История человечества. Восток

Загадки истории

© О. Н. Иванова, художественное оформление, 2013

© М. Панкова, И. Романенко, И. Вагман, О. Кузьменко, 2004

© А. Ермановская, 2007, 2009

© В. Карнацевич, 2009

© А. Корсун, Н. Лавриненко, 2010

© Д. Журавлев, 2011

© М. Згурская, А. Корсун, Н. Лавриненко, 2011

© А. Корниенко, 2011

© М. Згурская, А. Корсун, 2011

Древнейшая цивилизация

Индию до сих пор считают одним из регионов, где происходил процесс «очеловечивания» обезьяны. Поэтому можно сказать, что Индия – одно из немногих мест на земном шаре, которые могут претендовать на звание «колыбели» человечества. Древнейшие поселения Индии располагались на севере – в долине Инда (Соан, совр. Пакистан) и близ Мадраса. Первобытные люди селились в пещерах, которые находили у речных долин и в предгорьях.

Климат этих мест был наиболее благоприятен для человека, а животный мир – очень богат и давал много пищи. Поэтому неудивительно, что именно в долине Инда появилась одна из древнейших цивилизаций, самые известные города которой сегодня называют Хараппа и Мохенджо-Даро.

Как это часто бывает в истории, самые обыденные события приводят к великим открытиям. В 1853 г. при строительстве участка железной дороги, соединяющей Карачи и Лахор, под одним из холмов был открыт древний город, названный по близлежащему поселению – Хараппа. Предположения о том, что под этим холмом находится город, появились гораздо раньше: отдельные предметы, которые местные жители находили и показывали англичанам, были обнаружены на этом холме еще в 1820 г. В числе тех первых случайных находок были каменные прямоугольные печати, которые и сейчас являются своеобразной визитной карточкой хараппской цивилизации.

Самую знаменитую из этих печатей с надписью на неизвестном языке обнаружил в 1875 г. английский археолог А. Каннинхэм. Он нашел ее в долине Инда, но не смог расшифровать надпись при помощи известных ему образцов индийских письменностей. А значит, как справедливо предположил ученый, печать могла принадлежать к более раннему, еще не известному науке периоду индийской истории. Находка Каннинхэма стала настоящей сенсацией, ведь ранее считалось, что цивилизацию в Индию принесли арийские племена, правда, некоторые исследователи полагали, что именно Индия была прародиной ариев.

Но, несмотря на интерес ученых, первые полномасштабные археологические раскопки в Хараппе начались лишь в 1921 г., когда был исследован древний город. К сожалению, до этого в Хараппе успели «поработать» строители железной дороги – часть холма была срыта, а камни и кирпичи древнего поселения использованы для железнодорожной насыпи.

Еще более удивительна история открытия второй (или первой?) столицы хараппской цивилизации города Мохенджо-Даро. Поскольку в других древних поселениях долины Инда находки были единичными и случайными, долгое время после открытия Хараппы считалось, что этот город был столицей большого, но малонаселенного района. Однако много веков индийцы рассказывали легенды о том, что где-то в долине Инда стоял древний храм – древнейший из всех индийских храмов. Поклонялись в этом храме, согласно мифам, древнейшему индийскому божеству – Старому Шиве. Англичане, да и многие индийцы считали эту легенду вымыслом, ведь предания каждой индийской долины утверждают, что именно в их местности стоит древнейший храм Индии и каждый такой храм был построен непосредственно древнейшим божеством, а все остальные были возведены уже как копии их Великого Храма. Однако легенды о храме Старого Шивы вызывали интерес у искателей сокровищ. Дело в том, что в древности по долине Инда проходила граница княжеств северных магараджей. В окружавших долину Инда горах, согласно преданиям, было немало сокровищ, которые оседали в подвалах храма Старого Шивы. Немало англичан и индийцев бросились на поиски, надеясь найти сокровища древнего храма.

Удача улыбнулась в 1922 году двум индусам – Р. Сахни и Р. Банарджи, – которые выбрали в качестве объекта раскопок предполагаемого храма Старого Шивы один из холмов в долине Инда. Почему их заинтересовал именно этот холм, а не, скажем, соседний? Дело в том, что именно этот холм с древности носил загадочное название Холм Мертвых (Мохенджо-Даро). Местные крестьяне часто находили на этом холме человеческие кости. И действительно, рассуждали Сахни и Банарджи, Холм Мертвых – наилучшее место для древнего храма, посвященного богу смерти и разрушения.

С тех пор прошло почти 90 лет, и трудно сказать, были ли Сахни и Банарджи честными археологами или гробокопателями, отправившимися за древними сокровищами. Во все времена чисто научный интерес исследователя часто соседствует с вполне прагматичной жаждой обогащения. Редкий археолог удержится от соблазна положить один из найденных им предметов в свой карман, что уж говорить о тех случаях, когда раскопки сопровождают легенды о несметных сокровищах.

Вскоре после начала раскопок Сахни и Банарджи обнаружили под слоем земли постройки из обожженного кирпича. Находка усилила их веру в то, что вскоре горы золота, хранящиеся в подземельях храма, попадут к ним в руки. Но улыбка удачи часто бывает двусмысленной. День за днем рабочие продолжали раскопки, одна за другой появлялись из небытия древние постройки, была обнаружена прекрасно сохранившаяся цитадель, жилые дома и культовые здания. Только вот храма Старого Шивы нигде не было. А значит, не было и сокровищ. Да и найденные в Мохенджо-Даро драгоценности никак не соответствовали легендарным горам золота. Однако для истории эти раскопки дали неоценимый результат. Выяснилось, что Хараппа была не единственным городом долины Инда. Это стимулировало поиски других городов. К тому же открытые в Мохенджо-Даро постройки пролили свет на жизнь древних индийцев.

