что Хиггинс способен произвести расчеты.

Он разговаривал сам с собой.

— Как насчет разъяснений? — напомнил ему я.

— Разъяснений?

Он смотрел на меня, явно не понимая, о чем я говорю.

— Уж не думаете ли вы, что я смогу стать соучастником жульничества, в котором замешаны судовладельцы, страховая компания, одним словом, все, кто финансово заинтересован в этом судне, если только не буду знать, что тому имеются веские основания? — Я сообщил ему, что сомнений относительно того, что мне надлежит сделать, у меня нет. — Либо вы объясните мне, почему такую важную информацию, как местонахождение судна, следует утаивать от всех без исключения, либо я иду с этой информацией к властям. — Услышав это, он как будто замкнулся, и на его лице появилось выражение непоколебимого упрямства. — Зачем врать, что корабль затонул, если его в любую секунду могут заметить?

— Его могло отнести туда приливом, — пробормотал он.

— Могло, но не отнесло. — Я закурил и сел за стол напротив него. Я видел, как сильно он устал от всей этой истории. Казалось, он держится из последних сил. — Послушайте, — стараясь говорить как можно мягче, произнес я, — я изучал морское страхование. Представитель правительства по кораблекрушениям может в любую секунду начать опрашивать всех, кто имел отношение к этому якобы затонувшему судну. При этом показания придется давать под присягой, а значит, у меня не останется другого выбора, кроме как сообщить им всю…

— С тебя не станут брать показания под присягой, — поспешно возразил он. — Ты не имел отношения к судну.

— Зато я был на борту.

— Ты оказался там случайно. — Он запустил пальцы себе в волосы, одним этим жестом всколыхнув в моей душе множество воспоминаний. — Ты не имеешь права комментировать ситуацию.

— Теоретически вы правы, но если мне все же придется давать показания под присягой… — Я наклонился к нему, опершись локтями о стол. — Попытайтесь взглянуть на это с моей точки зрения, — попросил я. — В тот день в Пемполе вы сделали мне некое предложение, предложение, которое, в свете вашего нежелания уведомить судовладельцев о нынешнем местоположении их судна, выглядит полным мошенничеством. Гундерсен склоняется к мнению…

— Мошенничеством? — Он расхохотался, и в его смехе отчетливо слышались истерические нотки. — Да ты знаешь, какой груз находился в трюмах «Мэри Дир»?

— Да, — ответил я. — Авиационные двигатели. Мне об этом сказал Снеттертон.

— А он сказал тебе, что второе судно Деллимара целых четыре дня было пришвартовано рядом с «Мэри Дир» в устье реки Рангун? Эти авиационные двигатели уже в Китае. Их продали узкоглазым за кучу денег.

Уверенность, с которой он произнес это обвинение, застала меня врасплох.

— Как вы можете быть в этом уверены? — спросил я.

Он несколько мгновений нерешительно смотрел на меня.

— Ладно, я скажу тебе. Я это знаю, потому что Деллимар предложил мне пять тысяч фунтов за то, что я посажу «Мэри Дир» на скалы. Наличными, пятифунтовыми банкнотами.

Во внезапно наступившей тишине слышался только плеск воды о днище эллинга.

— Деллимар? Вы это серьезно? — пробормотал наконец я.

— Да, Деллимар, — с горечью и гневом в голосе подтвердил он. — Это случилось после того, как умер старик Таггарт. Деллимар оказался в очень затруднительном положении. Ему пришлось действовать наспех. Но ему чертовски повезло — на борту оказался я. Моя репутация была ему известна. Он решил, что меня можно купить. — Пэтч откинулся на спинку стула и закурил еще одну сигарету. Его руки тряслись. — Клянусь Богом, я уже не раз пожалел, что не принял его предложение.

Я налил ему еще рома.

— И все же я не понимаю, зачем вам понадобилось скрывать местоположение «Мэри Дир», — со вздохом произнес я. — Почему вы не рассказали обо всем этом властям?

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Потому что, если Гундерсен узнает, где она находится, он отправится туда и уничтожит ее.

Это, разумеется, был полный вздор. Судно водоизмещением в шесть тысяч тонн так просто не уничтожить. Я так ему и сказал. Ему всего лишь было необходимо отправиться к властям, потребовать осмотра корабля, и его проблема тут же разрешилась бы. Но он упрямо покачал головой:

— Я должен отправиться туда сам, взяв с собой кого-то, кому можно доверять, наподобие тебя.

— Вы хотите сказать, что не уверены в том, что вы мне только что сообщили? Насчет груза, я имею в виду.

Он ответил не сразу, а какое-то время сидел, нахохлившись над своим стаканом, и молча курил.

— Я хочу, чтобы ты меня туда отвез, — наконец произнес он. — Ты и Дункан. — Он наклонился к нам. — Сэндс, ты, кажется, сказал, что занимался морским страхованием? Ты знаешь, как составить договор спасения. А теперь выслушай меня. Когда будет готова твоя яхта?

— Не раньше конца месяца, — ответил Майк, и по его тону было ясно: он дает мне понять, что не желает связываться с этой историей.

— Хорошо. Значит, я приду к вам в конце месяца. У вас есть фотоаппарат для подводной съемки? — Когда я кивнул, он обрадованно наклонился вперед. — Значит, ты сможешь заснять повреждения, нанесенные переднему трюму. За это страховщики отвалят тебе кругленькую сумму. И за снимки груза тоже. — Он помолчал и добавил: — А если я ошибаюсь, то на борту имеются авиационные двигатели общей стоимостью в четверть миллиона фунтов. Этого тебе хватит, чтобы зажить на широкую ногу. Что скажете?

Он взволнованно переводил взгляд с меня на Майка и обратно.

— Вы отлично знаете, что я не могу принять такое предложение, — покачал головой я.

А Майк добавил:

— Я думаю, вы должны доверить это дело властям.

— Нет, нет. Я не могу этого сделать.

— Почему? — спросил я.

— Потому что не могу. — В нем снова нарастало напряжение. — Потому что я в одиночку выступаю против целой компании. За мной закрепилась определенная репутация, и они все перекрутят… Я уже однажды все это проходил. — У него на лбу выступила испарина. — А еще есть Хиггинс и экипаж. Все против меня.

— Но если представитель правительства проведет осмотр…

— Я тебе сказал, нет! Не отправится туда никакой представитель, и вообще никто не отправится. — Он смотрел на меня широко открытыми полубезумными глазами. — Как ты не можешь понять — я должен побывать там лично и в одиночку.

— Представьте себе, не могу, — отозвался я. — Если вы отказались от предложения Деллимара, вам нечего бояться. Зачем скрывать тот факт, что вы посадили ее на рифы Минкерс? — Он не ответил, и я продолжал: — Зачем вам туда возвращаться? Что там такого на этом судне, что вы туда так рветесь?

— Ничего, ничего нет.

Дрогнувший голос выдал крайнюю степень его волнения.

— Нет, есть, — возразил я. — Вас что-то влечет обратно, как будто…

— Там ничего нет, — закричал он.

— В таком случае почему не сообщить властям, где находится пароход? Чего вы боитесь?

Он с грохотом обрушил на стол кулак.

— Прекрати это! Вопросы… вопросы… ничего, кроме вопросов. С меня довольно, понял?

Он резко вскочил на ноги и замер, глядя на нас сверху вниз и дрожа всем телом.

Думаю, он был на грани того, чтобы все рассказать. Мне кажется, он хотел нам все рассказать. Но вместо этого он с огромным усилием взял себя в руки.

— Значит, вы отказываетесь меня туда отвезти?

В его голосе слышалась обреченность.

— Отказываемся, — подтвердил я.

Казалось, он смирился. Все его тело обмякло. Он стоял, ссутулившись и уткнувшись взглядом в крышку стола. Я снова усадил его на стул и наполнил его стакан. Он остался на ужин, но больше почти ничего не говорил. Мне больше ничего не удалось из него вытянуть. Он как будто замкнулся в своей раковине. Уходя, он оставил мне свой адрес. Он снимал в Лондоне комнату. Он сказал, что все равно вернется в конце месяца в надежде, что мы передумаем. Я проводил его через опустевшую темную верфь и медленно пошел назад мимо смутных очертаний эллингов и замерших в них кораблей.

— Бедняга! — произнес Майк, когда я снова спустился в кают-компанию. — Как ты думаешь, Деллимар и в самом деле предложил ему пять тысяч фунтов за то, чтобы он устроил кораблекрушение?

— Один Бог это ведает! — ответил я.

Я не знал, что и думать. Я допускал, что у Пэтча расстроена психика, что его душевное равновесие было нарушено утратой того, первого судна.

— Я его почти не знаю, — пробормотал я.

Но это было неправдой. Невозможно пройти через то, через что прошли мы с Пэтчем, без того чтобы не узнать очень многое о человеке, с которым тебя так неожиданно связала судьба. Он был двужильным. Он обладал огромной внутренней силой. И я им восхищался. Мне почти хотелось отвезти его на эти чертовы рифы, хотя бы для того, чтобы узнать правду. Я рассказал Майку обо всем, что с нами произошло. Всю историю, без утайки, включая те подробности, которые я опустил, вернувшись на борт «Морской Ведьмы» в Питер-Порте. После того как я закончил, он покачал головой со словами:

— Если груз действительно сняли с судна, он и в самом деле угодил в пренеприятнейшую историю.

Я понимал, что он имеет в виду. Он думал о страховых компаниях. Проработав семь лет в морском отделении Ллойда, я отлично знал, что стоит им запустить зубы в претензию, и оторвать их уже будет невозможно.

Все это не шло у меня из головы еще несколько дней. Но вскоре я получил уведомление о дате официального расследования и утешился мыслью, что там все и разрешится.

Нам удалось переоснастить «Морскую Ведьму» быстрее, чем мы смели надеяться. Во вторник, двадцать седьмого апреля, мы вышли в море и с включенным двигателем дошли до Солента, а затем воспользовались легким северным ветром и под всеми парусами двинулись в западном направлении. Я больше не видел Пэтча, но у меня то и дело мелькала мысль о том, что направление ветра благоприятствует плаванию на Нормандские острова. Всего через двадцать четыре часа мы уже могли оказаться на рифах Минкерс. Да и прогноз погоды был как нельзя лучше — континентальная погода с областью высокого давления над Азорскими островами. С нами снова был старый друг Майка, Айан Беард, с которым он совершил множество погружений. Втроем мы свободно могли проникнуть в трюмы «Мэри Дир», проверить груз и успеть вернуться к расследованию. «Морская Ведьма» слегка кренилась на ветру, и ее новехонькие, ослепительно белые паруса сверкали на солнце. Исполнилась наша с Майком заветная мечта, но я почему-то не испытывал того восторга, который должен был меня переполнять.

Хуже всего было то, что, выйдя в море, я вспомнил многое из того, о чем забыл в спешке и суете работы над переоснасткой «Морской Ведьмы». Пэтч спас мне жизнь, и, хотя он не упоминал об этом в тот вечер в Лимингтоне, я помнил отчаяние, в котором он находился в Пемполе и которое заставило его мне об этом напомнить. Меня преследовало ощущение неоплаченного долга.

И дело было не только в том, что я не выполнил взятое на себя обязательство. Я держал обе руки на штурвале, ощущая, как скользит по волнам наше суденышко, и прислушивался к шороху воды за бортом. Но мои мысли были далеко от всего окружающего. Я спрашивал себя, не страх ли заставляет меня взять курс на залив Уорбэрроу, вместо того чтобы отправиться на юг, к рифам Минкерс. Я видел это место в ужасных условиях и в глубине души осознавал, что мне страшно.

Мне было тем более досадно, что на протяжении всех четырех дней, что мы совершали погружения в заливе Уорбэрроу, погода была такой идеальной, какая редко случается в Ла-Манше — безоблачное синее небо и спокойное море, поверхность которого ерошил легчайший ветерок. Единственным неблагоприятным фактором была холодная вода, которая раньше времени выгоняла нас на поверхность, несмотря на то что мы пользовались самыми толстыми водолазными костюмами из вспененной резины. За эти четыре дня мы нашли и обозначили буем местоположение баржи, вошли в машинное отделение и подготовили к подъему главные двигатели. Ранее мы опасались, что на все это может уйти чуть ли не месяц работы.

За это же время, если бы только я согласился рискнуть, мы могли бы побывать во всех трюмах «Мэри Дир». Я задумывался об этом, работая в зеленых морских глубинах и поглядывая наверх, туда, где в прозрачной воде у меня над головой покачивалось темное днище «Морской Ведьмы». Вечерами отчет о проделанной за день работе казался мне упреком, и я ложился спать в крайне угнетенном состоянии.

Я испытал чувство сродни облегчению, когда в воскресенье утром меня встретил на палубе серый рассвет с дождем. Прогноз тоже не сулил ничего хорошего — над всей Атлантикой находилась область низкого давления, продвигающаяся на восток. К полудню уже начало штормить. Подняв якоря, мы включили двигатель и укрылись от сильного западного ветра в бухте Лалворт.

На следующий день я рано утром выехал в Саутгемптон. Погода стояла штормовая, и меловые холмы, которые спускались к берегу, напоминая кривые пальцы, окружившие естественную лагуну бухты, были затянуты мрачной зеленоватой дымкой и прятались за завесой проливного дождя. Бушующее море теснилось в узком проходе в бухту, наполняя ее высокими волнами, с ревом разбивавшимися о галечный пляж. Порывы ветра врывались в бухту с возвышенности, расплющивая и закручивая волны в неожиданные мощные водовороты. Нигде не было ни души. Вся меловая впадина бухты, имевшая такую правильную форму, что напоминала кратер потухшего вулкана, была пустынна. Только «Морская Ведьма» тяжело качалась на волнах, над которыми носились чайки, похожие на обрывки белой бумаги.

— Если погода ухудшится, следи за якорем, — сказал я Майку, налегающему на весла шлюпки, в которой он вез меня на берег. — Дно здесь очень ненадежное.

Он кивнул. Его лицо под козырьком зюйдвестки показалось мне необычно мрачным.

— Что ты будешь делать, если ситуация сложится не в его пользу? — спросил он.

— Ничего, — ворчливо ответил я. Я устал. Наверное, за четыре дня беспрерывных погружений мы оба очень устали. — Если бы я собирался что-то предпринять, — пояснил я, — то это надо было делать на прошлой неделе, когда мы только вышли из Лимингтона. Самое худшее, что может с ним случиться, это очередное аннулирование капитанской лицензии.

Майк промолчал. Ритмично двигались весла, и в свете серого дня его желтая штормовка блестела от воды. Из-за его плеч со склона холма на меня смотрели молчаливые и угрюмые дома Лалворта.

Заскрежетав днищем о гальку, шлюпка ткнулась носом в берег. Майк выпрыгнул в воду и подтянул ее выше, чтобы я смог выйти, не замочив городскую обувь и одежду. Несколько секунд мы стояли под дождем, беседуя о каких-то пустяках, касающихся нашего быта на яхте. Но когда я повернулся, чтобы уйти, он меня окликнул.

— Я только хочу, чтобы ты знал, Джон… — Он немного поколебался, но затем произнес: — Я считаю, что ты имеешь право принимать любое решение, которое сочтешь правильным, каков бы ни был риск.

— Спасибо, Майк, — кивнул я. — Это очень порядочно с твоей стороны, но я не думаю…

— Порядочность тут ни при чем, — ухмыльнулся он. — Просто мне не хотелось бы работать с человеком, которого мучают угрызения совести.

Оттолкнув шлюпку от берега, он запрыгнул в нее, чтобы вернуться на «Морскую Ведьму», а я взобрался по крутому склону холма к дороге, на которой меня ожидал автобус.

Глава вторая

Было почти одиннадцать, когда я вошел в здание суда. Я опоздал, и коридор, ведущий в зал судебных заседаний, был пуст. Письмо, указывающее на необходимость моего присутствия, позволило мне заручиться проводником из числа служащих. Когда мы подошли к небольшой двери зала, она отворилась и из нее вышел Снеттертон.

— А, мистер Сэндс, — удивленно моргнув, произнес он. — Я вижу, вы приехали поразвлечься?

— Я здесь в качестве свидетеля, — ответил я.

— Да, да, конечно. Очень жаль, что приходится отвлекать вас от погружений. Я слышал, что вы уже приступили к работе над баржей, затонувшей в заливе Уорбэрроу. — Он нерешительно замолчал, а затем добавил: — Знаете, мы всерьез собирались привлечь вас к поискам «Мэри Дир». Мы хотели осуществить гидроакустический поиск. Но затем к нам поступила кое-какая новая информация, и необходимость в этом отпала.

— Какая новая информация?

Я подумал, что «Мэри Дир» уже нашли. Конечно, почти весь апрель держалась плохая погода, но ведь всегда существует вероятность…

— Вы сами все увидите, мистер Сэндс. Интересное дело, чрезвычайно интересное…

И он куда-то заспешил по коридору.

Мой сопровождающий отворил передо мной дверь, и я вошел в зал.

— Места для свидетелей справа, сэр, — прошептал чиновник.

Шептать не было никакой необходимости. В зале стоял гул голосов. Я стоял в дверях, ошарашенно озираясь вокруг. Тут было гораздо больше людей, чем я ожидал увидеть. Зал суда был набит до отказа. Свободные стулья виднелись только среди мест для публики. Свидетели, которых вызвали в суд, втиснулись на места, где обычно сидели присяжные, а некоторые из них сидели даже на скамье для присяжных заседателей. Я сразу увидел бледное напряженное лицо Пэтча, который сидел на одном из передних рядов. Его суровый вид выдавал в нем человека, который знает, что его ждет, и готовится принять удар судьбы. Позади него и чуть правее тесной группой сидел экипаж, сгрудившийся вокруг внушительной туши Хиггинса. В своей новой гражданской одежде моряки смотрелись немного странно. Они смущенно ерзали на стульях. Этим людям явно было не по себе. Здесь был и Фрейзер, капитан пакетбота, подобравшего нас в Ла-Манше. Рядом с ним сидела Джанет Таггарт. Она улыбнулась мне грустной и несколько натянутой улыбкой, а я спросил себя, какого черта им понадобились ее показания.

Внезапно я заметил, что из-за ее спины кто-то машет, пытаясь привлечь мое внимание. Затем этот человек вытянул шею, и я увидел, что это Хэл. Пробравшись между рядами стульев, я втиснулся на свободное место рядом с ним.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — прошептал я.

— Я очень важный свидетель, — ответил он. — Не забывай, что я первым доложил об этом судне как о допотопной посудине с моим бывшим и несколько безрассудным капитаном на борту. — Он улыбнулся мне уголками глаз. — Да и вообще, я ни за что на свете не упустил бы такой шанс. Это дело представляется мне исключительно интересным.

В момент моего появления в зале люди, сидевшие в разных частях зала, но преимущественно на противоположной от меня стороне, вставали, чтобы сообщить свое имя, род занятий и представляемую ими компанию. Их было на удивление много, потому что, не считая страховых компаний и судовладельцев, тут присутствовали судостроители, спускавшие на воду «Мэри Дир», представители ассоциации морских офицеров, ассоциации радиооператоров и различных профессиональных союзов. Прибыл даже адвокат наследников покойного капитана Таггарта.

По сравнению с судом общей юрисдикции в этом зале царила весьма непринужденная атмосфера — никаких париков, мантий, полиции и присяжных заседателей. Даже судья и три его консультанта были одеты в повседневные костюмы. На противоположной от меня стороне суда стояли столы, за которыми сидели адвокаты представленных на заседании сторон. Там было очень тесно. Расположенная неподалеку от нас свидетельская трибуна пустовала, а дальше стоял стол для прессы. За ним сидело два репортера. Столы на нашей стороне суда были заняты представителем Министерства финансов и его помощником, а также солиситорами Министерства финансов и их ассистентами.

Хэл наклонился к моему уху.

— Ты знаешь, кто защищает интересы страховщиков? — прошептал он.

Я покачал головой. Я знал лишь то, что председателем является некий мистер Бауэн-Лодж, королевский адвокат.

— Сэр Лайонел Фолсетт. Едва ли не самый дорогой из всех возможных адвокатов. — Он сверкнул синими глазами. — Это неспроста, как ты думаешь?

Я взглянул туда, где сидел Пэтч. И тут я вспомнил, что мне тоже, возможно, придется давать свидетельские показания, и все эти адвокаты и юристы имеют право подвергнуть меня перекрестному допросу.

Внезапно в зале воцарилась тишина. Председатель, который только что увлеченно беседовал со своими консультантами, повернулся и окинул всех собравшихся долгим взглядом. Убедившись, что все молчат, он начал свою вступительную речь.

— Джентльмены. Как вам всем хорошо известно, сегодня суд собрался для того, чтобы изучить обстоятельства гибели парохода «Мэри Дир». В обязанности суда входит изучить обстоятельства не только гибели парохода как таковой, но также рассмотреть все связанные с этой гибелью факторы, которые могли способствовать тому, что пароход затонул. Таким образом, это расследование охватывает широкий спектр вопросов, а именно — состояние парохода на тот момент, когда он вышел в это злополучное плавание, покинув порт Йокогамы, его пригодность к плаванию, состояние его двигателей, характер груза на его борту и способ его складирования, состояние его пожарного оборудования. Нам также предстоит установить, как вели себя все, кто отвечал за технический осмотр парохода, и были ли они причастны к произошедшей катастрофе.

А это поистине была катастрофа, джентльмены. Из экипажа, насчитывавшего тридцать два человека, не меньше двенадцати моряков — больше трети от их общего числа — расстались с жизнью. Более того, во время плавания умер капитан судна, а директор компании, которой принадлежало данное судно, пропал, и о его судьбе ничего не известно. Нам предстоит расследовать очень грустное дело, и вполне возможно, что сегодня в этом зале находятся родственники тех, чья жизнь оборвалась в этой катастрофе. Таким образом, я считаю своим долгом напомнить всем собравшимся, что целью данного официального расследования является установление причин происшедшего несчастья. И хотя я настаиваю на том, чтобы всем погибшим было оказано должное почтение, и не допущу злоупотреблений, связанных с тем, что ввиду смерти они не могут выступить в качестве свидетелей, не забывайте о том, что нам предстоит расследовать это ужасное происшествие тщательно и непредвзято. — Бауэн-Лодж немного наклонился вперед. — А теперь я приглашаю сюда мистера Холланда, который представляет Министерство транспорта и откроет это заседание.

Холланда можно было принять за банкира или какого-нибудь биржевого маклера. В то время как судья, несмотря на свой кислый вид человека, страдающего расстройством пищеварения, хорошо понимал масштабы трагедии, послужившей причиной расследования, и донес до участников заседания весь драматизм ситуации, этот высокий холеный адвокат с тщательно зачесанными назад густыми черными волосами излучал лишь хладнокровие и любезность. Его манеры ясно указывали на то, что его интересуют цифры, а не бренный характер человеческого бытия.

— Многоуважаемый господин председатель. — Он стоял, держа руки в карманах пиджака и глядя на судью и трех консультантов. — Полагаю, что я с самого начала должен донести до вашего сведения, что представитель правительства по расследованию катастроф в своем докладе министру подчеркнул, что по нескольким пунктам свидетельства выживших моряков являются весьма противоречивыми. Как вам известно, при изучении подобных происшествий представитель правительства готовит свой отчет на основании письменных свидетельских показаний. Эти показания даются под присягой. Таким образом, я не намерен вдаваться в подробности событий, которые привели к катастрофе или к описанию самой катастрофы. Я ограничусь кратким изложением установленных фактов. Что касается детального их описания, это я оставляю свидетелям, показания которых вы вскоре услышите.

Он замолчал и опустил глаза на свои записи. Затем, обращаясь ко всем присутствующим в зале, он уверенным, хотя и весьма скучающим голосом перечислил события плавания.

«Мэри Дир» была приобретена судоходной и торговой компанией «Деллимар» в июне прошлого года. До этого она принадлежала какой-то бирманской фирме и на протяжении двух лет была пришвартована в небольшой бухте неподалеку от Йокогамы. По окончании сделки ее отбуксировали в Йокогаму для полного капитального ремонта. Восемнадцатого ноября она получила свидетельство о годности к плаванию и разрешение на единственный переход в Антверпен, а оттуда в Англию, на слом. Второго декабря была закончена загрузка угля. Четвертого декабря началась погрузка товара. Груз «Мэри Дир» составлял сто сорок восемь авиационных двигателей с военных самолетов американского производства, включая пятьдесят шесть реактивных двигателей для истребителей, находящихся на вооружении сил НАТО. В придачу к этому грузу, который предназначался для доставки в Антверпен и который равномерно распределили по всем четырем трюмам, на борт подняли большое количество японского хлопка и вискозы. Эта часть груза предназначалась для Рангуна, а следовательно, тюки погрузили поверх авиационных двигателей. Весь груз, включая двигатели, являлся собственностью «Хеу трейдинг корпорейшн», крупной и очень влиятельной китайской торгово-посреднической компании со штаб-квартирой в Сингапуре.

«Мэри Дир» покинула Йокогаму восьмого декабря. Шестого января она достигла Рангуна и выгрузила японский товар. Груз хлопка-сырца, предназначенный для доставки в Англию, а также являющийся собственностью компании «Хеу трейдинг корпорейшн», не был готов к погрузке. Поэтому судно загрузилось углем и вышло в реку, где пришвартовалось к бую, уже занятому пароходом «Торре-Аннунсьята», также принадлежащим компании «Деллимар». Четыре дня спустя «Мэри Дир» снова вошла в док и приняла на борт груз хлопка, большую часть которого поместили в трюмы номер два и три.

Судно вышло из Рангуна пятнадцатого января и достигло Адена четвертого февраля. Там по причине болезни на берег сошел первый помощник, мистер Адамс. На его место взяли мистера Пэтча. Корабль продолжил плавание шестого февраля. Второго марта умер капитан «Мэри Дир», Джеймс Таггарт, и управление судном взял на себя мистер Пэтч. В этот момент пароход находился в Средиземном море, четырьмя днями ранее пройдя Порт-Саид. Девятого марта «Мэри Дир» миновала Гибралтарский пролив и вышла в Атлантический океан, где почти сразу попала в полосу штормов. В трюмы постоянно набиралась вода, и команде приходилось регулярно включать насосы для ее откачки. Шестнадцатого марта погодные условия ухудшились и разыгрался настоящий ураган.

— И тут, — произнес Холланд, и его голос слегка поднялся, нарушив монотонность выступления, с которым он обращался к суду, — тут мы подходим к серии происшествий — я бы даже назвал эти происшествия загадочными, — которые и являются предметом данного расследования.

Он кратко перечислил все упомянутые происшествия: повреждения корпуса корабля в переднем трюме, поступающая в трюмы вода, с которой не могли справиться насосы, укрепление подпорками переборки в котельном отделении, пожар в радиорубке, исчезновение Деллимара, а затем, сразу после Уэссана, пожар в третьем трюме, из-за которого судно покинул весь экипаж, исключая капитана, обнаружение лежащего в дрейфе парохода на следующее утро и окончательное расставание с гибнущим кораблем. Все это он произнес краткими лаконичными предложениями, бросая факты в набитый под завязку зал и постепенно наращивая произведенное ими впечатление.

— Двенадцать человек шагнули навстречу своей смерти, джентльмены, — добавил он после короткой паузы. Теперь он говорил очень тихо. — Они погибли, в спешке покинув судно, которому, как оказалось, на тот момент затопление не угрожало. Этот факт сам по себе очень примечателен. — Он снова обернулся к председателю. — В мою задачу не входит пытаться каким-то образом оказывать влияние на ход расследования. Я призван лишь изложить факты. Но я вправе привлечь ваше внимание к определенным моментам. Эти моменты, уважаемый председатель, к которым я хотел бы привлечь внимание суда, таковы: во-первых, это серия происшествий, повлиявших на безопасность и плавучесть судна, а во-вторых, оставление командой корабля, который в условиях сильного шторма оставался на плаву еще на протяжении сорока восьми часов. Я признаю, что мы имеем дело с одним из самых необычных случаев, когда-либо становившихся предметом официального расследования, и многим из тех, кто сегодня присутствует в этом зале, предстоит ощутить на себе далеко идущие последствия вашего решения по этому делу.

Делая это заявление, он обежал глазами зал, окинув взглядом сначала юристов, представляющих различные заинтересованные стороны, а затем места для публики. Наконец он развернулся и устремил свой холодный и жесткий взгляд на свидетелей.

Продолжая смотреть на свидетелей, он продолжал:

— Я уже упоминал непоследовательность показаний, данных под присягой различными свидетелями происшествия. Сегодня нам предстоит услышать, как эти и некоторые другие свидетели будут давать свои показания суду. Но здесь мы имеем дело с существенным отличием между процедурой дачи письменных и устных показаний. Я, а также любой из присутствующих здесь представителей заинтересованных сторон, могу подвергнуть вас перекрестному допросу. — Он помолчал и добавил: — Я хотел бы напомнить вам о том, что дача заведомо ложных показаний под присягой — это очень серьезное преступление.

Воцарилась гробовая тишина. Он продолжал пронизывать нас обвиняющим взглядом, и некоторые члены экипажа «Мэри Дир» принялись беспокойно ерзать на своих стульях. Вдруг он отвернулся и сел. Секунд тридцать молчание, в которое его речь погрузила всех присутствующих, продолжало висеть над залом. Затем он снова медленно поднялся и произнес:

— Гидеон Пэтч.

Пэтч сидел совершенно неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Он даже не пошевелился. Я успел предположить, что он не услышал своего имени. Но затем он повернул голову и посмотрел на Холланда. Тихо и медленно, как человек, который не может поверить в то, что решающий момент наконец-то наступил, он поднялся со стула. Казалось, он собрался с духом, чтобы справиться с ситуацией, и твердым решительным шагом прошел через зал и занял место на свидетельской трибуне.

Это разрядило напряженность, и присягу Пэтч приносил под гул голосов и шарканье ног. Впрочем, весь этот приглушенный шум стих, как только Холланд начал задавать вопросы, а Пэтч едва слышным голосом на них отвечать.

Его зовут Гидеон Стивен Пэтч. Образование он получил в Пэнгборне. В тысяча девятьсот тридцать пятом году поступил курсантом в торговый флот. В тысяча девятьсот сорок первом году получил лицензию помощника капитана, а в тысяча девятьсот сорок четвертом году и капитанскую лицензию. В первый самостоятельный рейс вышел в тысяча девятьсот сорок пятом. Происшествие с «Белль-Айлом», потраченные впустую и исполненные отчаяния годы на берегу… Холланд провел его по биографии все тем же скучающим голосом, как будто прослеживал путь отправленной на почте посылки. Затем последовали вопросы технического характера. Считал ли он «Мэри Дир» готовой к выходу в море? Осматривал ли он пожарное оборудование судна? Проверял ли он состояние шлюпок? Считал ли он экипаж достаточно квалифицированным и расторопным? Были ли, по его мнению, компетентны помощники капитана?

Преодолев повествование о крушении «Белль-Айла» и рассказ о времени, проведенном на берегу, Пэтч заметно приободрился и расслабился. То, о чем он говорил сейчас, было совершенно безлично. Да, шлюпки были в порядке — он лично их осматривал. Экипаж он считал вполне удовлетворительным, ему случалось видеть экипажи и похуже. Помощники? Он предпочел бы воздержаться от комментариев. Некоторые были хорошими, о других бы он этого не сказал.

— А капитан?

Этот вопрос был задан все тем же безразличным скучающим тоном.

Пэтч немного поколебался, а затем произнес:

— Мне кажется, что он был хорошим моряком.

— Вам кажется?

Темные брови Холланда слегка приподнялись.

— Капитан Таггарт был тяжело больным человеком, сэр.

— Тогда почему его не высадили на берег?

— Я не знаю.

— Первого помощника, Адамса, высадили на берег, потому что он заболел. Почему этого не сделали с капитаном Таггартом, если он был серьезно болен?

— Полагаю, судовладельцы считали его достаточно здоровым, чтобы завершить рейс.

— Под судовладельцами вы подразумеваете мистера Деллимара?

— Да.

— Сообщите нам, какова была природа болезни капитана Таггарта?

Было видно, что Пэтч ожидал этого вопроса, и теперь, когда он прозвучал, он погрустнел и на мгновение перевел взгляд на места, где сидели свидетели. Он смотрел на Джанет Таггарт. Затем он снова обернулся к Холланду.

— Простите, сэр, но я не думаю, что смогу ответить на этот вопрос.

Холланд раздраженно повел плечами. Он явно намеревался повторить свой вопрос, но тут вмешался председатель.

— Мистер Холланд. — Он наклонился вперед, опершись о стол. — Я не вижу необходимости развивать эту тему. Мне кажется, что болезнь капитана Таггарта не имеет к данному расследованию ни малейшего отношения.

Холланд обернулся и посмотрел на председателя. Он так стиснул пальцами лацканы пиджака, как будто на самом деле был облачен в мантию.

— Я утверждаю, многоуважаемый господин председатель, что все, связанное с «Мэри Дир», имеет отношение к данному расследованию. Я стремлюсь представить вам полную картину происшедшего на ее борту. Для этого я должен дать вам факты. Все факты.

— Вы абсолютно правы, мистер Холланд. — Бауэн-Лодж стиснул губы так, что его рот превратился в жесткую прямую линию. — Но вот здесь указано, — с этими словами он взглянул на лежащие перед ним бумаги, — что в зале в качестве свидетеля присутствует мисс Таггарт. Я попросил бы вас, мистер Холланд, иметь это в виду и, упоминая ее отца, по мере возможности стараться не причинять ей страданий.

— К сожалению… — Но холодный взгляд Бауэн-Лоджа заставил Холланда умолкнуть. После короткой паузы он снова обернулся к Пэтчу. — Пока я ограничусь тем, что попрошу вас сказать, было ли вам известно об истинном характере недомоганий капитана Таггарта.

— Да, это мне было известно, — ответил Пэтч и тут же быстро добавил: — Но я понятия не имел, что его болезнь окажется смертельной.

— Понятно. — Холланд перешел к вопросам о грузе. — Поскольку первым помощником были вы, то на вас лежала ответственность за загрузку трюмов товаром. Вы осматривали трюмы?

— Я лишь убедился в том, что они загружены надлежащим образом.

— Все четыре трюма?

— Да.

— Вы действительно лично спускались в каждый трюм?

— Я спускался в первый и четвертый трюмы. Остальные два были заполнены грузом, но мне удалось получить представление о размещении груза, заглянув в смотровые люки.

— До отплытия из Адена или после?

— До.

— Вы не могли бы рассказать суду, как именно был загружен товар?

Пэтч начал с первого трюма и подробно описал каждый из них. Он сообщил о размерах трюмов, расположенных по всей длине судна. Днище всех трюмов было уставлено ящиками. Он сообщил приблизительные размеры этих ящиков и написанные на них краской цифры кода военно-воздушных сил США.

— Вы знали, что в этих ящиках находятся авиационные двигатели? — продолжал допытываться Холланд.

— Да, знал.

— Вы их видели собственными глазами? Я хочу сказать, случалось ли вам открывать хоть один из этих ящиков?

— Нет, такая возможность мне не предоставилась. В любом случае открыть такой ящик было бы очень сложно — они были плотно запечатаны и, не считая первого и четвертого трюмов, полностью покрыты тюками с хлопком.

— Ясно. Выходит так, что, когда вы заявляете о том, что вам было известно о содержимом ящиков, вы на самом деле говорите, что читали грузовую декларацию, из которой следовало, что в них находятся авиационные двигатели? — Пэтч кивнул. — Показывал ли вам капитан Таггарт декларацию, прежде чем вы осуществили осмотр трюмов?

— Прежде чем осматривать трюмы, я ознакомился с декларацией.

Холланд пронзил его холодным взглядом.

— Я ставил вопрос иначе. Показывал ли вам капитан Таггарт декларацию, прежде чем вы осуществили осмотр трюмов? — повторил он.

— Нет, — немного помявшись, ответил Пэтч.

— Вы видели капитана Таггарта в тот день?

— Да.

— Вы попросили его предоставить вам декларацию?

— Нет.

— Почему? Ведь если вы намеревались осмотреть трюмы…

— Капитану Таггарту нездоровилось, сэр.

Холланд заколебался. Затем он слегка пожал плечами и снова вернулся к «Мэри Дир». Последовало почти полчаса технических деталей — размеры судна, его конструкция, дата спуска на воду, ремонты, переоборудование, технические характеристики и особенности истории.

Корабль был построен в Клайде в тысяча девятьсот десятом году для транспортировки грузов через Атлантику. Об истории судна Пэтч узнал из какой-то старой записной книжки, которую нашел на борту. Он даже выяснил происхождение его названия. Пароход был назван именем какого-то давно умершего председателя, второе имя которого было Дир, в честь его жены, которую звали Мэри. Во время первой мировой войны в корабль дважды попадала торпеда. Его залатали и оставили на плаву. Судно продолжало совершать рейс за рейсом в составе грузовых конвоев, пока не налетело на небольшой айсберг в районе залива Святого Лаврентия. После этого его продали, и оно еще десять лет бороздило моря. Экономическая депрессия застала корабль в каком-то дальневосточном порту, где он и ржавел, пока тень новой войны не подняла цены на фрахт, и он снова сменил владельцев. На этот раз пароходу пришлось трудиться в Индийском океане и Китайских морях. В тысяча девятьсот сорок первом году в него снова попала торпеда. Это случилось у самого Сингапура, когда он перевозил войска. Ему удалось дойти до Рангуна, где его наскоро залатали и отправили в Сан-Франциско. Там его ожидал первый за двадцать лет капитальный ремонт, после которого он вернулся к работе на Дальневосточном театре боевых действий. А затем, в последние дни японской войны, он попал под артиллерийский обстрел и сел на рифы. У него вырвало полднища, киль безнадежно перекосился, а часть судовых надстроек просто снесло.

— Любой современный корабль от такого переломился бы, — добавил Пэтч, и в его голосе явственно слышалась гордость.

Далее он рассказал о том, что в тысяча девятьсот сорок седьмом году пароход снова сменил хозяев. На этот раз он достался бирманской фирме и со свернутым набок килем продолжил свои скитания по дальневосточным портам, пока через четыре года его не бросили в Йокогаме, где он и гнил, пока его не приобрела компания «Деллимар».

Из рассказа Пэтча пароход представал одушевленным существом. Если бы он настаивал на том, что «Мэри Дир» была ржавым корытом, державшим последний путь на свалку, то подчеркнул бы свой талант моряка и капитана, которому удалось провести такую развалину через Гибралтар в разгар жесточайшего шторма. Вместо этого он сообщил суду, что «Мэри Дир» была отличным и легким в управлении судном. Он пояснил, что течи в корпусе корабля объяснялись тем, что его ремонтировали в дальневосточных портах, где не хватало надлежащего оборудования. Такая преданность кораблю впечатляла, но стоила ему симпатий, которые он легко мог бы завоевать.

После этого Холланд подробно расспросил его о последнем рейсе, о том, как пароход прошел через Красное море и Суэцкий канал и вошел в Средиземное море. Все это время он продолжал задавать вопросы об экипаже, о помощниках и взаимоотношениях между Деллимаром и Таггартом. Из ответов Пэтча вырисовывалась не слишком лицеприятная картина. Экипаж был недисциплинирован, старший механик оказался некомпетентным в своем деле, зато заядлым картежником, игравшим в покер со всеми без разбору, как с членами экипажа, так и с офицерами. Капитан все свое время проводил у себя в каюте, практически не появляясь на мостике, а Деллимар бесцельно блуждал по судну и принимал пищу в полном одиночестве в своей каюте. Изредка он приглашал к себе Хиггинса или на несколько часов запирался у себя с капитаном.

В суде царило полное молчание, когда Холланд начал опрашивать Пэтча о том, как ему пришлось взять на себя управление кораблем.

— Согласно записи, сделанной вами в судовом журнале, капитан Таггарт умер глубокой ночью второго марта. Это правильно?

— Да.

— На борту не было врача?

— Нет.

Джанет Таггарт, смертельно побледнев, наклонилась вперед. Костяшки пальцев, которыми она впилась в спинку стоящего впереди стула, побелели.

— Вы сами оказывали помощь капитану Таггарту?

— Я делал все, что мог.

— Что именно вы делали?

— Я уложил его в постель. Я попытался заставить его принять успокоительное, но он отказался.

Пэтч осекся и бросил беглый взгляд на Джанет Таггарт.

— Вы заперли его в каюте?

— Да, — еле слышно ответил Пэтч.

— Зачем?

Пэтч не ответил.

— В журнале указано, что, по вашему мнению, капитан Таггарт скончался от остановки сердца. Вы не могли бы объяснить суду, что именно привело к тому, что его сердце остановилось. Разумеется, если дело было именно в этом.

— Мистер Холланд, — вонзился в воцарившееся молчание высокий и резкий голос Бауэн-Лоджа, — я вынужден напомнить вам о том, что не считаю этот вопрос необходимым или имеющим отношение к делу.

Но на этот раз Холланд проявил упрямство.

— Со всем уважением к вашему мнению, глубокоуважаемый господин председатель, я настаиваю на том, что этот вопрос имеет самое прямое отношение к делу. Наш свидетель демонстрирует похвальную сдержанность в отношении характера болезни капитана Таггарта. Но эта болезнь тем не менее оказала значительное влияние на эффективность управления перешедшим под его начало судном, и справедливости ради суд должен быть о ней осведомлен. — Не дожидаясь согласия председателя, он снова обернулся к Пэтчу.

— Теперь, когда вы понимаете, почему я задаю вам этот вопрос, возможно, вы на него ответите. Какова была основная причина смерти?

Пэтч упрямо молчал, и неожиданно терпение Холланда лопнуло.

— Этот человек умер, будучи запертым в каюте. Это так?

Вопрос прозвучал очень грубо, и на лице Пэтча отразился шок. Он безмолвно кивнул.

— Почему вы заперли его в каюте?

Когда Пэтч снова не ответил, Холланд задал ему наводящий вопрос:

— Это правда, что вы его заперли, потому что он был не в себе?

— Да, он бредил, — пробормотал Пэтч.

— Это действовало на членов экипажа угнетающе?

— Да.

— Он их в чем-то обвинял?

— Да.

— В чем?

Пэтч обвел поникшим взглядом зал и произнес:

— Он обвинял помощников в том, что они крадут из его каюты спиртное.

— А теперь ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. — Холланд наклонился вперед. — Насколько вам известно, какова была основная причина смерти капитана Таггарта?

Возможно, Пэтч и дальше упорствовал бы в своем отказе отвечать на этот вопрос, но тут с кафедры раздался голос Бауэн-Лоджа:

— Я попрошу свидетеля ответить на вопрос, поставленный ему адвокатом. А чтобы ему было легче ответить, я повторю вопрос: какова была основная причина смерти?

Пэтч замялся, но в конце концов произнес:

— Алкоголь, сэр.

— Алкоголь? Вы хотите сказать, он умер от алкоголя?

— Да, сэр. От злоупотребления алкоголем.

В зале стих даже шепот. Все потрясенно молчали. И тут тишину разорвал высокий и пронзительный девичий возглас. Дрожащим голосом Джанет воскликнула:

— Это неправда! Как вы можете такое говорить? Ведь он умер!

— Прошу вас, мисс Таггарт, — мягко, почти по-отечески произнес Холланд. — Свидетель находится под присягой.

— Мне все равно, под присягой он или нет. Он лжет. — Джанет безудержно разрыдалась, а лицо Пэтча стало белым как полотно. Фрейзер пытался усадить ее обратно на стул. Но она повернулась к председателю и сквозь рыдания выкрикнула: — Пожалуйста, остановите его. — Высоко вздернув подбородок, она провозгласила: — Мой отец был хорошим человеком. Любой в этом зале мог бы гордиться знакомством с ним.

— Я вас понимаю, мисс Таггарт. — Голос Бауэн-Лоджа звучал очень тихо и мягко. — Но я должен вам напомнить, что этот суд расследует трагедию, лишившую жизни множество людей. Свидетель находится под присягой. Более того, у нас есть и другие свидетели. Можете быть уверены в том, что это обвинение будет тщательнейшим образом проверено и мы все равно установим истину. А теперь прошу вас присесть. Или, если вам так будет угодно, вы можете покинуть этот зал и войти, когда наступит ваша очередь давать показания.

— Я останусь, — с трудом сдерживая рыдания, ответила она. — Простите.

Она медленно опустилась на стул. Ее лицо было очень бледным, а руки лихорадочно шарили в сумочке в поисках платка.

Холланд откашлялся.

— Еще один вопрос на эту тему, а затем мы ее оставим. Я хотел бы знать, какое количество алкогольных напитков капитан Таггарт привык употреблять каждый день?

— Я не могу вам этого сказать, — еле слышно ответил Пэтч. — Я не знаю.

— Вы хотите сказать, что не видели, чтобы он употреблял какое-то определенное количество алкоголя?

Пэтч кивнул.

— Но вы должны иметь хоть приблизительное представление. Что он обычно пил? Виски?

— Да.

— Что-нибудь еще?

— Иногда он мог выпить бутылку коньяка. Изредка ром.

— Сколько?

— Я не знаю.

— Это все продолжалось с самого начала плавания?

— Думаю, что да.

— В таком случае, поскольку это непосредственно касалось вас как первого помощника, вы должны были попытаться выяснить, как много он пьет. Как по-вашему, сколько алкоголя он употреблял в день?

Пэтч снова помялся и неохотно ответил:

— Стюард говорил, что он выпивает бутылку или полторы, иногда две.

Зал ахнул.

— Ясно.

В наступившей тишине были отчетливо слышны сдавленные всхлипывания Джанет.

— Значит, в качестве капитана судна он был совершенно недееспособен? — продолжал свои расспросы Холланд.

— О нет. — Пэтч покачал головой. — К концу дня он бывал немного навеселе. Но в целом, я бы сказал, что он держал ситуацию под контролем.

— Вы хотите сказать, — наклонился вперед Бауэн-Лодж, — что он сохранял все свои способности, несмотря на то что регулярно выпивал одну или две бутылки виски?

— Да, сэр. То есть, я хочу сказать, что он сохранял их большую часть времени.

— Но вы сами признали, что он был не в себе и вам пришлось запереть его в каюте. Если он был не в себе, то наверняка… — Председатель вопросительно приподнял брови.

— Он бредил не потому, что был пьян, — медленно произнес Пэтч.

— Но почему в таком случае?

— У него закончился алкоголь.

Зал снова потрясенно затих. Джанет Таггарт перестала всхлипывать. Она сидела с прямой напряженной спиной и как зачарованная смотрела на Пэтча, хотя к ее изумлению примешивался ужас.

— Я хотел бы окончательно прояснить этот момент, прежде чем мы сможем двинуться дальше, — тихо, но властно произнес Бауэн-Лодж. — Вы утверждаете, что капитан Таггарт умер не от алкоголя, а от его отсутствия? Я вас правильно понял?

— Да, сэр.

— Вы в самом деле считаете, что отсутствие алкогольного напитка способно убить человека?

— Я не знаю, — с несчастным видом ответил Пэтч. — Все, что мне известно, это то, что он жил только на спиртном. И когда он его не получил, он обезумел и умер. Я никогда не видел, чтобы он принимал пищу.

Бауэн-Лодж задумался, чертя карандашом какие-то линии на лежащем перед ним листке бумаги. Наконец он посмотрел на адвоката.

— Я полагаю, мистер Холланд, что нам придется вызвать медицинских экспертов. Иначе нам эту проблему не разрешить.

Холланд кивнул.

— Я уже об этом позаботился. Когда я прочитал его показания, мне это тоже показалось необходимым.

— Хорошо. В таком случае мы пока приостановим рассмотрение этого вопроса, — с облегчением произнес председатель. — Прошу вас, продолжайте опрашивать свидетеля.

Следующий этап плавания событиями не изобиловал, но Пэтчу пришлось описать его в мельчайших подробностях. Перед слушателями предстал образ добросовестного офицера, изо всех сил пытающегося призвать к порядку разболтавшийся экипаж, чему нисколько не способствовало постоянное присутствие владельца судна. Неумолимые вопросы Холланда высветили множество, казалось бы, незначительных деталей. К примеру, стол, за которым принимал пищу экипаж, никогда не убирался и не протирался, повсюду бегали тараканы, у нескольких человек были обнаружены вши, на камбузе было грязно, а в шлюпках отсутствовали запасы продуктов. Один из членов экипажа был ранен в драке, а однажды пришлось остановить двигатели, чтобы заменить запчасти, перегревшиеся по недосмотру механика. Но, взятые в совокупности, эти мелочи оставляли впечатление того, что люди, составлявшие экипаж «Мэри Дир», очень плохо заботились о своем судне.

Выяснились и другие моменты. Журнал велся нерегулярно, корпус не осматривался, потребление воды не контролировалось, и чаще всего в этом беспорядке был виноват Хиггинс, к этому времени исполнявший обязанности первого помощника. Пэтч указал, что он все чаще полагался на второго помощника, Джона Райса, и тема их крепнущей дружбы красной нитью прошла через все его дальнейшие показания.

Дважды Пэтч упомянул Деллимара. Однажды он сделал это по собственной инициативе, рассказывая о недостаточном контроле за работой машинного отделения.

— Он поощрял старшего механика, мистера Берроуза, в его пристрастии к покеру. Мне пришлось потребовать, чтобы он прекратил играть с мистером Берроузом. В каюте Деллимара они резались в карты целыми сутками. Тем самым на второго механика, мистера Рафта, легла непомерная нагрузка по контролю за работой машин.

— Возражал ли мистер Деллимар против ваших требований?

— Да.

— Что он говорил?

— Он говорил, что это его корабль и он будет делать все, что ему вздумается, и играть в карты, с кем хочет и когда хочет.

— Что вы на это ответили?

— Что это ставит под угрозу безопасность корабля и дурно влияет на дисциплину в машинном отделении. Я напомнил ему, что капитан судна я, а не он, и что я буду управлять судном так, как считаю необходимым.

— Другими словами, это привело к скандалу?

— Да.

— Он согласился прекратить играть в покер со старшим механиком?

— В конце концов да.

— В конце концов? Вы прибегли к каким-то дополнительным методам убеждения?

— Да, я сказал ему, что отдал мистеру Берроузу прямой приказ и что, если он его не выполнит, я буду знать, какие меры мне следует предпринять. Я дал ему понять, что этот приказ касается и его самого.

— И он с этим смирился?

— Да.

— Вы можете сообщить суду, каковы были ваши взаимоотношения с мистером Деллимаром на этом этапе плавания?

Пэтч колебался. Он уже обнаружил то, что его взаимоотношения с судовладельцем были натянутыми. Он мог одним предложением объяснить причину существовавших между ними разногласий и тем самым привлечь на свою сторону симпатии суда. Но он упустил и эту возможность, ограничившись лаконичным объяснением:

— Просто мы по-разному смотрели на некоторые вещи.

И Холланда это, казалось, удовлетворило.

Второй раз имя Деллимара было упомянуто почти случайно. Пэтч только что заверил суд в том, что он лично проверил все четыре трюма, когда у берегов Португалии судно попало в полосу штормов, и Холланд снова привлек всеобщее внимание к тому факту, что капитан не положился на отчет первого помощника, утверждавшего, что груз по-прежнему надежно закреплен.

— Другими словами, вы ему не доверяли? — уточнил он.

— Если честно, нет.

— Мистер Хиггинс проверил трюмы или нет?

— Я не знаю.

— Вы были о нем такого низкого мнения, что даже не стали его об этом спрашивать?

— Да, думаю, вы правы.

— Кто-то кроме вас проверял трюмы?

Пэтч помолчал немного, прежде чем ответить.

— Мне кажется, что их проверял мистер Деллимар, — наконец произнес он.

— Вам кажется, что он их проверял?

— Видите ли, он находился в первом трюме, когда я спустился в смотровой люк для проверки. Я предположил, что он находится там с той же целью, что и я.

Холланд, казалось, на мгновение задумался над этим заявлением.

— Понятно. Но ведь это была обязанность одного из офицеров экипажа? Мне представляется странным, что судовладелец счел необходимым лично проверить груз. Можете вы это как-то прокомментировать?

Пэтч покачал головой.

— Каким человеком был мистер Деллимар? — спросил Холланд. — Какое у вас сложилось о нем впечатление?

«Ну вот, сейчас, — думал я. — Сейчас он расскажет им всю правду о Деллимаре. Ему представилась отличная возможность сделать это». Но он побледнел и стоял совершенно неподвижно. Лишь нервный тик подергивал уголок его рта.

— Я вот чего от вас добиваюсь, — продолжал Холланд. — Мы приближаемся к событиям ночи шестнадцатого марта. В ту ночь исчез мистер Деллимар. Упал за борт. Вы знали, что во время войны мистер Деллимар служил в военно-морском флоте?

Пэтч кивнул, и его губы произнесли слово «да».

— Он служил на корветах и фрегатах, преимущественно в Атлантике. Должно быть, он повидал немало штормов. — После многозначительной паузы Холланд добавил: — Какое впечатление он производил на вас в тот момент, когда вы входили в зону очень скверной погоды? Вел ли он себя, как обычно?

— Кажется, да, — очень тихо ответил Пэтч.

— Но вы не уверены?

— Я не очень хорошо его знал.

— Вы больше месяца находились с ним на одном судне. Пусть он большую часть времени проводил у себя в каюте. У вас не могло не сложиться определенное впечатление о его душевном состоянии. Вам он не казался обеспокоенным?

— Да, думаю, можно так сказать.

— Его тревожил бизнес или какие-то проблемы личного свойства?

— Я не знаю.

— Я не буду ходить вокруг да около, мистер Пэтч. Когда вы увидели, что он осматривает груз, как вы истолковали его поведение?

— Я не думал об этом.

К Пэтчу вернулся голос, и он снова начал отвечать на вопросы громко и отчетливо.

— Что вы ему сказали?

— Я сказал ему, чтобы он не совал свой нос в трюмы.

— Почему?

— Он не должен был там находиться. Забота о грузе не входила в его обязанности.

— Хорошо, я поставлю вопрос иначе. Вы могли бы сказать, что его присутствие там указывало на то, что он был испуган, или на то, что у него были расшатаны нервы? Во время войны в его корабль попала торпеда и он очень долго пробыл в воде, прежде чем его обнаружили и подобрали. Вам не показалось, что военные переживания оказывают на него определенное влияние?

— Нет, мне показалось… Я не знаю.

Немного поколебавшись, Холланд пожал плечами. В своем поиске истины он опирался на уже предоставленные свидетелями письменные показания. Но сейчас он изменил тактику и предоставил Пэтчу возможность просто рассказывать историю той ночи, когда заглушившую двигатели «Мэри Дир» носило по штормовым водам Бискайского залива. Он не перебивал его и не задавал вопросов, а просто слушал.

И Пэтч изложил эту историю блестяще. Он говорил короткими, но содержательными предложениями, а зал слушал его, затаив дыхание. Перед нашими глазами проплывал ржавый и истрепанный штормами корпус «Мэри Дир», и волны с оглушительным, похожим на пушечные выстрелы, грохотом разбивались о ее зарывающийся под воду нос. Я наблюдал за лицом Пэтча, а он говорил, как будто оставшись один на один с судьей. И вдруг меня охватило странное ощущение того, что он все время ходит кругами вокруг чего-то очень важного. Я поднял глаза на председателя, который сидел, слегка подавшись вперед и опираясь подбородком на ладонь правой руки. Но прочесть что-либо на этом замкнутом судейском лице с поджатыми губами и прищуренными глазами было невозможно.

Факты, которые излагал Пэтч, были достаточно недвусмысленными: барометр стремительно падал, волны становились все выше, ветер крепчал, судно качало. Горы воды то поднимали судно на пенящийся гребень, то роняли его в глубокие долины, образовавшиеся между волнами, фальшборт периодически уходил под воду. Он стоял на мостике с самого заката. Райс был с ним. Они были там вдвоем, не считая рулевого и вахтенного. Это произошло около двадцати двух тридцати. Раздался негромкий взрыв, судно задрожало. Это можно было бы принять за удар очередной волны, разбившейся о нос, если бы не полное отсутствие белой пены именно в этот момент. Да и корабль не качнуло, как обычно бывает при встрече с волной. Судно медленно поднималось из впадины наверх. Удар волны они ощутили позже, а вместе с ним и мгновенное замирание корабля. Одновременно раздался грохот рассыпающейся водной массы, а всю носовую часть судна заволокло белой пеной.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. А затем сквозь рев бури прорезался голос Райса, прокричавшего:

— Мы на что-то налетели, сэр?

И тогда он отправил Райса обследовать трюмы. Вскоре поступило сообщение — течь в обоих передних трюмах, особенно в трюме номер один. Пэтч тут же приказал запустить помпы в первом и втором трюмах. Стоя на мостике, он наблюдал за тем, как нос судна все тяжелеет, и вот уже зеленая вода заливает всю переднюю часть корабля. И тут на мостик явился Деллимар. Он был бледен и казался испуганным. С ним был Хиггинс. Они твердили, что надо спасаться. Похоже, они считали, что судно тонет. Тут вернулся Райс и доложил, что среди экипажа паника.

Тогда Пэтч оставил мостик на Хиггинса и вместе с Райсом поднялся на верхнюю палубу. Четыре человека в спасательных жилетах готовили к спуску на воду шлюпку номер три. Они были перепуганы, и ему пришлось ударить одного из них, прежде чем они оставили шлюпку в покое и вернулись к своим обязанностям. Ему удалось собрать около десятка человек, он поручил им под руководством третьего механика укрепить переборку между вторым трюмом и машинным отделением. Он следил за выполнением авральных работ, когда рулевой сообщил, что на мостике полно дыма.

Пэтч и около полудюжины матросов бросились на мостик, где застали только рулевого, сгибающегося пополам от кашля. По его лицу струились слезы, но он не выпускал из рук штурвал, держа курс, несмотря на то что рубка была заполнена едким дымом.

Пожар начался в радиорубке, расположенной чуть выше и позади мостика. Нет, он понятия не имеет, что привело к возгоранию. Радист убежал вниз за спасательным жилетом. Он задержался внизу, чтобы облегчиться и выпить кружку какао. Хиггинс ушел на корму, чтобы проверить рулевое управление, которое, по его мнению, ослабло. Нет, он не знает, где в это время находился Деллимар. Он сожалеет, что рулевого не оказалось среди тех, кто спасся.

Чтобы сбить огонь, они использовали пенные огнетушители. Но жар был таким сильным, что им не удалось войти в рубку. Что в конце концов положило конец пожару, так это частичное обрушение крыши рубки, в результате чего пламя залило морской водой.

Ветер тем временем усилился, шторм достиг двенадцати баллов. Пэтч положил корабль в дрейф, развернув его носом по ветру. Двигатели работали на самых малых оборотах, практически удерживая судно на месте. Он молился о том, чтобы волны, белыми каскадами громоздящиеся на носу, не смыли люк переднего трюма. Они провели в дрейфе четырнадцать часов. Каждую секунду их жизням угрожала опасность, помпы едва справлялись с поступающей в трюмы водой. Пэтч и Райс постоянно перемещались по судну, контролируя состояние переборки, которая протекала в нижней части, там, где из первого трюма на нее напирала водная масса. Особое внимание уделяли тому, чтобы экипаж не паниковал и чтобы все находились на своих местах и помогали судну бороться с бушующим морем.

Около шести утра, после двадцати двух часов, проведенных на ногах, без сна и отдыха, капитан Пэтч вошел к себе в каюту. К этому времени ветер начал стихать, а барометр понемногу подниматься. Он, не раздеваясь, упал на койку, а два часа спустя его разбудил Сэмюэл Кинг, стюард с Ямайки. Он-то и сообщил ему о том, что мистера Деллимара нигде не могут найти.

Они тут же обыскали весь корабль, но все тщетно. Судовладелец испарился.

— Мне оставалось лишь предположить, что его смыло за борт, — произнес Пэтч и замолчал, ожидая вопросов Холланда.

Холланд поинтересовался у него, было ли проведено на корабле хотя бы некое подобие расследования.

— Да, я заставил всех членов экипажа дать показания в присутствии меня, мистера Хиггинса и мистера Райса. Насколько нам удалось установить, последним, кто видел мистера Деллимара живым, был стюард. Он видел, как мистер Деллимар вышел из своей каюты и поднялся на верхнюю палубу, направляясь на корму. Это было около четырех тридцати.

— И после этого его уже никто не видел?

— Насколько нам удалось установить — нет, — немного помявшись, ответил Пэтч.

— Верхняя палуба — это палуба, где находятся шлюпки?

— Да.

— Было ли опасно подниматься на эту палубу?

— Я не знаю. Я был на мостике и тушил пожар.

— Да, но как вам кажется, было ли опасно ходить по верхней палубе?

— Нет, мне так не кажется. Трудно сказать наверняка. Некоторые волны прокатывались по всем палубам.

— Теперь они накатывали на корабль с кормы?

— Да.

— И мистер Деллимар шел на корму?

— Так сказал Кинг.

Холланд немного помолчал, прежде чем задать следующий вопрос.

— У вас есть какие-нибудь предположения насчет того, куда шел мистер Деллимар?

— Нет.

— В свете того, что вы нам уже сообщили, можно ли предположить, что он мог идти на корму с целью проверить, надежно ли задраены люки задних трюмов?

— Это вполне возможно. Но необходимости в этом не было. Я сам уже все проверил.

— Но если бы он все-таки решил проверить эти люки, ему пришлось бы спускаться на колодезную палубу?

— Он мог увидеть состояние этих люков с кормовой части верхней палубы.

— Но если бы он захотел спуститься, это было бы опасно?

— Да. Думаю, что да. Обе колодезные палубы захлестывали волны.

— Понятно. Так значит, после этого его уже никто не видел?

Все замерли. Старый пароход с наполненной водой носовой частью, бушующие волны и где-то среди них упавший за борт человек… В зале не было ни одного человека, не увидевшего это как будто воочию. Эта тайна, эта загадка очаровала всех без исключения. Позади меня кто-то тихо плакал.

Но нервный и подрагивающий голос Пэтча продолжал рассказывать эту историю, нагнетая ощущение трагедии, существовавшей теперь только в воображении собравшихся в этом зале людей, а не в суровой атмосфере соленого ветра и морских брызг.

Ветер улегся, а с ним успокоилось и море. В двенадцать сорок три, согласно записи в судовом журнале, Пэтч отдал команду «Средний вперед!» и «Мэри Дир» снова легла на прежний курс. Как только в этом появилась целесообразность, он приказал подключить к откачке воды и ручные помпы. Увидев, что нос начал медленно подниматься из воды, он приказал нескольким членам экипажа под командованием Райса устранить повреждения передних люков.

Он подумывал о том, чтобы зайти в Брест. Но погода наладилась, и помпы справлялись со своей задачей, и поэтому он решил продолжать плавание. Ранним утром восемнадцатого марта «Мэри Дир» обогнула остров Уэссан. К этому времени Пэтч приказал поднять обороты машин до крейсерской скорости. Волнение все еще оставалось довольно сильным, но ветра почти не было, и стоял почти мертвый штиль. Тем не менее он старался держаться поближе к французскому берегу, на случай внезапных изменений в состоянии передних трюмов. В тринадцать тридцать четыре прямо по курсу показался Иль-де-Бас, в шестнадцать двенадцать они прошли маяк Триагоз, а в семнадцать часов двадцать одну минуту миновали Сет-Иль. Он зачитал суду эти данные прямо из судового журнала. В девятнадцать сорок шесть в четырех румбах по правому борту сквозь легкую дымку стала видна группа скал, скрывающих за собой маяк Лезье. Пэтч изменил курс на тридцать три градуса, повернув судно на северо-восток, чтобы обогнуть скалы Барнуи и Рош-Дувр и оставить маяк на юго-западной оконечности Гернси в четырех милях по правому борту. Изменив курс, он поставил своих помощников в известность относительно того, что решил привести судно в Саутгемптон для осмотра и ремонта.

Он, как обычно, поужинал у себя в каюте. Приблизительно в двадцать один двадцать, когда стюард уже убирал со стола, он услышал крики. В каюту ворвался Райс, чтобы сообщить ему о том, что в кормовом трюме пожар, а экипаж в панике.

— Была ли какая-нибудь особенная причина для паники? — вставил свой вопрос Холланд.

— Думаю, они вообразили, что корабль проклят, — ответил Пэтч. — За предыдущие два дня я неоднократно слышал, как они произносят это слово.

— А что подумали вы? Вы тоже решили, что над кораблем нависло проклятие?

Пэтч в упор посмотрел на судью и консультантов.

— Нет, — произнес он. — Я подумал, что кто-то прилагает усилия к тому, чтобы потопить судно.

По залу пробежало оживление. Но Пэтч воздержался от прямых обвинений. Он всего лишь добавил:

— Слишком много совпадений — повреждения в трюмах, а затем пожар в радиорубке.

— Вы были убеждены, что кто-то что-то взорвал в первом трюме? — спросил Холланд.

— Да, — немного помявшись, ответил Пэтч. — Именно так я и думал.

— А что с радиорубкой?

— Если это действительно был взрыв, значит, необходимо было вывести из строя радиорубку. Это был мой единственный способ связи с внешним миром.

— Понятно. — Холланд помолчал, а затем произнес: — По сути, вы утверждаете, что на борту находился некто, кто пытался уничтожить корабль.

— Да.

— И когда вы услышали, что начался пожар в третьем трюме, вы сразу подумали, что это очередная попытка уничтожить судно?

— Да, это была первая мысль.

— Вы и сейчас продолжаете так считать?

Пэтч кивнул.

— Да.

— Вы осознаете, что это очень серьезное обвинение?

— Конечно осознаю.

Несколько мгновений Холланд держал зал в полной тишине. Затем он заговорил:

— На борту «Мэри Дир» находился тридцать один человек. Если имел место поджог, всем этим людям угрожала смертельная опасность. Это можно приравнять к убийству.

— Да.

— И вы продолжаете утверждать, что кто-то совершил поджог?

— Да.

Следующий вопрос был очевиден.

— Кого вы подозреваете в поджоге? — спросил Холланд.

Пэтч в нерешительности молчал. Рассказывать о предложении Деллимара не было смысла. Деллимар был мертв. Он не мог совершить поджог, и все, что оставалось сказать Пэтчу, так это то, что у него не было времени на раздумья и подозрения. Он был слишком занят спасением корабля.

— Но после того как вы спаслись, вы не могли об этом не задумываться.

— Да, я думал об этом. — Пэтч смотрел на судью и консультантов. — Но я убежден, что выдвигать обвинения — это задача суда.

Бауэн-Лодж согласно кивнул, и Холланд вернул Пэтча к событиям, последовавшим за обнаружением пожара. Они с Райсом организовали группу по тушению пожара. Нет, Хиггинс в нее не входил. Это было время его вахты. Но с ними был второй механик, а также радист. Они размотали брандспойты и через смотровые люки начали заливать пламя. А также сняли главный люк и часть люка с четвертого трюма, на тот случай, если им придется направить струи воды на переборку между трюмами. Затем через смотровой люк он спустился в четвертый трюм.

— Зачем вы это сделали?

— Я хотел проверить, насколько сильно раскалился металл переборки. Я не хотел, чтобы пожар перебросился на корму. Кроме того, поскольку четвертый трюм был только частично заполнен грузом, я рассчитывал по температуре, до которой раскалилась переборка, определить, насколько серьезен пожар — сильно ли он успел распространиться.

— И что вы выяснили?

— Я понял, что пожар начался совсем недавно. Переборка даже не успела нагреться. Но я узнал это несколько позже.

— Что вы хотите этим сказать?

Пэтч пояснил, что, когда он спустился вниз, его ударили, отчего он потерял сознание. Он рассказал это теми же словами, которые услышал и я, когда оказался на борту «Мэри Дир». Когда он закончил, Холланд уточнил:

— Вы уверены, что это не был несчастный случай? Возможно, вы оступились или поскользнулись?

— Абсолютно уверен, — отрезал Пэтч.

— Что, если на вас что-то упало? Например, оторвавшийся от чего-то кусок металла?

Но Пэтч показал на подбородок, на котором до сих пор виднелся шрам, и заявил, что случайно он там появиться просто не мог.

— Когда вы пришли в себя, не лежало ли рядом с вами какое-нибудь оружие, которое мог использовать нападавший?

— Нет, не думаю. Но наверняка я сказать не могу. Трюм был полон дыма, и, чтобы окончательно не задохнуться, мне было необходимо как можно скорее оттуда выбраться.

— Давайте предположим, что кто-то из экипажа… человек, который затаил на вас обиду… мог последовать за вами вниз… и ударить вас, ну, например, кулаком?

— Это мог быть только очень сильный человек, — ответил Пэтч, глядя на Хиггинса, и начал рассказывать о том, как, когда он очнулся, до него еще доносились крики людей, спускающих шлюпки на воду. Он взобрался по вертикальному трапу обратно к смотровому люку, но тот был плотно задраен. Спасло его то, что часть главного люка была сдвинута в сторону. После длительных усилий ему удалось сложить из тюков хлопка кучу достаточной высоты, чтобы добраться до этого отверстия и выползти на палубу. Он увидел, что только третья шлюпка свисает со шлюпбалок на талях, а остальные шлюпбалки пусты. Машина не была заглушена, помпы продолжали работать, подавая воду в третий трюм. Но весь экипаж до единого человека покинул борт судна.

Эта история была настолько невероятна, что в нее трудно было поверить. Он рассказал суду о том, как в одиночку, без всякой помощи потушил пожар. А утром он неожиданно обнаружил, что по пароходу бродит совершенно незнакомый человек.

— Вы говорите о мистере Сэндсе с яхты «Морская Ведьма»?

— Да.

— Вы можете объяснить, почему не приняли его предложение снять вас с судна?

— Я не видел оснований покидать корабль. Нос сильно осел, но опасность затопления ему не угрожала. Я подумал, что мистер Сэндс уведомит власти, а потом спасательному судну будет проще произвести буксировку, если я буду оставаться на борту.

Он рассказал суду о том, как мне не удалось перебраться на яхту и как он вытащил меня на палубу. Потом он подробно описал наши усилия по спасению парохода в условиях ужасающегося шторма. Все увлеченно слушали повествование о том, как мы, запустив машину и помпы, развернули корабль кормой к ветру. Но он ни словом не упомянул рифы Минкерс. По его версии, убедившись в том, что судно вот-вот затонет, мы в конце концов покинули его в надувной резиновой лодке, обнаруженной в каюте Деллимара. Нет, он не мог точно сказать, где это было, но, вероятнее всего, восточнее скал Рош-Дувр. Нет, мы не видели, как «Мэри Дир» затонула. Надувная лодка? Да, пожалуй, ее наличие можно было расценить как свидетельство повышенной тревожности Деллимара, того, что он не хотел полагаться на шлюпки или не верил в надежность его парохода.

— Два последних вопроса, — произнес Холланд. — И это очень важные вопросы, как для вас, так и для всех, кто так или иначе связан с этим судном. — Он помолчал и продолжал: — Если задуматься, в самом ли деле вы убеждены, что повреждения в первом трюме были произведены посредством взрыва? Мне кажется, что в тех условиях почти нельзя было исключить возможность того, что вы напоролись на какой-то подводный объект или сотрясение корпуса корабля было вызвано разбившейся о нос волной.

Пэтч колебался, обводя взглядом зал суда.

— Это однозначно была не волна, — тихо произнес он. — Следующая волна ударилась о нос сразу после этого. Что касается того, напоролись мы на скалу или все же кто-то привел в действие взрывное устройство, только изучение характера повреждений может точно ответить на этот вопрос.

— Вы правы. Но поскольку судно, скорее всего, лежит на глубине как минимум в двадцать саженей в неизвестном нам месте, об изучении характера повреждений не может быть и речи. Поэтому я хочу знать ваше мнение.

— Не думаю, что я могу что-то добавить к уже сказанному. Полной уверенности у меня, разумеется, нет.

— Но вы считаете, что это был взрыв? — Холланд подождал и, не дождавшись ответа, добавил: — С учетом совокупности всех факторов — пожара в радиорубке, а затем пожара в третьем трюме — вы склоняетесь к мысли, что это был взрыв.

— Если смотреть на это дело таким образом, то да, пожалуй.

— Спасибо.

Холланд сел, но даже после этого никто не шелохнулся. Не было слышно ни шепота, ни шарканья ног. Все присутствующие находились под сильным впечатлением от услышанного.

И тут встал сэр Лайонел Фолсетт.

— Многоуважаемый господин председатель, я был бы рад, если бы вы задали свидетелю еще два дополнительных вопроса.

Это был маленький человечек с редеющими волосами, высоким лбом и совершенно заурядной внешностью. Необычным был только его голос — глубокий и звучный. Слушая его, было невозможно не ощутить скрывающуюся в нем огромную энергию и жизненную силу. Именно его голос, а не он сам, мгновенно овладел вниманием всех присутствующих.

— Свидетель ясно дал нам понять, что у него нет сомнений в том, что кто-то предпринял попытку уничтожить «Мэри Дир». В самом деле, события, о которых он поведал суду, не будучи объяснены причинами естественного свойства, казалось бы, подводят нас именно к такому выводу. Но я хотел бы напомнить суду, что стоимость самого судна слишком незначительна, чтобы оправдать наличие столь тщательно разработанного замысла. Таким образом, мы должны исходить из того, что, если преступный замысел и в самом деле существовал, он имел целью противозаконное получение страховой стоимости груза. Я хотел бы почтительно напомнить вам, многоуважаемый господин председатель, что из столь подлой аферы можно было бы извлечь прибыль только в том случае, если бы груз был снят с судна до того, как оно потерпело кораблекрушение.

Бауэн-Лодж кивнул.

— Я вполне понимаю ваши доводы, сэр Лайонел. — Он посмотрел на часы в дальнем конце зала, расположенные над местами для публики. — В чем заключается ваш вопрос?

— Он касается того периода времени, когда «Мэри Дир» была пришвартована рядом с «Торре-Аннунсьятой» в реке Рангун, — произнес сэр Лайонел. — По моей информации, весь экипаж «Мэри Дир» был отпущен на берег, и на протяжении этого периода «Торре-Аннунсьята» была ярко освещена и все ее лебедки работали на полную мощность. — Он посмотрел туда, где сидел Холланд. — Насколько мне известно, показания по этому поводу мы заслушаем позже. Чиновнику, ответственному за эту деятельность, капитан «Торре-Аннунсьяты» сообщил, что он перемещает груз, освобождая место для стальных труб, которые ему вскоре предстояло принять на борт. — Он развернулся к Бауэн-Лоджу. — Уважаемый председатель, я хотел бы знать, обсуждали ли эту тему офицеры «Мэри Дир», после того как свидетель поднялся на борт судна.

Председатель спросил об этом у Пэтча, и тот ответил, что слышал эту историю от Райса, но не придал его рассказу особого значения.

— Теперь вы смотрите на это иначе? — спросил сэр Лайонел.

Пэтч кивнул.

— Да.

— Еще один вопрос, многоуважаемый господин председатель. Не мог бы свидетель сообщить нам, говорил ли мистер Деллимар что-либо о грузе, находящемся на его судне, или нет?

Вопрос был задан, и когда Пэтч снова ответил отрицательно, сэр Лайонел поинтересовался:

— Быть может, кто-то другой намекал на то, что груз не соответствует декларации?

— Нет.

— Я поставлю вопрос иначе. Торговое судно — это маленький и тесный коллектив людей. В любом закрытом сообществе неизбежно начинают циркулировать слухи. Когда вы присоединились к экипажу, к вам не поступала какая-нибудь информация о грузе?

— Кое-кто был уверен, что на борту находятся взрывчатые вещества, — ответил Пэтч. — Об этом продолжали болтать даже после того, как я поместил на доску для объявлений копию грузовой декларации.

— Вы считали, что слишком опасно позволять им думать, что они сидят на куче взрывчатки?

— Вот именно.

— С учетом того, какой вам достался экипаж?

— Да.

— Как вы полагаете, сами по себе эти слухи были способны спровоцировать панику среди членов экипажа, как только они узнали, что начался пожар?

— Возможно.

— Райс доложил вам, что поднялась паника. — Сэр Лайонел наклонился вперед, пристально глядя на Пэтча. — Как попала на корабль эта удивительная информация?

Пэтч невольно взглянул на ожидающих своей очереди свидетелей.

— Мне кажется, что мистер Хиггинс с самого начала не верил в то, что мы везем груз, заявленный в декларации.

— Он считал, что в трюмах взрывчатка? Что навело его на эту мысль?

— Я не знаю.

— Вы его спрашивали?

— Да, спрашивал.

— Когда?

— Сразу после того, как мы обогнули Уэссан.

— Что он сказал?

— Он отказался отвечать.

— Что именно он произнес, когда вы задали ему этот вопрос?

— Дословно?

— Да.

— Он сказал, что я могу попытаться выяснить это у Таггарта и Деллимара и что он не желает, чтобы я приставал к нему с расспросами. Оба упомянутых джентльмена на этот момент уже, разумеется, были мертвы.

— Спасибо.

Сэр Лайонел изящно поклонился и сел на свое место.

Бауэн-Лодж снова посмотрел на часы и закрыл заседание суда.

— Перерыв на два часа, джентльмены. Попрошу не опаздывать, — добавил он.

Он встал, и все встали вместе с ним, ожидая, пока он и его помощники выйдут из зала через дверь, расположенную позади судейской кафедры.

Повернувшись, чтобы уйти, я обнаружил, что позади меня сидит миссис Петри. Узнав меня, она слегка улыбнулась. Макияж не скрывал ее бледности. Ее лицо опухло, а глаза покраснели от слез. Гундерсен тоже был там. Он сидел рядом с ней, но сейчас отошел в сторону и разговаривал с Хиггинсом. Она вышла из зала одна.

— Кто эта женщина? — спросил у меня Хэл.

— Одна из директоров «Деллимар», — ответил я и рассказал ему о своем визите в офис компании. — Я склоняюсь к мысли, что она жила с Деллимаром, — добавил я.

Снаружи солнце сверкало на мокром после дождя тротуаре. Я с изумлением осознал, что по улицам ходят люди, самые обычные люди, которые спешат куда-то по своим делам и знать ничего не знают о «Мэри Дир». Пэтч в одиночестве стоял на краю тротуара. Он ждал меня и, когда я вышел, тут же подошел к нам с Хэлом.

— На два слова, Сэндс.

Он охрип от того, что ему пришлось так много говорить, а его лицо походило на выжатый лимон.

Хэл сказал, что идет в отель, в котором мы решили пообедать, и Пэтч проводил его взглядом, бренча мелочью в кармане брюк. Как только Хэл отошел достаточно далеко и уже не мог его слышать, он произнес:

— Ты сказал, что яхта будет готова не раньше конца месяца, верно?

Он произнес это обвиняющим тоном, и в его голосе звучали гнев и обида.

— Да, — кивнул я. — Мы закончили работу на неделю раньше, чем я ожидал.

— Почему ты не дал мне знать? Я приехал на верфь в прошлую среду, и мне сказали, что тебя там уже нет. Почему ты мне не сообщил? — Он больше не мог сдерживаться и взорвался. — Все, что мне было нужно, — это один день. Всего один день на «Мэри Дир». Он смотрел на меня, буквально скрежеща от злости зубами. — Разве ты не понимаешь — один взгляд на пробоину в корпусе судна, и я все узнал бы. Я смог бы сказать правду. А так… — Его взгляд был немного безумным, как у загнанного в угол зверя, который не знает, в какой стороне искать спасения. — А так я сам не знаю, какого черта я болтаю и какую яму сам себе рою. Один день! Это все, чего я хотел.

— Ты мне этого не сказал, — тоже переходя на «ты», ответил я. — Как бы то ни было, ты и сам отлично знаешь, что такие осмотры должны проводить власти. — Но я понимал, как ему хотелось обрести уверенность и узнать, что его подозрения не безосновательны. — Все утрясется, — добавил я, похлопав его по плечу.

— Надеюсь, что ты прав, — сквозь зубы процедил он. — Господи, как я надеюсь, что ты окажешься прав. — Он смотрел на меня, и его глаза горели, как раскаленные угли. — Все эти усилия… посадить ее на Минкерс… все зря. Бог ты мой! Я мог…

Он замер, и его глаза, устремленные куда-то поверх моего плеча, расширились. Обернувшись, я увидел, что прямо на нас идет Джанет Таггарт.

Когда-то я видел картину под названием «Возмездие». Я не запомнил имени художника, да это уже и не важно, потому что я понял, что картина никуда не годилась. «Возмездие» надо было писать с Джанет Таггарт. Она была бледна, как смерть, и на ее бледном застывшем лице светились огромные глаза. Она остановилась перед ним и обрушилась на него, не стесняясь в выражениях.

Я не помню, что именно она говорила, но она хлестала его словами, как плетью, оставляя глубокие раны и рубцы. Я видел, как помертвели глаза Пэтча, но он молчал, вздрагивая, как от ударов. Я оставил их и быстро пошел прочь, стараясь стереть из памяти эту сцену и спрашивая себя, осознает ли она, какую власть имеет над этим человеком, и какую боль способна ему причинить.

Перекусив на скорую руку, мы вернулись в суд. Как только пробило два, Бауэн-Лодж занял свое место на судейском стуле. В ложе для прессы уже сидело пять человек. Журналисты, как стервятники, слетались на запах сенсации.

— С вашего позволения, уважаемый председатель, — произнес, вставая со стула, Холланд, — я хотел бы продолжить опрашивать других свидетелей, с тем чтобы получить как можно более полную картину происшествия.

Бауэн-Лодж кивнул.

— Я думаю, это будет очень правильно, мистер Холланд. Но ваш первый свидетель не должен покидать зал суда. Я уверен, что адвокаты, представляющие различные заинтересованные стороны, пожелают задать ему свои вопросы.

Я ожидал, что следующим свидетелем станет Хиггинс. Вместо этого Холланд вызвал Хэролда Лоудена, и я внезапно осознал, что до сих пор не решил, что я им скажу. Хэл стоял на кафедре для свидетелей с прямой, как у истинного солдата, спиной и короткими, чеканными предложениями рассказывал о нашей встрече с «Мэри Дир» и о том, как на следующее утро мы снова наткнулись на брошенный экипажем пароход. Когда он сошел с кафедры, наступила моя очередь. Я машинально пересек зал и, занимая свое место на трибуне, почувствовал, что покрываюсь холодным потом.

Я повторил присягу и начал отвечать на вопросы Холланда, который в своей учтивой манере и продолжая говорить мягким, но скучающим голосом интересовался моим именем, происхождением и родом занятий. Он также хотел знать, как вечером восемнадцатого марта я оказался на своей яхте «Морская Ведьма» в той же части Ла-Манша, что и «Мэри Дир». Отвечая на его вопросы, я слышал, что мой голос дрожит от волнения. В зале было очень тихо. Маленькие глазки Бауэн-Лоджа буравили меня пристальным взглядом, а Холланд стоял передо мной, готовый в любой момент задать следующий вопрос или в случае необходимости подстегнуть меня к ответу.

В зале я видел Пэтча. Он сидел, слегка подавшись вперед и стиснув пальцы рук. Все его тело было напряжено, а глаза не мигая смотрели на мое лицо. Я рассказывал им, как выглядела «Мэри Дир» в то утро, когда я взобрался на ее палубу, и внезапно ощутил, что решение уже принято. Сказав им, что «Мэри Дир» сидит на рифах Минкерс, я бы заклеймил Пэтча как лжеца. Это выбило бы почву у него из-под ног. Я не мог этого сделать. Полагаю, что я знал это с самого начала. Я начал представлять Пэтча суду таким, каким видел его на протяжении тех страшных часов. Перед слушателями возник человек, который едва держался на ногах от усталости, но тем не менее в одиночку потушил пожар и продолжал прилагать все усилия к спасению судна.

Я рассказал им о синяке у него на подбородке, об угольной пыли и гари, покрывавшей его измученное лицо. Я рассказал им о том, как мы обливались потом в кочегарке, пытаясь поднять давление хотя бы в одном котле, как мы запускали помпы, как мы использовали машины, чтобы держать судно кормой к ветру, и как волны бушевали на погруженном под воду носу парохода, затягивая почти полсудна водоворотами белой пены. На этом я закончил свой рассказ, добавив только, что утром второго дня мы в конце концов покинули корабль.