Поскольку почти 50 лет Хараппа была единственным городом этой цивилизации, о котором знали ученые, то и всю цивилизацию назвали хараппской. Это название сохранилось и сегодня, также ее именуют протоиндийской или индской.

Как же появилась хараппская цивилизация?

На этот счет есть немало гипотез. Обычно, когда речь заходит о возникновении цивилизации, гипотезы ученых группируются вокруг двух противоположных позиций: цивилизация привнесена извне, или же цивилизация возникла на этой территории.

В XIX веке, когда другие, более ранние, поселения в долине Инда были неизвестны ученым, сложилось мнение, что хараппская цивилизация была привнесена извне. Именно так думал археолог Р. Гейне-Гельдерн, считавший, что цивилизация на Инде возникла внезапно. Однако впоследствии, когда были открыты другие более ранние города в долине Инда, мнение ученых изменилось. Если раньше историки предполагали, что Хараппа была возведена древними ариями, которые отсюда совершили свой победоносный поход в Европу, то с течением времени накопился ряд фактов, указывавших на то, что жители Хараппы были не ариями, а дравидами. Представление об Индии как о прародине ариев было поставлено под сомнение.

Но, несмотря на множество доказательств дравидского происхождения хараппской цивилизации, эта гипотеза и сейчас вызывает много возражений. И прежде всего у самих индийских историков, которые склонны преуменьшать достижения Хараппы – ведь сейчас дравиды относятся к самым отсталым народностям Индии[1].

Вскоре после открытия великой шумерской цивилизации в низовьях Тигра и Евфрата (современный Ирак) возникла гипотеза о том, что Хараппа – торговая колония шумеров или поселение эмигрантов, вынужденных по каким-то причинам покинуть Месопотамию. У шумерской гипотезы до сих пор есть много сторонников. Дело в том, что классическая хараппская цивилизация значительно моложе шумерской. Шумеры появляются в Месопотамии в конце IV тыс. до н. э., а классическая цивилизация в долине Инда – в первой половине III тысячелетия до н. э., таким образом, как считают сторонники шумерской гипотезы, возможно заимствование древними индийцами культуры из Месопотамии.

На причастность шумеров к созданию хараппской цивилизации, по мнению ряда исследователей, указывает обычай строить дома из кирпича-сырца.

Действительно, в ранний период Хараппы основным строительным материалом, как и в Шумере, был необожженный кирпич. Однако позже жители Хараппы стали строить дома из обожженного кирпича, поскольку в долине Инда около трети года (с июля по октябрь) почти непрерывно идут дожди, а постройки из кирпича-сырца были недолговечными.

Такая отличительная особенность архитектуры ранней Хараппы, как применение кирпича-сырца, безусловно может свидетельствовать о том, что загадочные строители городов в долине Инда пришли из районов с более сухим климатом, но почему же именно из Шумера?

Есть и еще один «архитектурный» аргумент: хараппцы и шумеры строили дома схожей планировки. Но планировка индийских и шумерских жилищ имеет много общего с архитектурными формами других культур, развивавшихся в жарком климате, например, древнеегипетской и месоамериканской, а значит, такое сходство не может указывать на генетическое родство индийской и шумерской цивилизаций.

Некоторые исследователи находили нечто общее между шумерскими и хараппскими иероглифами, однако прочитать хараппские тексты по правилам шумерского языка не удалось. Это говорит о том, что хараппская письменность самобытна и уникальна. Странно было бы, если бы шумеры (если предположить, что именно они построили Хараппу и Мохенджо-Даро), прибыв в Индию, отказались от знакомой им письменности и изобрели кардинально иную систему письма.

Еще одним признаком, который якобы указывал на шумерское происхождение древнеиндийской цивилизации, долгое время служили прямоугольные печати, вырезанные из мягких пород камня. Эти печати – «визитная карточка» и наиболее опознаваемый атрибут хараппской цивилизации – часто находили в шумерских городах. Поэтому одно время археологи считали такие печати шумерскими. Лишь позднее, когда было обнаружено множество аналогичных печатей в долине Инда, стало очевидно их автохтонное происхождение. А как же тогда быть с находками в шумерских городах? Неужели они – плод подделки или бессовестной фальсификации? Конечно нет! Они просто свидетельствуют о широких торговых связях между Индией и Шумером в то далекое время. Найденные в Шумере прямоугольные печати были, вероятно, случайно обронены индийскими купцами, привозившими в Месопотамию слоновую кость и другие товары. Вот так утерянные вещи стали загадкой, над которой долгие годы ломали головы ученые мужи.

Но науке известны шумерские мотивы на печатях, найденных в долине Инда. Изображение на одной из хараппских печатей очень напоминает мифологический мотив, известный по шумерскому эпосу о Гильгамеше. В одном из мифов месопотамский герой обуздывает двух львов. На индийской печати мы видим героя (или бога?), побеждающего двух тигров. Аналогия здесь проглядывает настолько явственно, что некоторые историки даже считали эту печать доказательством индийского происхождения шумеров. Однако на территории Индии мотив поединка героя или божества с двумя животными практически нигде больше не встречается, поэтому, скорее всего, речь идет о случайном заимствовании или личной печати человека, который в силу неизвестных причин прибыл из Месопотамии в Индию и там в память о родине заказал себе печать с таким сюжетом.

А вот настоящие шумерские цилиндрические печати крайне редко встречаются в индийских городах. Это говорит о том, что индийские торговцы были намного более умелыми мореходами, чем шумеры, – они чаще посещали Месопотамию, чем их деловые партнеры долину Инда.