Меня засыпали вопросами. Говорил ли мне Пэтч что-нибудь о том, почему экипаж покинул судно? Могу я сообщить суду что-нибудь о положении «Мэри Дир» в тот момент, когда мы сели в лодку? Считаю ли я, что, если бы не шторм, пароход мог бы спокойно дойти до какого-нибудь порта?

Со своего места поднялся сэр Лайонел Фолсетт. Он начал задавать мне те же вопросы, которые я уже слышал от Снеттертона — о грузе, о трюмах, о Пэтче.

— Вы провели бок о бок с этим человеком сорок восемь неописуемо трудных часов. Вы разделили с ним и страхи, и надежды. Наверняка он что-то вам говорил и как-то комментировал ситуацию.

На это я ответил, что возможностей для бесед у нас почти не было. Я снова рассказал им о нашей нечеловеческой усталости, о безумной ярости волн, об ощущении, что в любой момент судно может пойти на дно, унося с собой и нас.

Внезапно это все окончилось, и я ощутил, что иду через зал на свое место, чувствуя себя насухо отжатой тряпкой. Не успел я сесть, как Хэл схватил меня за локоть.

— Потрясающе! — прошептал он. — Ты сделал этого мужика настоящим героем. Посмотри на ложу прессы.

Я увидел, что она быстро пустеет.

— Айан Фрейзер!

Холланд снова был на ногах, а через зал шагал капитан Фрейзер. Он подробно рассказал суду о том, как подобрал нас в Ла-Манше, после чего его отпустили, а его место заняла Джанет Таггарт.

Она поднялась на кафедру для свидетелей, бледная, как смерть, но с высоко вздернутым подбородком. Ее лицо превратилось в неподвижную защитную маску. Холланд пояснил, что вызвал ее на этом этапе расследования, чтобы избавить ее от мучительной необходимости выслушивать остальных свидетелей, любой из которых мог сказать что-то неприятное о ее отце. Затем под его деликатным руководством Джанет описала своего отца таким, каким она его знала. Она рассказала о письмах, которые он слал ей из каждого порта, в который заходил, о подарках и деньгах, позволивших ей окончить колледж и университет, о заботе, которой он окружил ее после смерти матери, скончавшейся, когда девочке было всего семь лет.

— Я поняла, какой у меня замечательный отец, только в последние годы, когда я достаточно повзрослела, чтобы осознать, как он работал, экономил и копил деньги, чтобы дать мне образование.

Она описала его таким, каким он был во время их последней встречи, а затем прочитала письмо, которое он прислал ей из Рангуна. Она читала его тихим срывающимся голосом, и в каждой строчке письма слышалась любовь капитана Таггарта к своей дочери и его забота о ней.

Было мучительно больно слушать ее, зная, что человек, написавший эти строки, уже мертв. Когда она закончила, многие начали неловко ерзать на своих стульях и смущенно откашливаться.

— Благодарю вас, мисс Таггарт. Это все, — произнес Холланд все тем же ласковым голосом, которым он задавал ей вопросы.

Но вместо того, чтобы покинуть кафедру, она достала из сумочки открытку и замерла, стиснув ее в кулаке и глядя через весь зал на Пэтча. Глядя на выражение, появившееся на ее лице, я ощутил, что по моей спине ползет холодок.

— Несколько дней назад я получила открытку из Адена, — произнесла она. — Она задержалась в пути. — Она перевела взгляд на Бауэн-Лоджа. — Это открытка от моего отца. Можно я прочту несколько предложений из того, что он написал?

Председатель кивнул, и она продолжала:

— Отец пишет: «Владелец судна нанял человека по фамилии Пэтч, который заменит беднягу Адамса. — Она не читала. Сжимая открытку в руке, она говорила, глядя на Бауэн-Лоджа. Она знала ее наизусть. — Я не знаю, чем все это закончится. Поговаривают, что когда-то он посадил свое судно на мель, причем сделал это преднамеренно. Но что бы ни случилось, знай, что это произошло не по моей вине. Благослови тебя Господь, Джейни, и думай обо мне. Если все обойдется, на этот раз я сдержу свое обещание и по окончании плавания приеду к тебе».

Ее голос понизился до шепота. Все затаили дыхание. Она напоминала сжатую до предела пружину, которая вот-вот лопнет.

Она протянула открытку Холланду, и адвокат ее взял.

— Свидетель свободен, — произнес Бауэн-Лодж.

Но она развернулась к Пэтчу и снова начала обвинять его в том, что он втоптал доброе имя ее отца в грязь, ради того чтобы спасти свою шкуру. Она разузнала обстоятельства гибели «Белль-Айла». Теперь ей была известна правда, и Джейн была намерена позаботиться о том, чтобы она стала известна и суду. Бауэн-Лодж стучал по столу молоточком, Холланд стоял рядом, увещевая ее и убеждая остановиться. Но она не обращала на все это внимания, а Пэтч, побелев, как мел, в ужасе слушал, как она обвиняет его в пожарах, затоплении трюмов и, наконец, крушении судна ее отца.

— Вы чудовище, — рыдала она, когда ее силой уводили со свидетельской трибуны.

А затем она внезапно обмякла и, хотя все ее тело продолжало содрогаться в конвульсиях, позволила вывести себя из зала суда.

Все, кто остался в зале, начали неловко поеживаться и облегченно вздыхать. Никто не смотрел на Пэтча. Никто вообще никуда не смотрел, пока голос Бауэн-Лоджа не рассеял сковавшее зал напряжение.

— Приглашайте следующего свидетеля, — деловито произнес он.

— Дональд Мастерс!

Холланд уже стоял на своем месте.

Расследование начало входить в свою колею. Последовал ряд свидетелей, располагавших информацией о судне и его оборудовании и высказавших суждения относительно его возраста и состояния. Были зачитаны показания оценщика из Йокогамы и чиновника Ллойда, выдавшего пароходу свидетельство о грузовой марке. Заслушали также показания начальника доков из Рангуна, предоставившего информацию о «Торре-Аннунсьяте» и перераспределении ее груза.

Наконец Холланд произнес:

— Энджела Петри.

Зал суда, заполненный преимущественно мужчинами, слегка оживился. Миссис Петри взошла на кафедру.

Она объяснила, что в тысяча девятьсот сорок седьмом году мистер Деллимар, некий мистер Гринли и она сама основали торгово-транспортную компанию «Деллимар» как частную фирму закрытого типа. Это было исключительно торговое предприятие, специализировавшееся на импортно-экспортных операциях, в основном с Индией и Дальним Востоком. Позже мистер Гринли вышел из состава совета директоров и его место занял мистер Гундерсен, у которого был похожий бизнес в Сингапуре. Уставной капитал фирмы увеличился, а сфера ее интересов значительно расширилась. Она назвала цифры, приводя данные по памяти и демонстрируя сдержанную компетентность.

— Каково положение дел в компании сейчас? — спросил Холланд.

— Она находится в процессе сворачивания — добровольной ликвидации.

— Этот процесс начался еще до смерти мистера Деллимара?

— О да, это решение было принято несколько месяцев назад.

— Вы можете сообщить причину?

Она немного помялась, но все же ответила:

— Некоторые налоговые нюансы.

По залу пробежал смешок, и Холланд сел на свое место. Почти мгновенно подскочил адвокат Пэтча — худой высохший человечек с надтреснутым голосом.

— Уважаемый председатель, я хотел бы спросить у свидетеля, известно ли ей, что перед тем, как создать нынешнюю фирму, мистер Деллимар был замешан в мошенническом присвоении чужого имущества.

Бауэн-Лодж нахмурился.

— Я не считаю это замечание имеющим отношение к нашему расследованию, мистер Фентон, — кисло заметил он.

— Я хотела бы ответить на этот вопрос, — раздался звучный голос миссис Петри. — Он был оправдан, — несколько вызывающе произнесла она. — Это было злонамеренное и совершенно бездоказательное обвинение.

Фентон немного поспешно сел, а сэр Лайонел Фолсетт встал.

— Уважаемый председатель, я хотел бы узнать у свидетеля, приобретала ли компания в момент своего образования какие-либо суда.

Бауэн-Лодж предложил миссис Петри ответить на этот вопрос.

— Нет, мы не купили ни одного судна, — последовал ответ.

— У вас было недостаточно средств, верно? — уточнил сэр Лайонел. Она с ним согласилась, и он добавил: — Насколько я понял, это был довольно мелкий бизнес?

— Да.

— В таком случае зачем называть фирму судоходной и торговой компанией «Деллимар»? Мне подобный громкий титул представляется совершенно излишним.

— Видите ли, мистер Деллимар всегда любил корабли. Он служил во флоте и все такое… Он надеялся, что когда-нибудь… Как бы то ни было, — горделиво заявила она, — мы действительно в конце концов приобрели грузовые суда.

— У вас были «Мэри Дир» и «Торре-Аннунсьята». А другие суда?

Она покачала головой.

— Нет. Только те, что вы назвали.

Сэр Лайонел взглянул на свои записи.

— Сделка по приобретению «Мэри Дир» была завершена восемнадцатого июня. Когда приобрели «Торре-Аннунсьяту»?

Впервые миссис Петри замешкалась с ответом.

— Я точно не помню, — наконец произнесла она.

— Может, в апреле прошлого года?

— Я не помню.

— Но вы один из директоров компании, и данная сделка была связана со значительными финансовыми расходами. Не хотите ли вы сказать, что у вас не сохранились данные по этой операции?

Голос сэра Лайонела зазвучал несколько резче, чем прежде.

— Возможно, такие данные у меня есть. Я не знаю. — Она поспешила добавить: — В тот момент мы расширялись и все это было устроено в сингапурском офисе.

— И вас не ввели в курс дела? Все дело в этом? — Она кивнула, и он продолжал: — Когда в совет директоров вошел мистер Гундерсен?

— Второго марта прошлого года.

— Так значит, эти операции по приобретению судов стали результатом его появления в совете?

— Да, пожалуй, что так.

Сэр Лайонел обернулся к председателю.

— Я хотел бы задать свидетелю всего еще один вопрос. Как уже известно суду, «Мэри Дир» вышла в свое единственное плавание, после чего ее ожидала продажа на слом. «Торре-Аннунсьята» совершила всего лишь два рейса, а затем ее продали китайцам. Я бы хотел знать, какова чистая прибыль от этих сделок.

Бауэн-Лодж предложил миссис Петри ответить на этот вопрос, но она покачала головой. Она не знала.

— В таком случае в какую сумму вам обошлось приобретение этих судов? — напрямик поинтересовался сэр Лайонел.

— Эти цифры в наш офис еще не поступали.

— Смею предположить, что вам также не известно, кто предоставил деньги.

Она снова покачала головой.

— Боюсь, что я этого не знаю. Все было проведено через сингапурское отделение.

Сэр Лайонел кивнул и сел. Миссис Петри было позволено покинуть свидетельскую кафедру, и она пошла через зал на свое место. Я видел, что ее взгляд прикован к кому-то непосредственно у меня за спиной, и догадался, что она смотрит на Гундерсена. Ее лицо было очень бледным, и она явно была испугана.

Хэл наклонился ко мне.

— Похоже, Лайонел собирает силы для атаки на компанию, — прошептал он.

Я кивнул, думая о том, что, возможно, Пэтч приберегает заявление о предложении Деллимара до того момента, когда ему начнет задавать вопросы сэр Лайонел. Мне это представлялось весьма разумным. Да и тот вопрос, который задал его адвокат, Фентон, прозвучал довольно неуклюже, но нужное впечатление произвел.

Миссис Петри заняла свое место, и меня окутал аромат ее духов. Раздался холодный и разгневанный голос Гундерсена:

— Почему вы ему не сказали? Я несколько недель назад предоставил вам эти цифры.

— Как я могу сейчас думать о каких-то цифрах, — прошептала в ответ она.

В эту секунду Холланд произнес:

— Ханс Гундерсен.

Он рассказал о себе как о финансисте и директоре компании и произвел сильное впечатление на суд. Он был настоящим бизнесменом, и все факты и цифры у него были наготове. Не дожидаясь подсказок Холланда, он подробно рассказал о мотивах, которые привели его в компанию «Деллимар», объяснил, зачем были приобретены «Мэри Дир» и «Торре-Аннунсьята», как финансировались эти сделки и какой доход от них ожидался.

Он объяснил свою заинтересованность в компании «Деллимар» сухим и деловым языком бизнеса. У него много деловых интересов в Сингапуре и других портах Дальнего Востока. Он приложил руку к делам этой маленькой фирмы, потому что на тот момент это соответствовало его личным интересам. Ему представилась возможность купить два старых корабля по очень низкой цене. По его прикидкам, фрахтовые ставки повышались, а значит, уже через год он смог бы получить значительную прибыль при продаже судов. Он остановил свой выбор на компании «Деллимар» как на посреднике, через которого он смог бы приобрести эти суда, потому что был лично знаком с мистером Деллимаром и узнал, что он хотел бы ликвидировать компанию по окончании сделки.

— По моему опыту, — добавил он, — это самый доходный способ участия в подобного рода сделках.

В случае с «Торре-Аннунсьятой» ему удалось достичь своей цели. Они продали судно китайцам за гораздо более высокую сумму, чем та, за которую они ее приобрели. Но «Мэри Дир» оказалась не таким удачным вложением. Она была в гораздо худшем состоянии, чем его убедили. В результате этого он решил, что она сделает один рейс, после чего он продаст ее на слом в Англии. Стоимость судна при продаже за вычетом расходов на ее приобретение и ремонт должны были принести им небольшую прибыль, к которой следовало приплюсовать доходы от самого плавания. Он подал Холланду листок бумаги.

— Это цифры — действительные и прогнозируемые, — пояснил он.

Холланд передал их Бауэн-Лоджу и снова сел. Председатель просмотрел цифры, кивнул и посмотрел на сэра Лайонела, который тут же поднялся и заговорил:

— Я хотел бы узнать у свидетеля, кто финансировал приобретение этих судов и как именно он намеревался извлекать доход из этой сделки.

Бауэн-Лодж задал этот вопрос, и Гундерсен ответил:

— Разумеется, я финансировал эту операцию самостоятельно. В обмен мне доставались все акции возросшего капитала компании.

— Другими словами, — произнес сэр Лайонел, — ваши мотивы вступления в совет директоров этой компании сугубо финансовые?

— Естественно. Я бизнесмен.

— Я вас понял, — сухо улыбнулся сэр Лайонел. — Вернемся к «Мэри Дир». Вы признали, что она оказалась не в том состоянии, на которое вы рассчитывали. Как случилось, что такому ненадежному судну был доверен такой ценный груз? Об этом договаривался мистер Деллимар?

— Нет, этот контракт заполучил тоже я посредством связей, которыми я располагаю в Сингапуре. Вы должны понять, что я хорошо известен в сингапурских деловых кругах.

— Еще один вопрос. Для чего маршруты этих двух судов — «Мэри Дир» и «Торре-Аннунсьяты» — были проложены таким образом, что с седьмого по одиннадцатое января они стояли рядом в реке Рангун?

— Я не понимаю смысла вашего вопроса, сэр, — ответил Гундерсен. — Вопросами управления компанией занимался мистер Деллимар. Если какой-то корабль идет из Англии в Китай, а другой из Японии в Антверпен, они все равно где-нибудь встретятся.

Сэр Лайонел задал ему ряд других вопросов, но Гундерсен отказался признавать какую-либо ответственность за маршруты и график движения судов.

— Вам следует понять, что мое время расписано по минутам. Здесь идет речь об очень мелком бизнесе. Я лично не вникаю в повседневные дела компаний, в которых участвую.

— Но вы прилетели из Сингапура, как только узнали о том, что случилось с «Мэри Дир», и все это время находились в Англии.

— Ну конечно. Я ведь один из директоров этой компании, а происшествие достаточно серьезное. Когда происходит что-то непредвиденное, личное участие совершенно необходимо. Особенно учитывая то, что мистер Деллимар погиб.

— И последний вопрос: зачем мистеру Деллимару понадобилось находиться на борту «Мэри Дир» в качестве суперкарго? Сейчас эта практика используется крайне редко.

Гундерсен пожал плечами.

— Мистер Деллимар прибыл в Йокогаму, чтобы уладить все детали. Я не думаю, что он был богатым человеком, и гораздо дешевле совершить столь дальнее путешествие на своем собственном судне.

Вопросов к нему больше не было, и Гундерсен покинул кафедру. Сегодня он был одет в темно-серый двубортный костюм, явно сшитый лондонским портным, и выглядел как типичный английский бизнесмен — спокойный, сдержанный, компетентный.

Снова последовали технические вопросы, а затем Бауэн-Лодж объявил заседание закрытым.

— Завтра в десять тридцать, джентльмены.

Когда я вслед за Хэлом вышел в коридор, чья-то рука потянула меня за рукав.

— Вы ведь мистер Сэндс, верно?

На меня, неуверенно улыбаясь, смотрела снизу вверх маленькая седоволосая женщина.

— Да, — кивнул я.

В ее лице было что-то неуловимо знакомое.

— Я так и думала, но я никогда не уверена, что правильно узнала человека — мои глаза, знаете ли. Я только хотела сказать вам, как я рада, что в этом ужасном деле у него есть хоть один настоящий друг. Вы были бесподобны, мистер Сэндс.

И тут я увидел их сходство.

— Вы его мама, верно? — Я начал озираться в поисках Пэтча, но она забеспокоилась: — Прошу вас, он не знает, что я здесь. Он ужасно рассердится. Когда он приезжал ко мне в Бриджуотер, он ничего мне об этом не рассказал. Но я сразу поняла, что он попал в беду. — Она тихонько вздохнула. — Я не видела его семь лет. Это очень долго, мистер Сэндс, для такой старушенции, как я. У меня ведь всего один сын… только Гидеон, знаете ли. А теперь, когда умер его отец… — Она улыбнулась и похлопала меня по руке. — Да ладно уж, зачем вам мои проблемы? Я только хотела, чтобы вы знали, что я очень рада тому, что у него есть друг. — Она снова запрокинула голову, глядя на меня. — На этот раз все будет хорошо… Вы ведь тоже так думаете, мистер Сэндс?

— Я уверен, что все уладится, — пробормотал я. — Сэр Лайонел Фолсетт явно сосредоточился на грузе и на компании «Деллимар».

— Да, да, и я так подумала.

Я предложил проводить ее до отеля, но она и слушать ничего не стала и ушла, храбро улыбнувшись мне на прощанье и быстро смешавшись с толпой. Ко мне подошел Хэл, и мы направились к его машине. Я заметил ее на остановке, где она ожидала автобус. Теперь, когда ей не надо было напускать на себя бодрый вид, она выглядела одинокой и немного испуганной.

Хэл предложил мне переночевать у него. Забрав с вокзала мой чемодан, мы приехали в Бошем, где он жил в маленьком домике под соломенной крышей с зеленой лужайкой, спускающейся к морю. В Саутгемптоне я купил вечернюю газету. Нашему расследованию была посвящена вся первая полоса и три колонки внутри. Дочь капитана теряет самообладание во время расследования; Странная история исчезновения «Мэри Дир».

Только после ужина Хэл начал задавать мне вопросы о Пэтче. Наконец он произнес:

— В тот день, когда ты вернулся на яхту в Питер-Порте, ты почти ничего о нем не рассказывал. — Он стоял у окна, глядя на расстилающееся сразу за лужайкой море, в сгущающихся сумерках превратившееся в мутноватую синюю полосу. У берега были пришвартованы две яхты, и их мачты подрагивали от качки и порывов ветра. Хэл обернулся и посмотрел на меня. — Ты ведь уже тогда знал об этой истории с «Белль-Айлом»?

Я кивнул, гадая, куда он клонит. В этой комнате с ее светильниками, блеском восточной бронзы и большими тигровыми шкурами на полу было очень уютно. Все, чем я жил на протяжении последних двух месяцев, вдруг показалось очень далеким и нереальным. Даже стакан портвейна в моей руке показался мне частью иллюзии, внушавшей мне, что я перенесся в какой-то иной мир.

Хэл подошел и сел напротив меня.

— Слушай, старик, — произнес он. — Я не хочу совать свой нос в твои дела, но насколько ты уверен в этом парне?

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, надо быть очень уверенным в человеке, чтобы… я хочу сказать… — Он мялся, подыскивая нужные слова. — Скажем так, если Пэтч погубил это судно — погубил преднамеренно — это было убийством. В суде на него смогут повесить только причинение смерти по неосторожности, но перед Богом это самое настоящее убийство.

— Он этого не делал, — возразил я.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

Выпалив это, я откинулся на спинку кресла, удивляясь, почему я это сказал и почему я так в этом уверен.

— Я рад, — кивнул Хэл. — Видишь ли, все время, пока ты находился на свидетельской трибуне, я видел, что ты его защищаешь. Ты подбирал слова, решая, что можно сказать, а что лучше утаить, и порой тебе было страшно. О, можешь не беспокоиться. Я не думаю, что это заметил кто-то, кроме меня. Я это заметил, потому что я тебя знаю. И еще потому, что в Питер-Порте, когда у тебя было гораздо меньше времени, чтобы все обдумать, ты совершенно очевидно его покрывал. — Он помолчал и сделал глоток портвейна. — Только будь осторожен, — добавил он. — Я знаю Лайонела Фолсетта. Мы с ним члены одного клуба. И я видел его в деле. Держись подальше от его когтей. Он не выпускает тех, в кого вцепился.

Глава третья

Когда на следующее утро мы подъехали к зданию суда, с моря все еще дул сильный ветер и улицы были мокрыми от ночного дождя. Заседание началось ровно в десять тридцать заслушиванием показаний о грузе. Затем на свидетельскую кафедру пригласили врача, который разъяснил, что человек, не употреблявший в пищу ничего, кроме алкоголя, вполне мог умереть от его отсутствия. Все это время участники заседания вели себя несколько возбужденно, как будто в ожидании чего-то необычного. Места для публики были забиты до отказа, в ложе прессы тоже не было свободных мест. И наконец Холланд произнес:

— Альфред Хиггинс!

Как только Хиггинс протиснул свою необъятную тушу в ограждение свидетельской трибуны, зал выжидательно затих. Было так тихо, что присяга, которую принимал свидетель, не заглушала доносящегося с улицы боя часов, прозвонивших одиннадцать раз.

В ответ на вопрос о его возрасте Хиггинс сообщил, что ему сорок три года. Когда адвокаты поинтересовались его профессиональной подготовкой, он объяснил, что его жизнь началась на отцовской барже, на которой он и странствовал по восточным портам, пока ему не исполнилось пятнадцать лет. Затем он спутался с контрабандистами и сбежал, спрятавшись на судне для перевозки бананов. После этого он практически жил в море, переходя с судна на судно и бороздя самые различные торговые морские пути мирового океана. Он ходил на парусниках и буксирах, грузовых и промысловых судах, совершал дальние и прибрежные плавания. Названия всевозможных типов судов сыпались из огромного бочонка его тела, напоминая списки из «Регистра Ллойда»[21].

Он начал свой рассказ с того момента, когда «Мэри Дир» вышла из Йокогамы. По его версии, этот корабль был «гиблым местечком», «плавучей ловушкой из дребезжащих заклепок и неплотно пригнанных листов обшивки», «протекающей жестянкой, подобранной на одной из мусорных куч Китайских морей». О капитане он сказал просто:

— Все знали, что скоро он упьется насмерть.

Первый помощник заболел желтухой, а третий помощник, Райс, был зеленым юнцом двадцати четырех лет от роду. Он лишь недавно получил лицензию вахтенного офицера, и плавание на «Мэри Дир» было его вторым рейсом. Все это было призвано навести всех на мысль, что он, Хиггинс, был единственным надежным помощником капитана на борту. И хотя он походил на готовящегося к нападению быка, в нем было что-то внушительное, и рокочущий бас, которым он давал показания, произвел сильное впечатление на всех, кто его слушал.

Сингапур, Рангун, Аден, и вот он уже описывает события, о которых рассказывал Пэтч, только под совершенно иным углом. Он считал, что экипаж был не так уж и плох, с учетом того, что работать им пришлось на такой «ржавой посудине», как «Мэри Дир». Пэтча он считал «немного привередливым».

— А чего еще можно ожидать, когда мужик с его репутацией снова получает работу? — добавил он.

Затем суд выслушал описание плавания через Бискайский залив, в котором Пэтч предстал нервным, занудным, постоянно ссорящимся с судовладельцем и другими помощниками.

— Со всеми, кроме Райса, — рассказывал Хиггинс. — Но он был совсем еще сосунок, такой себе белокурый ангелочек.

Дойдя до описания шторма, затопления трюма и выгоревшей радиорубки, Хиггинс описал все эти события не схематично, как Пэтч, а выпукло и подробно. Он спал на своей койке, когда в трюме открылась течь. Он поднялся на мостик и оставался на вахте до десяти часов следующего утра. Целых одиннадцать часов. Затем он организовал самые тщательные поиски Деллимара. Нет, мистер Пэтч такого приказа ему не отдавал. Он сделал это по своей собственной инициативе, едва сменившись с вахты. Он не верил в то, что Деллимар, «который служил на флоте и был славным парнем», мог свалиться за борт. В сумме он провел на ногах и без сна сорок два часа.

— Вам нравился мистер Деллимар? — спросил у него Холланд.

— Я не могу сказать, что он мне нравился или не нравился. Я только сказал, что он был славным парнем, но это действительно было так.

— Вы говорили мистеру Пэтчу о необходимости покинуть судно?

— В каком-то смысле да. Мы это обсуждали. Я хотел сказать, мы с мистером Деллимаром.

— Почему?

— Мы знали, что это за судно. Мы уже два раза угодили в шторм по пути из Сингапура. Пэтча с нами тогда не было. А буря в Бискайском заливе была гораздо хуже тех, через которые мы уже прошли.

— И вы думали, что в первом трюме произошел взрыв?

— Ничего подобного я не думал. Я знал, что наш кораблик гнилой и что мы попали в переделку. Мы были уверены, что долго он не продержится. — Хиггинс помолчал и добавил: — А если вы намекаете на то, что мы испугались, не забывайте, что там творилось. Наши шансы спустить шлюпки на воду были десять к одному, уже не говоря о том, чтобы после этого удержать их на плаву. Нужна была смелость, чтобы хотя бы подумать о шлюпках. Особенно это касалось мистера Деллимара, который насмотрелся во время войны всякого. Позже, когда мы легли в дрейф, стало немного легче, и я подумал, что, может, у нас и есть шанс уцелеть.

Затем он принялся описывать вечер, когда начался пожар в кормовом трюме и команда все-таки покинула судно. Да, это было около двадцати минут десятого. Пожар обнаружил кочегар, парень по фамилии Уэст. Он вышел из кормовой палубной рубки и увидел, что из-под люка третьего трюма идет дым. Он сразу же сообщил об этом на мостик. Там в тот момент находился Райс, которого Хиггинс послал проверить доклад Уэста и уведомить мистера Пэтча. За все время, пока Хиггинс давал показания, он ни разу не назвал Пэтча капитаном.

— Что происходило дальше? — спросил Холланд.

— Где-то четверть часа я ничего не слышал. Но я знал, что мы действительно горим, потому что включились фонари на корме и на судне началась беготня. Потом на мостик поднялся мистер Пэтч. Он был весь измазан сажей и сказал, что на всякий случай приказал приготовить шлюпки к спуску на воду. Я спросил, не хочет ли он, чтобы я занялся тушением пожара, и он сказал «нет», этим уже занимается Райс. Он немного потоптался по мостику, как будто никак не мог на что-то решиться. А потом на мостик прибежал Райс. Он был в панике, потому что пожар продолжал распространяться. Услышав это, Пэтч приказал ему отдать распоряжение экипажу приготовиться покинуть судно. «А вы, мистер Хиггинс, сообщите в машинное отделение, — сказал он, — и после этого принимайте командование над людьми, которые тушат пожар. Мистер Райс, вы отвечаете за верхнюю палубу. Проследите, чтобы, когда я подам команду садиться в шлюпки, не началась паника». Больше я его не видел, — закончил свой рассказ Хиггинс.

Все остальное было обычным описанием катастрофы, являющейся следствием отсутствия порядка и руководства. Хиггинс и его люди еще минут пятнадцать боролись с огнем, и все это время пожар, казалось, только разгорался сильнее. Люди были перепуганы. Они считали, что корабль заколдован и что везет он взрывчатку. Хиггинс отправил Райса сообщить Пэтчу, что еще немного, и экипаж выйдет из повиновения. Райс вернулся с сообщением, что Пэтча нигде нет.

— К этому времени люди были на грани паники. Кое-кто уже находился на верхней палубе и садился в шлюпку номер три. Мне не оставалось ничего, кроме как отдать команду покинуть судно.

Этот приказ привел к панике и давке возле шлюпок. Когда Хиггинс поднялся на верхнюю палубу, он увидел, что третья шлюпка висит на талях и за нее цепляется один из матросов. Первая шлюпка уже была в воде. В ней никого не было, и волны разносили ее в щепы, безжалостно колотя о борт корабля. Ему пришлось пустить в ход кулаки, чтобы преобразовать царящий на палубе хаос в некое подобие порядка. Затем он вместе с другими офицерами усадил людей в две оставшиеся в их распоряжении шлюпки. Райсу он поручил руководство четвертой шлюпкой и, оставаясь на борту, следил за ней, пока она не отошла на безопасное от судна расстояние. Затем он спустил на воду свою собственную шлюпку. Из-за большой скорости, с которой продолжал идти корабль, к тому времени как его шлюпка коснулась воды, он потерял из виду Райса и уже его не видел.

— Вы хотите сказать, — поинтересовался Холланд, — что, когда вы садились в шлюпки, судно шло под парами?

— Да. Выполняя приказ мистера Пэтча, я распорядился, чтобы люди из машинного отделения были готовы садиться в шлюпки. Когда я приказал покинуть судно, у них не было никаких инструкций насчет того, чтобы останавливать машину, а потом они уже ни за какие денежки не спустились бы вниз, чтобы это сделать.

— Наверняка, если бы вы им приказали…

— Какого черта я мог им приказать, — зарычал Хиггинс, — когда Пэтч просто испарился, одна шлюпка болталась за бортом, опрокинув всех, кто в ней сидел, в море, а вторую разносило на куски чуть ниже. Люди были в панике. Любой, кто спустился бы вниз, рисковал, поднявшись на палубу, увидеть, что оставшиеся две шлюпки уже отчалили. Все, что мы с Райсом могли сделать, это навести порядок, достаточный для того, чтобы посадить всех, кто остался, в шлюпки.

— Господи боже мой! — воскликнул Холланд. — Но ведь вы опытный офицер. Неужели вы не могли взять своих людей под…

Но Хиггинс снова его перебил.

— Вы что, совсем ничего не соображаете? — взорвался он. — Вы только представьте, что там творилось! Пэтч исчез, команда в панике, а тут еще пожар и взрывчатка в трюмах.

— Но там не было взрывчатки?

— Откуда нам было это знать?

— Вы слушали показания, доказывающие, что в ящиках, погруженных на судно в Йокогаме, находились авиационные двигатели. Не было никаких оснований считать…

— Это мы теперь знаем, что там были двигатели, — быстро произнес Хиггинс. — А я говорю вам, что мы думали тогда. Мы думали, что в них взрывчатка.

— Но вы же видели декларацию, — напомнил ему Холланд. — Мистер Пэтч даже повесил копию декларации на доску объявлений для экипажа.

— И что с того? — злобно огрызнулся Хиггинс. — Команда не обязана верить во все, что вешают на доску объявлений. И позвольте, я вам кое-что объясню, мистер. Люди вроде тех, что плавают на таких кораблях, как «Мэри Дир», не особенно верят в декларации, особенно в Китайских морях. Может, мы и неученые, но уж никак и не тупые. Декларация — это всего лишь бумажка, на которой кто-то написал то, во что он хочет заставить нас поверить. Во всяком случае, я так это вижу. И у меня есть для этого свои собственные основания.

Возразить на это было нечего. Подобная вспышка требовала реакции со стороны председателя, и он призвал Хиггинса к порядку, но сделал это в очень мягкой форме. Все видели, кто такой Хиггинс — человек, которого всю жизнь носит по морям и океанам и который вследствие этого обзавелся немалым опытом. В каком-то смысле он был великолепен. Он господствовал в этом сером и безликом суде. Но это ему удавалось не благодаря силе его личности, которая была грубой и примитивной. Он господствовал в зале, потому что был другим. Этот живописный пират отличался от всех остальных, являя собой другую сторону монеты под названием человеческая природа и всячески демонстрируя, что ему плевать на закон и власть.

— Другими словами, — снова заговорил Холланд, — плавая по всему миру, вы сталкивались с множеством странных происшествий. Скажите, вы когда-нибудь видели более странные совпадения и события, чем те, которые происходили на борту «Мэри Дир»?

Хиггинс задумчиво поджал губы, а затем покачал головой.

— Нет, не припомню.

— Возьмем затопление передних трюмов. По вашим словам, вам не кажется, что там имел место какой-нибудь взрыв.

— Я ничего подобного не говорил. Я сказал, что я об этом не задумывался. Во всяком случае, тогда. У меня и других забот хватало. И вообще, меня тогда не было на мостике.

— А что вы думаете об этом сейчас?

Хиггинс покачал головой.

— Я не знаю, что и думать.

— А как насчет пожаров? У них имелись какие-нибудь естественные причины?

— А вот пожары — это другое дело.

Он стрельнул своими хитрыми маленькими глазками туда, где сидел напряженно наблюдающий за ним Пэтч.

— Вы думаете, это были преднамеренные поджоги?

— Полагаю, что да.

— Значит, вы кого-то подозреваете?

— Насчет этого я не знаю. Но, — добавил он, — я понял, что нас ждут проблемы, как только он появился на корабле. — Он качнул своей похожей на каменную тумбу головой в сторону Пэтча. — Да оно и понятно — человек с его репутацией не получит работу за просто так. А потом еще так кстати помер шкипер.

— Вы кого-то обвиняете в смерти капитана Таггарта?

В голосе Холланда явственно слышалось осуждение.

— Никого я не обвиняю. Но кто-то стырил у бедняги весь виски, и кое-кому это было выгодно. Вот и все, что я хочу сказать.

Зал взволнованно загудел. Холланд сел.

Фентон вскочил на ноги и воскликнул:

— Это было возмутительное и абсолютно голословное заявление, не подкрепленное никакими доказательствами!

Председатель тоже так считал. Подавшись вперед, он поинтересовался у Хиггинса, верно ли то, что сам Таггарт обвинил в краже виски сразу нескольких офицеров. Когда Хиггинс признал, что так и было, Бауэн-Лодж уточнил:

— Вас в том числе?

— Бедняга бредил, — разгневанно провозгласил Хиггинс.

— Так значит, он бредит, когда обвиняет вас, но не тогда, когда он обвиняет мистера Пэтча. Я вас правильно понял? — ледяным тоном произнес Бауэн-Лодж.

— Мне в его смерти не было никакого проку, — пробормотал Хиггинс.

— Можно ли предположить, что виски просто закончился?

Но Хиггинс упрямо затряс головой.

— Когда мы стояли в Адене, шипчандлер[22] принес на корабль очень много виски. Он не мог его весь выпить. Это было невозможно.

— Что вы подумали об этом тогда? Вы приняли его обвинения всерьез?

— Нет, с какой это стати? Когда человек не в себе, никто не знает, во что верить, а на что не обращать внимания. — Вид у Хиггинса был растерянный, как будто он не понимал, куда ведут все эти вопросы. — Может, у него было спиртное, а может, и нет, — хрипло пробормотал он. — Может, кто-то его и стырил, я не знаю. Все, что я знаю, так это то, что мы обшарили ради него все судно. Лишь бы он успокоился. Но мы не нашли ни одной бутылки из тех, что заносили в его каюту. Конечно, — добавил он, — если бы мы знали, что он умрет без спиртного, то кое-кто из нас пронес бы на корабль бутылочку-другую мимо таможни и, как говорится, выручил бы его.

Бауэн-Лодж кивнул, и за Хиггинса взялся Фентон. Он пытался вынудить Хиггинса сознаться в том, что Пэтч и не думал отдавать приказ покинуть судно. Для этого он всячески его запутывал, надеясь поймать его на мелких деталях. Но Хиггинс был опасным и неудобным для перекрестного допроса свидетелем. В каждом ответе он ясно давал понять, что не доверяет Пэтчу, и при этом ни на дюйм не отошел от своих первоначальных показаний.

Но сэр Лайонел зашел с другой стороны. Его интересовал груз. Что навело свидетеля на мысль, что в ящиках, погруженных на судно в Йокогаме, были взрывчатые вещества? Возможно, он что-то обнаружил, помогая опускать эти ящики в трюмы? Но, когда председатель попросил его ответить на этот вопрос, Хиггинс заявил, что, когда ящики попали на корабль, он еще не был членом команды.

— В таком случае когда началась ваша служба в качестве второго помощника «Мэри Дир»? — спросил Бауэн-Лодж.

— За день до отплытия из Йокогамы, — последовал ответ. — К этому времени «Мэри Дир» полностью загрузилась, трюмы были задраены и судно готовилось к выходу из порта.

— Вам показали декларацию?

— Нет. Никто мне ее тогда не показывал. Я увидел ее гораздо позже.

— В таком случае с чего вы взяли, что груз содержит взрывчатые вещества?

— Так болтали в доках.

— И на самом судне тоже?

— Да.

— Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы взрывчатку укладывали в ящики из-под авиационных двигателей?

— В общем нет. Но бывали случаи, когда взрывчатку упаковывали и маскировали под другие грузы. В обход правил, так сказать.

— Но вы не располагали достоверной информацией о том, что в ящиках может содержаться нечто, отличающееся от груза, указанного в декларации?

— Нет.

— И вы прилагали усилия к тому, чтобы положить конец этим слухам?

Впервые Хиггинс проявил признаки неуверенности.

— Если честно, то нет, — немного помявшись, пробормотал он. — Я не могу сказать, что я это делал.

— Почему же?

Мышцы на шее Хиггинса вздулись.

— Если уж на то пошло, то зачем мне это было нужно? Это было не мое дело.

Бауэн-Лодж посмотрел на сэра Лайонела и приподнял одну бровь. Следующий вопрос касался четырех дней, проведенных пароходом на реке Рангун. Да, признал Хиггинс, он сошел на берег вместе со всеми остальными. А почему бы ему этого не сделать? Не каждый день судовладельцы предоставляют команде сорокавосьмичасовой отпуск на берегу и при этом берут все расходы на себя. Причина? Мистер Деллимар был хорошим парнем, вот и вся причина. Он умел обращаться с людьми и старался, чтобы экипаж был доволен.

— Когда вы вернулись на судно, — сэр Лайонел снова начал обращаться непосредственно к свидетелю, — вы беседовали с кем-нибудь из офицеров или матросов «Торре-Аннунсьяты»?

— Да. Первый помощник, парень по фамилии Слейд, поднялся к нам на борт, чтобы выпить со мной и шефом.

— Вы не спрашивали его, зачем они двигали свой груз?

— Нет. Но Слейд сказал мне, что им пришлось это сделать из-за каких-то бюрократических недоразумений с пунктом назначения стальных труб, которыми они собирались загружаться.

— Вы говорили об этом с Адамсом?

— Нет.

— Но вы видели его, когда вернулись на судно?

— Да.

— Он не намекал на то, что команда «Торре-Аннунсьяты» тайно изменила груз «Мэри Дир»?

— Нет. Но если бы они это сделали, он бы об этом знал, потому что, когда я его увидел, он был на ногах и чувствовал себя намного лучше, поскольку до этого провел два дня в постели, — поспешно добавил Хиггинс.

— Поскольку Адамс был болен, ответственность за погрузку хлопка, видимо, легла на вас? — Дождавшись, пока Хиггинс кивнет, сэр Лайонел продолжал: — Вы не заметили каких-либо изменений в положении груза?

— Нет, не заметил.

— Вы уверены?

— А с чего мне не быть уверенным?

Маленькая голова сэра Лайонела резко подалась вперед, а в его голосе зазвучала сталь.

— Как вы могли быть в этом уверены? Вы сказали, что поднялись на борт после того, как пароход загрузился?

Оказалось, что сбить Хиггинса с толку не так просто. Кончиком языка он обвел пересохшие губы, но больше ничем не выдал своего беспокойства.

— Может, я и не был там, когда «Мэри Дир» загружалась. Зато я был на ней, когда мы выгружали японский хлопок и вискозу, которые лежали поверх ящиков. Я обратил внимание на то, как сложены ящики, потому что догадался, что мне придется грузить на них тюки хлопка-сырца, когда они будут готовы к погрузке.

Сэр Лайонел кивнул.

— Всего еще один вопрос. Вы говорите, что поднялись на борт «Мэри Дир» только накануне ее отплытия из Йокогамы. Как так получилось?

— Ну, потому что меня тогда наняли.

— Кто вас нанимал — капитан Таггарт?

— Нет, мистер Деллимар. Конечно, бумаги подписывал капитан Таггарт. Но взял меня Деллимар.

— Почему?

Хиггинс нахмурился.

— Не понимаю вопроса.

— Я спросил, почему он нанял именно вас. Вы были единственным человеком, который откликнулся на объявление о вакансии?

— Ну, не совсем. То есть… — Хиггинс обвел взглядом зал, и его язык снова скользнул по губам. — Это было не так.

— Вы хотите сказать, что эту должность вам предложили не так, как обычно? Мистер Деллимар нанял вас частным образом?

— Пожалуй, что так, — неохотно признался Хиггинс.

— Возможно, вас не затруднит объяснить суду, как именно это произошло.

Хиггинс колебался.

— Ну, мы встретились… я бы сказал, совершенно случайно, и я узнал, что у него нет второго помощника… а я как раз подыскивал место… вот и все, больше тут объяснять нечего.

— Где вы встретились?

— В одном из баров в районе порта. Я не помню, как он называется.

— Вы договорились о встрече заранее?

Лицо Хиггинса налилось кровью, мышцы на шее снова вздулись.

— Да, договорились.

Он произнес это с такой злостью, как будто бросал сэру Лайонелу вызов.

Но сэр Лайонел лишь сказал:

— Спасибо. Это все, что я хотел узнать.