Конечно, хараппская цивилизация не была создана шумерами. Тем не менее, есть одно обстоятельство, которое нельзя не принимать во внимание: по данным антропологов, в облике жителей городов долин Инда несомненно присутствуют ближневосточные черты. Это объясняется миграцией не шумеров, а других жителей Ближнего Востока – представителей культур переднеазиатского неолита. Что же заставило этих людей покинуть те благодатные края, откуда они были родом?

Переход к производящему хозяйству привел к значительному росту численности населения. Если раньше племена охотников сталкивались в битве не на жизнь, а на смерть за право охоты на одно стадо, то сейчас степи из охотничьих угодий превратились в поля злаков. Одна и та же территория могла прокормить в десять раз больше земледельцев и скотоводов, чем охотников и собирателей. Но поскольку плодородие распаханных участков быстро падало, люди постепенно стали переселяться на новые земли. Обычно одно поселение древних земледельцев существовало в течение 30–40 лет, т. е. срока жизни одного-двух поколений. Когда окрестные поля переставали приносить урожай, поселение покидали и переходили на новое место. Постепенно люди стали расселяться из первоначального района заселения в лесистые зоны. Там приходилось вырубать и выжигать девственные леса. Часто такие созданные человеком лесные пожары занимали намного бо́льшую территорию, чем было необходимо для полей.

Местоположение хараппской цивилизации

Такое использование земли привело к экологической катастрофе. После уничтожения лесов оставались пустоши. Вместе с лесами уходила влага, и бывшие лесные участки становились степями, а затем и пустынями. Этот процесс ученые называют аридизацией климата. Люди стали спускаться в долины крупных рек, которые не только поили посевы, но и приносили плодородный грунт (лесс), ежегодно удобрявший поля. Обработка земли в долинах рек требовала от человека больших усилий, поэтому отдельные семьи стали объединяться в племена, а сами поселения стали постоянными. Теперь люди не переходили с места на место, а, обосновавшись в одном месте, жили там в течение многих поколений. Для защиты от соседей и приходивших из соседних степей переселенцев возводились крепостные стены. Формировалось жречество, основной функцией которого была магическая поддержка благополучия людей, обеспечение плодородия земли и скота. Складывалось и чиновничество, руководившее коллективными работами (ирригацией, расчисткой новых участков) и распределением запасов зерна и другой пищи.

Историки подсчитали, что средняя скорость расселения земледельческих племен составляла примерно 1 км в год. Они расселялись с Ближнего Востока на запад и север – через Анатолию (территория современной Турции) на Балканы, в долину Дуная и далее вплоть до Днепра и Рейна; в восточном направлении – через современный Иран – они вышли к Каспийскому морю, потом прошли через Западный Афганистан и вышли на территорию Пакистана. По дороге они смешивались с местными племенами, в результате чего и приобрели дравидские черты. Но, продвигаясь вперед, они выдавливали с занятых территорий местные племена дравидов. Эти дравидские племена заселили долину Инда и основали там поселения, которые позже превратились в города. Но потомки переселенцев с Ближнего Востока, приобретавшие по дороге все большую примесь дравидской крови, тоже добрались в конце концов до долины Инда, пройдя Синд и Белуджистан.

Как же развивались поселения в долине Инда? Открытое индийским археологом Н. Маджумдаром в 1934 году и исследованное затем французским историком Ж.-М. Казалем поселение Амри позволяет проследить основные ступени развития хараппской цивилизации.

В самый ранний период мы видим небольшое поселение. Амрийцы этого времени обитали в легких тростниковых хижинах, совершенно не напоминающих монументальную архитектуру Хараппы и Мохенджо-Даро. Однако с течением времени постройки становятся более сложными, появляются многокомнатные дома. Выделяются особые помещения для скота и для хранения припасов. Стены домов обмазывают глиной, позднее дома стали строить из кирпича-сырца, сформированного из смеси глины и соломы. Эти дома могли существовать в течение жизни одного-двух поколений, когда же дом ветшал, его ломали, а на его месте строили новый. Такая архитектура не требовала больших затрат сил, времени и средств. Намного больше усилий, умений и сноровки требовалось в ремеслах, ведь IV тыс. до н. э. – это время, когда зарождающиеся цивилизации (индийская, ближневосточная, египетская, китайская) достигают больших успехов в ремеслах.

Одним из важнейших ремесел является металлургия. Изготовление более прочных орудий труда и оружия обеспечивает преимущество одной цивилизации над другой, делает ее более успешной и богатой. В ранний период существования Амри металлургия еще только зарождается. Первым в истории методом обработки металлов была ковка золотых и медных самородков. В результате получались украшения, которые очень ценились. Вслед за этим появляется литье, позволявшее переплавлять металлический лом. Металл в то время был очень дорог, поэтому металлические изделия многократно переплавлялись. Это создает немало загадок для археологов нашего времени. Археологи, к сожалению, находят только самые поздние изделия ремесленников культуры амри. Скорее всего, самые древние металлические изделия были переплавлены. В руки ученых попадают изделия того времени, когда металлургия была достаточно развита и люди могли позволить себе выбросить сломанное металлическое украшение или орудие труда.

Вся керамика раннего времени лепилась вручную, гончарный круг тогда еще не был изобретен. Такая керамика содержит в себе много посторонних примесей (соломы, речного песка, толченых «бракованных» или битых сосудов), обжиг ее неравномерен, потому что люди того времени еще не научились поддерживать нужную температуру в печах все время, необходимое для обжига.

Изобретение гончарного круга сделало керамическое производство массовым – за один день гончар мог вылепить значительно большее число сосудов. Улучшается качество теста, из которого лепят посуду, оно тщательнее вымешано, улучшается и обжиг посуды. Более изысканнными становятся формы сосудов, появляется различие между более грубой «кухонной» посудой, предназначенной для приготовления пищи и хранения запасов, и более тонкой «столовой», используемой для приема пищи. Вместо горшков и мисок универсального предназначения появляется много видов посуды. В керамическом производстве также возникают новые операции. Теперь после обжига посуду подвергают лощению, в результате которого поверхность сосуда становится гладкой и ровной. Такую керамику археологи называют лощеной. Лощение посуды имеет корни в другом ремесле – обработке камня. В самые ранние века существования амрийской культуры, когда керамика была еще не очень популярна, сосуды вытачивались из мягких пород камня, например из гематита или алебастра. Получившиеся заготовки долго и тщательно полировали все более тонкими абразивами. А когда керамика получила широкое распространение и достигла высокого качества, гончары стали полировать (лощить) свои изделия, подражая сосудам из полированного камня.

После лощения на керамику одной или (реже) несколькими красками наносили рисунки. Наиболее распространенные мотивы – натуралистические и стилизованные изображения животных, людей, растений, орнаментальные узоры. Такую керамику ученые называют расписной. Расписная керамика свойственна многим культурам этого времени, но каждой из них присущи особые излюбленные мотивы, поэтому расписную керамику долины Инда невозможно спутать с египетской, балканской или корейской. Керамика служит для археолога важным материалом, позволяющим судить об исторических процессах, происходивших в то время, от которого не осталось письменных свидетельств. Постепенное превращение амрийской керамики в хараппскую служит для историков надежным доказательством преемственности традиций в долине Инда в те времена.

Археологические раскопки нижних (самых древних) слоев Хараппы показали, что город, давший свое имя всей цивилизации долины Инда, был построен на месте меньшего по размерам поселения амрийской культуры.

Интересно, что аналогичное поселение, открытое под Мохенджо-Даро, содержит керамику, свойственную Белуджистану. Основываясь на этом, можно сказать, что в формировании древнеиндийской цивилизации кроме местных племен приняли участие и переселенцы из Белуджистана (потомки переселенцев с Ближнего Востока, смешавшиеся с дравидами), которые бежали от наступления пустыни.

Наиболее показательным поселением в северном Белуджистане является Кили-Гуль-Мохаммед (начало IV тыс. до н. э., долина реки Квета, современный Пакистан). Здешние жители возводили дома из сырцового кирпича. Значительное большинство костей, обнаруженных на этом и других поселениях Белуджистана, принадлежат домашним овцам и козам. Это говорит о том, что скотоводство было одним из главных занятий жителей этого поселения, тогда как охота практически не имела никакого хозяйственного значения, а была лишь соревнованием молодых людей в смелости, ловкости и храбрости. Медных изделий здесь не обнаружили. Орудия труда и оружие жители северного Белуджистана изготавливали из различных пород камня, причем не только из кремня и обсидиана, но и из таких полудрагоценных камней, как халцедон и яшма.

Расположенное в непосредственной близости с Киль-Гуль-Мохаммед другое поселение, названное Дамб-Саадат, датируется XXVII–XXIII вв. до н. э., а значит, культуры северного Белуджистана были непосредственными предшественниками хараппской цивилизации. Прекращение жизни в этом и других поселениях в Белуджистане также связано с наступлением пустыни. Гонимые голодом жители этих поселений переселились в долину Инда, где, слившись с местным населением, и создали древнейшую цивилизацию. В частности, именно из Белуджистана была принесена в долину Инда традиция изготовления терракотовых статуэток.

Необходимость защиты от новых волн мигрантов сыграла важную роль в формировании городской цивилизации. Потомки прежних переселенцев и потомки аборигенов вместе должны были защищать свой город от пришельцев. Это требовало создания системы городского управления, выделения ученых, которые планировали постройку городских кварталов и крепостных стен, наличия чиновников, которые контролировали строительство и поддержание построек в надлежащем виде. Создавались городские склады, где находились запасы зерна и других припасов на случай длительной осады. По мере роста численности населения необходимо было осваивать новые земли – вырубать тропические леса, распахивать целину. Это тоже консолидировало жителей городов в единое целое.

Постепенно хараппская цивилизация разрасталась, максимальная площадь, занимаемая ею, составляла более 1100 км с севера на юг и более 1600 км с запада на восток. Общая же площадь, контролируемая этой цивилизацией, превышает 1,3 млн км^2, это примерно равно площади такой крупной европейской страны, как Франция. Сегодня на этой территории открыто и исследовано более тысячи городов.

Вероятнее всего, спасаясь от постоянных волн мигрантов из Синда и Белуджистана и в поисках более спокойных мест, хараппцы пересекли невысокий водораздел между Индом и Гангом и поселились в верховьях Ганга и его основного притока Джамны. Впрочем, возможно, что двигал переселенцами и торгово-исследовательский интерес: Ганг и Джамна вели к неизвестным еще племенам к Востоку, а значит, там, в новых землях, можно было бы выторговать много товаров. Если бы хараппская цивилизация не погибла, то, возможно, обосновавшись в низовьях Ганга, хараппцы установили бы морскую торговлю с Китаем. Новейшие открытия археологов в Дакке (Бангладеш) свидельствуют о том, что хараппцы построили свой город в самом устье Ганга, а значит, могли торговать с Бирмой и Индокитаем.