С этими словами он сел на стул. Ему удалось установить два факта: то, что если компания «Деллимар» планировала устроить кораблекрушение, то жизненно важная в этом деле подмена груза вполне могла произойти на реке Рангун, а также то, что для этого они могли использовать Хиггинса. Но у него не было на Хиггинса ничего определенного, и это, как он много позже признался Хэлу, не давало ему покоя. Чтобы дать своим клиентам основания не выплачивать страховое возмещение, он нуждался в чем-то более существенном.

Определиться ему помогли другие свидетели, и самыми дискредитирующими для Пэтча стали показания рулевого, Юлса, который был на мостике вместе с Хиггинсом, когда начался пожар. Он был робким человеком и, отвечая на вопросы, слегка заикался. Он был не особо ценным свидетелем, но с непоколебимым упрямством настаивал на том, что Пэтч отдал приказ покинуть судно. Казалось, он вызубрил свои ответы. И хотя адвокат Пэтча не преминул воспользоваться этим обстоятельством и запугал Юлса так, что он то и дело поглядывал на Хиггинса в поисках поддержки, он не дрогнул и остался стоять на своем.

Он был последним свидетелем перед ланчем, но я и без Хэла знал, что Пэтчу придется несладко, когда все эти адвокаты набросятся на него со своими вопросами. Пока суд и близко не подошел к истине. Но какова была эта истина? Хэл задал мне этот вопрос за ланчем.

— Один Бог это ведает.

Вот и все, что я смог ему сказать.

— Деллимар не мог совершить поджог трюма, — вслух размышлял он, и я не мог с ним не согласиться.

К тому времени Деллимара уже не было в живых. Это мог быть только Хиггинс. Судя по всему, Бауэн-Лодж также размышлял над такой возможностью за ланчем, потому что, как только заседание возобновилось, он тут же снова вызвал Юлса и тщательно допросил его обо всех перемещениях вахтенного офицера. И Юлс поклялся, что, начиная с восьми вечера, Хиггинс неотлучно находился на мостике, ни разу его не покинув. Позже старший механик Берроуз присягнул, что Хиггинс играл в покер с ним и еще двумя членами команды, которые, к несчастью, утонули, с пяти до восьми часов вечера с коротким перерывом на ужин.

Один за другим члены команды поднимались на свидетельскую трибуну и рассказывали одну и ту же историю. Каждый со своей точки зрения подтверждал всеобщую убежденность в том, что в трюмах везли взрывчатку, что судно было проклято и было обречено затонуть. Это была история людей, несущих в себе семена неизбежной трагедии.

И наконец Холланд произнес:

— Гидеон Пэтч.

И он снова взошел на свидетельскую трибуну и замер, слегка сутулясь, так крепко сжимая обеими руками поручень, что костяшки его пальцев побелели и стали одного цвета с его лицом. От беспокойства он едва держался на ногах, и неизбежный тик подергивал уголок его рта.

Первым его допросил Бауэн-Лодж. Он в мельчайших подробностях выяснил все приказания, которые Пэтч отдавал после того, как начался пожар. Он заставил его заново пережить тот вечер, начиная с момента, когда в его каюту ворвался Райс, чтобы доложить о возгорании. После того как Пэтч рассказал свою историю точно так же, как и в первый раз, Бауэн-Лодж слегка пожал плечами, и за капитана злосчастного судна снова взялся Холланд. И все это время было ясно, что Пэтч чего-то недоговаривает. Это чувствовалось в его осанке, в затравленном выражении его лица и дрожи в его напряженном теле. Одни и те же вопросы прозвучали уже много раз, и по-прежнему никто ничего не мог понять, а Пэтч упорно гнул свою линию, утверждая, что потерял сознание после того, как его ударили, и что возгорание произошло не случайно.

— Да, но кто устроил пожар? — не выдержал Бауэн-Лодж.

И Пэтч бесцветным и безжизненным голосом ответил:

— Это решать суду, а не мне.

После этого наступила очередь адвокатов, представляющих заинтересованные стороны. Они пытались загнать Пэтча в угол вопросами о Таггарте и Деллимаре, о том, как он обращался с командой, и о пригодности «Мэри Дир» к плаванию. Наконец поднялся адвокат, представляющий Ассоциацию офицеров торгового флота, который снова вернулся к приказам, отданным им в ту ночь, когда команда покинула судно. Бауэн-Лодж начал поглядывать на часы.

Последним встал сэр Лайонел, и все его вопросы касались груза. Если бы Пэтч мог сказать, что ящики были пусты или что в них лежали не авиационные двигатели, а что-то другое, сэр Лайонел остался бы доволен. Но он этого сказать не мог, и вопросы сыпались и сыпались, пока сэр Лайонел не исчерпал все возможности. Тогда он замолчал, собираясь сесть. Склонившись вперед, он просматривал какие-то записи. Потом он поднял глаза и, глядя на Бауэн-Лоджа поверх очков, произнес:

— Возможно, глубокоуважаемый господин председатель, вы могли бы спросить свидетеля, как он попал на борт «Мэри Дир»?

Вопрос был задан, и ничего не подозревающий Пэтч ответил, что, как ему кажется, он уже объяснял, что занял место мистера Адамса, которого положили в больницу в связи с тем, что он заболел желтухой.

— Да, да, разумеется, — нетерпеливо отозвался сэр Лайонел. — Я хотел знать, кто принял вас в состав экипажа — капитан Таггарт или мистер Деллимар?

— Капитан Таггарт.

— Он сошел на берег и лично вас выбрал?

— Нет.

— Кто же сошел на берег и остановил выбор на вашей кандидатуре? — все тем же скучающим голосом поинтересовался сэр Лайонел.

Он производил впечатление человека, пытающегося прояснить мелкие, незначительные подробности.

— Мистер Деллимар.

— Мистер Деллимар? — На лице сэра Лайонела внезапно отразилось удивление. — Понятно. Это было сделано частным образом? Встреча в каком-нибудь баре? По предварительной договоренности?

Теперь в его голос вкрался легкий оттенок сарказма.

— Нет. Мы встретились в агентстве.

— В агентстве? В таком случае там должны были присутствовать и другие безработные офицеры?

— Да. Двое.

— Почему мистер Деллимар не нанял одного из них? Почему его выбор пал на вас?

— Они отказались от вакансии, услышав, что речь идет о «Мэри Дир».

— Но вы не отказались. Почему? — Не дождавшись ответа, сэр Лайонел напомнил: — Я хочу знать почему.

— Потому что я нуждался в этой работе.

— Сколько времени вы провели на берегу?

— Одиннадцать месяцев.

— А до этого вам удалось устроиться всего лишь вторым помощником на убогий итальянский пароходишко под названием «Аполло», блуждавший вдоль побережья Восточной Африки. Вам не показалось странным, что человека с вашей репутацией внезапно взяли первым помощником на океанский пароход водоизмещением в шесть тысяч тонн? — Пэтч молчал, и сэр Лайонел повторил: — Вам это не показалось странным?

Все, что оставалось сказать Пэтчу под взглядами множества людей, сосредоточивших на нем свое внимание, это:

— Я об этом не думал.

— Вы — об этом — не думали! — Сэр Лайонел устремил на Пэтча взгляд, исполненный негодования. Все в нем — и интонации голоса, и поворот головы — указывало на то, что он считает его лжецом. Затем он обернулся к Бауэн-Лоджу. — Возможно, глубокоуважаемый господин председатель, вы попросите свидетеля кратко описать для нас события, которые произошли девять лет назад, ночью с третьего на четвертое февраля, неподалеку от Сингапура?

Пальцы Пэтча еще сильнее стиснули поручень. На него было страшно смотреть. Перед нами стоял пойманный в ловушку зверь. Зал суда зашевелился, как будто по нему пронеслось первое дыхание приближающегося шторма. Бауэн-Лодж опустил глаза на свой вопросник.

— «Белль-Айл»? — поинтересовался он. Затем он перевел взгляд на сэра Лайонела и шепотом уточнил: — Вы считаете, что это необходимо, сэр Лайонел?

— Разумеется, необходимо, — последовал твердый и не допускающий возражений ответ.

Бауэн-Лодж снова посмотрел на часы, а затем обратился с предложенным вопросом к Пэтчу. Прямой, как струна, Пэтч, с окаменевшим лицом процедил сквозь зубы:

— Существует полный отчет тех событий, сэр.

Бауэн-Лодж посмотрел на сэра Лайонела, безмолвно спрашивая, согласен ли он этим удовлетвориться. Было ясно, что отступать адвокат не намерен. Это было ясно по его застывшей позе, по пристальному взгляду, которым он сверлил человека на свидетельской трибуне, по наклоненной вперед голове. Казалось, еще немного — и он бросится на Пэтча.

— Мне отлично известно о существовании официального отчета, — ледяным тоном произнес он. — Тем не менее я считаю, что суд должен выслушать рассказ из ваших собственных уст.

— Зачем мне рассказывать, что я об этом думаю, если суд уже вынес свое решение? — сдавленным голосом пробормотал Пэтч.

— Я не просил вас излагать свои взгляды. Я хочу выслушать краткий перечень фактов.

Пэтч непроизвольно хлопнул ладонью по поручню.

— Я не вижу, как это связано с гибелью «Мэри Дир», — уже громче и резче произнес он.

— Это не вам решать, — отрезал сэр Лайонел и не удержался, чтобы не уколоть Пэтча: — Между этими случаями много общего.

— Много общего! — Пэтч уставился на него. Но тут же, снова ударив ладонью по поручню, воскликнул: — Ей-богу, действительно есть. — Он обернулся к председателю, с трудом сдерживая гнев. Я видел, что он уже перешел все границы человеческого терпения. — Вам нужны все эти омерзительные подробности? Отлично. Я был пьян. Мертвецки пьян. Во всяком случае, так заявил в своих показаниях Крейвен. В тот день в Сингапуре было жарко, как в духовке. — Он продолжал смотреть на председателя, но перед его глазами стоял Сингапур в тот день, когда была уничтожена его карьера. — Влажная, потная, обжигающая жара, — пробормотал он. — Я помню это и помню, как выводил «Белль-Айл» в открытое море. И после этого я не помню абсолютно ничего.

— И вы были пьяны? — уточнил Бауэн-Лодж.

Стараясь контролировать свой голос, он произнес это почти мягко.

— Да, наверное… в каком-то смысле. Я выпил немного. Но недостаточно, — яростно добавил Пэтч. — Недостаточно для того, чтобы я выключился, как лампочка. — Немного помолчав, он заговорил снова: — Они посадили судно на мель на островах Анамбас в два часа двадцать три минуты ночи. Прибой был таким мощным, что корабль переломился пополам.

— Вам известно, что после этого ходили слухи о том, что вы сделали это ради страховки? — тихо спросил сэр Лайонел.

Пэтч резко развернулся к нему.

— Конечно же мне это известно, — с ядовитым сарказмом ответил он, — если все эти годы я работаю по избранной мной профессии и мне едва удается наскрести на жизнь. — Он снова обернулся к председателю, сжимая обеими руками поручень. — Тут говорили, что я приказал следовать заданным курсом, и в доказательство привели запись в судовом журнале. И эта запись действительно существовала. Сделанная моей собственной рукой. Крейвен — мой второй помощник — поклялся, что заходил ко мне, усомнившись в правильности курса. Он хотел меня образумить, но я на него наорал. Позже он определил наши координаты и снова попытался меня предостеречь, но я был пьян до беспамятства. Он так и сказал. После того как ему не удалось меня разбудить, он вернулся на мостик и изменил курс под свою ответственность. Но к этому времени, разумеется, было уже поздно. Такова была его история, и он держался за нее так цепко, что ему поверили все, даже мой собственный адвокат. — Он повернул голову и через весь зал смотрел на Хиггинса. — Клянусь Богом, действительно много общего, — повторил он.

— И что же тут общего? — спросил сэр Лайонел тоном человека, который не верит собственным ушам.

Пэтч обернулся к нему. У меня сжалось сердце при виде того, как легко его подначить.

— А вот что! — почти закричал он. — Крейвен был лжецом. Запись в журнале была подделана. «Белль-Айл» принадлежал горстке греческих мошенников из Глазго. Они были на грани банкротства. Страховое возмещение их буквально спасло. Полгода спустя это все появилось в газетах. Вот тогда и поползли эти слухи.

— А вы, я так полагаю, не имели к этому никакого отношения? — спросил сэр Лайонел.

— Да, не имел.

— Этот тип, Крейвен, что-то подсыпал вам в бокал? Вы на это намекаете?

Это его окончательно опустошило и полностью разрушило его защиту. Его «да» было мучительным и бесполезным. Но тут вмешался Бауэн-Лодж.

— Вы говорите о сходстве между этой греческой компанией и компанией «Деллимар»? — спросил он.

Собравшись с силами, Пэтч предпринял последнюю попытку защититься.

— Да. Да, именно об этом я и говорю, — крикнул он.

Это подняло на ноги адвоката компании «Деллимар», заявившего, что это бездоказательное обвинение является чудовищной клеветой на человека, который был мертв в тот момент, когда в трюме начался пожар. А Бауэн-Лодж кивнул и произнес:

— Ну конечно, мистер Смайлс, вы правы, но, возможно, у него есть доказательства.

Тут он обернулся к Пэтчу и спросил:

— У вас есть какие-нибудь основания для подобных заявлений?

«Сейчас, — думал я, — вот сейчас он скажет им о предложении Деллимара». Были у него доказательства или не было, но это было единственное, что ему оставалось. Но вместо этого он заявил, что его обвинение основывается на мотивах и возможностях. Компания находилась в процессе ликвидации, и кроме нее в гибели корабля не был заинтересован никто.

— Чем еще можно было объяснить присутствие на борту судовладельца? — вопрошал он.

Путешествие продолжительностью в пять месяцев! Это было чудовищной тратой времени директора фирмы, если только его присутствие на борту не объяснялось какой-то причиной.

— И я утверждаю, что такая причина у него была, — настаивал он.

Смайлс вскочил, чтобы заявить протест, но Бауэн-Лодж его остановил.

— Вы, похоже, забываете о причинах, по которым корабль был брошен и в конце концов погиб. Вы обвиняете мистера Деллимара в том, что он совершил поджог кормового трюма?

Это мгновенно остудило запал Пэтча.

— Нет, — ответил он.

— Он к этому времени был мертв?

— Да.

Голос Пэтча упал до шепота.

И тут Смайлс, который так и не сел обратно на стул, поинтересовался, какой мотив мог быть у компании в том, чтобы уничтожать свое собственное судно.

— Корабль ожидала ломоразделочная площадка, — напомнил он. — И среди цифр, которые предоставил вам, многоуважаемый господин председатель, мистер Гундерсен, имеются данные о том, что его оценили в сумму немногим выше пятнадцати тысяч фунтов. Он был застрахован на тридцать тысяч фунтов. Вы утверждаете, что какие-то пятнадцать тысяч разницы между этими цифрами являют собой достаточный мотив, чтобы подвергнуть опасности жизни всех членов экипажа?

— Вопрос мотивов, — произнес Бауэн-Лодж, — не входит в рамки нашего расследования. Нас интересуют исключительно факты.

Он взглянул на сэра Лайонела, как будто ожидая от него какого-то продолжения.

— Я думаю, что на этой стадии, многоуважаемый господин председатель, — заговорил сэр Лайонел, — я должен попросить вас поставить свидетелю очень серьезный вопрос: совершил ли он вечером восемнадцатого марта поджог третьего трюма «Мэри Дир» или же он этого не делал? Возможно, он каким-то образом послужил причиной начала пожара?

Зал тихо ахнул, и этот звук походил на судорожный вздох сквозь сведенное тревогой горло.

Какое-то мгновение председатель и адвокат продолжали смотреть в глаза друг другу. Затем Бауэн-Лодж медленно кивнул и повернулся к свидетелю. Глядя на него с высоты своей кафедры и произнося слова тихо, но совершенно отчетливо, он сказал:

— Я считаю своим долгом сообщить вам, что, по моему мнению, все это дело о гибели «Мэри Дир» станет предметом рассмотрения в другом суде. Поэтому я предупреждаю вас о том, что, если это противоречит вашим желаниям, вы можете не отвечать на этот прямо поставленный вопрос. Теперь, когда я вас предостерег, я вам его задам.

И он повторил вопрос сэра Лайонела.

— Нет, я этого не делал, — заявил Пэтч, и его голос звучал твердо и четко. Затем он добавил, оборачиваясь к сэру Лайонелу Фолсетту: — Если бы я поджег судно, зачем мне было его тушить?

Это было дельное замечание, но сэр Лайонел только пожал плечами.

— Мы не должны упускать из виду возможность того, что судно могло не сгореть, а напороться на изобилующие в тех водах рифы или сесть на мель у побережья Франции. Лучше было спрятать улики под двадцатью саженями воды. Надвигался шторм, а тут еще появление мистера Сэндса, с которым было невозможно не считаться…

Бауэн-Лодж тихо, но предостерегающе кашлянул, и сэр Лайонел поспешил принести суду свои извинения. Председатель снова посмотрел на часы и, наклонившись к своим помощникам, начал о чем-то с ними совещаться. Наконец он закрыл заседание.

— До завтра, джентльмены. Начинаем в десять тридцать.

Несколько мгновений никто не шевелился, а затем все начали вставать со стульев. Но я был так потрясен несправедливостью всего происходящего, что продолжал сидеть, силясь справиться с душившим меня гневом. Извлечь на свет события многолетней давности и бросить их в лицо человеку, заклеймить его позором без малейших доказательств его вины… Пэтч продолжал стоять на свидетельской трибуне, прямой и недвижимый… А сэр Лайонел собирал свои бумаги и перебрасывался репликами с коллегой, улыбаясь какой-то его шутке.

Пэтч наконец-то сошел с места и зашагал через зал. Я рванулся ему навстречу, но Хэл положил руку мне на плечо.

— Лучше его сейчас оставить, — произнес он. — Бедняге необходимо все обдумать.

— Что тут обдумывать? — возмущенно воскликнул я.

Я еще не пришел в себя от происходившей у нас на глазах несправедливости.

— То, что он будет говорить завтра, — ответил Хэл и добавил: — Он еще не рассказал полную версию событий, и Лайонел Фолсетт это знает. Он может рассказать ее завтра, или он расскажет ее уголовному суду! Но рано или поздно ему придется это сделать.

— Уголовный суд? Да, я думаю, что его не миновать, — пробормотал я. Но прежде, чем до этого дойдет, было необходимо выяснить правду. А правда, какова бы она ни была, лежала на рифах Минкерс. — Я должен с ним поговорить, — заявил я.

Внезапно я понял, что мне необходимо сделать, и ринулся, расталкивая толпу, догонять Пэтча. Он не услышал меня, когда я его окликнул. Казалось, он вообще ничего не видит и не слышит, будучи поглощен одним-единственным желанием — поскорее отсюда убраться. Я схватил его за локоть, и он, вздрогнув, развернулся.

— А, это ты. — Он дрожал. — Что случилось?

Я в ужасе смотрел на затравленное выражение на его осунувшемся лице. Его лоб все еще покрывали капли пота.

— Бога ради, объясни мне, почему ты им ничего не сказал?

— Чего я им не сказал?

Его растерянный взгляд сообщил мне о том, что он действительно не знает, о чем я говорю.

— Насчет Деллимара, — пояснил я. — Почему ты им не сказал?

Он моргнул и отвел взгляд в сторону.

— Как я мог это сказать? — выдохнул он.

Когда я начал объяснять, что суд имеет право знать правду, он перебил меня словами:

— Прекрати все это. С меня довольно, понял?

Он снова отвернулся и быстро пошел к выходу.

Я пошел за ним. Я не мог это так оставить. Я должен был дать ему шанс, о котором он просил. Протолкавшись через группу столпившихся у выхода членов команды «Мэри Дир», я снова догнал его в коридоре.

— Послушай, — заговорил я. — Я отвезу тебя туда, как только закончится расследование.

Он покачал головой, продолжая стремиться к освобождению в виде главного входа.

— Слишком поздно, — ответил он.

Его настроение привело меня в отчаяние, и я схватил его за руку.

— Ты что, не понимаешь? Я предлагаю тебе свою яхту. «Морская Ведьма» находится в бухте Лалворт. Мы сможем быть на месте через двадцать четыре часа.

— Говорю тебе, поздно, — взвился он.

Он почти прорычал эти слова. И тут его глаза скользнули поверх моего плеча и прищурились. В них вспыхнула ярость. Я почувствовал, как напряглись его мускулы, но он тут же высвободил свою руку и пошел прочь. Обернувшись, я увидел Хиггинса. С ним был Юлс, и они оба как завороженные смотрели вслед уходящему Пэтчу, видя в нем человека, который, вполне возможно, послал множество людей на верную смерть.

Я начал озираться в поисках Хэла, но тут пальцы Хиггинса сомкнулись на моем локте, и я тут же осознал всю чудовищную силу этого человека.

— Я все слышал, — хрипло произнес он, дыша на меня пивным перегаром и приблизив свое лицо вплотную к моему. — Если ты думаешь, что сможешь его туда отвезти… — Он мгновенно осекся, и его маленькие воспаленные глазки сощурились. Он выпустил мою руку. — Я хотел сказать… держись от него подальше… — прохрипел он. — Это тот еще тип, уж поверь моему слову. Наживешь себе с ним неприятностей.

Он развернулся и начал прокладывать себе путь к двери. Маленький Юлс болтался в кильватере его огромного тела.

Мгновение спустя ко мне присоединился Хэл. Он был очень серьезен.

— Я разговаривал с Лайонелом Фолсеттом, — прошептал он, когда мы шли к выходу. — Как я и думал, они предполагают, что он что-то скрывает.

— Кто, Пэтч?

Я все еще пытался прийти в себя после того, что сказал Хиггинс, спрашивая себя, догадался ли он о том, что я говорил о «Мэри Дир».

— Да. Имей в виду, это всего лишь впечатление. Лайонел ничего не сказал, но… — Он колебался. — Ты знаешь, где остановился Пэтч? — Когда я кивнул, он добавил: — Что ж, если ты абсолютно уверен в этом парне, я бы на твоем месте его нашел и объяснил ему положение вещей. Если он хочет выкрутиться из беды, он должен теперь говорить все как есть, ничего не утаивая. Во всяком случае, таков мой совет. Найди его сегодня вечером.

Мы зашли в расположенный на противоположной стороне улицы паб и заказали виски. Потом я позвонил Пэтчу. Он жил в меблированных комнатах у доков. Трубку сняла хозяйка, сообщившая мне, что он вернулся, взял пальто и снова ушел. Я позвонил ему позже, когда мы приехали в Бошем, и еще раз после ужина, но он все еще не вернулся. Его отсутствие не давало мне покоя. Я рано лег спать, но сон не шел. По окнам хлестал дождь, и по сумеркам моего затуманенного сознания блуждали Пэтч и Хиггинс. Я видел, как Пэтч бесконечно бредет по улицам, постепенно приходя к решению, которое объяснило бы его возглас «Слишком поздно!» и превратило бы его в нечто, подлежащее опознанию в морге.

Утром, разумеется, все предстало в совершенно ином свете. Светило солнце, за окном пел дрозд, и, когда мы отправились в Саутгемптон, я убедился в том, что мир продолжает жить своей обычной будничной жизнью. По улицам проезжали фургоны доставки продуктов и почтальоны на велосипедах, спешили в школу дети. Было десять пятнадцать, когда мы подъехали к зданию суда. Мы приехали рано, чтобы до того, как возобновится расследование, у меня было время перекинуться парой слов с Пэтчем. Но его еще не было. Явилось всего несколько свидетелей, Хиггинс в их числе. Развернув свое необъятное тело на стуле, он наблюдал за входной дверью.

В противоположном конце зала тесной группой что-то тихо, но оживленно обсуждали юристы. Ложа прессы постепенно заполнялась, так же как и места для публики. Хэл направился к своему месту, оставив меня стоять у двери. Я вышел в коридор и остановился у стены, наблюдая за вереницей людей, медленно проскальзывающей в зал. Среди заполнивших узкий проход лиц я высматривал Пэтча.

— Мистер Сэндс. — Чья-то рука коснулась моего рукава, и, обернувшись, я увидел, что рядом со мной стоит Джанет Таггарт. На бледном лице ее глаза казались почти противоестественно огромными. — Где он? Я не могу его найти.

— Кто?

— Мистер Пэтч. Его нет в зале. Мне очень нужно его увидеть. Вы не знаете, где он?

— Нет.

Она колебалась, не решаясь продолжать.

— Я очень обеспокоена, — наконец прошептала она.

Я смотрел на нее, не понимая, как так могло получиться, что нас с ней одолевают одни и те же страхи.

— Вам надо было думать об этом раньше, — грубо ответил я, глядя, как мышцы ее лица сжались и все ее черты как будто уменьшились и заострились. Она не была похожа на девочку с солнечной улыбкой с фотографии в каюте ее отца, и солнце больше не играло на ее волосах. Она выглядела повзрослевшей. Передо мной стояла не девочка, а женщина.

— Он скоро придет, — уже мягче произнес я, пытаясь успокоить ее и заглушить свои собственные опасения.

— Да, — кивнула она. — Да, конечно. — Она в нерешительности стояла передо мной. — Я ходила к нему вчера вечером, — нахмурившись, произнесла она. — Я раньше ничего не понимала. А потом я прочитала показания Хиггинса и других… — Она замолчала, глядя на меня большими глазами, в которых притаился страх. — Он мне все рассказал. Он был таким… — Она снова замолчала и едва заметно неуверенно пожала плечами, не зная, что еще сказать. — Вы действительно думаете, что с ним все в порядке? — вырвалось у нее. — Я молчал, и она добавила: — Боже мой! Я была готова себя убить за все, что я ему наговорила.

Но она уже обращалась не ко мне. Она разговаривала сама с собой.

Я услышал, как суд встает. Коридор опустел. Пэтча по-прежнему не было видно.

— Нам лучше войти в зал, — мягко предложил я.

Она молча кивнула, и мы вместе вошли в зал и заняли свои места. Холланд стоял, держа в руке листок бумаги. Дождавшись, пока в зале воцарится тишина, он повернулся к Бауэн-Лоджу.

— Многоуважаемый господин председатель, — заговорил он. — Я только что получил информацию от представителя правительства по расследованию морских катастроф. Он сообщает, что «Мэри Дир» не затонула. Начальник порта из Сент-Хельер на острове Джерси доложил, что судно сидит на рифах Минкерс и французская спасательная компания пытается его снять.

По залу суда пронесся возглас изумления этой новостью, набирая силу по мере того, как люди все громче выражали свое удивление. Журналисты в ложе прессы вскочили на ноги. Я заметил Хиггинса, который сидел как громом пораженный. Пэтча по-прежнему не было видно.

Бауэн-Лодж подался вперед, опершись на стол.

— Это полностью меняет ситуацию, мистер Холланд. Насколько я понимаю, это означает, что представителю правительства удастся провести детальный осмотр парохода? — Холланд кивнул, и председатель продолжал: — Я полагаю, вы с ним уже это обсуждали. Сколько ему понадобится времени, прежде чем он сможет доложить результаты осмотра суду?

— Он этого точно не знает, — ответил Холланд. — Ему еще не известно точное местоположение «Мэри Дир» на рифах. Точно так же он не знает и названия компании, занимающейся судном. Пока он наводит справки. Но он уведомил меня о том, что с юридической точки зрения могут возникнуть осложнения. Рифы Минкерс входят в состав Нормандских островов, а с судном работает французская компания. Встанет вопрос о правах британской короны и правах спасательной компании. Он также упомянул, что разница между уровнем воды во время прилива и отлива в тех местах составляет больше тридцати футов, что делает рифы особенно опасными. Вполне возможно, что прежде, чем осматривать груз, придется дождаться, пока плавучесть судна не будет восстановлена.

— Я вас понял. Благодарю вас, мистер Холланд.

Бауэн-Лодж кивнул и обернулся к своим консультантам.

Склонив головы друг к другу, они начали тихо совещаться, а в зале суда снова, подобно волне, поднялся шум голосов, возбужденно обсуждающих только что услышанную новость. Ложа прессы уже опустела.

— Ну вот и все, — прошептал мне Хэл. — Сейчас он закроет заседание. — Ты знал, что корабль не затонул? — поинтересовался он. Когда я кивнул, он воскликнул: — Господи, старик! Ты, наверное, окончательно выжил из ума.

Бауэн-Лодж уже сидел прямо, отделившись от своих помощников. Он постучал молоточком по столу, призывая зал к тишине.

— Из того, что, как мы узнали, корабль не затонул, следует несколько вопросов, мистер Холланд. Пожалуйста, пригласите своего последнего свидетеля.

Холланд кивнул и произнес:

— Гидеон Пэтч.

Зал замер. Никто не шевелился.

— Гидеон Пэтч! — уже громче повторил Холланд.

Когда он так и не появился, Холланд обернулся к швейцару у двери и произнес:

— Позовите Гидеона Пэтча.

Выйдя за дверь, швейцар повторил имя, эхом разнесшееся по пустому коридору. Но это ничего не изменило. Зрители на местах для публики вытягивали шеи, гул разговоров все усиливался.

Его ожидали несколько минут. В зале суда царила такая абсолютная тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. Затем, коротко посовещавшись с помощниками, Бауэн-Лодж прервал заседание на один час.

— В двенадцать часов, джентльмены.

Суд встал, и тут все заговорили одновременно. Возле скамьи для присяжных заседателей сгрудились Хиггинс, Юлс и Берроуз, шептавшиеся, едва не касаясь друг друга лбами. Затем Хиггинс резко отошел от приятелей и враскорячку зашагал к двери. На мгновение наши взгляды встретились, и я увидел безжизненные глаза насмерть перепуганного человека.

Ожидание показалось мне бесконечно долгим. Мы по-прежнему ничего не знали о Пэтче. Все, что нам удалось выяснить, так это то, что о нем наводят справки у хозяйки меблированных комнат, в которых он остановился.

— Толку с этого, как с козла молока, — прокомментировал Хэл. — Единственное, что в этой ситуации может помочь, это ордер и полиция.

Мы ожидали, и нам уже нечего было сказать друг другу. Он принял вину Пэтча как не требующую дальнейших доказательств. Остальные придерживались той же точки зрения. Из толпы до моего слуха долетали обрывки разговоров:

— Что я должен сказать, так это то, что он не лучше убийцы…

— Это всегда заметно, милый друг. Их всегда выдают глаза…

— А что там насчет Деллимара и этого бедняги капитана Таггарта?..

— Конечно, он сделал ноги. А ты бы не смылся, если бы прикончил полкоманды?..

И все это время я пытался примирить образ человека, которым считали его они, с тем, кого я видел на борту «Мэри Дир».

Наконец толпа потянулась обратно в зал суда. Все передавали друг другу новость — Пэтча никто не видел с прошлого вечера. Вошли Бауэн-Лодж и помощники. В воцарившейся тишине Холланд встал со стула:

— К моему великому сожалению, — заявил он, — мне не удается предъявить суду моего главного свидетеля.

— Вы уже обратились за помощью в полицию? — спросил Бауэн-Лодж.

— Да. Объявлен розыск.

Бауэн-Лодж молчал, складывая и перекладывая документы у себя на столе.

— Возможно, вы захотите заново опросить кого-то из свидетелей? — предложил Холланд.

Бауэн-Лодж колебался. Он осматривал оставшихся свидетелей, и мне показалось, что его холодный изучающий взгляд остановился на мне. Наконец он снова принялся совещаться со своими помощниками. Я почувствовал, что у меня рубашка прилипла к спине. Что я им скажу, если он вызовет меня? Мне придется объяснять, почему я не сообщил суду, что судно находится на рифах Минкерс.

Минута, которую я провел в напряженном ожидании, показалась мне вечностью. Затем Бауэн-Лодж произнес:

— Я не думаю, что сейчас есть смысл в заслушивании кого-то из свидетелей, мистер Холланд. — Он поднял глаза на зал. — В свете того факта, что местоположение «Мэри Дир» стало известно, мы с советниками сошлись на том, что ничего не добьемся, продолжая данное расследование, особенно с учетом того, что главный свидетель более не может быть заслушан. Таким образом, я закрываю данное расследование на неопределенное время, до того как мы получим результаты осмотра пострадавшего судна. Все свидетели свободны. Вас надлежащим образом уведомят, если от вас потребуются дополнительные показания. Благодарю вас, джентльмены, за то, что пришли.

Все окончилось. Председатель и его помощники вышли. Участники процесса и зрители стали покидать зал суда. Я двинулся к двери, но тут у меня на пути оказался Хиггинс.

— Где он? — прохрипел он. — Куда он отправился?

Я смотрел на него, пытаясь понять, чем его так напугало отсутствие Пэтча. Ему это было только на руку.

— А вам какое дело? — поинтересовался я.

Глаза-бусинки, выглядывавшие из-за обвисших мешков нижних век, обшарили мое лицо.

— Выходит, ты знаешь? Я так и думал.

— Вообще-то ничего я не знаю, — ответил я. — А жаль.

— К черту увертки! — Злоба, притаившаяся где-то в глубине этого огромного тела, бурля, полезла наружу. — Ты думаешь, я не знаю, что вы удумали? Твоя лодка торчит в Лалворте и ждет его. Я только так тебе скажу, если ты задумал со мной играть, будь осторожен. Вот и все.

Его маленькие прищуренные глазки впились в мое лицо. Затем он резко развернулся и вышел.

Пока мы шли по коридору, Хэл поинтересовался:

— Надеюсь, ты не будешь настолько глуп, чтобы попытаться вывезти его из страны?

Он обеспокоенно и очень серьезно смотрел на меня, ожидая ответа.

— Нет, — покачал головой я. — Не думаю, что такой выход приходил ему в голову.

Он кивнул, но мне показалось, что я его не убедил. Возможно, он продолжил бы этот разговор, но, как только мы вышли на залитую солнцем улицу, с ним поздоровался одетый в бушлат мужчина с маленькой остроконечной бородкой и седеющими волосами. У него был высокий и довольно скрипучий голос. Ожидая Хэла, я слышал, как мужчина в бушлате говорит: «О нет, полковник, это не в вашем вкусе, можете мне поверить». Далее шло что-то о моторной лодке, а затем: «…звонили часа полтора назад. Уже брали ее в прошлом месяце… Да, старушка “Гризельда”. Вы ее помните. Киль прогнил и поэтому безбожно качает». Пронзительно расхохотавшись, он ушел, а Хэл обернулся ко мне. Тип с бородкой явно был яхтенным брокером из Бошема.

— Странное он выбрал местечко для деловых разговоров, — заметил Хэл. И, помолчав, добавил: — Возможно, это компания «Деллимар» пытается нанять яхту и выяснить, чем там занимаются французы-спасатели. Меня бы это ничуть не удивило.

Мы направились к машине, и он продолжал говорить и советовать мне не слишком затягивать с признанием. Но я думал о Хиггинсе. Почему его так напугало исчезновение Пэтча?

— Джон. Ты меня не слушаешь.

— Ты прав. Извини.

— Что ж, это неудивительно. Никто не желает прислушиваться к советам. — Мы подошли к машине. — Но если дело дойдет до уголовного суда, постарайся изложить им всю историю от начала до конца в том виде, в котором она произошла. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы ее вытянули из тебя на перекрестном допросе. Они тебя растопчут, и тогда ты пожалеешь о том, что в это впутался.

— Хорошо, — согласился я.

Мы приехали в полицейский участок, чтобы выяснить, нет ли новостей о Пэтче. Но все, что смог нам сказать дежурный сержант, так это то, что его видели в нескольких барах в районе доков, а часть ночи он провел в круглосуточном кафе на Портсмут-роуд. Около четырех утра он вернулся обратно в Саутгемптон на грузовике, водителя которого они пытаются разыскать.

Мы немного пооколачивались в полицейском участке, но больше никаких новостей не поступило.

— Я так думаю, — мрачно заметил сержант, — что их больше и не будет. Разве что тело кто-нибудь обнаружит. Официантки из кафе говорили, что он выглядел просто жутко. В рапорте так и написано: «Был похож на смерть».

Хэл отвез меня на вокзал, а когда он уехал, я купил вечернюю газету. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я начал читать прогноз погоды. Ветер умеренный, северо-западный. Стоя на платформе в ожидании поезда, я думал о Хиггинсе и компании «Деллимар», а также о том, что рифы Минкерс находятся всего в двадцати четырех часах плавания от Лалворта.

Часть третья

Минкерс

— Эй, на «Морской Ведьме»! «Морская Ведьма», эгей!

Чайки с криками носились над бухтой, и мой собственный голос вернулся ко мне одиноким возгласом среди мелкого моросящего дождя. Яхта неподвижно стояла в кратере бухты. Отражение ее черных надстроек то и дело крошилось от налетающего ветра, морщившего зеркальную поверхность воды. У входа в бухту пенились волны прилива, а выше маячили призрачные и серые в дымке дождя холмы. Их травянистые склоны, утратив весь свой изумрудный цвет, сползали к грязно-белым меловым утесам берега. Вокруг не было ни души.

— Эй, на «Морской Ведьме»!

На палубе зашевелилась чья-то фигура. Вспышка желтой штормовки, грохот весел, и вот уже к берегу скользит шлюпка. Она с громким скрежетом уткнулась в мокрую гальку, я запрыгнул внутрь, и Майк снова налег на весла. Я с облегчением понял, что мне незачем рассказывать ему о расследовании. Он следил за его ходом, читая газеты. Но, как только мы поднялись на борт, закрепили шлюпку и убрали в каюту мои вещи, он начал задавать вопросы. Что случилось с Пэтчем? Почему сегодня утром он не появился в суде?

— Ты знал, что у них уже есть ордер на его арест?

— Ордер? Откуда ты знаешь? — спросил я.

Не знаю почему, но меня его слова шокировали. Это было так бессмысленно.

— Сообщили в шестичасовых новостях.

— А в чем его обвиняют, сказали?

— Нет. Но они выставили полицейские кордоны на всех дорогах, ведущих из Саутгемптона. Порты тоже проверяются.

Мы продолжали обсуждать это за ужином. Мы были вдвоем. Айан уехал домой, навестить родителей. Майк должен был позвонить ему, как только мы будем готовы снова приступить к погружениям. Он этого еще не сделал, потому что последний прогноз посулил нам умеренный северо-западный ветер, позже переходящий в западный и усиливающийся. В целом перспективы пока были неясны. Что сбивало Майка с толку больше всего, так это почему Пэтч не рассказал полиции о предложении Деллимара. Поскольку он не присутствовал в зале во время расследования, а только читал газетные отчеты, то меня не удивляло то, что визит Пэтча к нам на яхту так ярко запечатлелся у него в памяти. Когда мы перешли к кофе, он вдруг напомнил мне о свертке, который Пэтч отдал мне в Пемполе.

— Вряд ли в нем содержатся какие-нибудь важные улики, как ты думаешь? — размышлял он.

Я понял, что напрочь забыл о том пакете.

— Если бы это было так, — ответил я, — он попросил бы меня привезти его с собой.

— Он до сих пор у тебя?

Я кивнул, встал из-за стола и направился в кормовую каюту. Сверток все еще лежал у меня в портфеле, и я вернулся с ним в кают-компанию. Майк сдвинул посуду в сторону, а я достал нож и разрезал бечевку, чувствуя себя, как во время войны, когда мне приходилось иметь дело с личными вещами какого-нибудь погибшего бедолаги.

— Похоже на какую-то книгу, — заметил Майк. — Может, это судовой журнал?

— Нет, — покачал головой я. — Журнал был в суде.

Развернув коричневую оберточную бумагу, я увидел конверт. На нем было напечатано имя Дж. К. Б. Деллимар, а пониже синим карандашом виднелась приписка. Всего одно слово: «Забрать». Конверт был вскрыт. Кто-то нетерпеливо распечатал его, надорвав печать одного из городских банков. У меня в душе затеплилась смутная надежда, что, возможно, Майк прав и нам в руки попала бухгалтерская книга, принадлежавшая Деллимару или его компании, одним словом, нечто, способное пролить свет на финансовые мотивы его поступков. А затем я вытряхнул содержимое конверта на стол и уставился на него, не веря собственным глазам.

В окружении грязной посуды лежала толстая пачка пятифунтовых банкнот.

Майк смотрел на эту кучу, открыв от изумления рот. Никогда в жизни он не видел так много наличных денег. Да и я тоже. Я разделил кучу на две части.

— Считаем! — скомандовал я.

Несколько минут в каюте не было слышно ни звука, не считая шелеста купюр Английского банка. Когда мы закончили считать, у нас получилась сумма ровно в пять тысяч фунтов. Майк поднял на меня глаза.

— Неудивительно, что он не захотел самостоятельно везти это через таможню, — произнес он. — Как ты думаешь, может, он все же принял предложение Деллимара? — немного подумав, добавил он.

Но я покачал головой.

— Если бы он его принял, зачем ему тушить пожар? Зачем сажать судно на рифы? — Я вспомнил, в каком состоянии находилась каюта Деллимара, когда я вошел в нее, чтобы помочь ему извлечь резиновую лодку. — Нет, я думаю, что он взял эти деньги позже, после того как Деллимар погиб.

— Но зачем?

Я пожал плечами.

— Бог его знает. — Я слишком многого в этой истории не понимал. Я собрал банкноты и положил их обратно в конверт. — Если бы эти деньги были оплатой за кораблекрушение, — произнес я, — он бы явился к нам, чтобы забрать их, как только приземлился в Англии.

— Это верно. — Майк, нахмурившись, взял у меня конверт и начал крутить его в руках. — Странно, что он его не забрал. Он как будто о нем забыл.

Я медленно кивнул. А потом я поднялся на палубу и зажег якорный огонь. В этом не было необходимости, поскольку наша яхта была единственным судном в бухте, и вряд ли в такую отвратительную ночь сюда мог кто-нибудь явиться. Но мне было необходимо чем-то заняться. Я закурил. Уже почти окончательно стемнело, и яхта лежала в ярком круге света, со всех сторон окруженном искрящимся занавесом моросящего дождя. Ветер, похоже, стих. Черная и совершенно неподвижная вода не морщилась даже у бортов яхты. Еле слышный плеск доносился только со стороны берега, где прибой осторожно лизал мокрую гальку. Стоя на палубе, я курил в слабом свете якорного огня и ломал голову, какого черта мне делать со всеми этими деньгами. Если я передам их властям, мне придется объяснить, как они ко мне попали. Или стоит положить начало фонду помощи членам семей утонувших моряков? Разумеется, анонимно. Я никак не мог послать деньги его матери и скорее позволил бы отрубить себе руку, чем вернул бы их компании «Деллимар».

Я стоял, размышляя над всем этим, пока моя сигарета не превратилась в размокший окурок. Я бросил окурок в воду и спустился вниз. Майк проверял один из аквалангов.

— Хочешь выпить? — предложил я.

— Отличная идея, — кивнул Майк.

Я достал бутылку и стаканы.

Я ничего ему не сказал. Я вообще не хотел это больше обсуждать. Я сидел со стаканом в руке и курил, снова и снова прокручивая в голове имеющиеся у меня возможности. Мы очень долго сидели и молчали.

Я не знаю, кто первым услышал этот неясный звук, но вдруг я понял, что мы пристально смотрим друг другу в глаза и прислушиваемся. Шум доносился со стороны носа и напоминал легкий плеск воды.

— Что это?

Майк встал из-за стола. Плеск прекратился, и вместо него прямо над нашими головами раздались шаги. По палубе кто-то ходил. Шаги направились к корме. Мы с Майком приросли к месту и застыли. Шаги уже раздавались возле самого люка. Крышка тихо скользнула назад, и мы увидели босые ступни, за которыми последовали мокрые штанины, с которых стекала вода, а затем и все тело человека, также насквозь мокрое. И вот он уже стоит у подножия трапа, моргая в ярком освещении каюты. У этого человека было бледное как мел лицо, а его черные волосы облепили голову. С его одежды на пол струились потоки воды.

— О господи! — выдохнул я.

Я был слишком потрясен, чтобы сказать что-то еще. Он дрожал и стучал зубами. А я смотрел на него, как на привидение.

— Если бы кто-нибудь одолжил мне полотенце…

Пэтч начал стягивать с себя мокрую одежду.

— Выходит, Хиггинс был прав, — заметил я.

— Хиггинс?

— Он сказал, что ты явишься на «Морскую Ведьму». Но зачем ты здесь? — спросил я и, помолчав, добавил: — Я думал, что ты умер. — Боже мой! Осознав положение, в которое он меня поставил, я чуть было не пожалел, что ошибся. — За каким дьяволом ты сюда явился? — повторил я.

Он не обратил на мою вспышку никакого внимания. Он как будто ее не услышал или закрылся от моего негодования. Майк принес полотенце, и он начал вытираться. Его обнаженное тело было жилистым и все еще коричневым от аденской жары. Он дрожал и попросил сигарету, чтобы согреться. Я протянул ему сигарету, он прикурил и начал вытирать волосы.

— Если ты думаешь, что мы согласимся вывезти тебя во Францию, ты ошибаешься, — заявил я. — Я этого делать не буду.

Он смотрел на меня, слегка нахмурившись.

— Во Францию? — У него вздулись на щеках желваки. — Мне надо на Минкерс, — ответил он. — Ты пообещал отвезти меня туда. Ты предложил мне свою яхту.

Неожиданно в его голосе зазвучала тревога.

Я смотрел на него, широко раскрыв глаза. Я не мог поверить в то, что он до сих пор хочет попасть на Минкерс.

— Это было вчера вечером, — ответил я.

— Вчера вечером, сегодня вечером… Какая разница?

Его голос сорвался. Он уже не вытирался, а на его лице читалось сомнение. Казалось, он явился сюда в полной уверенности, что теперь все будет в порядке, и внезапно понял, что это не так.

— Возможно, ты этого еще не знаешь, — начал я, пытаясь смягчить удар, — но на твой арест уже выдан ордер.

Если он и удивился, то ничем этого не выдал. Он как будто этого ожидал.

— Вчера вечером я очень долго бродил, — произнес он. — Я пытался понять, что мне делать дальше. В конце концов я понял, что если сегодня утром явлюсь в этот суд, то уже никогда не попаду на «Мэри Дир». Поэтому я приехал сюда. Я шел пешком от Свонеджа, полдня провел на холмах, ожидая, пока стемнеет.

— Ты видел газеты?

— Нет. А что?

— «Мэри Дир» обнаружили, и какая-то французская компания пытается снять ее с мели. Судну предстоит полный осмотр, и если ты думаешь, что есть какой-то смысл в том, чтобы…

— Полный осмотр? — Эта новость его шокировала. — Когда? Наверное, об этом объявили в суде? — добавил он.

— Да.

— Кто сказал им о том, где находится корабль? Это сделал Гундерсен?

— Гундерсен? Нет. Это был начальник порта из Сент-Хельера. Он связался с представителем нашего правительства. Насколько я понял, «Мэри Дир» заметил какой-то рыбак с острова Джерси. Видимо, он увидел людей, работающих на месте кораблекрушения.

— Ну ладно, — с облегчением вздохнул Пэтч. — Но нам надо поспешить. — Он поднял с пола полотенце. — У вас найдется выпить?

Открыв шкаф, я извлек из него бутылку с ромом и стакан. Дрожащими руками он налил себе рома.

— Мне также понадобится одежда, — произнес он.

Он залпом осушил стакан и, с трудом переведя дух, добавил:

— Теперь они знают, что будет официальный осмотр судна, и нам придется действовать очень быстро.

Майк достал из шкафа какую-то одежду и положил ее на стол. Пэтч взял нательную рубашку.

— Когда вы сможете сняться с якоря? — спросил он.

Я уставился на него.

— Ты что, не понимаешь? — спросил я. — Выписан ордер на твой арест. Я никак не могу отвезти тебя на «Мэри Дир».

Он уже наполовину натянул на себя рубашку, но, услышав мои слова, замер, не сводя с меня глаз. Думаю, он только сейчас понял, что мы никуда его не повезем.

— Но я на тебя рассчитывал. — В его голосе неожиданно зазвучала безысходность. Он тут же возмущенно добавил: — Ты только вчера предлагал отвезти меня туда. Это был мой единственный шанс, и…

— Но ты не принял мое предложение, — перебил его я. — Ты сказал, что уже слишком поздно.

— Так и было.

— Если было слишком поздно вчера, то сегодня и подавно слишком поздно.

— Как я мог принять твое предложение? Я знал, что меня арестуют. Я в этом не сомневался, и если бы я сегодня утром пришел в суд…

— Но ты не пришел.

— Ну да…

— Почему? Ты что, не понимаешь, что ты сам себя загнал в совершенно невообразимую ситуацию? — Я подался вперед, твердо решив докопаться до правды. — А теперь за тобой охотится полиция. Теперь все против тебя. Бога ради, объясни, что заставило тебя удрать?

Он закончил натягивать рубашку и, подойдя к краю стола, оперся о него руками и наклонился вперед.

— Вчера вечером я кое-что узнал и понял, что должен как можно скорее попасть на «Мэри Дир». — На мгновение воцарилось молчание. Мы с Майком продолжали выжидательно смотреть на нашего неожиданного гостя. Наконец он произнес: — Та спасательная компания. Она работает по контракту с компанией «Деллимар».

— Откуда ты знаешь? — Мне показалось, что у него окончательно разгулялось воображение. Как только в голову могло прийти такое? — Откуда ты можешь это знать, если в сообщении говорилось только то, что некая фирма работает на сидящем на скалах пароходе?

— Сейчас я все расскажу. — Он начал натягивать на себя всю остальную предложенную Майком одежду. — Вчера вечером, когда я вернулся к себе в комнату, я поднялся наверх и взял пальто. Я собирался погулять и все хорошенько обдумать. Но на улице я увидел Джанет — мисс Таггарт. Она ожидала меня. Она пришла… — Он коротко пожал плечами. — Казалось бы, ерунда, но для меня это значило очень много, потому что я понял, что она поверила в мою невиновность. После этого я обшарил все пабы в районе доков. Я был уверен, что в одном из них найду Берроуза. Когда у него бывали деньги, он был не в состоянии удерживаться от спиртного. А деньги у него были, в этом я был уверен. Я нашел его в старой части города, и он мне все рассказал. Он был в стельку пьян и держался вызывающе и самоуверенно. Он люто меня ненавидел. Поэтому он и рассказал мне о спасательной компании. Он злорадствовал, зная, что после того, как они пустят ее на дно, я никогда и ничего уже не смогу доказать. И все потому, что я сказал ему, что механик из него никакой, и пообещал позаботиться о том, чтобы его больше и близко не подпускали к машинному отделению парохода.

Он помолчал и налил себе еще рома. Пока он пил, мы молчали, и я услышал, что снова поднялся ветер. Он свистел и завывал в оснастке у нас над головой. Затем он надел свитер Майка и, обойдя стол, сел напротив меня. Он все еще дрожал.

— Должно быть, по просьбе Гундерсена Хиггинс высчитал направление нашего дрейфа. Как бы то ни было, но они твердо решили, что судно сидит на рифах Минкерс. Поэтому они зафрахтовали судно и отправились туда. И когда они нашли «Мэри Дир», Гундерсен нанял эту французскую компанию, чтобы они сняли ее с рифов.

— Но тебе-то какая разница? — недоуменно спросил Майк. — Что неестественного в стремлении компании «Деллимар» спасти собственное судно?

Пэтч развернулся к нему, растянув губы в саркастической улыбке.

— Они не собираются спасать собственное судно, — произнес он. — Они хотят, чтобы французы сняли его с рифов, после чего затопят его в глубоком месте.

Майк смотрел на него, как на помешанного, и я поспешил вмешаться:

— Ты и в самом деле считаешь, что они на это пойдут?

— Что может им помешать? — ответил он вопросом на вопрос.

— Но ни одна спасательная компания…

— Спасательная компания здесь вообще ни при чем. Но в контракте указано, что «Мэри Дир» необходимо снять с мели и отбуксировать в Саутгемптон. Гундерсен потребует, чтобы на борту буксируемого судна находились Хиггинс и Берроуз. Ну, а для этой парочки затопить пароход не составит никакого труда. Берроузу будет достаточно открыть кран забортной воды, и «Мэри Дир» начнет медленно погружаться вместе с буксировочным тросом. Думаю, они сделают это после того, как минуют Кастекс[23], и затопят ее в Херд Дип[24] на глубине шестидесяти саженей. Все сочтут это крупным невезением и отнесут на счет корпуса, поврежденного за те два месяца, что судно колошматило на рифах. — Он повернулся и посмотрел мне в глаза. — Возможно, теперь ты понимаешь. Я должен попасть на нее, Сэндс. Это моя единственная надежда. Я должен получить доказательства.

— Доказательства чего? — снова вмешался Майк.

Пэтч нерешительно перевел взгляд с меня на него и обратно.

— Я должен точно знать, что в переднем трюме произвели взрыв.

— Я думал, что это забота властей, — произнес Майк.

— Властей? Нет. Нет, я должен убедиться в этом сам.

— Но если бы ты обратился к властям и рассказал им правду… Если бы ты рассказал им о предложении Деллимара…

— Я не могу так поступить.

Он смотрел на меня потухшими глазами.

— Почему?

— Почему? — Он опустил глаза и начал вертеть в пальцах стакан. — Ты был со мной на этом судне, — прошептал он. — Неужели ты еще сам не догадался? — Но он тут же быстро добавил: — Не задавайте мне больше вопросов. Просто отвезите меня туда. А потом… — Он немного помялся и продолжал: — Когда я буду знать наверняка… — Он не закончил предложение. Вместо этого он поднял на меня глаза и, глядя на меня в упор, произнес: — Так как? Вы меня отвезете?

— Мне очень жаль, — ответил я. — Но ты должен понять, что это уже невозможно.

— Но… — Он протянул руку и схватил меня за руку повыше запястья. — Богом тебя заклинаю! Как ты не понимаешь! Они снимут ее с рифов и затопят на глубине. После этого я уже никогда не узнаю… — У него был такой измученный вид, что мне стало его жаль. Но в его глазах уже вспыхнуло негодование. — Я не думал, что ты такой трус, Сэндс, — произнес он. Его голос дрожал. — Я думал, вы готовы рискнуть — и ты, и Дункан. Проклятье! Ты сказал, что отвезешь меня. — Он снова оживал. Мышцы на его руке вздулись, и его тело уже не напоминало осевший мешок… Я не поверил собственным ушам, когда услышал силу в его голосе. — Неужели ты испугался только потому, что меня разыскивает полиция с ордером на арест?

— Нет, — покачал я головой. — Дело не только в этом.

— В чем же тогда?

Я потянулся к лежащему на краю стола конверту.

— Взять хотя бы это, — произнес я и швырнул конверт на стол перед ним, так что из него веером вылетели пятерки. Они лежали кучкой белых и хрустящих банкнот, похожие на похоронные карточки. — Ты позволил мне привезти это сюда, не сообщив, что в конверте. — Он уставился на них, а я продолжал: — Что, если ты сейчас расскажешь нам всю правду? — предложил я. — Почему ты взял эти деньги? Почему ты не рассказал суду о предложении Деллимара? — Я колебался, глядя на него, но он прятал от меня глаза. — Ты взял эти деньги из его каюты уже после того, как он умер? Верно?

— Да.

Его голос звучал безжизненно и устало.

— Почему?

— Почему? — Он поднял глаза, глядя на меня в упор. Внезапно я увидел глаза человека, с которым познакомился на борту «Мэри Дир». — Наверное, только потому, что они там были. Полагаю, я думал, что ему они больше не принадлежат… А впрочем, я не знаю. — Он хмурился, как будто пытаясь сосредоточиться на чем-то, что его совершенно не интересовало. Казалось, он весь ушел в какой-то внутренний ад, который он сам и создал. — Наверное, глупо было их брать. Это было слишком опасно. Я потом это понял. Но в тот момент… понимаешь, у меня не было ни пенса… И когда ты знаешь, что тебе придется сражаться с компанией, чтобы доказать, что ты сделал все, что мог, пытаясь привести в порт назначения корабль, который, по их мнению, туда не должен был прийти… — Он не стал заканчивать свою мысль, явно продолжая думать о чем-то другом.

— Ты поэтому не сказал суду о предложении Деллимара? — спросил я.

— Нет. — Внезапно он вскочил на ноги. — Нет, не поэтому. — Несколько мгновений он стоял, глядя наверх через открытый люк, а потом вернулся к столу. — Неужели ты еще не понял? — Он впился взглядом в мое лицо. — Я его убил.

— Деллимара?

Я изумленно смотрел на него в повисшей в каюте тишине.

— Он не упал за борт, — произнес он, а затем после короткой паузы добавил: — Его тело все еще там, на «Мэри Дир».

Я был так потрясен, что не знал, что ему сказать. И вдруг из него полились слова, и он выложил нам всю свою историю.

Это произошло в ночь бури, сразу после того, как ему сообщили о пожаре в радиорубке. Он прошел на крыло мостика в надежде, что к пожару удобнее подобраться со стороны, и увидел Деллимара, который шел по верхней палубе, направляясь к корме.

— Я предупреждал его: если застану за попыткой вредительства, убью. Ему нечего было делать на корме.

Он бросился с мостика вниз и прибежал на корму в тот самый момент, когда Деллимар скрывался в смотровом люке четвертого трюма.

— Мне надо было захлопнуть крышку, и делу конец.

Вместо этого он спустился за Деллимаром в трюм и застал его сидящим на корточках возле переборки. Руку он просунул куда-то вниз, между верхним ящиком груза и обшивкой.

— Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами, — выдохнул он. — Испуганное и побелевшее, как смерть, в луче моего фонаря. Думаю, он понял, что я его убью.

Голос Пэтча дрожал. Он заново проживал эту сцену, которую носил в себе слишком долго. Деллимар выпрямился с резким возгласом. В руке у него был какой-то предмет цилиндрической формы. Пэтч ринулся к нему, охваченный холодной яростью. Он ударил его кулаком в лицо, и голова Деллимара дернулась назад, ударившись о стальной угловой профиль.

— Я хотел избить его, раздавить, стереть в порошок! Я хотел его убить!

Он тяжело дышал, стоя у конца стола. Свет падал на него сверху, а на его лице залегли глубокие тени.

— В тот вечер с кораблем происходили необъяснимые вещи — передние трюмы затопило, в радиорубке вспыхнул пожар, а тут еще эта крыса забралась в трюм… и все это сопровождалось ураганным ветром. Бог ты мой! Что бы вы сделали на моем месте? Я был капитаном. Моему кораблю угрожала смертельная опасность. А он хотел, чтобы судно затонуло. Я его предупреждал.

Внезапно он замолчал и вытер лоб ладонью.

Он продолжал свой рассказ уже немного спокойнее, описывая все, что случилось после того, как тело Деллимара безжизненной массой сползло на один из ящиков с авиационными двигателями. На его редких бесцветных волосах блестела кровь. Пэтч не сразу понял, что убил судовладельца. До него это дошло несколько позже. Но гнев его покинул, и каким-то образом ему удалось по вертикальному трапу вытащить его на палубу, где его едва не сбила с ног вторгшаяся на судно волна. Но он все же сумел по трапу подняться на верхнюю палубу, где вероятность столкнуться с кем-то из команды была ниже. Но, когда свет с мостика случайно упал на голову Деллимара, он понял, что судовладелец мертв.

— У него была сломана шея. — Он произнес это безжизненным и лишенным каких бы то ни было эмоций голосом.

— Но ты же мог сказать, что с ним произошел несчастный случай… что он свалился в трюм или что-нибудь в этом роде…

Я вспомнил угольную пыль и шорох пересыпаемого угля. Я уже понял, что будет дальше.

Он потянулся к пачке сигарет и закурил. Затем он снова сел за стол напротив меня.

— Наверное, я запаниковал, — произнес он. — Бедняга, у него был проломлен затылок, и выглядел он жутко.

Перед его глазами снова была кровь и безвольно болтающаяся голова. На его лбу снова выступил пот.

— Я решил бросить его за борт.

Но сначала он опустил тело на палубу, чтобы осмотреть его. И тут из правой двери рулевой рубки вышел Хиггинс. Пэтч не осмелился тащить тело к борту. Но рядом с ним оказался люк угольного бункера, который по какой-то необъяснимой причине был открыт, и он, не успев подумать, бросил тело в желоб и захлопнул люк.

— И только много часов спустя до меня дошло, что я натворил. — Сжимая сигарету дрожащими пальцами, он сделал глубокую затяжку. — Вместо того чтобы избавиться от трупа, я повесил его себе на шею, как мельничный жернов. — Последние слова он произнес еле слышным шепотом и несколько мгновений молчал, а затем добавил: — Когда ты поднялся на борт, я спустил в угольную яму веревочную лестницу и пытался добраться до тела. Но к тому времени качка погребла его под тоннами угля.

После этого наступило долгое молчание, во время которого был слышен лишь шум ветра в снастях, завывающего на высокой унылой ноте. Якорная цепь скрежетала о гальку. Затем, обращаясь к самому себе и низко опустив голову, он произнес:

— Я его убил в полной уверенности, что вершу правосудие. Он заслуживал смерти. Я был убежден, что спасаю жизни тридцати с лишним человек на борту, включая и свою собственную.

Внезапно он поднял голову и посмотрел на меня.

— Ну вот, я рассказал тебе правду.

Я кивнул. Я знал, что это правда. Теперь я понимал, почему ему необходимо туда попасть, почему он не мог сообщить о предложении Деллимара суду.

— Тебе следовало пойти в полицию, как только ты вернулся в Англию, — пробормотал я.

— В полицию? — Он побледнел как мел. — Как я мог туда пойти?

— Но если бы ты рассказал им о том предложении, которое тебе сделал Деллимар…

— Ты думаешь, мне поверили бы? Это были бы всего лишь мои слова, без всяких доказательств. Как бы я смог оправдаться… — Он перевел взгляд на лежащий на столе конверт. — Видишь эти деньги? — Он потянулся к деньгам и сгреб целую пригоршню пятифунтовых банкнот. — Он предлагал их мне. Все эти деньги. Они хранились у него в каюте, и он рассыпал передо мной все пять тысяч. Он вытряхнул их из вон того большого конверта. Я взял их и швырнул ему в лицо. Я сказал ему, что он будет гореть в аду прежде, чем я стану выполнять его грязные задания. Вот тогда я его и предупредил, что убью его, если он попытается погубить судно. — Он помолчал, продолжая тяжело дышать. — А потом началась буря, и передние трюмы внезапно дали течь, и еще пожар в радиорубке… Когда я увидел его в трюме… — Он продолжал смотреть на меня. Его лицо осунулось. Передо мной был человек, находящийся на пределе своих возможностей. Таким я и увидел его впервые. — Тогда я был абсолютно уверен в своей правоте, — снова прошептал он.

— Но это был несчастный случай, — подал голос Майк. — Ты не собирался его убивать, черт возьми.

Он медленно покачал головой и запустил пальцы себе в волосы.

— Нет, это неправда, — прошептал он. — Я хотел его убить. Я приходил в ярость при одной мысли о том, к чему он пытался меня вынудить… о том, что он делает с кораблем. Это был первый корабль за десять лет, на который я взошел капитаном… — Он снова смотрел на стакан. — Когда я посадил «Мэри Дир» на рифы, я думал, что смогу к ней вернуться, избавиться от тела и доказать, что он пытался ее потопить… — Он снова смотрел на меня. — Как ты не поймешь, Сэндс… Я должен был убедиться в том, что не ошибся, что мои действия были оправданы.

— И все же это был несчастный случай, — мягко произнес я. — Ты мог пойти к властям… — Я поколебался и добавил: — Был момент, когда ты был готов это сделать. Когда ты, обогнув Уэссан, взял курс на Саутгемптон.

— Тогда у меня все еще был корабль, — пробормотал он, и я понял, что для такого человека, как Пэтч, означало иметь под своим началом корабль.

Пока у него под ногами была палуба «Мэри Дир», судна, которым он командовал, он все еще был уверен в себе и в своей правоте.

Он протянул руку к бутылке.

— Не возражаете, если я выпью еще?

По голосу было слышно, что он смирился с неизбежным.

Я смотрел, как он наливает ром в стакан. Теперь мне было понятно, как отчаянно он хотел оправдаться перед самим собой. Я вспомнил его реакцию при виде команды, сбившейся, как стадо овец, вокруг Хиггинса в участке Пемполя. Его первая команда за десять лет, и история повторилась. Какая жестокая судьба!

— Когда ты в последний раз ел? — спросил я.

— Я не знаю. Это не имеет значения.

Он сделал еще один глоток рома. Рука, в которой он держал стакан, продолжала дрожать, но все его тело обмякло.

— Я сооружу тебе чего-нибудь поесть.

Я встал и вышел в камбуз. Рагу в скороварке еще не остыло. Я наполнил миску и поставил ее перед Пэтчем. А потом я предложил Майку подняться со мной на палубу. Крепчающий ветер развеял туман, и в темноте вокруг бухты смутно виднелись сгорбленные очертания холмов, уходящих в сторону узкого входа в бухту. Я не знал, как мне его убедить, и в нерешительности молчал. Но Майк догадался, что у меня на уме.

— Ты хочешь взять «Морскую Ведьму»? Я угадал, Джон?

Я кивнул.

— Дня на четыре. Максимум на пять. Вот и все.

Он смотрел на меня, и его лицо в свете якорного огня казалось бледным.

— Может, было бы лучше оставить все это властям?

Я ничего ему не ответил. Я не знал, как заставить его понять то, что я чувствую. Спустя какое-то время он произнес:

— Значит, ты ему веришь? Насчет того, что компания «Деллимар» собирается затопить судно на большой глубине?

— Я не знаю, — пробормотал я. Я и в самом деле ни в чем не был уверен. — Но если допустить то, что груз подменили, то значит, гибель судна входила в их планы. — Я колебался, вспоминая, как испугался Хиггинс. Если тот поджог был делом рук Хиггинса, который затем отключил Пэтча и посеял панику в команде… — Да, — твердо произнес я, — я ему верю.

После этих моих слов Майк долго молчал. Он отвернулся от меня и смотрел в сторону выхода из бухты. Наконец он заговорил:

— Джон, ты уверен? Ты действительно готов на такой риск ради этого парня?

— Абсолютно уверен, — ответил я.

— Хорошо, — кивнул он. — В таком случае чем раньше мы снимемся с якоря, тем лучше.

— Тебе незачем в этом участвовать, — напомнил ему я.

Он посмотрел на меня со своей обычной, какой-то очень серьезной улыбкой на губах.

— Куда «Морская Ведьма», туда и я, — ответил он. — Ты не получишь одно без другого. — Он посмотрел наверх. Мы не опустили вымпел, и сейчас он показывал, что ветер дует с запада. — Мы сможем идти под парусами.

Он хотел сказать, что под парусами мы разовьем большую скорость, потому что наш двигатель был рассчитан на тягу, а не на скорость.

Спустившись вниз, я увидел, что Пэтч откинулся на спинку стула и курит, держа в другой руке стакан. Он даже не прикоснулся к еде. Его глаза были полузакрыты, а голова покачивалась. Он не посмотрел на нас, когда мы вошли.

— Мы снимаемся с якоря, — сообщил я ему.

Он не пошевелился.

— Оставь его, — вмешался Майк. — Мы и сами справимся. Пойду запущу двигатель.

Он уже натягивал свитер.

Но Пэтч меня услышал. Его голова медленно повернулась в мою сторону.

— Куда вы идете? В Саутгемптон?

В его голосе не осталось ни капли жизни.

— Нет, — ответил я. — Мы доставим тебя на Минкерс.

Он уставился на меня.

— Минкерс. — Он медленно повторил мои слова. Его затуманенный мозг, казалось, отказывался их воспринимать. — Вы идете к «Мэри Дир»? — Внезапно он вскочил, ударившись о стол и уронив стакан на пол. — Серьезно? Он бросился ко мне и вцепился в меня обеими руками. — Ты говоришь это не просто для того, чтобы меня успокоить? Это правда?

— Да, — сказал я, — это правда.

Мне казалось, что я убеждаю в чем-то недоверчивого ребенка.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Бог ты мой! А я уже успел подумать, что мне конец. — Он смеялся и тряс меня. Отпустив меня, он стиснул руку Майка. — Скорее всего, я просто сошел бы с ума. Вся эта неизвестность. Десять лет, и внезапно ты получаешь судно, и ты снова у штурвала, а потом… Вы и представить себе не можете, что это такое — внезапно утратить всякую уверенность в себе. — Он запустил себе в волосы сразу две руки. Его глаза сияли. Таким я его видел впервые. Он обернулся и сгреб со стола пригоршню пятерок. — Вот. Забирайте это. — Он сунул деньги мне в руку. — Они мне не нужны. Теперь они ваши.

Он не был пьян, просто немного не в себе. Реакция слишком туго натянутых нервов.

Я оттолкнул деньги.

— Поговорим об этом позже. Ты сможешь завести нас внутрь рифов без карты?

Внезапно у него как будто щелкнуло в мозгу, и он снова превратился в моряка, задумавшегося над судоходной проблемой.

— Ты имеешь в виду, провести от Ле-Соваж до «Мэри Дир»?

— Да.

Он нахмурился и медленно кивнул, явно напряженно обдумывая маршрут.

— Да. Да, я уверен, что все вспомню. Единственная проблема — это прилив. У вас есть морской альманах?

Я кивнул, и проблема была решена. У меня были карты Ла-Манша. Единственное, чего нам недоставало, это подробной карты рифов Минкерс. Я надел куртку и вместе с Майком поднялся на палубу, где мы сняли чехлы с парусов. Я поручил Майку запустить двигатель, а мы с Пэтчем занялись гротом. Взвыл стартер, и тут же палуба у нас под ногами завибрировала от рокота двигателя. «Морская Ведьма» ожила. Мы втащили шлюпку на борт, и на нашем готовящемся к отплытию суденышке забурлила кипучая деятельность.

Я ставил на носу кливер, когда со стороны моря донесся звук двигателя. Несколько мгновений я стоял, прислушиваясь, а затем потушил якорный огонь и бросился на корму с криком «Поднимаем якорь!». Это могла быть всего лишь другая яхта, но в такую ночь мало кто из яхтсменов стал бы рисковать своим судном, почти на ошупь входя в бухту Лалворт, и мне совершенно не хотелось, чтобы нас застали здесь с Пэтчем на борту. С ним мы были вне закона, и я предпочел бы покинуть бухту незамеченным. Я потушил свет внизу и отправил Пэтча помогать Майку, а сам стал к штурвалу. Якорная цепь с грохотом наматывалась на барабан по мере того, как я подводил «Морскую Ведьму» к якорю.

Звук приближающегося судна уже был совершенно отчетливым. Пульсирующий стук двигателя эхом отражался от утесов. В узком проходе показался белый мачтовый огонь, покачивающийся в ритм волнам. Неизвестный корабль подошел к входу в бухту, сверкнув зеленым глазом правого отличительного огня, и повернул, показав мне красный огонь левого борта.

— Якорь встал! Якорь вышел! Якорь чист! — сообщал Майк.

— Поднимай кливер, — скомандовал я.

В темноте ночи вверх взмыло большое белое пятно паруса. Я начал выбирать шкот, и «Морская Ведьма» заскользила по воде. Я развернул ее носом к морю. Входящее в бухту судно находилось в проходе.

— Как по-твоему, кто это? — спросил Майк, возвращаясь на корму, чтобы помочь мне со снастями.

— Я не знаю, — ответил я. — Поднимай бизань.

На мгновение я увидел лицо Пэтча, смотрящего в сторону моря, белое блестящее пятно в темноте. Но он тут же бросился на корму помогать Майку. Наш двигатель работал на самых малых оборотах, чтобы вновь прибывшие не услышали его за шумом своего собственного двигателя. Я надеялся, что нам удастся незаметно выскользнуть из бухты.

Ветра в бухте почти не было, но мы уверенно рассекали волны, постепенно набирая скорость. Другое судно двигалось очень медленно. У них был прожектор, которым они посветили на скалы у входа в бухту. И вот они уже в бухте, и мы шли прямо на них. Двигаясь под парусом, я не мог пройти на безопасном расстоянии. Я был вынужден идти напролом в надежде, что они отвернут в сторону.

Но судно шло прямо, и мы разошлись с ним так близко, что я рассмотрел его очертания. Это была большая морская моторная лодка, с длинным носом, большим развалом бортов и высокой палубной надстройкой. Я даже заметил очертания человека в рулевой рубке. Он всматривался в нас из темноты ночи.

И вдруг их прожектор пронзил тьму, на мгновение ослепив меня. Вспыхнул ослепительно белый треугольник грот-паруса, и нас окликнул чей-то голос. Кажется, он спрашивал, как называется наше судно, но его слова утонули в реве двигателя, потому что в этот миг я полностью открыл дроссель, и сквозь узкий проход мы рванули наружу. Паруса бешено полоскались, пока мы скользили сквозь полосу штиля под утесами, закрывающими нас от ветра. Волны отчаянно раскачивали яхту. Но вот мы вышли в открытое море, и паруса тут же наполнились ветром. «Морская Ведьма» накренилась и рванулась вперед, увлекаемая объединенной мощью двигателя и парусов. Вода, пенясь, стекала с носа через кокпит.

— Они разворачиваются! — крикнул Майк.

Я покосился назад через плечо. Мачтовый огонь судна и его красный и зеленый отличительные огни ярко светились на фоне черных холмов. Моторная лодка выходила из бухты.

Майк ввалился в кокпит, чтобы закрепить грота-шкот. Я положил яхту на полный бейдевинд и взял курс на юг. На нашей яхте были потушены все огни. Не светился даже нактоуз. Я шел в бейдевинд, время от времени оглядываясь на моторку. Ее мачтовый огонь заплясал, когда ее встретили волны у выхода из бухты. Спустя мгновение он начал ритмично раскачиваться. Моторка вышла в море, и ее зеленый и красный отличительные огни были устремлены на нас, как два глаза. Прожектор пронзал темноту, ощупывая ночь и вырывая из нее очертания темных бугристых волн.

— Если бы мы ушли на полчаса раньше… — Пэтч смотрел назад.

— А если бы мы на пять минут опоздали, ты уже был бы арестован, — отрезал Майк. В его голосе слышалось раздражение, и я понял, что все это нравится ему не больше, чем мне. — Пойду уберу якорь.

Он исчез на носу, а я послал Пэтча ему на помощь.

Теперь, когда мы вышли в море и неслись под всеми парусами, в кокпите стало холодно. Но я этого, кажется, не замечал. Все мое внимание было сосредоточено на настигающем нас катере. Он действительно немного сократил расстояние между нами, и луч его прожектора тянулся к нам над взболтанной водой, озаряя наши паруса призрачным сиянием. Он уже не шарил, а уверенно был устремлен на нас, так что сомнений в том, что они нас видят, не было. Дождь стих, и благодаря белым парусам мы были очень заметны.

На носу Майк выбрал якорь, а Пэтч застопорил якорную цепь. Они пришли на корму вместе.

— Джон, может, нам лучше остановиться? — взволнованно произнес Майк.

— Они не требовали от вас этого, — жестко и одновременно встревоженно произнес Пэтч. — Вы ничего не должны делать, пока не получите прямого приказа. — Он снова был в море, в родной стихии, и не желал сдаваться. Он спустился в кокпит, его лицо напряглось, и в нем снова ощущалась сила. — Так что, мы идем дальше или поднимаем лапки?

Не могу сказать, что в этих словах слышался вызов, и это совершенно точно не было угрозой. И все же то, как он это произнес, заставило меня задаться вопросом, что он сделает, если я откажусь от борьбы.

Майк рывком развернулся в его сторону, вспыхнув, как спичка.

— Если мы захотим остановиться, мы это сделаем.

Прожектор выключили. На нас опустилась тьма.

— Я задал вопрос Сэндсу, — прозвучал из темноты дрожащий голос Пэтча.

— Мы с Джоном совместно владеем этой яхтой, — снова взорвался Майк. — Мы работали, мечтали и горбатились из последних сил, чтобы обзавестись собственным судном. И мы не собираемся этим всем рисковать, чтобы вытаскивать тебя из дерьма, в котором ты очутился. — Он шагнул в кокпит, стараясь удержать равновесие на качающейся палубе. — Ты должен остановиться, — обратился он ко мне. — Эта моторка нас постепенно настигает. Когда полиция узнает, что на борту находится Пэтч, нам будет очень трудно доказать, что мы не пытались вывезти его из страны, особенно со всей этой наличностью, летающей по кают-компании. — Он наклонился вперед и схватил меня за плечо. — Джон, ты меня слышишь? — Он повысил голос, пытаясь перекричать гул двигателя. — Ты должен остановиться, пока это полицейское судно нас не догнало.

— Что, если это не полиция? — спросил я. Я размышлял над этим все то время, что они возились на носу. — Полиция прислала бы к причалу патрульную машину. Они не явились бы на моторке.

— Если это не полиция, тогда кто, черт возьми?

Я снова оглянулся через плечо. Возможно, воображение взяло верх над здравым смыслом? Но нас действительно продолжала преследовать моторка. Топовый огонь безумно раскачивался, выхватывая из темноты стройную мачту и очертания рубки.

— Ее и в самом деле качает, — пробормотал я.

— Ты о чем?

Я обернулся к нему.

— Майк, когда мы выходили из бухты, ты хорошо ее разглядел?

— Да. А что?

— Ты можешь определить, что это за лодка?

— Я бы сказал, что это старый Паркхерст.

Майк, в прошлом инженер-судомеханик, великолепно разбирался в катерах.

— Ты в этом уверен?

— Думаю, да. Да, я уверен.

Я попросил его спуститься вниз и в «Регистре Ллойда» найти информацию о «Гризельде».

— Если она там есть и ее описание соответствует судну наших преследователей, я хотел бы узнать, хоть приблизительно, ее скорость.

Он колебался, переводя взгляде меня на Пэтча, но все же зашагал в сторону носа, где находился главный люк.

— Что, если это действительно «Гризельда»? — спросил Пэтч.

— Если это она, значит, сегодня утром ее зафрахтовали, — ответил я. — И это сделал кто-то из тех, кто был в суде.

Снова включился прожектор, и я увидел, что он смотрит на меня в упор.

— Ты уверен?

Я кивнул. Я видел, что он размышляет, пытаясь понять, что к чему. «Морская Ведьма» накренилась от порыва ветра. Брызги полетели мне в лицо. Тут вернулся Майк.

— Как ты узнал, что это «Гризельда»? — спросил он.

— Так значит, я был прав?

— Да. Это или «Гризельда», или однотипное судно. Построено Паркхерстом в тысяча девятьсот тридцать первом году.

— Какая у нее максимальная скорость?

— Трудно сказать. На ней стоит два шестицилиндровых двигателя Паркхерста. Но это родные двигатели, и все зависит от того, как за ними ухаживали. Навскидку я мог бы предположить, что она делает чуть больше восьми узлов.

«Морская Ведьма» кренилась все сильнее, и волны уже захлестывали носовую часть палубы.

— В безветренную погоду.

— Да, в безветренную погоду.

Ветер крепчал, поднималась волна. Я думал о том, что чуть больше чем через два часа течение изменит свое направление и повернет на запад. Крепчающий ветер взобьет короткие и крутые волны. Это снизит скорость «Гризельды» как минимум на один узел.

— Я буду держаться прежнего курса, — сообщил я Майку. — Я думаю, за ночь мы сумеем от них оторваться.

Я рассказал им о яхтенном брокере, которого мы встретили с Хэлом, и об угрозах Хиггинса.

— Хиггинс догадался, что ты явишься в Лалворт, — добавил я, глядя на Пэтча.

— Хиггинс!

Он обернулся и посмотрел назад. Прожектор светил ему в лицо, и в том, как сверкали его глаза, было что-то такое, чему я не мог найти определение. Это мог быть гнев, страх или воодушевление… Я не знаю. Затем прожектор выключили, и он превратился просто в стоящую рядом со мной черную тень.

— Ну, если это всего лишь компания «Деллимар»… — с явным облегчением произнес Майк. — Что они могут нам сделать? — добавил он.

Пэтч развернулся к нему.

— Ты, кажется, ничего не понял… — В его голосе звучали горькие нотки, и он говорил короткими и отрывистыми фразами.

Но я уже заразился его настроением и все чаще поглядывал через плечо. Мне только кажется, или моторка уже гораздо ближе? Я поймал себя на том, что озираюсь вокруг в поисках огней других судов. Но вокруг не было никого и ничего, кроме ночного мрака, в котором белели барашки на гребнях волн, накатывающихся на нас из темноты.

— Что ж, мы идем дальше. Других предложений нет?

Я уже не был уверен в том, что мне следует предпринять.

— У тебя нет выбора, — ответил Пэтч.

— Как так? — Майк снова спустился в кокпит. — Мы можем укрыться в Пуле. Этот катер нас преследует и… В общем, я думаю, что следует прибегнуть к помощи властей.

По его голосу было слышно, что он нервничает. Большая волна разбилась о борт, и яхту накренило порывом ветра так сильно, что подветренная часть палубы оказалась вровень с поверхностью воды. Море здесь было мельче. Волны закручивало в водовороты, и «Морскую Ведьму» затрясло. Гребной винт с натугой вибрировал под кормой. Нос вспарывал волны, и вся передняя часть палубы была залита водой.

— Бога ради, выключите вы этот двигатель! — закричал на меня Пэтч. — Ты что, не чувствуешь торможение?

— Это не твоя яхта, и ты здесь не командуешь! — взвился Майк.

— Он нас тормозит, — повторил Пэтч.

Он был прав. Я уже и сам об этом подумывал.

— Майк, заглуши его, пожалуйста, — обратился я к приятелю.

Он поколебался, но затем скрылся в штурманской рубке. Гул двигателя стих. Наступила тишина, в которой шум моря вдруг показался противоестественно громким. Влекомая только парусами яхта слилась со стихиями, для которых она и предназначалась, встраиваясь в узор ветра и волн. Ее движение стало более плавным. На нашей палубе перестали плескаться волны.

Но хотя Пэтч оказался прав, Майк вернулся из рубки, пылая гневом.

— Ты, кажется, чертовски уверен, что ради тебя мы собираемся соревноваться с этим катером! — произнес он и, обернувшись ко мне, добавил: — Послушай моего совета, Джон. Поворачивай по ветру и вези нас в Пул.

— По ветру катер будет быстрее нас, — вставил Пэтч.

— Тогда бери против ветра, и поехали в Уэймут.

Я покачал головой.

— Бесполезно.

— Катер перегонит вас в любом случае, — подтвердил Пэтч.

— Да в чем, собственно, дело? — возмутился Майк. — Они ничего не могут нам сделать. На их стороне закон, вот и все.

— Господи боже мой! — произнес Пэтч. — Ты все еще не понимаешь? — Он наклонился вперед, и его лицо оказалось совсем рядом с моим. — Скажи ему, Сэндс. Ты видел Гундерсена. Теперь ты знаешь положение дел. — Несколько секунд он пристально смотрел на меня, а затем снова развернулся к Майку. — Слушай! — произнес он. — Они задумали сорвать куш больше, чем в четверть миллиона фунтов. Груз сняли с судна и продали китаезам. Эта часть плана прошла удачно. Но все остальное пошло не так, как они рассчитывали. Капитан отказался в этом участвовать. Они попытались затопить судно во время шторма, но у них ничего не вышло. Деллимар попробовал довершить дело самостоятельно, но все испортил. — Он почти кричал в попытке донести до Майка то, во что он верил. — Как ты не можешь взглянуть на это с их точки зрения? Двенадцать человек утонуло. Старик-капитан умер, возможно, его убили. А сам корабль торчит на рифах. Они сделают все, чтобы не позволить мне добраться до «Мэри Дир». И вам они этого тоже не позволят. Теперь они не посмеют даже впустить вас в какой-нибудь порт. Во всяком случае, пока они не избавились от «Мэри Дир».

Майк смотрел на него, открыв рот.

— Но это совершенно невообразимо, — выдохнул он.

— Почему невообразимо? Должно быть, им известно, что я здесь. И вы не пустились бы наутек, если бы не поверили моей истории. Представь себе, что их ждет, если обнаружится правда.

Майк обернулся ко мне.

— Джон, ты в это веришь?

Он был очень бледен, а в голосе слышалась растерянность.