Хараппцы расселялись и в другом направлении – в южном. Дело в том, что к западу от долины Инда расположены засушливые плоскогорья Синда и Белуджистана, к северу – бесплодные и холодные предгорья Гималаев, поэтому южное и западное направления – единственно возможные пути распространения этой цивилизации. Хараппцы расселились на Катхияварском полуострове и в устье реки Нарбада. Пытаясь обезопасить себя от переселенцев с запада, хараппцы основали несколько поселений в районе современного города Аллахабада (Пакистан).

Когда существовала хараппская цивилизация?

В первой половине XX века ученые знали лишь косвенные методы датировки. Так, например, один из основоположников хараппской археологии англичанин Дж. Маршалл датировал цивилизацию в долине Инда 3250–2750 гг. до н. э. Он исходил из аналогии с другими великими цивилизациями Старого Света – египетской и месопотамской. Однако в последующие годы появились сомнения в такой датировке, ее стали считать излишне древней.

Каковы же были аргументы, заставившие ученых пересмотреть предположение о столь почтенном возрасте цивилизации долины Инда? Историки обратили внимание, что индийские печати, обнаруженные в городах Месопотамии, относятся к значительно более позднему времени – XXIV–XVIII вв. до н. э. Но что же на самом деле показывают эти цифры? Отнюдь не дату возникновения индийской цивилизации, а лишь время, когда хараппские купцы установили прочные торговые контакты с Месопотамией. Помимо печатей, существуют и другие доказательства таких торговых контактов, например договор, датируемый 1923 г. до н. э., между жителем Месопотамии и хараппцем. Хараппец «подписался», приложив свою печать к глиняной табличке с договором.

На хронологию существования древнеиндийской цивилизации пролила свет еще одна находка. В верхних (самых поздних) слоях города Хараппы были обнаружены фаянсовые бусы, привезенные в долину Инда с Крита. Такие бусы были хорошо известны археологам и датировались они XVI в. до н. э.

Однако наиболее точным и достоверным методом датировки стал открытый в 1948 г. радиоуглеродный метод. Он основан на удивительном физическом открытии. Углерод, составляющий основу органических соединений, присутствует в виде нескольких изотопов – стабильных 12C и 13C и радиоактивного 14C. Последний постоянно образуется из стабильных изотопов под влиянием радиации. Живые организмы получают этот изотоп из окружающей среды, благодаря чему в течение жизни в организме постоянно поддерживается постоянное количество радиоактивного углерода. После смерти организма поступление изотопов 14C прекращается, а имеющиеся изотопы 14C распадаются: за 5568±30 лет распадается половина 14C.

Вот что придумали ученые. Поскольку содержание 14C в окружающей среде всегда величина постоянная, то, посчитав количество изотопов, которые остались в опытном образце остатков золы, взятом из очага на древнем поселении, можно определить, как давно этот огонь был зажжен. Так же можно датировать и другие органические остатки – кости, ткани, зерна злаков.

Для определения возраста фрагмент опытного образца сжигается в особой печи, а получившийся при этом газ пропускают через некоторый аналог счетчика Гейгера. Сравнив количество изотопов 14C в образце с известными нормами, можно датировать образец с погрешностью в 70—300 лет, в зависимости от древности образца.

Метод этот, безусловно, несовершенен, поскольку контакт образца с более молодыми или радиоактивными объектами может значительно его «омолодить». Так, например, исследование травы, сорванной в день анализа, показало, что ее возраст – несколько миллионов лет. Это произошло из-за того, что трава была сорвана на газоне вблизи автотрассы с постоянным сильным движением и оказалась сильно загрязнена «ископаемым» углеродом из выхлопных газов (сгоревших нефтепродуктов). Однако за 60 лет, которые прошли с тех пор, как в 1948 году прошли первые опыты по датировке археологических материалов по 14C, ученые научились страховаться от возможных ошибок и получать достоверные результаты.

Радиоуглеродный анализ образцов, взятых в городах хараппской цивилизации, подтверждает даты, на которые указывают печати и бусы. Анализ образцов из Калибангана и Мохенджо-Даро показывает, что хараппская цивилизация появилась около 2900 г. до н. э., период ее расцвета приходится приблизительно на 2300 г. до н. э., а период упадка или «заката» начинается около 1750 г. до н. э. Кроме того, благодаря радиоуглеродному методу удалось частично восстановить картину гибели этой древней цивилизации. Выяснилось, что первыми погибли крупные центры в долине Инда, в то время как на юге, на Катхияварском полуострове, жизнь не только не прекратилась, но, наоборот, часть беженцев нашла приют в здешних городах, например в Лотхале.

Хараппские города

Слово «цивилизация» происходит от латинского «civis», что означает «город». А что же делает город городом? В наше время все города учтены, у каждого есть свое название, и если какое-то поселение хочет стать городом, то это утверждают особым законом парламента. А что же происходило в древности, в те времена, когда парламентов еще не было? Почему ученые считают то или иное поселение городом, хотя даже их названия нам неизвестны?

Археологи и историки называют городом поселение, которое соответствует нескольким критериям. Прежде всего, в городе должны быть монументальные постройки. В городах долины Инда имелось много таких зданий.

Другой важный признак – наличие городской инфраструктуры. Человек, живущий в современном городе, мало задумывается о том, какие усилия прикладывает множество людей для жизнеобеспечения города. Хараппские города имели административные и общественные здания, дороги, систему водоснабжения, канализации и оттока дождевых вод.

Третий признак города – наличие кварталов ремесленников. В таком случае можно говорить, что жители города кормятся не плодами земли, а своим трудом создают товары, которые затем обмениваются на продукты. Конечно, вокруг городов могут быть поля и огороды, но все-таки основное занятие жителей – не сельское хозяйство, а ремесло. Ремесленники должны были где-то продавать или обменивать свой товар, поэтому города очень быстро становились торговыми центрами. Изделия хараппских мастеров славились далеко за пределами долины Инда. В то же время рацион горожан зависел от подвоза продуктов не только из окрестных деревень, но и из других регионов Азии.

Есть еще один и, наверное, самый существенный в древности признак города. В русском слове «город» мы находим тот же корень, что и в слове «ограда». Действительно, самый важный элемент города – это крепостная стена, которая ограждает его от окружающего мира и защищает жителей от нападений. Возможно, современному человеку наличие крепостной стены покажется необязательным, но в древности это было очень важно. Археологи делят поселения древних людей на неукрепленные («селища») и укрепленные («городища») как раз по этому признаку – наличию городских укреплений. Именно крепостная стена способствует целостности города, охраняет жизнь и обеспечивает благополучие жителей.

«Урук огражденный» – с гордостью за свой город писал безымянный автор месопотамского эпоса о Гильгамеше, и не кому-нибудь, а самому Гильгамешу – «на две трети богу, на одну треть человеку» – приписывали возведение «ограды», крепостной стены вокруг его родного города. А вот выдающиеся умы хараппской цивилизации, которые спроектировали эти величественные города, остаются неведомы нашим современникам. И тем не менее, мы можем быть уверены, что жители воздали должные почести создателям своих городов, может быть, даже назвали их богами.

На данный момент археологам известно более 200 поселений хараппской цивилизации. И лишь немногие из них не имели крепостных стен. От кого же защищались жители древнеиндийских городов? Ведь и городские стены, и цитадель, характерная для городов долины Инда, свидетельствуют о том, что они подвергались серьезной военной опасности.

Придя в долину Инда и обустроившись на новом плодородном месте, люди вынуждены были обороняться от новых волн переселенцев, которые надеялись получить пропитание в этом благодатном крае. А возможно, города хараппской цивилизации воевали и между собой. То же самое происходило и в Египте, и на Ближнем Востоке. Спустившиеся с засушливых плоскогорий Ливийской пустыни египтяне оборонялись от ливийских племен, которые шли вслед за ними. Богатые города Сиро-Палестины и Междуречья сдерживали натиск племен, приходивших с Иранского нагорья, из Сирийской пустыни и с Аравийского полуострова. Когда силы защитников иссякали, захватчики обосновывались в богатых городах, но вскоре в свою очередь были вынуждены бороться с новой волной переселенцев. Не жажда наживы гнала этих переселенцев: позади, в сухих степях, полупустынях и пустынях, их ждали неурожаи, означавшие голодную смерть. Поэтому они шли вперед – на копья и стрелы жителей богатых городов. Зато победитель получал самый ценный приз – жизнь.

Все города хараппской цивилизации строились по единому плану, и все кварталы города и крепостные стены возводили практически одновременно. Это тем более удивительно, что почти все города возникали не на новом месте, а поверх существовавших ранее поселений.

В западной части располагался «верхний город», или цитадель, где находились городские власти, а в восточной – «нижний город», в котором находились жилые кварталы.

Ради безопасности правителей и знати, сохранения святынь государства сообщение между верхним и нижним городом было ограничено. Так, в Калибангане обнаружено только два прохода, которые соединяли нижний город с цитаделью. В Хараппе вдоль края цитадели была проложена широкая дорога, которая, как предполагают ученые, предназначалась для особых религиозных процессий, с тем чтобы не пускать большие толпы верующих в сердце города.

Жилая часть городов имела форму прямоугольника, прямоугольными были и городские кварталы. Кварталы отделялись друг от друга широкими улицами. Улицы были сориентированы точно по сторонам света – они вели с севера на юг и с запада на восток. Некоторые исследователи предполагают, что такая планировка была вызвана гигиеническими целями: будто бы именно в этих направлениях «дули ветры, выгоняя застоявшийся душный воздух и отлично вентилируя улицы». Такое предположение весьма сомнительно. Ветры никогда не дуют строго с севера на юг или с юга на север. К тому же все хараппские города были построены по одному и тому же плану, а в мире нет двух городов, в которых одни и те же ветры дуют с одинаковой частотой.

Есть другое объяснение. В Индии широко распространено изображение четырехчастной мандалы. Это прямоугольник или круг, крестообразно разделенный на 4 равных сегмента. Такие мандалы служат для индийцев символической моделью мира. Они схематично, но в то же время образно, выражают наиболее важные философские понятия. Даже в наше время мы делим пространство и время аналогичным образом – на 4 стороны света и на 4 времени суток, причем стороны света связаны с видимым движением Солнца по небу в течение дня. Аналогичные мандалы существовали и в хараппское время. Древним людям было свойственно представлять земной город как отражение Небесного Града. Похоже, что и хараппцы старались придать планировке своих городов черты Небесного Града, как они его себе представляли.

Центральные улицы городов пересекались под прямым углом с более мелкими улицами. Внутриквартальные улицы были значительно у́же, и некоторые были настолько узки, что на них с трудом бы разминулись два человека. Самые широкие улицы были в Мохенджо-Даро. Они достигали 10 м в ширину. Вдоль улиц, особенно главных, располагались лавки торговцев и мастерские ремесленников.

Цитадель возводили на высокой платформе из обожженного кирпича, поэтому она возвышалась над нижним городом. Она была укреплена мощными стенами и башнями. В ней располагались различные культовые, административные и хозяйственные постройки, а также жилища жрецов, правителя и знати.