— Я думаю, нам лучше всего попытаться избавиться от преследования, — произнес я.

У Пэтча были свои собственные основания нас подгонять, но я точно знал, что не хочу того, чтобы этот катер догнал нас в темноте.

— Господи ты боже мой! Это же Ла-Манш. Здесь они ничего не могут нам сделать. — Он смотрел на Пэтча и на меня, ожидая ответа. — Ну какого черта, в самом деле, что они, по-вашему, могут сделать?

Затем он перевел взгляд на окружающий нас мрак, и до него постепенно начало доходить, что то, что мы находимся в Ла-Манше, не имеет ровным счетом никакого значения. Нас было всего трое в этой черной пустыне из взлохмаченных волн с белыми барашками на гребне. Не говоря больше ни слова, он извлек из шкафчика лаглинь и отправился на корму бросать его в воду.

— Значит, путешествие продолжается, — произнес Пэтч.

От внезапно нахлынувшего на него облегчения его голос прозвучал как-то устало. Это заставило меня вспомнить, что прошлой ночью он не спал, что он уже два дня ничего не ел, и вообще, много недель живет в состоянии постоянного напряжения.

Майк вернулся в кокпит.

— Похоже, догнать нас им пока не удается, — пробормотал он.

Я взглянул назад, на «Гризельду». Ее сигнальные огни время от времени скрывались за гребнями высоких волн.

— Когда течение повернет, — произнес я, — мы пойдем против ветра. Возможно, это позволит нам от них отделаться. — Я встал из-за штурвала, с трудом выпрямляя затекшие ноги. — Майк, возьмешь на себя первую вахту?

Нам придется дежурить по два часа и по четыре часа отдыхать. Один человек будет стоять у штурвала, двое других отдыхать, готовясь в любую минуту его сменить. Для такой тяжелой гонки у нас отчаянно не хватало рук. Передав штурвал Майку, я вошел в рубку, чтобы сделать запись в журнале.

Пэтч вошел за мной.

— Ты не думал о том, кто может находиться на этом катере? — спросил он. Я покачал головой, не понимая, куда он клонит, и он добавил: — Гундерсена там не будет, это и так ясно.

— Кто же там, в таком случае, может находиться?

— Хиггинс.

— Да какая разница, кто из них сейчас гонится за нами? — спросил я. — Что ты пытаешься этим сказать?

— Вот что, — серьезно произнес он. — Гундерсен такой человек, который пойдет только на разумный риск. Но если этим катером управляет Хиггинс…

Он смотрел мне в глаза и ожидал, пока я пойму его намек.

— Ты хочешь сказать, что он доведен до крайности и пойдет на все?

— Да. — Пэтч несколько секунд пристально смотрел на меня. — Думаю, не стоит говорить об этом нашему юному Дункану. Если Хиггинс не остановит нас прежде, чем мы доберемся до буксировочного судна, ему конец. Когда его арестуют, остальные запаникуют. Тот же Берроуз первым сдаст всех своих сообщников. Понимаешь? — Он отвернулся. — Пойду чего-нибудь поем. — Но в дверях он остановился. — Прости, — произнес он. — Я не хотел втянуть вас в такое…

Я закончил делать записи и, не раздеваясь, упал на койку в рубке. Но поспать мне почти не удалось. Яхту сильно качало, и всякий раз, когда я смотрел в проем открытой двери, я видел огни «Гризельды», пляшущие в темноте за нашей кормой. После этого я начинал прислушиваться к вою ветра в снастях, пытаясь уловить малейший признак того, что он ослабевает. Дважды Майку приходилось звать меня на помощь, и мы вдвоем переставляли паруса. В два часа ночи я принял у него вахту.

Течение развернулось, и волны были крутыми и короткими. Мы сменили курс и шли теперь на юго-запад, натянув паруса так, что они стали почти плоскими. Мы шли против ветра, и холодный ветер дул нам в лицо. Брызги хлестали по нашим штормовкам, а «Морская Ведьма» сражалась с ветром и волнами, рассекая гребни волн, захлестывавших ее нос.

За нашей кормой ходовые огни «Гризельды» повторили нашу смену курса, и белый огонь на мачте ныряющего и раскачивающегося на волнах катера, как безумный, плясал в ночи. Но моторное судно не подстраивается под характер волн так, как это делает парусник, и постепенно красный и зеленый огни начали все чаще прятаться за волнами, пока наконец не скрылись из виду. Лишь топовый огонь танцевал над гребнями волн, подобно призрачному блуждающему огоньку.

Сквозь шум ветра и волн до меня донесся голос Майка.

— Мы их сделали! — возбужденно кричал он. — Если мы обойдем…

Все остальное унес ветер и заглушил грохот разбивающихся о нос «Морской Ведьмы» волн. Но я понял, что он хотел мне сказать. Если бы мы легли на другой галс, вместо юго-запада двинувшись на северо-запад, существовала высокая вероятность того, что они не заметят наш маневр, несмотря на то что дождь прекратился, а небо усеяли яркие звезды. Отделавшись от них, мы сможем наконец-то повернуть по ветру, обойти их с востока и направиться к Олдерни.

Теперь у меня нет сомнений в том, что Майк был прав. Если бы я сделал то, что он предлагал, грядущего несчастья можно было избежать. Но смена курса повлекла за собой и изменение характера движений, совершаемых яхтой, и это разбудило Пэтча. Я увидел, что он сидит на крышке главного люка, всматриваясь вдаль в поисках огней «Гризельды». Я не знал, как он отреагирует, если мы ляжем на левый галс, направившись обратно к английскому побережью. Кроме того, мы были перегружены парусами, и, ложась на другой галс, необходимо было заниматься не только парусами, но и бакштагами. Одна ошибка — и мы лишились бы мачты.

— Мне это не нравится, — сообщил я Майку.

Стояла ночь, и рук у нас по-прежнему не хватало. Ну и, конечно, когда ты устал, промок и замерз, существует большой соблазн сидеть и ничего не делать. Я думал, мы оставили «Гризельду» далеко позади.

Судя по всему, Майка посетили те же соображения, потому что, вместо того чтобы настаивать на своем предложении, он пожал плечами и отправился в штурманскую рубку отдыхать. Теперь мне трудно поверить в то, что я не придал значения тому, что огонь «Гризельды» теперь виднелся не за кормой, а далеко по левому борту. Если бы я задумался, я бы понял, что мы не уходим от нее, а всего лишь немного отклоняемся. Она направлялась несколько южнее, поддерживая скорость за счет того, что встречала волны не в лоб. Я же со своей стороны считал, что наша скорость гораздо выше, чем она была на самом деле.

К окончанию моей вахты небо затянуло тучами, а ветер ослабел. Я позвал Пэтча, и, когда он поднялся на палубу, мы немного потравили шкоты и сменили курс на юго-юго-западный. Теперь мы не налетали на волны, а странными скользящими рывками следовали по их линии. Ветер был довольно свеж, и «Морская Ведьма» шла, как поезд.

Я подогрел бульон, и мы выпили его в кокпите, наблюдая за тем, как занимается холодный и бледный рассвет. Пэтч вглядывался в серую морскую даль за кормой, но там не было ничего, кроме всклокоченных волн.

— Все в порядке, — произнес я. — Мы оставили их далеко позади.

Он кивнул, но ничего не ответил. Его лицо как будто посерело.

— С этой скоростью мы уже через два часа дойдем до островов Кастекс, — добавил я, после чего встал и спустился вниз, оставив его сидящим в кокпите. Мне было необходимо хоть немного поспать.

Час спустя меня разбудил крик Майка, который встревоженным голосом просил меня подняться на палубу.

— Посмотри вон туда, Джон, — произнес он, когда я высунулся из люка.

Он показывал в сторону левого борта, и поначалу я не увидел ничего. Мои заспанные глаза воспринимали лишь холодный дневной свет и унылое однообразие моря и неба. Но затем, когда «Морская Ведьма» приподнялась на очередной волне, я что-то заметил: то ли какой-то шест, то ли вехообразный буй, возвышающийся на линии горизонта, там, где волнующееся море встречалось с небом. Я прищурился, наводя резкость, и в следующий раз, когда качающаяся под моими ногами палуба приподняла меня вверх, я отчетливо разглядел мачту небольшого судна. Она тоже приподнялась над волнами, а вслед за ней из волн показался и корпус самого судна, грязно-белый в тусклом освещении пасмурного дня.

— «Гризельда»? — спросил я.

Майк кивнул и подал мне бинокль. Катер безбожно раскачивало. Я видел, как его палубу заливают волны, и время от времени одна из них разбивалась о его нос, взметая тучи брызг.

— Если бы мы повернули ночью…

— Мы не повернули, — оборвал я его. Я посмотрел на корму, туда, где сгорбившись сидел одетый в штормовку Майка Пэтч. — Он знает? — спросил я.

— Да. Он первым ее увидел.

— Что он сказал?

— Ничего. Похоже, его это не удивило.

Я снова поднял к глазам бинокль, чтобы посмотреть на катер, пытаясь определить его скорость.

— Какая у нас скорость? — спросил я. — Ты определял ее в шесть часов?

— Да. Последний час мы делаем восемь узлов.

Восемь узлов! Я поднял голову и посмотрел на паруса.

Они были туго надуты. Эти тяжеленные полотнища на мачте увлекали нашу яхту, заставляя ее мчаться по волнам. Бог ты мой! Мне было трудно смириться с тем, что за целую ночь нам так и не удалось избавиться от преследователей.

— Я вот тут думал… — заговорил Майк, — если они с нами поравняются…

— И что?

— Ну что они могут нам сделать, как ты думаешь? Я хочу сказать…

Он мялся, неуверенно поглядывая на меня.

— Надеюсь, что ты прав, — произнес я и вошел в штурманскую рубку.

Я устал, и мне не хотелось ни о чем думать. Я произвел вычисления, базируясь на пройденном расстоянии, сменах курса и направлении течений, и понял, что мы находимся в десяти милях к северо-северо-западу от Кастекса. Через два часа течение должно было повернуть на восток, направив нас к Олдерни и Шербурскому полуострову. Но между нами и побережьем находилась эта чертова «Гризельда», и уйти от нее не представлялось возможным, во всяком случае, засветло.

Я настроил приемник и прослушал прогноз погоды: умеренной силы ветер, местами полосы тумана. Область низкого давления установилась над Атлантикой и медленно продвигалась на восток.

Вскоре после завтрака вдали завиднелись острова Кастекс, северо-западный бастион Нормандских островов. Течение повернуло, и теперь мы шли против него, в результате чего Кастекс оставались с нами очень долго — серые зубчатые скалы, о которые разбивались волны. Мы пересекли пароходный путь Ла-Манша, берущий начало от Уэссана, увидев всего два судна, и те в виде смутных очертаний на горизонте. Затем мы поравнялись с Гернси, и пароходный путь угадывался лишь по едва заметным облачкам дыма там, где море встречалось с небом.

Все утро Пэтч провел на палубе. Он то нес свою вахту у штурвала, то дремал в кокпите, то сидел, молча всматриваясь в серое пространство, отделяющее нас от «Гризельды». Время от времени он нырял в штурманскую рубку и принимался лихорадочно орудовать параллельной линейкой и циркулем, проверяя наш курс и уточняя расчетное время прибытия на Минкерс. Один раз я предложил ему спуститься вниз и поспать, на что он ответил:

— Поспать? Я не смогу спать, пока не увижу «Мэри Дир».

И он остался наверху, серый и измотанный, удерживаемый на ногах лишь силой воли, как это уже было на «Мэри Дир» и во время расследования.

Мне кажется, что он боялся спускаться вниз, опасаясь, что, когда он выпустит «Гризельду» из виду, она каким-то образом незаметно к нам подкрадется. Его уже шатало от усталости, и он беспрестанно спрашивал меня о направлении течения. У нас не было атласа приливов, и это не давало ему покоя. Даже после того, как в полдень течение повернуло и снова начало подталкивать нас на запад, он продолжал уточнять наше местоположение, ориентируясь по зазубренными скалам острова Гернси.

Наверное, мне следует объяснить, что чередование приливов и отливов, каждые шесть часов разворачивающее всю водную массу Ла-Манша, достигает наибольшей силы в обширном изгибе французского побережья, где и лежат Нормандские острова. Весной, когда приливы бывают самыми мощными, волна мчится через узкий пролив между Олдерни и материком, достигая скорости в семь узлов. Направление течения в основном русле Ла-Манша чередуется на протяжении двенадцати часов, создавая разницу в уровне воды в тридцать, а то и сорок футов.

Я упомянул об этом, чтобы объяснить нашу озабоченность приливами, а также потому, что это имеет отношение к последующим событиям. Более того, вся эта область Ла-Манша усеяна подводными рифами, торчащими над поверхностью воды скалами и скалистыми островками. Из-за этого плавание в этих водах всегда сопряжено с определенной опасностью, которая держит в постоянном напряжении, ни на минуту не позволяя расслабиться.

Придерживаясь выбранного курса, мы шли прямо на основной массив Гернси. Я надеялся, что западное течение оттеснит нас в сторону, позволив миновать остров. Приблизившись к подводным скалам, известным как Ле-Фретт, мы все следили за тем, что станет делать «Гризельда». Вообще-то, выбора у нее не было. Когда у нее по левому борту оказались скалистые утесы острова, она изменила курс и снова оказалась у нас за кормой.

Западная оконечность Гернси отмечена маяком, выдвинувшимся на группу скал у самого берега. Мы прошли так близко, что смогли рассмотреть его в мельчайших деталях, включая бакланов, расположившихся на скалах, подобно стервятникам, волны, кипящие белой пеной вдоль всей береговой кромки. А прямо у нас за кормой бешено прыгала и качалась на волнах «Гризельда», обдаваемая фонтанами брызг от носовой волны. До нее было менее полумили, и Пэтч стоял, опершись о штурманскую рубку спиной, и не отрываясь смотрел на нее в бинокль.

— Ну что? — спросил я. — Это Хиггинс?

Я видел, что по палубе «Гризельды» движется какая-то фигура.

— Да, это, несомненно, Хиггинс. Юлс тоже там. В рулевой рубке есть еще кто-то, но я не вижу, кто именно.

Он подал мне бинокль. Я сразу узнал Хиггинса. Он стоял у поручня, глядя на нас. Его большое тело балансировало на раскачивающейся палубе. Хиггинс, Юлс и Пэтч — трое из экипажа «Мэри Дир»! И все мы находились не более чем в сорока милях от того места, где сидел на скалах их корабль.

Майк стоял у штурвала.

— Если мы сейчас повернем, — вдруг закричал он, — то будем в Питер-Порте раньше их.

Если бы мы повернули, Питер-Порт оказался бы прямо перед нами. Нам предстояло бы плавание с попутным ветром вдоль южного побережья острова. Мы могли дойти до Сент-Мартинс-Пойнт, не подпустив к себе «Гризельду». Затем еще несколько миль с включенным двигателем, и мы оказались бы в Питер-Порте. Я покосился на Пэтча. Он шагнул в кокпит.

— Я сменю тебя, — произнес он.

Это не было предложением. Это был приказ.

— Нет.

Майк в упор смотрел на него, и в его глазах горело негодование.

— Я сказал, что я тебя сменю.

Пэтч потянулся к штурвалу.

— Я слышал, что ты сказал.

Майк крутанул штурвал и закричал, чтобы я потравил шкоты. Но Пэтч уже тоже держался за штурвал. В отличие от Майка, он стоял, и рычаг у него был больше. Он медленно повернул штурвал в прежнее положение, не обращая внимания на град ругательств, которыми осыпал его Майк. Их лица разделяло менее фута. Лицо Пэтча было жестким и напряженным, а физиономия Майка побагровела от ярости. На долгие две минуты они замерли, словно две статуи, блокируя движения противника силой мышц.

Затем момент, когда у нас был выбор маневра, был упущен. «Гризельда», миновав скалы маяка, изменила курс, втискиваясь между нами и Питер-Портом. Увидев это, Пэтч произнес:

— Теперь у тебя нет выбора.

Он не ослабил свою хватку на штурвале, но напряжение покинуло его голос. Майк перестал его проклинать. Казалось, он все понял, потому что повернул голову и уставился на катер. Затем он выпустил штурвал и встал.

— Капитан тут, похоже, ты. Так что, как хочешь, так и командуй. Но клянусь Богом! — добавил он. — Если с яхтой что-нибудь случится…

Он холодно посмотрел на меня, все еще дрожа от гнева, а затем спустился вниз.

— Прости, — произнес Пэтч.

Он уже сидел за штурвалом, и его голос звучал устало.

— Это не твоя яхта, — напомнил я ему.

Он пожал плечами и оглянулся на «Гризельду».

— А что еще мне было делать?

Обсуждать это теперь не было смысла. Мы были обречены продолжать плавание, пока не подойдем к «Мэри Дир». Но если ветер ослабнет…

— Что, если Хиггинс нас догонит? — спросил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Этого нельзя допустить. Мы должны первыми подойти к «Мэри Дир», — добавил он.

— Да, но что, если это случится? — Я надеялся, что, в конце концов, Хиггинс обязан держаться в рамках закона. — Он ничего не может нам сделать.

— Да что ты? — Он расхохотался. — Откуда ты знаешь, что может и чего не может Хиггинс? Он перепуган. — Он покосился на меня, не поворачивая головы. — А ты на месте Хиггинса разве не испугался бы?

Затем он перевел взгляд на паруса. Когда он попросил меня потравить шкоты, его голос уже снова был сухим и деловитым. Изменив курс, «Морская Ведьма» шла к северо-западному бакену рифов Минкерс.

После этого мы уже не разговаривали, и постепенно я осознал, что слышу гул двигателя моторки. Поначалу он был едва слышен, сливаясь с шелестом морских волн, обтекающих корпус яхты. Но этот звук свидетельствовал о том, что ветер стихает. Тучи редели, и над водой повисла влажная дымка. Она сверкала в лучах пробивающегося сквозь облака солнца, почти скрывая от нас очертания расположенного по левому борту острова Джерси. Я завел двигатель, понимая, что теперь «Гризельда» нас догонит.

Прогноз объявил, что давление над Атлантикой продолжает падать, а скорость продвижения циклона на восток возросла. Но нам это помочь не могло. Ветер становился все слабее, и «Гризельда» уже почти поравнялась с нами, оказавшись между нами и Джерси. Сверкающая дымка рассеялась, хотя и серое море, и такого же цвета небо продолжали сиять холодным светом. Горизонт исчез. Пэтч спустился вниз, чтобы одеться теплее. Неожиданно сильно похолодало. Ветер был переменным и налетал внезапными порывами.

Сидя у штурвала, я наблюдал за «Гризельдой». Тяжело переваливаясь на волнах, она обгоняла «Морскую Ведьму». Размышляя о том, что станет делать Хиггинс, я пытался представить, что на его месте сделал бы я. Я старался мыслить рационально. Но очень тяжело мыслить рационально, когда тебе холодно, ты устал и рядом с тобой никого нет. Я чувствовал себя одиноким и окутанным огромной матовой бездной. Это чувство одиночества! Мне случалось испытывать его в море, но впервые это ощущение было таким острым. От дурного предчувствия у меня внутри все похолодело. Море казалось маслянистым. С запада набегали большие округлые волны, плавно прокатываясь под днищем яхты.

Я не сразу заметил туман. Я думал о Хиггинсе, и вдруг на нас начала надвигаться серовато-белая плазма, окутывая воду и весь окружающий мир белесыми складками. На палубу поднялся Майк. Я передал ему штурвал и громко позвал Пэтча. На «Гризельде», сообразив, что входят в полосу тумана, взяли курс к нам. Я наблюдал за приближением судна, ожидая, пока туман полностью скроет нас от людей на его палубе.

— Как только мы потеряем ее из виду, поворачиваем, — произнес я, когда из люка показалась голова Пэтча.

До нее оставалось не более двух кабельтовых, когда ее очертания расплылись, а затем она исчезла, как будто проглоченная туманом.

— Поехали! — крикнул Майк, вращая штурвал.

«Морская Ведьма» шла против ветра левым галсом, набирая ход, а мы с Пэтчем лихорадочно выбирали правый кливер-шкот.

Мы крались сквозь холодный, мертвый, липкий мир, уходя от «Гризельды» обратным курсом. Я выпрямился, прислушиваясь к стуку двигателя моторки, пытаясь установить ее местоположение. Я надеялся, что в таком густом тумане нам удастся от нее оторваться.

Но, должно быть, Хиггинс разгадал наши намерения, либо мы потеряли слишком много времени, выполняя маневр, но внезапно шум двигателя раздался совсем рядом, и едва я успел это осознать, как из тумана вновь возникли очертания «Гризельды». Ее нос как будто разорвал завесу тумана, и вдруг мы увидели ее совершенно отчетливо. Она шла прямо на нас.

Она пересекала наш курс под прямым углом. Ее двигатели работали на полную мощность, а ее острый нос рассекал волны, взметая брызги, перелетавшие даже через рулевую рубку. Я закричал Майку, чтобы он снова повернул. «Морская Ведьма» накренилась и шла с большой скоростью. Я знал, что, если кто-то из нас не повернет, столкновение неизбежно. Когда Майк ничего не сделал, у меня во рту внезапно все пересохло.

— Разворачивай! — заорал я Майку. В ту же секунду раздался и крик Пэтча:

— Поворачивай, мужик! Бога ради, поворачивай!

Но Майк стоял у штурвала, угрюмо глядя на приближающийся катер.

— Пусть он поворачивает, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Я иду прямо.

Пэтч спрыгнул в кокпит.

— Он тебя протаранит.

— Не посмеет.

С внезапно побелевшим лицом Майк упрямо держал прежний курс. Он весь подобрался и смотрел на «Гризельду» прищуренными глазами. Боковым зрением я заметил Хиггинса. Он высунулся из рулевой рубки и что-то кричал своим зычным голосом. Даже сквозь натужный рев двигателей мы расслышали его слова:

— Готовься! Я подхожу к борту!

И «Гризельда» повернула, качнувшись, притираясь носом к нашему борту и вынуждая нас отворачивать в сторону.

Затем все происходило очень быстро. Майк заорал, чтобы мы травили шкоты.

— Я пройду под ее кормой!

Он повернул штурвал, и «Морская Ведьма» начала поворачиваться носом к «Гризельде», которая завершила свой маневр лишь наполовину. Если бы мы повернули очень быстро, то как раз успели бы пройти у нее за кормой.

Но все пошло не так, как мы рассчитывали. Я потравил кливер-шкот, но Пэтч, непривычный к парусам, не успел потравить грот. В то же мгновение мы накренились от порыва ветра. Именно этот неудачный порыв ветра и стал всему причиной. Весь вес «Морской Ведьмы» пришелся на грот-парус, из-за чего «Морская Ведьма» не успела повернуть достаточно быстро. Тем временем Хиггинс перевел свой двигатель на малые обороты, чтобы подвести свое судно к нашему борту. Мы врезались прямо в подзор кормы «Гризельды», врезались в нее с разгона, со всей силой нашего мощного двигателя и многотонных, надутых ветром парусов. Мы угодили в ее левый борт, всего в нескольких футах от кормы, во время поворота качнувшейся в нашу сторону. Раздался оглушительный надрывный треск, и наш нос задрался вверх, как будто «Морская Ведьма» намеревалась перелезть через моторку. В следующее мгновение яхта жутко содрогнулась всем корпусом и остановилась. Я успел заметить Юлса, который, открыв рот, смотрел на происходящее, а затем меня швырнуло о стену штурманской рубки. Гик ударом выдернуло из крепления на мачте и качнуло в мою сторону. Я вскинул руку, и он нанес по ней сокрушительный удар, выбив ее из плеча и отбросив меня к поручням.

Я помню, как цеплялся за поручни, ослепленный болью. А потом я лежал на палубе, и мое лицо было прижато к металлической направляющей кливер-шкота. Воздух по-прежнему был наполнен треском разносимой в щепы древесины. Кто-то кричал. Я приподнялся, и все мое тело пронзила боль. Я смотрел в воду, и мимо проплывало чье-то тело. Это был Юлс. Он отчаянно барахтался и бил по воде руками и ногами. У него было побелевшее перепуганное лицо, а пряди волос прилипли к его лбу и глазам.

Палуба подо мной вибрировала. Казалось, где-то внутри корпуса работают пневматические дрели. Эта дрожь отдавалась у меня в теле.

— Ты в порядке?

Майк наклонился и поднял меня на ноги. Я изо всех сил закусил нижнюю губу.

— Ублюдок! — Он смотрел вперед, и на мертвенно-бледной коже ярко проступили оранжевые веснушки. Его волосы, казалось, пылали огнем на фоне этой жутковатой бледности. — Я его убью! — дрожа от гнева, пробормотал он.

Я обернулся и увидел Хиггинса, выскочившего из рулевой рубки «Гризельды». Он что-то кричал, и его трубный голос был слышен, даже несмотря на шум двигателей и непрекращающийся треск дерева. Наши суда сцепились воедино. Он оскалил зубы, как дикое животное, а голову втянул в свои бычьи плечи. Он схватил наш бушприт, и мышцы у него на шее вздулись. Я понял, что он пытается расцепить суда голыми руками.

Тут с места сорвался Майк. У него был угрюмый вид человека, на глазах у которого уничтожили то, что он любил и ради чего жил и работал, и который твердо решил отомстить за свою потерю. Я окликнул его, потому что этот глупец мчался вверх по наклонной палубе, во весь голос проклиная Хиггинса. Он вскочил на бушприт и прыгнул на Хиггинса, в слепой ярости нанося удар за ударом.

Снова раздался треск, а затем плеск воды. «Морская Ведьма» оторвалась от «Гризельды», и больше я ничего не видел. Пэтч дал задний ход, яхта медленно попятилась назад, а я ввалился в кокпит с криком:

— Майк еще там. Ты не можешь его там оставить.

— Ты хочешь, чтобы у твоей яхты вырвало брюхо? — поинтересовался он, поворачивая штурвал. «Морская Ведьма» продолжала пятиться. — Этот винт высверливал ей дырку в пузе.

Я с трудом сообразил, что он говорит о винте «Гризельды», и понял, что заставляло палубу вибрировать.

Я обернулся, глядя на то, как увеличивается пространство между нами и моторкой. Корма «Гризельды» осела, из ее левого борта был вырван огромный кусок, как будто в нее врезалось стенобитное орудие. Хиггинс вбегал обратно в рулевую рубку. Больше на палубе никого не было. Внезапно меня покинули все силы.

— Что с ним случилось? — спросил я. У меня во рту стоял тошнотворно-сладкий привкус крови из прокушенной губы. Моя рука и одна сторона тела отяжелела и онемела от боли. — Ты видел, что произошло?

— С ним все в порядке, — успокоил меня Пэтч. — Просто Хиггинс его вырубил.

Он начал расспрашивать меня о плече, но я скомандовал, чтобы он снова дал полный вперед и гнался за «Гризельдой».

— Не отставай!

Ее очертания уже расплывались в тумане, и мгновение спустя она исчезла. Пэтч перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение, и мы услышали шум двигателя «Гризельды», издающий жуткие скрежещущие звуки.

Затем раздался резкий треск где-то внутри «Морской Ведьмы». Чуть позже треск повторился. После этого мы уже ничего не слышали.

— Судя по звуку, гребной вал, — произнес Пэтч.

Паруса, мачта и вся яхта вдруг начали вращаться у меня перед глазами, и я сел. Пэтч показался мне невероятно высоким. Он стоял у штурвала, и его голова вращалась с головокружительной скоростью. Я попытался выпрямиться, и яхта, качнувшись, зачерпнула бортом воду. Я тупо смотрел, как волна скатывается с наклоненной вперед палубы. А затем двигатель закашлялся и заглох.

Я встряхнул головой, борясь с головокружением, грозившим завладеть моим сознанием. У штурвала никого не было. Я позвал Пэтча и с трудом поднялся на ноги. Он выбрался из главного люка. С его брюк стекала вода.

— Вода уже добралась до камбуза.

И тут мой взгляд скользнул по наклонной палубе и остановился на зарывшемся в волну бушприте. Вся передняя часть палубы была залита водой. Я смотрел на все это, медленно осознавая происходящее. Пэтч вбежал в штурманскую рубку и выскочил оттуда со складным ножом.

— Она идет ко дну, — произнес я и сам поразился мертвенной безнадежности, прозвучавшей в моем голосе.

— Да, — подтвердил Пэтч. — И очень быстро.

Он начал резать удерживающие шлюпку фалы. Я смотрел, как он опускает нос шлюпки на поручень, чтобы спустить ее на воду.

«Морская Ведьма» все еще шла под парусами, лениво раздвигая волны. Пэтч наклонился, чтобы закрепить носовой фалинь шлюпки, и над его спиной я снова увидел «Гризельду», смутные очертания которой переваливались с боку на бок на самой границе видимости.

— Здесь, наверху, есть какая-нибудь еда? — спросил Пэтч, сгребая вещи в рубке и забрасывая их в шлюпку — одеяла, куртки, фонари, сигнальные ракеты, даже ручной компас.

— Шоколад.

Я достал из ящика стола три маленьких плитки шоколада и какие-то конфеты. Затем я извлек из шкафчика спасательные жилеты. Но мои движения были медленными и неловкими. К тому времени как я положил все это в шлюпку, вся палуба оказалась под водой, а мачта накренилась вперед.

— Быстро! — скомандовал Пэтч. — Залезай.

Он уже отвязывал фалинь. Я забрался в шлюпку. Это было несложно. К этому времени она плавала на одном уровне с палубой. Пэтч последовал за мной и оттолкнулся.

Я так и не увидел, как «Морская Ведьма» тонет. Мы гребли прочь, и она медленно скрывалась в тумане. Ее корма была немного задрана, кливер и бизань все еще стояли, а перед штурманской рубкой расстилалось море. Она представляла собой очень странное зрелище, походя на судно-призрак, обреченное вечно скитаться по подводному миру. Я едва не разрыдался, когда она потускнела в тумане и внезапно скрылась из виду.

Тогда я обернулся в сторону «Гризельды». Она лежала на воде, как бревно, с сильно опущенной кормой, медленно покачиваясь на волнах. Теперь она была совершенно беспомощна, как только бывает беспомощна моторная лодка, когда ее двигатель выходит из строя.

— Налегай на правое весло, — скомандовал я Пэтчу.

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Его тело ритмично двигалось в такт взмахам весел.

— Бога ради, налегай на правое весло, — повторил я. — Ты идешь мимо «Гризельды».

— Мы не идем на «Гризельду».

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— Но куда… — Мой голос сорвался, и внезапно мне стало очень страшно. У его ног лежала коробка с ручным компасом. Крышка была открыта. Он греб, не сводя с прибора глаз. Он выдерживал курс по компасу. — О боже! — воскликнул я. — Ты что, собираешься добираться туда в шлюпке?

— Да, а что?

— Но как же Майк? — Меня охватило чувство безысходности. Я видел, что Хиггинс пытается спустить свою шлюпку на воду. — Ты этого не сделаешь. — Улучив момент, когда он наклонился вперед, я поймал его за руку, а затем схватился за весло. Боль прострелила мое тело подобно взрывчатке. — Говорю тебе, ты этого не сделаешь.

Он молча смотрел на меня. Его лицо было всего в футе или двух от моего.

— Не сделаю? — наконец произнес он.

Его голос, казалось, нарушил царящее вокруг безмолвие, и издалека донесся едва слышный зов о помощи, отчаянный протяжный вопль. Он вырвал из моей руки весло и снова начал грести.

— Если тебе это не нравится, можешь вылазить и плавать здесь, как вон тот бедолага.

Он кивнул куда-то через свое левое плечо, и в то же мгновение крик раздался снова. В этот раз я сумел различить в волне черную голову и две отчаянно гребущие к нам руки.

— По-мо-ги-те!

Пэтч продолжал грести, не обращая на этот крик никакого внимания.

— Ты собираешься его тут оставить? Он же утонет! — воскликнул я, всем телом подаваясь впереди пытаясь своим голосом воспламенить искру человечности в его душе.

— Это Юлс, — отозвался он. — Пусть его подбирает Хиггинс.

— А Майк? — спросил я. — Как же Майк?

— С ним будет все в порядке. Эта лодка не собирается тонуть.

Весла опускались в воду и поднимались, опускались и поднимались. В такт взмахам его тело раскачивалось взад-вперед. Я сидел и смотрел, как он все дальше уплывает от человека в воде. Что еще мне оставалось? У меня было вывихнуто плечо. Достаточно было одного прикосновения, чтобы меня пронзила адская боль, и он это знал. Я подумал, что, возможно, он прав насчет катера. У него была повреждена только корма. Вся передняя часть оставалась водонепроницаемой. А Юлса подберет Хиггинс. Он уже спустил свою шлюпку на воду и греб прочь от «Гризельды». В странном туманном освещении он казался гигантским представителем насекомых, именуемых гребляками. Юлс заметил его приближение и перестал барахтаться. Он находился посередине между нами и Хиггинсом. Он неподвижно лежал в воде и больше не звал на помощь, а просто ждал, пока его спасут.

Я не знаю, почему я продолжал сидеть обернувшись, в позе, которая причиняла мне невероятную боль. Но я хотел увидеть, как его вытащат из воды. Я должен был знать, что внезапно охвативший меня ужас совершенно не оправдан.

Хиггинс греб быстро, длинными мощными, исполненными силы взмахами весел. С каждым рывком перед тупым носом шлюпки вскипала белая пена. Время от времени он оборачивался и смотрел через плечо. Я знал, что он смотрит на нас, а не на человека в воде.

Мы все время удалялись от Юлса, и я не мог точно сказать, как далеко от него находится Хиггинс. Но я услышал крик Юлса:

— Альф! — Он поднял одну руку. — Я здесь!

В безмолвии тумана его слова прозвучали громко и совершенно отчетливо. И тут же он забился и закричал в отчаянии, размахивая руками и взбивая ногами поверхность воды.

Но Хиггинс не остановился и не произнес в ответ ни одного слова. Ему не было дела до тонущего человека. Он греб за нами. Его весла поднимались и опускались с пугающей ритмичностью, и я видел, как с них стекает вода.

Раздался один последний отчаянный вопль, а затем наступила тишина. Превозмогая тошноту, я обернулся и посмотрел на Пэтча.

— У него шлюпка больше нашей, — произнес он.

Вот и все объяснение. Он хотел сказать, что Хиггинс не мог позволить себе остановку. Он просто потерял бы нас из виду.

Лицо Пэтча побелело. Он усердно налегал на весла, и на его лбу блестел пот. От его слов по моей спине пробежал озноб. Я застыл, глядя на него невидящим взглядом и забыв на мгновение о боли.

После этого я постоянно ощущал присутствие второй шлюпки за нашей кормой. Она до сих пор стоит у меня перед глазами, похожая на смертельно опасного жука-плавунца, ползущего за нами по морской глади сквозь туман. Я слышу скрип уключин, плеск весел. И еще я вижу Пэтча: окаменевшее лицо, склоняющееся ко мне и снова отстраняющееся, бесконечно двигающееся взад-вперед. Он налегает на весла, налегает, стискивая зубы от боли в стертых ладонях. Затем водянки лопаются и на весла капает кровь. И это тянется часами. Бесконечными, жуткими часами.

В какой-то момент Хиггинс оказался менее чем в пятидесяти ярдах позади нас, и я смог детально рассмотреть его шлюпку. Это была старая металлическая лодка, некогда выкрашенная в яркий синий цвет, хотя от возраста краска потускнела и потрескалась. Вокруг верхней кромки борта на ней был натянут тяжелый брезент. Эта шлюпка была рассчитана на пять или шесть человек, у нее был тупой нос с плавными обводами. Поэтому при каждом гребке вода морщилась и пенилась, поднимаясь вверх по ее носу, и лодка как будто улыбалась уродливой отечной улыбкой.

Хиггинс бездумно расходовал свою грубую силу, однако приблизиться к нам ближе, чем на пятьдесят ярдов, ему не удалось.

Туман поредел, когда начало смеркаться. Наконец от него не осталось ничего, кроме изорванной дымки, сквозь которую проглядывали звезды. В свете молодой луны дымка жутковато мерцала, и мы по-прежнему видели преследующего нас Хиггинса. Фосфоресцирующие капли обрисовывали лопасти весел всякий раз, когда он поднимал их над водой.

Один раз мы остановились, и Пэтчу удалось рывком вправить мне плечо. Чуть позже я перебрался на центральную банку и сел на левое весло. Я греб одной рукой, и даже это причиняло мне изрядную боль. Но к этому времени Пэтч очень устал, так что равновесия это не нарушало.

Так мы гребли всю ночь, держа курс по ручному компасу, тускло светящемуся в коробке у наших ног. Луна зашла, и окружающее сияние померкло. Мы потеряли Хиггинса из виду. Поднялся ветер, и волны начали плескать воду нам в шлюпку, опрокидывая в нее свои гребни. Но он снова стих около четырех часов утра, и наконец звезды начали тускнеть в первом проблеске приближающегося дня. Облачный холодный рассвет наступал медленно и неохотно. Нашим взглядам предстало бугристое, покрытое приливными бурунами море. Далеко впереди расстилалось покрывало тумана, отделяющее нас от побережья Франции.

Мы позавтракали тремя квадратиками шоколада. Это была половина из того, что у нас осталось. Деревянные борта шлюпки были усеяны каплями росы, пропитавшей сыростью и нашу одежду. Качаясь на волнах, шлюпка черпала воду, хлюпавшую у нас под ногами на полу. Мы настолько выбились из сил, что нам с трудом удавалось удерживать ее на курсе.

— Далеко еще? — задыхаясь, выдавил я.

Пэтч посмотрел на меня ввалившимися в глазницы глазами. От усталости его лицо посерело, а окаймленные засохшей солью губы потрескались.

— Я не знаю, — с трудом выдохнул он и нахмурился, пытаясь сосредоточиться. — Через два часа течение повернет на запад и поможет нам. — Он опустил руку в море и отер соленой водой лицо. — Думаю, осталось недолго.

Недолго! Я заскрежетал зубами. Соль была под моими веками и у меня во рту. Она иглами колола мою кожу. Ледяной рассвет сковал все мое тело. Я отчаянно сожалел о том, что встретил этого изможденного, похожего на саму смерть незнакомца, который с мрачной решимостью греб, сидя на банке рядом со мной. Мой мозг затуманился, и я снова был с Майком, и мы строили планы… Но теперь наше будущее было мертво. «Морская Ведьма» погибла, и единственной моей целью остались рифы Минкерс, к которым я приближался, хотя каждый последующий гребок был еще мучительнее предыдущего.

Море на рассвете было пустым. Я готов был поклясться, что вокруг не было никого и ничего. Я осмотрел его очень внимательно, всматриваясь в каждую ложбинку, в каждый барашек, в каждый бурун и гребень. Кроме нас там не было ничего — абсолютная пустота. И вдруг вдали, над плечом Пэтча, я увидел какое-то пятнышко. Огромным огненным шаром вставало солнце, и облака на востоке засияли оранжевыми отсветами, а затем их края вспыхнули огнем. И все это отразившееся в воде буйство цвета, казалось, предназначалось только для того, чтобы я смог рассмотреть пятнышко, обретшее на ярком фоне черный силуэт. Это была лодка с двумя веслами, на которые налегал один человек.

Десять минут спустя туман снова окутал нас своим липким покрывалом. Пятнышко поблекло и исчезло. И в этот момент мне почудилось, что я слышу звон. Он был едва слышен и доносился откуда-то с востока. Но когда мы перестали грести, уже ничего не было слышно. Не считая плеска волн, стояла абсолютная тишина. А волны окружали нас со всех сторон. Мы были заключены в серый и тесный водный мирок. Но чуть позже за завесой тумана послышалось какое-то бормотание и шорох. Почти в ту же секунду туман потемнел, стал черным, и рядом с нами скользнула какая-то тень, похожая на гигантскую судовую надстройку боевого корабля. На мгновение тень как будто замерла, размытая и неотчетливая. Это была массивная черная скала, у подножия которой ласково пенились волны. В следующую секунду она исчезла, потому что течение увлекало нас дальше.

— Боже мой! Мы на месте! — прохрипел я.

Мы перестали грести, и со всех сторон нас окружало бормотание моря. Из серой завесы тумана показалась еще одна скала, зловещий каменный столб, похожий на скрюченный палец, окруженный вспенившейся водой. Он тоже украдкой скользнул мимо, и казалось, что плывет он, а не мы. На мгновение этот проклятый туман сумел убедить меня в том, что мы попали в геологический кошмар, в котором скалы обладают способностью двигаться и плавают по воде. И вдруг волна поднялась, выросла и рассыпалась. Через кромку борта в шлюпку хлынула вода. Шлюпка налетела на подводный риф, и нас отшвырнуло назад. Течение закружило нас и оттащило от скал прежде, чем на нас налетела следующая волна. Мы промокли до нитки, а шлюпка была до половины заполнена водой. Было бессмысленно продолжать путь, позволяя течению носить нас по лабиринту смертельно опасных скал. Мы добрались до рифов Минкерс, но на площади в двадцать на десять миль нечего было и надеяться найти то, что мы искали.

— Придется обождать, пока рассеется туман, — пробормотал Пэтч. — Слишком опасно. Сейчас отлив, и все рифы снаружи.

С подветренной стороны уродливого скалистого островка нам удалось найти крохотную бухточку, в которой вода была неподвижной и гладкой, как стекло. Привязав шлюпку к большой гранитной плите, мы на негнущихся ногах выбрались наружу. Мы топали и ходили, но пот продолжал льнуть к нам ледяной пленкой, и мы дрожали в наших промокших куртках. Мы съели остатки шоколада и немного поговорили, радуясь звуку наших голосов в этом холодном угрюмом месте.

Наверное, ни о чем, кроме «Мэри Дир», Пэтч и не мог говорить. Мы были так близко к пароходу, что не позволяющий подойти к нему туман приводил нас в отчаяние. Какое-то время он говорил о Райсе, а потом начал рассказывать о смерти Таггарта. Казалось, ему необходимо об этом говорить.

— Бедняга! — шептал он. — Ради этой своей дочки он продавал свою душу в каждом порту Дальнего Востока. Он разрушил свое здоровье, напиваясь до чертиков и впутываясь в любые сомнительные сделки, которые позволяли ему заработать больше, чем просто капитанскую зарплату. Именно поэтому они и наняли его в Сингапуре.