Почему цитадель располагалась в западной части? На этот вопрос нет однозначного ответа, но историки выдвинули несколько гипотез. По самой распространенной из них, именно в цитадели горожане могли найти убежище в случае разливов Инда. Другая версия утверждает, что цитадель выполняла прежде всего оборонительные функции. Города долины Инда постоянно подвергались нападениям со стороны переселенцев с запада и северо-запада, поэтому именно хорошо укрепленная цитадель первой встречала нападение и могла защитить жителей лучше, нежели стены нижнего города. Более того, возвышенное положение позволяло заметить приближение противника задолго до того, как он окажется у стен города. Возможно, что истинная причина представляет собой соединение обеих версий: цитадель могла одновременно защищать и от нападений, и от наводнений.

Как мы уже говорили, в качестве строительного материала в амрийское и раннехараппское время применялся кирпич-сырец. Затем все большее значение стал приобретать обожженный кирпич. Однако обжиг кирпича был процессом дорогостоящим и трудоемким. Ведь для этого необходимо было заготовить древесину, пережечь ее в древесный уголь и лишь затем проводить обжиг в специальной печи. В крупных городах недостатка в рабочих руках, по-видимому, не было, а вот в небольших провинциальных городках, таких как Калибанган, из обожженного кирпича строили лишь небольшие ритуально значимые постройки, а для обычных использовался кирпич-сырец. Поэтому можно предположить, что хараппцы строили свои города из обожженного кирпича не только потому, что это прочный строительный материал, но еще и потому, что он выполнял важные ритуальные функции.

Крупнейшие города долины Инда были расположены вблизи предгорий, поэтому намного дешевле было бы доставлять прочный камень для постройки крепостных стен, чем в большом количестве обжигать глину. Каменные крепости широко известны практически во всех цивилизациях Старого и Нового Света, тогда как крепости долины Инда построены из кирпича. Значит, на первый план в данном случае выходят именно религиозные, а не фортификационные потребности. Видимо, хараппцы задолго до ариев верили в очистительную силу огня, поэтому постройки из кирпича, побывавшего в огне и изменившего в огне свои свойства, были, по мнению хараппцев, ритуально чистыми.

Мышление представителей древних цивилизаций было целостным, в то далекое время еще не разделяли практический и религиозный смыслы действий. Стены города, построенные из ритуально чистого материала, должны были защищать не только физически, но и на магическом уровне – ведь чужеземцы-захватчики не исполняли религиозных предписаний, а значит, были культово нечистыми. Чистый материал должен был отвергнуть нечистых… Может быть, такой взгляд на мир покажется современному человеку излишне наивным: ведь в конце концов хараппская цивилизация погибла. Но не будем судить строго людей, населявших нашу планету в древности. Они создавали свой мир, совершенно не заботясь о том, как они будут выглядеть в глазах далеких потомков, и старались сделать его удобным и уютным.

Раскопки в Мохеджо-Даро

Города цивилизации долины Инда имели разный статус[2]. Мистическим центром, как предполагают ученые, был Мохенджо-Даро. Этот город был самым большим – он занимал площадь 2,5 км^2, а его население, по разным оценкам, составляло от 35 до 100 тыс. человек. Комплекс культовых сооружений в Мохенджо-Даро позволяет увидеть в нем нечто вроде религиозной столицы.

Дело в том, что археологи обнаружили в цитадели Мохенджо-Даро огромный бассейн. Свежую воду в него подавали из особого колодца. По мнению большинства исследователей, бассейн предназначался для ритуальных омовений. В основе религиозной философии протоиндийской цивилизации скорее всего лежали представления о ритуальной чистоте и нечистоте. Вода очищала тело так же, как огонь кирпич. Поэтому обязательным ритуалом, который должен был предшествовать служению божеству или божествам, было омовение тела.

Подобные бассейны существовали и в других городах долины Инда, но их размеры были гораздо меньше. Бассейн в Мохенджо-Даро имеет 12 м в длину и 7 м в ширину. Его глубина 2,5 м. Над бассейном располагался второй этаж, построенный из дерева и потому не сохранившийся, единственное, что сбереглось, – ведущие наверх лестницы. Предположительно, на втором этаже совершались религиозные обряды для немногих посвященных, которые прошли ритуальное очищение. Близ бассейна археологи раскопали зал для собраний, крышу которого поддерживало несколько рядов деревянных колонн. И крыша, и колонны также не сохранились – они сгорели во время пожара. Некоторые историки предполагают, что этот загадочный зал был чем-то наподобие «крытого рынка», но это вряд ли возможно, поскольку представляется сомнительным, чтобы и торговцы, и покупатели специально поднимались в цитадель для совершения сделок. Намного логичнее предположить, что рынок, или точнее несколько рынков, располагался в нижней, жилой части города.

Культовые сооружения в хараппских городах были не только в цитадели, но и в нижнем городе. Одно из таких зданий с остатками каменной скульптуры раскопал английский археолог М. Уилер в Мохенджо-Даро. Возможно, что это был храм для людей, которые по каким-либо причинам не могли участвовать в ритуалах в цитадели. Это большое здание на массивной платформе имело несколько этажей. Верхние этажи, построенные из дерева, не сохранились, но на их существование указывает кирпичная лестница.

Древние индийцы вообще любили многоэтажные сооружения. Самые большие жилые дома в городах имели три этажа. Они перекрывались плоскими крышами. Крыши покрывали утрамбованным илом, поскольку он прекрасно держит дождевую воду даже в самые сильные ливни. Крыши были оборудованы очень тщательно, на них был устроен парапет и глиняные водосточные желоба. Стены нижнего этажа строили из обожженного и необожженного кирпича, а верхние этажи делали практически полностью деревянными, и, возможно, они представляли собой открытые веранды. Верхние этажи практически не сохранились, но опять-таки хорошо известны ведущие на них кирпичные лестницы.