— Значит, его нанял Гундерсен? — спросил я.

— Наверное. Я не знаю. — Он пожал плечами. — Кто бы это ни был, они неправильно выбрали время. Старик возвращался домой к дочери. Он ни за что не затопил бы корабль в своем последнем плавании.

— Выходит, Деллимар от него избавился? Ты на это намекаешь?

Он покачал головой.

— Нет, я не думаю, что он собирался его убивать. Мне кажется, он забрал у него спиртное и выжидал, пока старик созреет и сделает то, что от него хотят. Деллимар не мог знать, что в ту ночь Таггарт умрет. — Он криво усмехнулся. — Но ведь это практически то же самое, разве не так?

В ту ночь он несколько часов сидел с Таггартом, слушая историю его жизни, обрывки которой капитан начинал рассказывать, когда его сознание мутилось — риск и мошенничество, аферы и сомнительные сделки… а потом двое его людей утонуло. После этого Таггарт запил.

— Как и большинство из нас, он просто хотел забыть.

И он продолжил возрождать призрак этого ужасного старика, стоя на скале, подобно монаху-цистерцианцу, и дрожа под промокшей коричневой тканью куртки.

Внезапно он переключился на дочь… на ту фотографию и то, что она для него означала. Ее образ стал его вдохновением, его отрадой, воплощением всех его надежд. А потом эта встреча в Сен-Мало, где его шокировало внезапное осознание того, что он очень многого не может ей рассказать, и то, что она догадалась, что он что-то скрывает.

— Ты в нее влюблен, я угадал? — спросил я.

Мы были странно близки, оказавшись только вдвоем в этом зловещем безмолвии тумана и окружающего нас со всех сторон моря.

— Да.

Внезапно его голос приободрился, как будто для того, чтобы повеселеть, ему достаточно было одной мысли о ней.

— Несмотря на то, что она сделала с тобой в суде.

— Ах, это!

Он отмахнулся от моего напоминания. В тот последний вечер в Саутгемптоне она пришла, чтобы извиниться. И после этого он рассказал ей все. Все, о чем прежде рассказывал ее фотографии.

— Я должен был кому-то это рассказать, — пробормотал он.

Вдруг он поднял голову и втянул носом воздух. Откуда-то из безбрежной сырости вокруг прилетел порыв ветерка.

— Все еще западный, — произнес он, и мы начали обсуждать, скоро ли рассеется туман. Ему не понравился вид рассвета. — Эта область низкого давления, — бормотал он. — Нам необходимо добраться до спасательного корабля, прежде чем разыграется буря.

Это прозвучало очень зловеще.

Вскоре нам пришлось вернуться в лодку. Вода поднялась, накрыв скалы нашей бухты, и уже не позволяла нам к чему-либо причалить. Мы находились в странном подводном мире, где отовсюду капала вода, а поверхность моря неуклонно поднималась, пока гигантские, напоминающие неприступную крепость скалы не превратились в жалкий островок, приподнимающийся над морем не более чем на два фута. Уже было два часа, и волнение усилилось. Мы сидели, прижавшись друг к другу, в нашей лодчонке, а волны обдавали нас фонтанами брызг.

Время как будто исчезло. Во всяком случае, его движение было совершенно незаметным. Густой туман висел вокруг нас, и казалось, что во всем мире нет ничего, кроме этого убогого скалистого островка и уродливых пенистых водоворотов.

Мы уже почти не разговаривали. Нам было слишком холодно. Мы по очереди несли своего рода вахту, позволяя друг другу поспать, а если точнее, то впасть в некое забытье. Снова начался отлив, и скала вернулась, подобно древнему чудовищу, подняв свое мокрое тело из моря.

Около пяти часов туман начал рассеиваться. Поднялся ветер, и серая пелена поредела, постепенно превратившись в ослепительное переливчатое сияние, на которое было больно смотреть. Со всех сторон начали появляться какие-то силуэты, на наших глазах превращающиеся в скалы, а море как будто расширялось, уходя от нас во все стороны. Над нашими головами появился клочок неба, удивительно яркий и синий. Внезапно туман исчез, и все залило солнечным светом. Мы оказались в сверкающем мире синевато-зеленой воды, усыпанной скалами.

Привязав шлюпку, мы вскарабкались на обросшую ракушками и водорослями скалу. Внезапно стало очень тепло, и с вершины скалы, которая всего несколько часов назад была голым избитым волнами островком, нашим глазам открылось изумительное зрелище. Все море вокруг нас было покрыто островками скал — миля за милей зловещих рифов и камней — Минкерс за час до нижней точки отлива. За этими островками можно было разглядеть открытое море. Везде, кроме юго-запада. На юго-западе островки были столь многочисленными, что сливались в один сплошной скальный барьер.

Мы легко опознали маяк острова Метресс-Иль, который даже во время самого высокого прилива возвышается на тридцать один фут над водой, что позволило Пэтчу сориентироваться на местности. Скала, на которой мы стояли, находилась на северной стороне Минкерс, приблизительно в миле от внешнего бастиона скал Пипетт. По его расчетам, «Мэри Дир» должна была находиться почти строго к югу от нас. Позже я проверил его предположения по крупномасштабной карте и выяснил, что он был прав. Но те три мили, что отделяли нас от цели, составляли основную массу рифов. В тот момент мы этого не понимали. Мы также и представить себе не могли невероятные в своей причудливости изменения в расположении надводных рифов на последней стадии отлива.

Ветер был довольно сильным, и на поверхности длинных, неуклонно прокатывающихся через рифы с запада на восток волн образовалось неприятное волнение. На сколько хватало глаз, повсюду было очень много белой пены, особенно вокруг подводных скал. Мы тут же пожалели, что забыли об осторожности, так как внезапно заметили Хиггинса. Он стоял на большой скале не более чем в полумиле к востоку от нас. Наверное, это была скала под названием Гранд-Васселин, потому что на ней виднелся черно-белый маяк. Не успел Пэтч привлечь к нему мое внимание, как Хиггинс начал поспешно спускаться вниз, к своей шлюпке, которая покачивалась у подножия скалы, жизнерадостно сверкая на солнце синими бортами.

Мы тоже заспешили. Поскальзываясь и спотыкаясь, мы спустились к нашей шлюпке и оттолкнулись от островка, не успев даже спланировать наш путь через рифы. Мы думали только о том, что течение, которое в этот момент было западным, благоприятствует Хиггинсу. Мы должны были преодолеть эти три мили и укрыться на судне спасательной компании, пока нас не настиг Хиггинс.

Разумеется, мы вообще не должны были выбираться на самую вершину скалы, позволяя отчетливо увидеть себя на фоне неба. Если бы мы вообще об этом задумались, мы бы поняли, что, как только туман рассеется, он будет стоять на какой-нибудь возвышенности, высматривая нас. Не то чтобы мы о нем забыли. Как можно забыть о человеке, преследовавшем тебя всю ночь по предательски пустынному, заброшенному участку моря, с мыслью об убийстве? Но, видимо, туман так оградил нас от реальности, что в тот момент, когда он рассеялся, мы бросились на самую высокую из доступных нам вершин, чтобы увидеть мир, который так долго был от нас скрыт. Это была инстинктивная реакция, да и вообще, мы немного отупели от холода и усталости.

Единственным разумным поступком стало то, что, прежде чем отчалить от островка, на котором мы ютились целых двенадцать часов, мы надели спасательные жилеты. Пэтч начал грести, держа курс на юго-запад, поперек течения. Теперь, когда нас не защищала от ветра наша скала, мы ощутили на себе всю его силу. Западный ветер дул вдогонку течению, вздымая высокие волны с крутыми гребнями. Я подумал, что нас, возможно, уже накрыла область низкого давления. Солнце светило как-то неуверенно, и длинные языки бледных облаков, развевающихся, как кобыльи хвосты, лизали небо.

Течение не было сильным, но оно неуклонно сносило нас к огромному массиву обнаженных отливом рифов. Вообще-то этот массив был разделен двумя небольшими каналами, но мы это заметили не сразу, и какое-то время Пэтч пытался грести против течения, намереваясь обойти рифы с востока, где расстилалась открытая вода. Но внезапно он изменил курс. Я на мгновение перестал вычерпывать своей зюйдвесткой воду и вопросительно посмотрел на него. Я подумал, что, возможно, течение стало чересчур сильным или ему показалось, что шлюпку слишком сильно захлестывает водой.

Но он кивнул в сторону кормы.

— Хиггинс, — произнес он, и я, обернувшись, увидел большую синюю лодку, показавшуюся из-за зубчатого скопления скал. До него было не больше двух кабельтовых.

Мы уже находились на открытой воде, в широком канале, отделяющем внешнюю стену рифов от основной их массы. Здесь не было скал, способных нас укрыть, а волны постоянно захлестывали шлюпку. Так что, несмотря на то что я не прекращал вычерпывать воду со дна лодки, она неуклонно прибывала. Я слышал, как тяжело дышит Пэтч, с трудом втягивая воздух сквозь сцепленные зубы, и каждый раз, когда я оглядывался назад, мне казалось, что расстояние между нами и Хиггинсом сокращается. Большая металлическая лодка преодолевала волны гораздо легче нашей шлюпки. Он правил немного восточнее, оттесняя нас от открытой воды. В результате внешние скалы главного рифа неуклонно приближались. Вдоль их подножия пенились, разбиваясь, волны, и белая пена шапками собиралась над черными зубцами внешней кромки.

— Тебе придется повернуть против ветра, — закричал я.

Пэтч оглянулся через плечо и, продолжая ритмично работать веслами, кивнул. Двадцатифутовая стена скал была уже совсем близко. Но каждый раз, когда он пытался повернуть, правый борт шлюпки принимал на себя всю мощь разбивающихся волн и вода лилась в лодку, угрожая нас потопить. Нам не оставалось ничего иного, кроме как идти прежним курсом, приближаться к скалам и надеяться на счастливый исход.

В этом нам помогало течение, увлекая нас на запад, вдоль неприступного скального бастиона в залив, где волны вырастали до четырех или пяти футов, а затем разбивались о внешние края рифов водопадом белой пены. Каждый взмах весел уносил нас все глубже в залив, делая наше бегство из него все более невозможным.

— Мы отсюда никогда не выберемся, — закричал я Пэтчу.

Он ничего мне не ответил. Он задыхался, и сил на разговоры у него уже не оставалось. Я покосился назад, за корму, и увидел, что Хиггинс сократил расстояние до каких-то двухсот ярдов. Пэтч должен был продолжать грести. А затем, скалы в конце залива как будто раздвинулись. Я не верил своим глазам, но за ними виднелась открытая вода.

— Смотри! — крикнул я.

Пэтч быстро взглянул через плечо, увидел проход и повернул в него шлюпку. Мы были в первом из двух каналов, и ветер дул нам в спину. Шлюпка взлетала на высоких волнах и снова ныряла вниз. Волны перестали захлестывать через наши борта, и мне удалось вычерпать все, что успело набраться в лодку. Став заметно легче, она непринужденно летела по волнам.

— Теперь у нас все получится! — сквозь шум ветра и волн, разбивающихся о скалы по краям канала, донесся до меня голос Пэтча, в котором звенела уверенность.

Он улыбался, обнажив зубы, беспечно расходуя свою энергию на резкие и быстрые рывки весел.

Закончив вычерпывать воду, я занял место на банке рядом с ним, и мы начали грести в унисон. Мы не разговаривали, а просто работали веслами и наблюдали за Хиггинсом, который то проваливался в ложбины между бесконечными волнами, то показывался снова на гребне одной из них. Мир улыбался нам непостоянным и изменчивым блеском белой пены. Только скалы были уродливы, и ощущение исходящей от них угрозы странным образом усиливалось из-за того, что светило солнце.

Мы достигли самой узкой точки канала, охраняемой единственной скальной насыпью, а затем он внезапно открылся, выпуская нас на открытую воду. Вдали виднелся еще один скальный массив, но вокруг него было очень много воды. Эти утесы были немного защищены от ветра, так что, хотя на них непрестанно накатывались волны, белых барашков почти не было, лишь местами буруны от разбившихся волн.

Но когда мы вышли на этот просторный участок открытой воды, с ним стало происходить что-то странное и пугающее. Первым признаком того, что здесь что-то не так, стала волна, которая внезапно поднялась за кормой шлюпки и разбилась, развернув нас боком и едва не перевернув.

— Мы на рифе! — крикнул Пэтч, и мы поспешили увести шлюпку с опасного места. Но волны уже поднимались и разбивались почти беспрестанно. Оглядевшись, я понял, что это происходит практически повсюду, даже там, где несколько минут назад волн вовсе не было.

— Отлив! — заорал мне в ухо Пэтч. — Греби, дружище! Греби! Это отлив! Течение поворачивает.

Меня не надо было уговаривать. Я был готов вывихнуть оба плеча, лишь бы вырваться из этого жуткого места. Теперь нас окружали участки вспененной воды. Эти участки соединялись с другими участками, пока не слились в одну линию прибоя. То, что несколько минут назад было открытой и относительно спокойной водой, внезапно превратилось в кипящий и ревущий котел пенящейся воды. Одновременно с этим уровень воды стремительно понижался, обнажая скалы и гальку морского дна внутри бастионов центрального скального массива.

Я едва успел понять, что происходит, как вдруг внезапно налетевшая волна подняла нас и обрушила на скалы. Это падение отозвалось у меня в позвоночнике, подобно удару в основание черепа. Вокруг нас кипела вода. В ярких солнечных лучах она казалась белой, переливаясь, как мыльная пена. На мгновение из-под нее показались скалы и валуны. Но они тут же исчезли, потому что другая волна зеленой воды налетела, подняла нас и снова уронила на камни. Тот миг, когда она нас приподняла, запомнился мне своеобразной панорамной сценой — черные рифы, сгрудившиеся вокруг этой арены, вода, взбитая в белую пену и кипящая безумной злостью, и маленькие участки морского дна. Все это промелькнуло у меня перед глазами, пока шлюпку стремительно вращало. Но в следующую секунду ее швырнуло на холмик серого гравия. Это был крохотный оазис среди хаоса, то накатывавшего на него, то отступавшего назад в ритме морского прибоя.

Мы, спотыкаясь, выбрались из шлюпки, бредя по колено в воде. Как только волна отступила, мы подняли лодку, выливая из нее воду. Но одного взгляда на нее нам хватило, чтобы понять — наше суденышко безнадежно повреждено и ремонту в данных условиях не подлежит. Две доски были вдавлены внутрь практически по всей длине ее борта.

— Это не имеет значения! — закричал Пэтч. — Нам все равно пришлось бы ее бросить. Пошли! — Он наклонился и извлек ручной компас из коробки. Больше он ничего не взял. — Пошли! — повторил он. — Сначала пойдем пешком, потом поплывем.

Я стоял, ошарашенно глядя на него. На мгновение я подумал, что он сошел с ума и вообразил себя Иисусом Христом, способным пройти по поверхности этого движущегося ковра вспененной воды. Но он не был безумен. Он был моряком, и его мозг работал быстрее, чем моя голова. Окружающая картина уже снова изменилась. Пены стало меньше, и вокруг нас по мере понижения воды стремительно вырастали скалы и валуны и обнажались участки серого гравия. А в двух сотнях ярдов от нас по колено в воде брел Хиггинс. Свою лодку он волочил за собой.

Я наклонился, чтобы взять носовой фалинь нашей лодки, но тут же осознал всю его бесполезность.

— Пошли! — снова произнес Пэтч. — Мы должны отсюда убраться, пока не начался прилив.

Он зашагал на юг, и я поплелся за ним, спотыкаясь о залитые водой камни, проваливаясь в ямы. У меня кружилась голова, и сил у меня больше не оставалось.

Шум прибоя постепенно стихал и вскоре превратился в невнятный шепот. И вдруг среди всех этих камней и скал, которые только что были сущим адом всклокоченной воды, воцарилась тишина. Больше не было никаких волн. Небольшие пляжи, усеянные валунами, сверкали на солнце мокрой галькой, а между ними раскинулись неглубокие впадины, заполненные водой, которую ерошил ветер. На сколько хватало глаз, всюду возвышались черные скалы рифов.

Ощущение одиночества, полной изоляции и удаленности от всего на свете было пугающим. И это гнетущее чувство еще больше усилилось от того, что сделал Хиггинс, идущий за нами по пятам. Он подошел к нашей шлюпке, и, оглянувшись, я увидел, как он поднял ее вверх, ухватив обеими руками за борта, а затем швырнул на камни. Звук разлетающегося в щепы дерева был резким и невообразимо диким. Разбив лодку, он уничтожил то последнее, что связывало меня с «Морской Ведьмой».

А затем Хиггинс снова пошел за нами, продолжая тащить за собой свою шлюпку. Жестяной звон ударяющегося о камни металла сопровождал нас очень долго, а мы все шли. Мы, спотыкаясь, преодолевали галечные пляжи или брели по воде, которая временами становилась такой глубокой, что нам приходилось плыть. И в глубине моего сознания шевелилась мысль о том, что мы находимся в двадцати милях от французского побережья, в местности, которую отваживались посещать лишь немногие местные рыбаки. И через шесть коротких часов все эти скальные завалы снова окажутся на глубине тридцати футов, где на них будут давить, нещадно сжимая, расплющивая и корежа, бесчисленные миллионы тонн морской воды. Единственное, что не позволяло мне упасть, отказавшись от дальнейшей борьбы, это мысль о спасательном корабле, который теперь был совсем близко. До него оставалось не больше двух, максимум трех миль, я был в этом уверен. И там меня ждала койка и сухая одежда, и горячий суп.

Пэтч споткнулся и упал. Затем встал и, шатаясь, снова пошел вперед. Мы были на полпути к черному южному бастиону рифов. Мы брели между зазубренными и как будто перевернутыми скалами. Он несколько раз падал. Мы оба падали. У нас совсем не осталось сил, и, когда нога поскальзывалась на камне, мышцы были не способны удержать уходящую в сторону конечность. Наша промокшая одежда своим весом пригибала нас к земле и мешала идти.

Солнце постепенно потухло. Небо затянуло более плотными тучами. Я не заметил, когда они появились. Мои глаза заливал пот. Я не видел ничего, кроме того, что было у меня под ногами. Но скалы и галька стали тусклыми и мрачными. И позже, много позже, я ощутил на своем лице моросящий дождик. Шум моря начал возвращаться, но к этому времени мы пробирались между огромными перевернутыми скалами, разбросанными по основной части рифа.

Я уже очень давно не оборачивался и не знал, где находится Хиггинс. Я больше не слышал звона его лодки. Он затерялся в шуме моря и пульсирующем стуке крови у меня в ушах. А потом мы начали карабкаться на последний склон поросших водорослями скал. Я остановился, глядя на Пэтча, который стоял наверху, прислонившись плечом к краю скалы и глядя на юг.

— Ты видишь «Мэри Дир»? — просипел я.

— Нет, — покачал головой Пэтч.

Я поднялся наверх и остановился рядом с ним. Это были рифы Минкерс. Но они были другими. Тут было больше моря. Из него местами торчали скалы. Но их было меньше, и они выглядели более одинокими и изолированными друг от друга. Перед нами раскинулось открытое море, размытое и затуманенное сеточкой дождя.

— Я тоже ее не вижу, — выдохнул я.

— Она где-то там. — Его голос был безжизненным и уставшим. Его черные волосы прилипли ко лбу и лезли в глаза, а его лицо было испачкано кровью из полученных во время падений царапин. Кровь, грязь и промокшая бесформенная одежда. Он взял меня за локоть. — Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Да, я в порядке.

Он смотрел на меня, и я впервые увидел в его глазах озабоченность. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем передумал и отвернулся.

— Прости. — Вот и все, что он сказал.

— Как ты думаешь, сколько еще до нее?

— Около мили.

Еще около мили вплавь! Я уже сомневался, что мы вообще сумеем добраться до «Мэри Дир».

Он снова взял меня за локоть и показал на компактную группу утесов, которые казались выше остальных. Между нами и этими утесами в причудливом порядке были разбросаны скалы и рифы поменьше.

— Я думаю, что это Грюн-а-Крок.

Утес стоял на самой границе видимости, полускрытый моросящим дождем. Но как только прозвучало его название, он резко исчез, потому что дождь усилился и его завеса уплотнилась. Где-то за той скалой находилась «Мэри Дир».

За нашей спиной лихорадочно возвращался прилив. Он жадно облизывал пляжи, надвигаясь с северо-запада, подталкиваемый ветром. Но Хиггинс уже покинул скалы и медленно, непринужденно греб, сидя в шлюпке, к следующей скале, где он привязал фалинь и замер, наблюдая за нами, подобно зверю, загнавшему свою добычу на дерево. Он мог позволить себе это ожидание, потому что с каждым футом, на который поднималась вода, размеры нашего скалистого гнезда неуклонно сокращались.

Мы нашли скалу с нависшим козырьком, предоставившим нам некое укрытие от дождя и ветра и одновременно позволяющим наблюдать за преследователем. Забравшись под этот козырек, мы присели на корточки и прижались друг к другу в поисках тепла. На нас наступали прилив и ночь. Если бы видимость была лучше, если бы мы могли разглядеть «Мэри Дир» и, возможно, каким-то образом привлечь к себе внимание спасателей. Но мы ничего не видели. Мы их даже не слышали. Все, что мы слышали, это грохот волн, разбивающихся о противоположную стену скального массива. Я спрашивал себя, как здесь все будет, когда вода поднимется до своего максимума. Что, если волны будут разбиваться вот об эти самые скалы? «Но к тому времени нас не должно здесь быть», — ответил я на собственный вопрос. Наш план заключался в том, что за час до наивысшей точки прилива мы скользнем в воду и поплывем к Грюн-а-Крок. Мы надеялись, что южное течение, проходя через основное скальное скопление Минкерс, отнесет нас к интересующей нас скале. И хотя Пэтч потерял свой ручной компас, мы надеялись на то, что эта скала окажется достаточно заметной, поскольку к югу от нас она была единственным утесом, виднеющимся над водой во время наивысшей точки прилива.

Как только мы решили, что нам следует делать, у нас не осталось ничего, что отвлекало бы наши мысли от еды. Именно в этот момент я осознал, что меня мучают голодные боли. Но меня беспокоили не только боли, но также и ощущение, что во мне больше не осталось ни капли тепла. Казалось, дождь и жестокий холод добрались до какого-то центрального очага, от которого обогревалось мое тело, и потушили его. Я впал в какое-то оцепенение и слезящимися глазами смотрел на то, как медленно погружается в воду скала, к которой Хиггинс привязал свою шлюпку. И ему снова пришлось грести, и прилив явно его одолевал. Как ни странно, но это зрелище не доставило мне ни малейшего удовольствия. Я слишком устал. По мере того как прилив становился сильнее и быстрее, ему приходилось грести все упорнее, чтобы оставаться напротив занятой нами позиции. Постепенно его гребки слабели, и наконец ему пришлось причалить к другой скале и ухватиться за нее. Но вода поднималась, и вскоре и эта скала погрузилась в море. И хотя он снова стал грести, прилив упорно относил его все дальше и дальше от нас. К этому времени начало смеркаться, и вскоре сгущающаяся тьма скрыла его от наших глаз.

Это, разумеется, означало, что, когда мы войдем в воду и покинем нашу скалу, нам не придется беспокоиться о том, где находится Хиггинс. Но когда тебе предстоит долгий заплыв и ты опасаешься, что у тебя может не хватить на него сил, то вопрос о том, будет ли у тебя на пути какая-то там лодка или же ее не будет, не выглядит особо значимым. Как бы то ни было, но я проваливался в забытье. Я так замерз и был так начисто лишен тепла, что в моем теле не осталось никаких чувств.

Разбудила меня вода. Она была теплее, чем мое тело, и она лизала мои ноги, подобно чуть теплой ванне. А потом она начала плескать мне в лицо. Именно в этот момент ко мне вернулось сознание. Я услышал, как пошевелился Пэтч.

— Бог ты мой! — пробормотал он. — Похоже, до полной воды осталось совсем недолго.

Мы встали, вынуждая наши тела разогнуться, не чувствуя ни рук, ни ног. Была ли это полная вода? Окончательно ли вернулся прилив? Мы этого не знали. Мой онемевший мозг искал ответ, понимая, что он важен, но не понимая почему. Дождь прекратился. По усеянному звездами небу неслись низкие облака. В чернильно-черной воде отражалась бледная луна.

— Ну что, идем? Который час? — Голос Пэтча скорее напоминал карканье вороны. — Бога ради, скажи мне, который час! Мои часы остановились.

Мои часы тоже остановились. Мы не могли узнать ни время, ни направление течения. Внезапный страх окончательно меня разбудил, изгнав сон из моего мозга. Я отчетливо понимал, что выбора у нас нет. Останься мы на той скале, мы все равно умерли бы от переохлаждения. Возможно, уже на следующий день или днем позже, но нас ждала верная смерть. Проведи мы там ночь, у нас не осталось бы сил проплыть эту милю. А вода была теплой. Теплее, чем промокшая ледяная одежда, в которую были закутаны наши тела, теплее, чем ветер и холодный проливной дождь, который все равно скоро пойдет. Кроме того, на нас были спасательные жилеты, и я подумал, что, если течение окажется не таким, как нам нужно, тут много скал, на которые можно выбраться и умереть.

— Ты готов? — спросил я.

Пэтч колебался, и внезапно я понял, что он в себе уже не уверен. Он был моряком. Он привык к судам, а не к морю как к стихии существования, в которой тело человека парит, как в невесомости.

— Пошли, — позвал его я. — Нам пора. Держись ко мне поближе и не разговаривай.

Мы полностью надули свои спасательные жилеты, а потом вместе шагнули с выступа скалы, на которой ютились. Когда мы впервые взобрались на этот выступ, он представлял собой тридцатифутовый обрыв со скалами у подножия. Сейчас мы просто шагнули в воду, теплую, поддерживающую наши тела воду и, лежа на спине, медленно поплыли на юг. Наши ноги были обращены в сторону Полярной звезды, которая время от времени выглядывала сквозь прорехи в изорванной ткани облаков.

Вскоре скалы остались позади. Мы держались на одной линии в нескольких футах друг от друга и плыли ритмично и неспешно, мягко покачиваясь на длинных, накатывающихся на рифы из открытого моря волнах. Мы слышали, как они разбиваются о далекие скалы — скалы к западу от нас, которые принимали на себя весь удар.

— Приближается шторм, — прошептал Пэтч.

Ветер стих. Волны были длинными, но плавными и без гребней. Море дремало, и его грудь тихо вздымалась. Да, я знал, что Пэтч прав. Хотя ветер был совсем легким, по небу спешили изорванные в клочья облака, а доносящийся с запада гул прибоя напоминал артиллерийский огонь и не предвещал ничего хорошего. Внезапно совершенно из ниоткуда вздыбилась волна. Она высоко подняла свой мохнатый гребень и тут же рассыпалась, обдав нас пеной и швырнув вперед. Мои ноги на мгновение коснулись камней. А затем все снова стихло, и мы продолжали плыть, а волны приподнимали и плавно опускали нас, приподнимали и опускали. Мы миновали один из похожих на часовых утесов, который видели во время отлива.

Скала, на которой мы провели полночи, уже исчезала, погружаясь под воду, так что стало понятно, что все идет по плану. Мы не пропустили высшую точку прилива. Пэтч повернулся вертикально и несколько секунд греб стоя.

— Я не вижу Грюн-а-Крок, — произнес он, стуча зубами. — Мне кажется, надо взять немного западнее.

И мы поплыли дальше. Теперь Полярная звезда и Большая Медведица были чуть слева. «Надолго ли нас хватит?» — спрашивал я себя. Мои зубы стучали, а море, которое поначалу показалось таким теплым, холодным компрессом леденило все мое тело. В наших желудках не было никакой еды, способной генерировать тепло. Я подумал, что скоро у одного из нас сведет судорогой ногу и это будет конец.

Пропитанная водой одежда тянула нас вниз. В надутых спасательных жилетах мы двигались медленно и неуклюже. Чтобы продвигаться вперед, надо было грести мощно и ритмично, но для этого была нужна энергия — жизненно важные и последние запасы энергии. Один Бог ведает, как долго мы плыли в ту ночь. Мне показалось, что прошла целая вечность. И каждый гребок был неуловимо слабее предыдущего. И я все время думал: если бы на мне был мой водолазный костюм или хотя бы ласты на ногах. Я уже много лет не плавал так медленно и неуклюже. Мой мозг погрузился в забытье, в трясину боли и бесконечной усталости. Я шел на глубину, к старому танкеру. Сквозь прозрачную и яркую, мерцающую разными цветами воду Средиземного моря. Меня окружал белый песок и серебристые проблески рыбешек, мне было тепло, и я беззаботно и свободно дышал через загубник…

— Джон! Джон!

Я открыл глаза. Меня окружала черная ночь. На секунду я подумал, что нахожусь на большой глубине, на грани того, чтобы погрузиться еще глубже. А затем я увидел звезду и услышал шум разбивающихся о скалы волн.

— Джон! — снова позвал меня голос из темноты.

— Да. Что случилось?

— Скала. Я ее вижу.

Это был голос Пэтча. «Странно, — подумал я. — Он еще ни разу не называл меня Джоном». А потом он произнес:

— Ты меня только что напугал. Я не мог тебя дозваться. Я подумал, что потерял тебя.

В его голосе звучало такое неподдельное участие, что я ощутил внезапный прилив нежности к этому человеку.

— Прости, — пробормотал я. — Кажется, я уснул. Так где там твоя скала?

Я повернулся вертикально, работая ногами, и огляделся. В самом деле, не более чем в сотне ярдов по правую руку от меня на мгновение блеснула пена прибоя, позволив разглядеть темную громаду скалы. Я всмотрелся во мрак, заполонивший все пространство вокруг этих неясных очертаний. Там тоже бурлила пена волн, разбивающихся обо что-то пока невидимое. Но мне почудилось, что темнота над этой пеной более плотная и осязаемая.

Но тут до меня дошло, что «Мэри Дир» должна быть освещена огнями. Спасательная компания не могла работать на ней, не включив огни. Волны продолжали покачивать меня, и всякий раз, приподнимаясь наверх, я изо всех сил вглядывался в темноту. Но так ничего и не увидел. Вокруг не было ни огонька, пусть и самого тусклого. «Возможно, эта спасательная операция держится в таком строгом секрете, что они не зажигают огни?» — подумалось мне. Следом промелькнула мысль — что, если они уже сняли судно со скал и отбуксировали прочь? Холод снова проник в мое тело, захватывая его с новой, еще более разрушительной силой. Я ощутил, что мышцы на левой ноге начинают скручиваться в тугой узел.

— Позади этой скалы что-то есть, — прохрипел Пэтч. — Поплыли туда?

— Поплыли, — согласился я.

Это уже не имело значения. Умереть в воде мне казалось более предпочтительным, чем погибнуть от переохлаждения и жажды на этих забытых Богом скалах. Я откинулся на спину, с трудом перебирая ногами, толкая себя сквозь воду, которая уже не казалась теплой, но стала ледяной. Я машинально плыл, а мой рассудок пытался распутать проблему отсутствующих огней. «Там должны быть огни», — твердил я себе. Если только нас не относило обратно к центральному скальному массиву, мы должны были с самого начала видеть огни.

— Должны быть огни, — прошептал я.

— Огни. Действительно. Должны быть огни. — В его еле слышном голосе послышался испуг. Спустя мгновение он забормотал: — Скажи им зажечь огни. — Он начал бредить, и ему казалось, что он уже на судне. — Вы меня слышите? Немедленно зажгите огни. — Вдруг он позвал: — Джон!

Это прозвучало так тихо, что я с трудом его расслышал.

— Что?

— Прости, что я тебя в это втянул. — Он забормотал что-то о моей яхте. Затем он отчетливо произнес: — Мне надо было перерезать свою никчемную глотку. — Еще мгновение он молчал, а потом заговорил снова: — Они освистали меня тогда, в самый первый раз. Возле суда. — Волна, разбившись, плеснула мне в лицо, и следующим, что я услышал, было: — …сопротивляться, только нарываться на неприятности. Надо было понять это раньше.

Очередная волна, разбившись, заставила его умолкнуть. После этого он уже ничего не говорил, и его руки перестали двигаться. Глядя на неподвижные очертания его головы, я испугался.

— Ты в порядке? — позвал я.

Он не ответил, и я подплыл к нему.

— Ты в порядке? — снова закричал я.

— Смотри! Ты это видишь?

Я подумал, что он утратил рассудок.

— Проснись! — заорал я на него. — Сейчас мы поплывем к этой чертовой скале! Ты меня слышишь?

Он схватил меня за руку мертвой хваткой утопающего и, пока я пытался вырваться, начал вопить:

— Смотри, мужик! Да посмотри же на это, черт тебя дери! Скажи мне, что я не сплю!

Он поднял руку и куда-то показывал. Я повернул голову и там на фоне звезд увидел верхушку мачты, а пониже — черную громаду надпалубных сооружений огромного парохода, на мгновение освещенную белым фосфоресцирующим блеском бурунов.

Мы снова поплыли, забыв об усталости и холоде, волоча измученные неповоротливые тела сквозь неподатливую воду. Мы приближались к носу судна, похожему на залитые водой рифы. По нему прокатывались волны, но его очертания все равно угадывались под белой пеной. А дальше, за носом, за верхушкой мачты, из воды поднимался капитанский мостик, труба и палубы, поднимающиеся к вскинутой вверх корме.

Скатившись в ложбину между волнами, я вдруг зацепился левой рукой за туго натянутый канат. Вскрикнув от боли, я глотнул соленой воды, и меня тут же накрыла волна. Я поспешил отплыть от носа, мучительно продвигаясь вдоль борта и держась подальше от фальшборта. Наконец я заплыл на пароход в том месте, где бак опускался к колодезной палубе и люку первого трюма. Я попал на него вместе с волной, которая разбилась, едва миновав фальшборт, и с силой швырнула меня на комингс люка. И без того изорванные мышцы бока обожгло резкой болью. Волна тут же откатилась назад, шипя белой пеной и пытаясь удержаться, а я яростно заскреб ногами по скользким, успевшим зарасти водорослями плитам палубы. Наконец я перестал скользить, ухватившись за шпигат и за планширь фальшборта. Когда накатила следующая волна, я начал карабкаться наверх, пока окончательно не выбрался из воды. Мне удалось подползти к мачте, ухватившись за которую я высоким хриплым голосом начал звать Пэтча. При мысли о том, что я его потерял, меня охватил ужас. Эти мгновения паники показались мне бесконечными. Я плавал гораздо лучше. Я был обучен правильному поведению в воде. Я должен был остаться рядом с ним и помочь ему забраться на борт. И я знал, что у меня не хватит духу вернуться назад и разыскивать его в этой темноте. Я устал, страшно устал. Все мышцы в моем теле звенели от напряжения, угрожая судорогами. Но больше всего на свете я боялся остаться на этом корабле один. Это был мертвый корабль. Мертвый, как рифы Минкерс. Я инстинктивно чувствовал это. Я всем телом ощущал, что он мертв, и отчаянно нуждался в товарище. И поэтому, обхватив мачту, я звал его, выкрикивая его имя, а волны накатывали на нос, зловеще поблескивая белыми гребнями. Тонны белой пены плескались на палубе, вращались водоворотами и снова стекали куда-то в темноту.

Я не видел, как он выбрался на борт. Я продолжал выкрикивать его имя, и вдруг он оказался рядом со мной. Я увидел его неопрятную и тяжеловесную в спасательном жилете фигуру на фоне белых бурунов очередной волны. Пошатываясь, как пьяный, он потянулся ко мне и схватил меня за руку.

— Все в порядке, — прохрипел он. — Я здесь.

Мы прильнули друг к другу, задыхаясь и радуясь внезапному утешению этих прикосновений.

— Здесь должны быть огни, — наконец произнес он.

В его голосе слышалось почти детское разочарование, как будто спасательная компания лишила его долгожданной радости.

— Наверное, они погасили их на ночь, — без особой убежденности произнес я.

Я знал, что корабль мертв.

— Но все равно должны быть огни, — повторил он.

Потом мы встали и, спотыкаясь, побрели на корму. Мимо люка второго трюма, вверх по трапу на верхнюю палубу. Искореженная и наполовину сорванная с петель дверь в палубную рубку была распахнута и перекособочена, как пьяный матрос. Мы на ощупь пробирались по коридору, мимо бывших кают капитана и Деллимара. Сквозь пустой дверной проем в конце коридора мы вышли на верхнюю палубу, где, напоминая скрюченные артритом пальцы, высились пустые шлюпбалки. Они отчетливо выделялись на фоне усеянного звездами неба. Мы прошли мимо смутных очертаний трубы, смятой и отклонившейся в сторону под невозможным углом.

Издавая чавкающие звуки, мы волочили свои истончившиеся, как бумага, тела по стальной палубе «Мэри Дир». Дойдя до маленькой палубной рубки на юте, мы повернули обратно и пошли вдоль правого борта. Время от времени мы кричали:

— Эгей! Есть здесь кто-нибудь? Эгей!

Нам не отвечало даже эхо. Хрупкий звук наших голосов терялся в холоде и мраке ночи, погребенный под шумом гуляющих по носу волн.

Рядом с пароходом не было никакого спасательного судна. Мы не увидели ни единого огонька, поманившего бы нас в тепло каюты. Мы звали и звали, но никто нам не отвечал. Корабль был мертв. На нем не было жизни. Он был мертв так же, как в тот день, когда мы его покинули.

— Бог ты мой! — просипел Пэтч. — Мы первые. Здесь никого не было.

Он произнес это с облегчением, почти ликованием, и я понял, что он думает о том, что погребено в угольной яме. Но все, что волновало в данный момент меня, так это то, что я замерз, на мне была промокшая одежда и не было части тела, которая бы у меня не болела. Здесь не было койки и сухой одежды, горячей еды и питья, а также общества других человеческих существ, одним словом, всего того, на что мы рассчитывали. Кроме слизи и нароста из ракушек на этом потерпевшем крушение и покинутом людьми судне, которое шесть долгих недель колотили о скалы морские волны, не было ничего.

— Надо найти сухую одежду и поспать, — произнес он. — После этого нам станет немного легче.

Он уловил мое настроение. Но, когда мы притащились обратно на мостик и, ощупью пробравшись в черный железный тоннель коридора, вошли в помещение, некогда бывшее его каютой, мы обнаружили, что и там побывало море. Мы с трудом открыли дверь, заскрежетавшую по намытому сюда песку, а из лишенных стекол и напоминающих сверкающие глаза иллюминаторов на нас подуло ледяным ветром. Волны вырвали прикрепленный к полу стол, и теперь он лежал на боку в самом углу каюты. Ящики под койкой, полные одежды Пэтча и Таггарта, были заполнены водой, а в большом стенном шкафу не было ничего, кроме кипы пропитанных водой и измазанных песком одеял, курток и старых документов.

Мы осмотрели верхнюю палубу, где находились кают-компания и камбуз, но там все было еще хуже. Море залило каюты других офицеров и все коридоры, не забыв также корму и кубрики остальных членов экипажа. Все, к чему мы прикасались в этом непроглядном мраке, было насквозь мокрым и покрытым слизью. Казалось, на корабле не осталось места, где не порезвились бы волны.

— Может, на юте еще сухо, — устало и безнадежно пробормотал Пэтч, и мы отправились обратно, на ощупь двигаясь вдоль коридора левого борта. Наши тела уже онемели от холода. Я бы даже сказал, что они омертвели, если бы мы не дрожали так сильно и так бесконтрольно. «Боже, пусть ют окажется сухим!» — мысленно молился я. А затем я покачнулся и ударился плечом о мокрую стальную переборку, отброшенный в сторону внезапным движением судна. Я всем телом ощутил эту вибрацию, похожую на первую легкую дрожь землетрясения. И тут корабль шевельнулся снова.

— Слушай! — лихорадочно зашептал из темноты голос Пэтча.

Но я не слышал ничего, кроме плеска волн о корпус парохода.

— Она на плаву, — снова прошептал он. — Ее приподнял прилив.

— Как это может быть? — прошептал в ответ я.

— Я не знаю, но это так. Попытайся ее почувствовать.

Я почувствовал, как «Мэри Дир» затрепетала и приподнялась. Она тут же с глухим стуком опустилась обратно на жесткое ложе из морской гальки. Но она продолжала трепетать, и откуда-то из ее чрева доносился низкий скрежещущий звук. Эта дрожь не прекращалась ни на минуту. Казалось, корабль ворочается во сне, силясь вырваться из смертельно опасной хватки рифов, на которых он лежал.

— Это невозможно, — пробормотал я.

Судно не могло сохранять плавучесть, если его нос был залит, подобно подводному рифу, и по нему гуляли волны. Я был уверен, что это нам снится. А потом я подумал, что мы, наверное, утонули. Возможно, утопленники возвращаются на свой корабль, и тогда им снится, что они освободились от цепких кандалов скал и, подобно призракам, бороздят темные моря потустороннего мира? Мой рассудок лишился способности мыслить связно. Корабль был мертв. Я это знал точно. Все, о чем я теперь мечтал, это о том, чтобы потерять сознание от холода и боли, лечь на пол и уснуть.

Чья-то рука протянулась из темноты и схватила меня, удерживая на ногах. Мои ноги прошаркали по стальному полу коридора и безвольно поднялись наверх, в холодный ночной воздух, где мерцали звезды, кренилась пьяная труба и неустанно шумело море. На корме мы споткнулись о стальной трос, туго натянутый поперек колодезной палубы. Он гудел и пел в такт качке, а корабль покачивался, как пьяный, потряхивая мачтами на фоне неба, пока мы по трапу взбирались на возвышение юта и исчезали в черной пасти маленькой рубки. Здесь мы нашли одежду. Насколько я припоминаю, она не была ни мокрой, ни сухой, но в ней было больше тепла, чем в пропитанных водой тряпках на моем теле. И еще тут была отсыревшая койка с одеялами, от которых несло мокрой собачьей шерстью, и сон, абсолютное забытье сна. Это было невообразимым наслаждением, недоступным сытому человеку, уютно расположившемуся у своего собственного очага.

Спустя очень долгое время — возможно, спустя много лет — в это райское забытье вторглись звуки шагов человека. Я не могу сказать, что это меня разбудило, или даже что я усилием воли пришел в сознание. Во всяком случае, это произошло не сразу. Просто звуки шагов были где-то рядом. Гулкий металлический звук — звон ботинок по стальным плитам. Это был неотвязно-назойливый звук. Он раздавался у меня над головой, рядом с моей койкой, сперва с одной стороны, затем с другой, затем он начал удаляться — медленная, размеренная и одновременно решительная походка… шаги мертвеца по мертвецки крепкому сну. И когда они окончательно стихли, я проснулся.

Дневной свет резанул меня по воспаленным осоловелым глазам, а куча мокрых одеял в углу сырой стальной тюрьмы, в которой я лежал, зашевелилась и поднялась. Это был Пэтч. От усталости его лицо было пепельно-серым.

— Кажется, я слышал шаги, — произнес он. — Его глаза казались безумными черными шарами, провалившимися в желтые, как слоновая кость, глазницы. — Клянусь Богом, там кто-то ходил.

Я выполз из койки и почувствовал, что вспотел под этой грудой соленых отсыревших одеял. В то же время мне было холодно, а в животе засела ноющая голодная боль. Я с трудом переставлял ноги, и у меня адски болело плечо. И тут я все вспомнил. Реальность обрушилась на меня, подобно физическому удару. Доковыляв до двери, я выглянул наружу. Так значит, это все мне не приснилось. Я действительно вернулся на «Мэри Дир», и… Бог ты мой, она была в жутком состоянии! Это красное от ржавчины, обросшее серой щетиной ракушек и измазанное зеленой слизью судно как будто явилось из невообразимо кошмарных снов. Его труба скособочилась под безумным углом, а весь бридждек был изогнут, перекручен и искорежен. Было время отлива, и со всех сторон Минкерс щелкали своими черными зубами. Повсюду из моря торчали обрубки забрызганных белой пеной скал. Рядом не было и следа спасательного судна. Никаких тебе буксиров или хотя бы рыбацких лодок. Тут не было ничего, только знакомые уродливые очертания Грюн-а-Крока и масса рифов вдали… Ни малейших признаков жизни. Над этой безрадостной картиной нависло злобно-серое небо. На фоне его уродливой бледности очертания туч казались черными и холодными.

— Господи! — прохрипел я.

Наверное, я интуитивно понял, что нас ожидает — что означает бледность рассвета и угрожающе серый цвет неба.

Стоя за моей спиной, Пэтч втянул носом воздух и пробормотал:

— Приближается целая куча дерьма.

Небо к западу от нас было угрюмым. Его затянула черная гряда туч, резко обозначившая границу между морем и небом. Ветра почти не было, но грохот волн об обнажившиеся рифы звучал зловеще. И даже здесь, под прикрытием скал, волны, ударявшиеся в борт «Мэри Дир», были большими и мощными.

— Эти шаги, — напомнил я. — Что это было?

Он покачал головой, не глядя мне в глаза, и не ответил. Один Бог ведает, о чем он думал, но его тело содрогнулось, а мне пришло на ум, что из-за этого корабля умерло множество народу. И тут произошла странная вещь: маленькое облачко ржавчины подобно красному пару поднялось с фальшборта колодезной палубы, потому что стальной трос вдруг пополз за борт. Его конец все еще был смотан в бухту, которая зависла на поручне, а потом с негромким плеском упала в воду. Когда трос исчез, на корабле снова воцарились безмолвие и покой. Все замерло в неподвижности, и я вдруг заметил, что Пэтч вцепился мне в руку повыше локтя.

— Непонятно, — мертвенным голосом пробормотал он.

Мы долго стояли, не решаясь двинуться с места, вглядываясь в надстройки корабля. Но вокруг царили тишина и неподвижность. Шевелилось лишь море.

— На борту кто-то есть, — произнес Пэтч. В его голосе слышалась тревога, а его лицо было таким же измученным и осунувшимся, как и в тот день, когда я впервые его увидел. — Вот послушай!

Но я не слышал ничего, кроме плеска волн о борт корабля и грохота разбивающегося о рифы прибоя. Судно было тихим и неподвижным, как могила. Мимо пролетела одинокая чайка. Она беззвучно парила в небе и на фоне облаков казалась белым обрывком бумаги.

Пэтч спустился на колодезную палубу и остановился, глядя на люк четвертого трюма. Присоединившись к нему, я вместо привычного, закрепленного деревянными клинышками брезентового покрытия увидел стальные плиты, совсем недавно приваренные к водозащитному порогу вокруг люка. Пэтч бросил беглый взгляд на стрелу тяговой лебедки, и мы пошли дальше. Пройдя мимо люка третьего трюма, который тоже оказался заварен, мы по трапу поднялись на шлюпочную палубу. Здесь были удалены все вытяжки. Они были разбросаны по всей палубе подобно отсеченным конечностям, а вентиляционные отверстия теперь закрывали ржавые пластины. Трубу у самого основания срезали, отбросили в сторону, а отверстие заварили листом железа. Вентиляционное отверстие машинного отделения было наглухо задраено, а место герметичных дверей в коридоры левого и правого борта верхней палубы заняли стальные плиты.

Теперь сомнений относительно истинности информации, поступившей от рыбака с Сент-Хельер, не оставалось. Какая-то спасательная компания действительно работала на «Мэри Дир». По всей вероятности, эти люди также устранили течь в передних трюмах. Это объясняло то, что приливу удалось приподнять судно над рифами. Оно вновь обрело плавучесть и почти было готово к плаванию. Я обнаружил Пэтча у левого угольного желоба. Его глаза были прикованы к крышке люка, которую сорвали с петель и бросили рядом на палубе. Вместо него к отверстию приварили стальную плиту. Это означало, что тело Деллимара останется там, в своем стальном гробу, пока остов судна не доставят в порт и на его борт не поднимутся чиновники, чтобы при помощи специального оборудования вскрыть корабль. Это означало, что Пэтча ждут долгие дни и недели тревоги. Его лицо исказилось отчаянием, и он прошептал:

— Ну вот и все. — Он отвернулся, глядя в сторону кормы. — Они должны были закрепить кормовой фалинь, — вздохнул он.

Я не понимал, о чем он думает. Лично я размышлял над тем, что кто-то проделал на судне всю эту работу и снова его покинул.

— Как ты думаешь, почему они отсюда ушли? — спросил я.

Он посмотрел на небо, снова втянул носом воздух, как будто нюхая западный бриз, резкими, но беспорядочными порывами налетающий на корабль.

— Наверное, им не понравился прогноз, — ответил он. — Возможно, они получили штормовое предупреждение.

Я смотрел на зазубренные рифы, вспоминая, как это было в прошлый раз. Но ведь…

— Что это? — раздался его резкий и четкий голос, и я услышал, как кашлянул, а затем уверенно заработал дизельный двигатель. Я слышал его ровный гул и чувствовал, как вибрирует палуба у нас под ногами. Несколько секунд мы стояли, не двигаясь, прислушиваясь к этому музыкальному рокоту, а затем бросились бежать к коридору бридждека. Мы выскочили из него у трапа, который вел вниз, на носовую часть колодезной палубы, и увидели, что на палубе, чуть позади люка второго трюма, закреплен большой насос. Двигатель работал на полную мощность, и толстый шланг, исчезающий в отверстии, вырезанном в крышке смотрового люка, пульсировал от потока воды. Вода выливалась из противоположного конца насоса, растекаясь по палубе и исчезая в шпигатах. Но рядом никого не было. Колодезная палуба была пуста, и на всей носовой части судна не было видно ни души.

Мне стало не по себе. Это уже было чересчур.

— Надо посмотреть на мостике, — произнес Пэтч. — Кто-то же включил этот насос.

Мы нырнули обратно в коридор и, взлетев по трапу, выскочили на мостик. Все здесь было таким знакомым и в то же время чудовищно изменившимся. Стекол больше не было, двери превратились в щепы, и по штурманской рубке со свистом гулял ветер. По измазанному песком помосту растекались маленькие ручейки воды, гонимые ветром в разные стороны. Ни на мостике, ни в штурманской рубке никого не было. Мы снова вышли на мостик, и вдруг Пэтч схватил меня за локоть и куда-то ткнул пальцем. Перед самым носом судна стоял подобно швартовной тумбе каменный столб, на который была наброшена петля толстого стального троса. Трос был туго натянут и протянулся от скалы к кораблю. Он служил якорем, не позволяющим приливу утащить куда-нибудь корабль. Именно на этот трос я и наткнулся минувшей ночью, подплывая к судну со стороны носа.

Но Пэтч показывал на что-то другое. Из-под носа «Мэри Дир» показалась маленькая синяя шлюпка. Это был Хиггинс, и он греб прямо к скале. Форменная фуражка на бычьей голове, массивные плечи и синяя матросская нательная рубашка — в холодном сером свете все это было таким отчетливым… Было также ясно, что он намеревается сделать. Я закричал, но он меня не услышал. Слетев по трапу, я выскочил на колодезную палубу, а затем взбежал на бак.

— Хиггинс! — завопил я. — Хиггинс!

Но порывы ветра уже усилились, и Хиггинс меня не услышал. Он уже доплыл до скалы и привязал лодку к какому-то камню. Затем он начал карабкаться наверх. Добравшись до петли троса, он поддел ее ломом, который привез именно для этой цели, и начал поднимать ее по скале. Я тщетно кричал на него, балансируя на скользком и продуваемом всеми ветрами носу «Мэри Дир».

Он работал, повернувшись ко мне спиной. Наконец, сдернув петлю, он столкнул ее с зазубренной поверхности камня в воду. В ту же секунду туго натянутый трос, удерживавший корабль на месте, провис, а затем с плеском погрузился в воду. Хиггинс спустился вниз и снова сел в лодку.

Он увидел меня, едва отвязав фалинь, и несколько секунд молча смотрел на меня. Его лицо было лишено какого бы то ни было выражения, а его большие плечи ссутулились от тех усилий, которые он совершил. Все это время я не переставал кричать, требуя, чтобы он снова закрепил трос на скале.

— Надвигается шторм, — вопил я. — Шторм!

Я повторял и повторял это короткое слово, пытаясь вдолбить его в тупую башку Хиггинса.

Возможно, мне это удалось, потому что внезапно он оттолкнулся от скалы, одним веслом развернул лодку и начал грести обратно к «Мэри Дир». Запаниковал ли Хиггинс и предпринял отчаянную попытку вернуться на борт или же его посетила внезапная жалость и, проникшись зловещим характером местности, он решил снять нас с парохода, я этого уже никогда не узнаю. Северное течение имело скорость около трех узлов. Оно не подпускало его к кораблю, и, хотя он греб, как одержимый, пытаясь заставить тяжелую лодку двигаться быстрее течения, ему удалось продвинуться не более чем на двадцать ярдов. Он быстро устал, и после первого рывка у него не осталось сил бороться со стихией. Течение начало увлекать его лодку, унося ее все дальше и дальше от судна, хотя все это время он продолжал лихорадочно грести.

В конце концов он сдался и развернул лодку поперек течения, чтобы подплыть к Грюн-а-Крок. Там он и сидел, вцепившись в скалу и не сводя глаз с судна. Все его тело обмякло от усталости, а голову он свесил едва ли не ниже коленей.

Шум откачивающего воду насоса внезапно стих. Это случилось так резко, что я вдруг услышал вой ветра в надпалубных сооружениях судна. Пэтч выключил насос, и когда я спустился вниз, он подошел ко мне.

— Мы должны снова набрать в трюмы воды, — громко и отчетливо произнес он. — Это наша единственная надежда.

Но это уже было невозможно. Все отверстия и вентиляционные шахты на корабле были наглухо задраены, а сквозь забортный клапан попасть внутрь мы не могли. Даже двери машинного отделения были заварены, чтобы исключить попадание туда воды. Спасательная компания сделала корпус корабля герметичным, как у подводной лодки.

— Нам остается только надеяться на лучшее, — произнес я.

Пэтч захохотал. Звук этого безрадостного смеха гулко отразился от стен напоминающего склеп стального коридора, по которому мы шли.

— Западный шторм принесет с собой и мощный прилив, — пояснил он. — Теперь «Мэри Дир» ничто не удерживает, и, когда вода поднимется на максимальную высоту, она снимет судно с этих скал. За исключением двух передних трюмов, из корпуса полностью выкачана вода. — Его голос был хриплым и каким-то надтреснутым. — За себя я не боюсь. — Он пристально смотрел на меня. — Но тебе-то все это за что? — Потом он пожал плечами и добавил: — Лучше давай попытаемся найти какую-нибудь еду.

Я был потрясен таким смиренным принятием своей судьбы. Я плелся за Пэтчем к камбузу и думал о том, что если бы только я проснулся вовремя… Французские спасатели надежно закрепили корму и нос судна, и Хиггинс отцепил трос. У меня не было к нему ненависти. На ненависть у меня не осталось сил. Но если бы, услышав те шаги, я встал с постели… Как будто прочитав мои мысли, Пэтч произнес:

— И еще одно — Хиггинсу придется тяжело в этой его лодчонке.

В камбузе было темно и дурно пахло. Море побывало здесь до нас, так же как и французы. Нам не удалось найти ничего похожего на консервы. В шкафу было полно хлеба, давно превратившегося в разбухшую, покрытую плесенью массу. Еще здесь было мясо, на котором кишели опарыши, и смешанное со слизью и песком масло. Все, что нам удалось разыскать, это сыр, середина которого еще не испортилась, банку наполовину высохшей горчицы, немного пикулей и разбитый горшок с вареньем. Мы вышли из вынужденной голодовки этой снедью, набросившись на нее, подобно стае волков. Затем мы обыскали кают-компанию, а затем каюты офицеров и кубрики экипажа. Мы нашли комок слипшихся леденцов и банку пива. Но лучше всего было то, что кто-то из кочегаров покинул этот мир, оставив после себя две банки говяжьей тушенки. Мы принесли свою жалкую добычу обратно в рубку на юте и съели это все, дрожа и прислушиваясь к все более громкому шуму ветра.

Шторм налетел внезапно, одновременно с началом прилива. Вскоре волны, разбивающиеся о борта судна, уже достигали бридждека. Мы почувствовали, что корма под нами начинает сдвигаться. Один раз, когда я подошел к двери, чтобы выглянуть наружу, я заметил, что синяя лодка все еще пляшет на волнах возле Грюн-а-Крока.

К полудню шторм разыгрался в полную силу. Вся передняя часть «Мэри Дир» подвергалась нещадным ударам огромных волн, бридждек постоянно захлестывало вспененной водой, а весь корпус содрогался от этой атаки стихии. Вода бурлила на колодезной палубе под нами, а удары волн о борта судна были такими сокрушительными, что я заметил, что готовлюсь к ним, затаив дыхание, как если бы избиению подвергалось мое собственное тело. Оглушительный шум не стихал ни на минуту. Он наполнял голову, вытесняя из нее любые мысли, не считая жуткого и непрекращающегося осознания бушующего моря. А вдали от измученного бурей корпуса «Мэри Дир» обрубки рифов постепенно скрывались в водовороте кипящего прибоя. Минкерс уже в который раз уходили под воду.

Я увидел Хиггинса еще раз. Это было часа за два до того, как прилив достиг максимальной точки. «Мэри Дир» начинала приподниматься и ерзать днищем по гальке, а Грюн-а-Крок превратился в серый зуб, торчащий из моря пены. С него стекали потоки, но вода ежесекундно взлетала на него низким облаком взметаемых ветром брызг. Хиггинс сползал со скалы, чтобы сесть в лодку. Наконец он забрался внутрь и взялся за весла. Но тут налетел шквал, полностью заслонив от меня скалу, и в этой стене дождя я окончательно потерял его из виду.

Больше я Хиггинса не видел. Его вообще никто больше не видел. Наверное, он попытался вернуться на «Мэри Дир». Или, возможно, он считал, что в этой лодке сумеет добраться до материка. В любом случае выбора у него не было. Он понимал, что вскоре прилив полностью накроет Грюн-а-Крок.

Я долго стоял в дверях рубки, щурясь от брызг морской воды и дождя, надеясь разглядеть его среди бури. В конце концов шквал вынудил меня укрыться в рубке. Когда я рассказал Пэтчу о том, как скрылся из виду Хиггинс, он только пожал плечами.

— Везунчик! — добавил он. — Он, наверное, уже утонул.

В его голосе звучал не гнев, но лишь бесконечная усталость.

Каюта в рубке была совсем маленькой — десять на шесть футов. В ней стояла кровать. Еще какая-то поломанная мебель валялась на засыпанном песком полу. Стальные стены и люк без стекол не защищали от холода, сырости и морских брызг, которые забрасывал к нам ветер. На каждый звук на корабле каюта резонировала, как жестяная банка. Мы выбрали это помещение в качестве своего убежища, потому что оно было расположено высоко на корме, но именно корма судна первой оказалась на плаву, приподнявшись над рифами.

Довольно долго мы чувствовали, как она ползает по дну. Стальные стены каюты поднимались и опускались, и любое движение было сопряжено с пушечными ударами волн, разлетающихся о борта судна под нами. Но потом к этому добавилось ерзание и царапанье о гальку киля. Этот звук мы скорее ощущали, чем слышали, потому что все заглушалось невероятным, устрашающим ревом волн. Но постепенно все это начало стихать. Брызги перестали влетать в окна. Дверь с треском распахнулась. «Мэри Дир» вырвалась из ловушки и разворачивалась носом к ветру.

Выглянув в дверь, я увидел, что Грюн-а-Крок уже находится не по левому, а по правому борту от нас. «Мэри Дир» дрейфовала. Ее движения стали легче, а шум моря был не таким пугающим. Высокая корма выступала в роли стабилизирующего паруса, и наше судно развернулось носом к разбивающимся волнам. Я слышал, как они колотят по бридждеку, видел тучи брызг, взлетающих вверх и проникающих во все отверстия надстройки мостика, и их разлетающиеся во все стороны вспененные гребни. И все это время Грюн-а-Крок продолжал скрываться из виду.

Я крикнул Пэтчу, что мы снялись с мели, и он вышел из каюты и замер, глядя на это невероятное зрелище. Потерпевший крушение корабль, полтора месяца сидевший на мели, плыл. С его палуб стекали потоки воды, а крен был такой, что вся передняя часть скрывалась в волнах.

— Мы плывем, — воскликнул я. — Если мы пройдем Ле-Соваж, все будет хорошо.

Он посмотрел на меня. Наверное, ему хотелось оставить меня в неведении. Но затем он произнес:

— Мне кажется, прилив почти достиг максимальной точки.

Я кивнул:

— Почти.

И тут до меня дошло: на протяжении шести часов после начала отлива течение будет северным и западным. Оно будет гнать нас обратно на Минкерс, все рифы которого во время отлива обнажатся.

— Боже праведный! — выдохнул я.

Затем я вернулся в каюту и лег на койку.

Самым страшным было то, что мы ничего не могли сделать. То есть мы совершенно ничем не могли себе помочь.

Мы напоролись на скалы уже в сумерках посреди водоворота вспененной воды, в месте, где не было видно ни единого камня. Я не знаю, спал ли я или просто лежал на койке в каком-то оцепенении, но этот удар сбросил меня на пол. Это походило на удар кулака в железной перчатке. Со стороны носа раздался ужасающий грохот, за которым последовал треск, означавший, что обшивка не выдержала и скалы вспороли брюхо корабля. Грохот волн вдруг стал еще оглушительнее.

Я неподвижно лежал там, куда упал, всем телом ощущая смыкающиеся вокруг меня хищные зубы скал и ежесекундно ожидая того, что волны сомкнутся над кораблем и он навеки уйдет под воду. Но ничего этого не происходило. Все, что я почувствовал, это легчайшее касание дымки брызг, плывущих над судном и оседающих на моем лице. Но скрежещущий, душераздирающий треск продолжался так долго, что он стал частью общего рева моря.

Пол каюты теперь был опрокинут еще больше, и, как только я поднялся на ноги, внезапное движение корабля вышвырнуло меня в открытую дверь. Пролетев несколько метров, я с тошнотворным глухим стуком врезался в фальшборт. Удар едва снова не вывихнул мне плечо и вышиб из моего тела весь воздух. Тут я увидел, что случилось с судном, и напрочь забыл о боли. Оно лежало, накренившись на борт в белой пене кипящего прибоя. Бридждек превратился в сплошное металлическое месиво, труба исчезла, фок-мачта переломилась посередине, и верхняя ее часть повисла в путанице проводов. А над всей носовой частью бушевали волны.

Пэтч полулежал, прислонившись к стальной стене у входа в рубку, и я закричал ему:

— Скоро…

Я не договорил, потому что слова как будто застряли у меня в горле.

— Скоро ли она затонет?

— Да. Сколько у нас времени?

— Бог его знает.

После этого мы не разговаривали, а просто лежали возле рубки. Мы слишком замерзли, слишком устали, и наше потрясение было таким сильным, что мы и двинуться с места не могли. Мы молча наблюдали за тем, как из пены показываются первые зазубренные верхушки рифов. Утомленный полусвет постепенно сгущался, превращаясь в темноту. Мы услышали, как обломился нос в растянутой во времени агонии измученного металла. Что-то рвалось и ломалось где-то там, за бридждеком. А затем все, что осталось от корабля, как будто с облегчением избавившись от лишнего груза, немного приподнялось и с жутким стоном начало сползать по зубьям скал. После этого мы смогли разглядеть нос, черный клин в пене волн слева по борту. Там, где из живота «Мэри Дир» были вырваны плиты, груз высыпался в огромную дыру. В пенистой воде качались на волнах тюки хлопка, и эти же волны играли огромными квадратными ящиками, в которые предположительно были упакованы авиационные двигатели. Они колотили их о рифы, разнося деревянную упаковку в мелкие щепы.

Пэтч схватил меня за руку.

— Смотри! — закричал он.

Одна из волн швырнула ящик в нашу сторону, он раскололся, и его содержимое посыпалось в море. К этому времени уже почти полностью стемнело. Но это явно был не массивный авиационный двигатель, представляющий собой нечто цельное и неделимое.

— Ты это видел?

Он не выпускал мой локоть и продолжал показывать на ящики. Но внезапно радостное возбуждение его оставило, потому что обломок корабля, на котором мы стояли, раскололся поперек верхней палубы. Огромная трещина открывалась во всей кормовой части судна. Она вырвала левый трап, ведущий вниз, на колодезную палубу, из креплений и медленно его повернула. Казалось, его стискивает чья-то невидимая рука. Со стуком, напоминающим пулеметный огонь, вылетали заклепки, а стальные плиты рвались, как ситцевые лоскуты. Трещина расширялась — ярд, два ярда, а затем окончательно стемнело, и ночь опустилась на «Мэри Дир». К этому времени отлив полностью обнажил рифы, море отступило, и гигантский обломок корабля замер.

Мы вернулись в каюту и легли, укрывшись мокрыми одеялами. Мы не разговаривали. Возможно, мы спали. Я не помню. Та ночь в моей памяти не сохранилась. Это похоже на чистую страницу посреди испещренного записями рассудка. Беспрестанный рев волн, гуляющий по обломкам и ноющий на зловещей ноте ветер, внезапный лязг оторвавшегося листа обшивки — вот и все мои воспоминания. Страха я не ощущал. Мне кажется, что я даже холода больше не чувствовал. Я достиг той стадии физической и эмоциональной усталости, когда любые чувства замирают.

Но я запомнил рассвет. Он просочился в туманные закоулки моего сознания ощущением чего-то странного. Я осознал какое-то движение. Длинное и одновременно стремительное покачивание обломка судна сначала в одну, а затем в другую сторону. Я слышал шум моря, но он утратил свою тяжеловесность. Треск и грохот водяных гор, обрушивающихся на скалы, затих, и меня кто-то окликал. Яркий солнечный свет болезненно вонзился мне в глаза, заставив зажмуриться. Надо мной склонилось чье-то лицо, покрытое седеющей щетиной. Лицо было потным и красным, с глазами, провалившимися глубоко в глазницы. Кожа на лбу и скулах натянулась так туго, что, казалось, еще немного, и она лопнет.

— Мы плывем! — произнес Пэтч. Его растрескавшиеся губы растянулись, обнажив зубы, в каком-то подобии улыбки. — Можешь сам убедиться.

Я, шатаясь, добрел до входа и, выглянув, увидел престранное зрелище. Рифы исчезли. Лучи солнца озаряли вздымающееся и опускающееся море. Куда бы я ни смотрел, я нигде не видел скал. И вся передняя часть колодезной палубы «Мэри Дир» тоже исчезла. Ее просто не было. Сама колодезная палуба находилась под водой. Но Пэтч сказал правду — мы плыли. Под нами была корма и ничего больше. Светило солнце, и ветер стихал. Я чувствовал, как дрожит, стоя рядом со мной, Пэтч. Я думал, это волнение. Я ошибался. Это была лихорадка.

К полудню он так ослабел, что был не в состоянии говорить. Его глаза лихорадочно блестели, лицо неестественно раскраснелось, и с него ручьями стекал пот. Он слишком долго жил на востоке, чтобы без ущерба для здоровья выносить ночи без еды и тепла, долгие часы, проведенные в ледяной мокрой одежде. Ближе к ночи он начал бредить. По большей части его бормотание было совершенно бессвязным, но время от времени он произносил вполне отчетливые слова, из которых я понял, что он снова находится на судне, идущем через Бискайский залив. Он отдавал приказы, беседовал с Райсом… Все эти обрывки фраз являли пугающую картину того напряжения, в котором он жил.

Уже вечерело, когда над морем пролетел небольшой самолет. Я наблюдал за тем, как он кружит низко над водой к северо-западу от нашей кормы. Его крылья блестели в лучах заходящего солнца. Нас искали на рифах. Затем наступила ночь, а мы все плыли, глубоко погрузившись в воду. В чистом, усеянном яркими звездами небе висела молодая луна. Ветер стих, и луна уронила узкую серебристую дорожку на умиротворенное ласковое море, которое продолжало тихо вздыхать, уподобившись какому-то спящему великану.

В ту ночь я был уже слишком слаб, чтобы шевелиться, а Пэтч лежал, как труп. Время от времени его бил озноб. Его лицо по-прежнему пылало, и в слабом свете луны я видел, что его глаза широко открыты. Один раз он вздрогнул и схватил меня за руку, дрожа всем телом. С его губ сыпались слова, смысл которых был неуловим. Но эта внезапная вспышка бессвязных речей длилась совсем недолго. Он слишком ослабел, и, истощив последние силы, откинулся назад. Весь остаток ночи я лежал, прижавшись к нему. Но в моем теле совсем не осталось тепла, и мне нечего было ему дать. Утром он походил на привидение, и его тело под вонючими одеялами казалось совсем маленьким.

Я снова увидел Минкерс сразу после восхода солнца. Черные зазубренные точки отчетливо выделялись на самом горизонте на фоне западного неба. А позже, много позже я услышал гул двигателей самолета. Незадолго до этого я вытащил Пэтча на палубу, чтобы он погрелся на солнце, но он уже потерял сознание. Самолет пролетел мимо. Я увидел его тень, промелькнувшую по морской глади, и выпрямился во весь рост, всматриваясь в небо опухшими глазами, в которые как будто насыпали песка. Затем я увидел, что он разворачивается, заходит со стороны солнца и возвращается. Он летел очень низко. Вцепившись для равновесия в поручень, я замахал одеялом. Самолет прошел прямо над моей головой, рыча на меня моторами. Он улетел в сторону Минкерс, а я лег на палубу, чтобы согреться. Прошло много времени, прежде чем я услышал стук двигателей и голоса.

Это было спасательное судно из Питер-Порта. Оно подошло бортом к нашему обломку, и при звуке дружеских голосов во мне опять встрепенулось желание жить… Сильные руки перенесли меня через поручень, сунули мне в рот прикуренную сигарету. С нас сняли пропитанную солью и водой одежду и завернули нас в теплые одеяла. А потом ко мне пришел сон, изумительное и теплое состояние расслабления, именуемое сном. Но я запомнил, что перед тем, как я погрузился в забытье, чей-то голос произнес:

— Хочешь напоследок взглянуть на свой корабль?

И меня приподняла сильная рука. Я никогда не забуду этого последнего взгляда на то, что осталось от «Мэри Дир». Она была развернута к нам кормой и почти полностью ушла под воду. Палубная рубка, в которой мы жили двое суток, походила на плавающий на поверхности воды курятник. А затем, когда нас приподняла волна, я разглядел на ее корме большие буквы с ржавыми потеками: МЭРИ ДИР, Саутгемптон.

Для меня история гибели «Мэри Дир» закончилась там, на краю рифов Минкерс. Но для Пэтча все было иначе. Он имел к этому самое непосредственное отношение, и мне напомнили об этом, едва я проснулся в больнице в Питер-Порте. Я не знал, что проспал больше двадцати часов подряд. Я был невероятно голоден, но все, что принесла мне нянечка, это маленькую тарелку приготовленной на пару рыбы. Она также сообщила, что кому-то не терпится со мной побеседовать. Я подумал, что, возможно, это Майк, но когда дверь отворилась, я увидел фигуру девушки.

— Кто это? — спросил я.

Шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак.

— Это Джанет Таггарт. — Она подошла к моей кровати, и тогда я ее узнал, хотя она и выглядела очень усталой, а под ее глазами залегли темные круги. — Я должна была вас увидеть, как только вы проснетесь.

Я спросил у нее, как она сюда попала, и она ответила:

— О вас написали в газетах. Я сразу приехала. — А потом она склонилась над моей кроватью. — Послушайте, мистер Сэндс. Прошу вас, выслушайте меня. Меня впустили к вам всего на одну минуту. — Ее голос дрожал от тревоги и напряжения. — Я должна была вас увидеть, прежде чем вы успеете с кем-нибудь поговорить.

Она немного замялась, и я произнес:

— Так что же вы хотели сказать?

Мне было трудно сосредоточиться. Я так много хотел узнать, но мой рассудок еще туманился.

— Полиция хочет, чтобы вы дали показания, и они скоро к вам явятся. — Она снова замолчала. Похоже, ей было очень трудно облечь то, что она пришла мне сказать, в слова. — Кажется, однажды Гидеон спас вам жизнь?

— Гидеон? — Я с некоторым опозданием сообразил, что она говорит о Пэтче. — Да, — подтвердил я. — Да, спас. Как он? Кажется, кто-то говорил мне, что у него воспаление легких?

Я смутно припомнил, как врач рассказывал мне об этом, осматривая мое плечо.

— Да, — кивнула она. — Он очень болен. Но прошлой ночью кризис миновал. Я надеюсь, что теперь он выздоровеет и все будет хорошо.

— Вы были рядом с ним все это время?

— Да, я на этом настояла. Я должна была находиться рядом на тот случай, если он заговорит. — Она заторопилась: — Мистер Сэндс… Тот человек, Деллимар… Вы ведь знаете, что произошло, верно?

Я кивнул. Значит, он и ей об этом рассказал.

— Об этом никому не надо знать, — пробормотал я. Я чувствовал усталость и невероятную слабость. — Вся носовая часть судна отломилась на тех рифах.

— Да, я знаю. Именно поэтому я и хотела вас увидеть, прежде чем вы дадите какие-либо показания. Никому об этом не рассказывайте, хорошо? Пожалуйста. Хватит с него страданий.

Я кивнул.

— Я никому не расскажу, — заверил ее я и добавил: — Но есть еще Майк. Он тоже знает.

— Майк Дункан? Я с ним встречалась. Пока он ничего не рассказал, ни журналистам, ни полиции. Он сказал, что не собирается ничего предпринимать, пока не увидится с вами. Он сказал, что поступит так же, как и вы.

— Вы видели Майка? — Я попытался сесть в кровати. — Как он? Он в порядке?

— Да, он здесь, в Питер-Порте. — Она снова наклонилась ко мне. — Можно я скажу ему, что вы собираетесь забыть о том, что рассказал вам Гидеон? Можно я ему скажу, что вы хотите, чтобы и он об этом помалкивал?

— Да, — сказал я. — Да, конечно. Нет смысла кому-нибудь об этом говорить. Все закончилось.

Потом я попросил ее рассказать мне, как подобрали Майка.

— Их обнаружил французский рыбак из Сент-Хельера. Он увидел эту моторку как раз перед тем, как разразился шторм. Кроме вашего друга на борту был человек по фамилии Берроуз. Он был тяжело ранен, но уже дал полиции свои показания — насчет Хиггинса. — Она помолчала, а затем добавила: — Сейчас я должна вас покинуть. Я хочу встретиться с мистером Дунканом, а потом мне надо спешить к Гидеону, чтобы он не наговорил лишнего, когда проснется. Он вполне способен на такую глупость. — Она слабо улыбнулась мне. — Я так вам благодарна.

— Скажите Майку, что я тоже хочу его увидеть, — попросил я. — Пусть ко мне зайдет. — Когда она подошла к двери, я добавил: — И передайте… Гидеону… когда он проснется, что ему больше не о чем тревожиться… вообще не о чем.

Услышав это, она улыбнулась, и неожиданно все ее лицо озарилось теплом. На мгновение она снова превратилась в девушку с фотографии. Затем дверь закрылась, а я откинулся на подушку и заснул. Когда я снова проснулся, было утро и шторы были отдернуты, так что в окно палаты струились солнечные лучи. Пришли полицейские, и я дал им показания. Один из них, тот, который в штатском, был из Саутгемптона, но он был не склонен отвечать на мои вопросы. Все, что он согласился сообщить мне о Пэтче, так это то, что пока он не получал указаний его арестовывать. Когда полицейские ушли, явились журналисты, а потом пришел Майк. Полиция не позволяла ему со мной встречаться, пока я не дал показания.

Он так и сыпал новостями. Кормовая часть «Мэри Дир» села на мель возле острова Чози. Он показал мне газету, в которой опубликовали этот снимок — корма действительно лежала на боку в россыпи камней во время отлива. А вчера через Питер-Порт проезжал Снеттертон. С ним была спасательная команда, и они отправились на остров Чози, арендовав лодку у одного из местных рыбаков.

— А я беседовал с нашим страховым агентом, — добавил он. — Они готовы полностью удовлетворить нашу претензию. На эти деньги мы сможем построить новую яхту, если захотим.

— Это означает, что мы потеряем целый сезон, — заметил я.

Он кивнул, широко улыбаясь.

— Вообще-то, прямо тут, в Питер-Порте, продается яхта, которая нам идеально подойдет. Вчера вечером я ходил на нее смотреть. Конечно, она не такая хорошенькая, как «Морская Ведьма»…

Планов у Майка было еще больше, чем новостей. Он относился к числу тех неуемных людей, которые вскакивают на ноги, не успев упасть после удара. Лучше него меня никто не сумел бы взбодрить, и, хотя рассеченная кожа у него на подбородке все еще была заклеена лейкопластырем, тридцать часов, проведенные на дырявой моторке посреди Ла-Манша, никак на нем не отразились.

На следующий день меня выписали из больницы, и, когда Майк пришел меня забирать, он принес с собой целую кипу лондонских газет.

— В целом ты получил весьма неплохую прессу, — хмыкнул он, роняя газеты на мою кровать. — И еще сегодня утром сюда прилетел какой-то газетчик, который хочет предложить тебе кругленькую сумму за рассказ из первых рук обо всем, что произошло. Он ждет тебя в отеле.

Позже мы сходили и посмотрели на яхту, которую нашел Майк. Она была вполне надежной и стоила недорого. Мы купили ее, не сходя с места. В этот же вечер в отеле появился Снеттертон. Он был все таким же опрятным и щеголеватым в своем костюме в полоску, несмотря на то что последние два дня провел на острове Чози. Во время отлива им удалось вскрыть четвертый трюм и открыть три ящика с авиационными двигателями. В ящиках оказались бетонные блоки.

— Великолепный результат, мистер Сэндс! Я уже направил подробный отчет в Скотланд-Ярд.

— Но ваша фирма из Сан-Франциско все равно будет вынуждена выплатить страховку, разве не так?

— О да. Да, конечно. Но мы взыщем эту сумму с компании «Деллимар». К счастью, на их счету в Сингапурском банке лежит очень солидная сумма — выручка от продажи «Торре-Аннунсьяты» и ее груза. Нам удалось добиться, чтобы эти деньги заморозили до конца расследования. Я думаю, — задумчиво добавил он, — что мистер Гундерсен неудачно выбрал компанию для перепродажи авиационных двигателей. Но даже самые продуманные аферы… — Он улыбнулся, потягивая свой херес. — Но это и в самом деле был очень хитрый замысел. Чрезвычайно хитрый. То, что он провалился, — это всецело заслуга мистера Пэтча и ваша, сэр, — добавил он, поглядывая на меня поверх бокала. — Я попросил руководство Х.Б. & К.М… а впрочем, поживем — увидим.

Мне не удалось повидаться с Пэтчем до своего отъезда из Питер-Порта. Но я увидел его три недели спустя, когда мы давали показания на возобновившемся расследовании. Он все еще был очень слаб. Все выдвинутые против него обвинения были уже сняты. Гундерсен тайно покинул Англию, а Берроуз и другие члены команды теперь наперебой стремились рассказать правду, заявляя, что поддерживали версию Хиггинса потому, что он их запугал. Суд постановил, что «Мэри Дир» затонула вследствие мошеннических действий со стороны судовладельцев, совершенных по предварительному сговору. Пэтч был полностью оправдан, а дело передали в полицию для заведения уголовного дела.

Это дело получило широкую известность, в результате чего Пэтч получил под свое начало «Вакомо», грузовое судно водоизмещением в десять тысяч тонн. К этому времени они с Джанет поженились, но наша программа погружений не позволила нам присутствовать на церемонии бракосочетания. Я больше не видел Пэтча до сентября следующего года. Мы с Майком находились в Эйвонмуте, готовясь совершать погружения к судну, затонувшему в Бристольском канале. В это время рейсом из Сингапура в порт вошел «Вакомо» и пришвартовался на противоположной стороне дока. В тот вечер мы обедали с Пэтчем на борту его судна.

Я с трудом его узнал. Морщины исчезли с его лица, и, хотя он продолжал сутулиться, а его виски уже начали седеть, в своей форме с золотыми нашивками он выглядел молодым и уверенным в себе человеком. На его столе стояла все та же фотография в серебряной рамке, но внизу Джанет приписала: «Теперь я желаю bon voyages своему мужу». А на стене, тоже в рамке, висело письмо из корпорации Х.Б. & К.М. из Сан-Франциско.

Это письмо вручил Джанет мистер Снеттертон, приехавший на их с Пэтчем свадьбу. К письму прилагался чек на пять тысяч фунтов. Это была благодарность за помощь ее супруга в выявлении мошенничества. Сумма показалась мне весьма уместной! В то время мы с Майком работали неподалеку от Хука-ван-Холланд. Когда мы вернулись, я обнаружил, что подобное письмо ожидает и меня вместе с чеком на две с половиной тысячи фунтов, которые корпорация Х.Б. & К.М. вручала мне «в качестве небольшой компенсации за утрату вашей яхты».

Тело Альфреда Хиггинса так и не обнаружили, но в августе того же года в расщелине среди скал на южной стороне острова Олдерни обнаружили почти полностью расплющенный корпус металлической лодки с остатками синей краски на бортах.

И последнее — запись в судовом журнале «Морской Ведьмы-II», сделанная восьмого сентября, сразу после того, как мы обнаружили и отметили буем судно, затонувшее в Бристольском канале. Она гласит: «11.48. — Грузовое судно “Вакомо” прошло мимо нас курсом на Сингапур и Гонконг. С него посигналили: “Наилучшие пожелания от капитана Пэтча. На этот раз он не пытается — повторяю — не пытается вас потопить! Удачных спасательных операций!” Затем “Вакомо” трижды просигналил нам своим гудком, и мы ответили ему гудками туманного горна». Месяц спустя, пришвартовав «Морскую Ведьму-II» на зиму, я сел писать это повествование о гибели «Мэри Дир».

Примечания

1

Нактоуз (от нидерл. nachthuis — «ночной домик») — ящик, в котором расположен судовой компас, а также некоторые другие навигационные инструменты. Ящик защищает компас и другие инструменты от действия внешней среды. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Нидлс (Needles) в переводе с англ, означает «иглы» — меловые скалы у западного побережья острова Уайт.

3

Доброго пути! (фр.)

4

Морская сажень — 1,83 м. (Примеч. пер.).

5

Ну да (фр.).

6

Счастливого пути, мой друг (фр.).

7

До свидания, месье. Премного вам благодарен (фр.).

8

Итак, месье (фр.).

9

Это так? (фр.)

10

Хорошо (фр.).

11

Во французском языке нет звука «х». (Примеч. пер.).

12

Блины (фр.).

13

Смотрите, смотрите, месье (фр.).

14

Это рифы Минкерс (фр.).

15

Очень страшные (фр.).

16

Тайна брошенного британского судна (фр.).

17

В Восточной Азии есть термин «бамбуковый занавес», означает он то же самое, что и «железный занавес» — политику государственного изоляционизма. Так, в разное время за бамбуковым занавесом оказывались такие страны, как Япония, Китай, Корея, Вьетнам, Лаос, Кампучия. В настоящее время это словосочетание употребляется в отношении строго охраняемых границ Бирмы. (Примеч. пер.)

18

Одномачтовое каботажное судно (в Индийском океане). (Примеч. пер.)

19

Имеется в виду десантная баржа, применяемая в морском бурении для снабжения буровых. (Примеч. пер.)

20

Хаундсдитч — улица, известная своими дешевыми кабаками и притонами. (Примеч. пер.)

21

Алфавитный перечень всех коммерческих судов мира водоизмещением более 100 тонн, отнесенных к различным категориям в соответствии с их мореходными качествами. Публикуется в Лондоне.

22

Агент по снабжению судна. (Примеч. пер.)

23

Кастекс — острова в проливе Ла-Манш в составе Нормандских островов. (Примеч. пер.)

24

Херд Дип (Hurd Deep) это глубокая долина на дне Ла-Манша к северо-западу от Нормандских островов. (Примеч. пер.)

Content

Хэммонд Иннес
Корабль-призрак
Загадка «Мэри Дир»

Часть первая Крушение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Расследование

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья Минкерс

Примечания