В некоторых удаленных районах при постройке домов использовали камень. Камень, в отличие от кирпича, применялся только в архитектуре жилищ, поскольку не имел такого культового значения, как обожженный кирпич. Кроме того, возможно, в каменных домах жили люди, принадлежащие к иной нации или даже расе.

Окон в домах не было, а свет и воздух проникали через небольшие отверстия в верхней части стен. Внутридомовые и наружные двери также были деревянными. Дома состояли из 5–9 комнат, а максимальная площадь, занимаемая первым этажом дома, достигала 355 м^2. Поскольку верхние этажи домов не сохранились, их планировка восстанавливается учеными очень приблизительно, а потому затруднительно сказать, какова же была общая площадь всех комнат в таком доме.

Вокруг дома располагались хозяйственные постройки. Перед домом был широкий двор, в котором содержали коз, овец и индийских «горбатых» коров (зебу). Здесь же, во дворе, находилась открытая кухня с одним или несколькими очагами для приготовления пищи. Рядом с кухней под крытым навесом стояли большие сосуды для хранения зерна и масла. Поблизости находилась и особая печь, предназначенная для выпечки хлеба. Такие печи очень похожи на те, в которых и по сей день выпекают хлеб в Средней Азии и на Кавказе.

Домашними животными, охранявшими благосостояние хараппцев, были собаки и кошки. Кошки оберегали запасы зерновых от мелких грызунов, а собаки стерегли дома. Еще одно животное, которое одомашнили хараппцы, – слон. Слоны помогали строить дома и крепостные укрепления, расчищать новые участки лесной целины. Если собаки и кошки, по-видимому, считались животными «низшими», то к слону относились с благоговейным почтением. Известно, что в индийском пантеоне был слоновоголовый бог Ганеша. Есть все основания считать его доарийским (хараппским) божеством. В историческое время слонов использовали не только в хозяйственных, но и в военных целях: слон со стрелкàми на спине был своего рода «живым танком». К сожалению, мы не знаем, использовали ли хараппцы слонов в боевых действиях.

Среди хозяйственных построек примечательны общественные амбары. Хранившееся в них зерно, вероятнее всего, было некоторым неприкосновенным запасом на случай нападения или неурожая, а также предназначалось для жречества и знати. В Хараппе общественные амбары располагались близ реки, к северу от цитадели. Рядом были обнаружены особые каменные платформы, предназначенные для молотьбы. Предполагается, что снопы зерна переправляли из дальних деревень по реке и уже в городе их обмолачивали. В щелях каменной платформы археологи нашли сохранившиеся колоски пшеницы и ячменя.

Неподалеку от площадок для обмолота располагались два ряда бараков – небольших однокомнатных строений. Аналогичные постройки были обнаружены и в Мохенджо-Даро. Ученые высказали несколько различных предположений о том, кем были обитатели этих бараков. Возможно, это были обедневшие ремесленники. По другой версии – сезонные рабочие, которые привозили зерно из своих деревень. По третьей – государственные рабы. Поскольку эти постройки представляли собой обособленные дома, можно предположить, что жившие в них люди все-таки обладали личной свободой, хотя и выполняли определенные повинности. Также возможно, что это были беженцы из засушливых степей Белуджистана и Синда, которые согласились на тяжелые работы за право оставаться в городе и получать пищу. Нельзя исключить, что это были военнопленные, захваченные во время нападений на город переселенцев с запада. К сожалению, мы не сможем ничего сказать об этом достоверно до тех пор, пока не расшифрована древнеиндийская письменность.

Существование больших городов в жарком тропическом климате невозможно без удобной и тщательно продуманной системы водоснабжения и канализации. Мы уже говорили о том, что в религиозной системе хараппцев важную роль занимали ритуальные омовения, приносившие и гигиеническую пользу.

Образец печати из Мохенджо-Даро

В каждом городе имелись свои бассейны и колодцы, предназначенные для ритуальных омовений. В них всегда была свежая проточная вода. А кроме таких культовых сооружений существовала и система светских городских коммуникаций. Во дворе практически каждого дома был выкопан колодец для питьевой воды, а на улицах были и общественные колодцы. В домах хараппцы строили ванные комнаты с душем, туалеты. Вода из служб вытекала в уличную, а затем и в городскую канализацию.

В долине Инда была самая продуманная система канализации во всем древнем мире. На каждой улице жилых кварталов хараппских городов имелись особые отстойники, в которые по канавам стекали нечистоты. Из этих отстойников грязная вода попадала в каналы, а по ним текла за пределы городов, в реку. Каналы были выложены обожженными кирпичами и перекрывались такими же кирпичами или каменными плитами, что обеспечивало не только ритуальную, то и физическую чистоту городов.

Вокруг города, границы которого были четко очерчены крепостной стеной, располагался пригород. Как и в современных городах, пригород не был чем-то единым, а состоял из нескольких поселений. Возможно, в каких-то из них жили люди, которые по какой-то причине не могли поселиться в пределах городской черты. Может быть, это были иноплеменники, спустившиеся с гор Синда и Белуджистана, которые не имели права войти в построенный из ритуально чистого материала город. А может быть, это были потомки покоренных хараппцами племен? Жаль, что мы этого никогда не узнаем…

В пригороде практически каждого города располагался морской или речной порт. Возможно, это связано с представлениями о ритуальной нечистоте чужеземцев или людей, прибывших из дальних стран. Вспомним, что совсем недавно почти в каждом порту была карантинная бухта, в которой корабли и их команды выдерживали в течение 40 дней (само слово карантин происходит от французского «quarante» – «40»). Безусловно, существование такого карантина было вызвано медицинскими и гигиеническими соображениями, в отличие от хараппского, причины которого имели религиозный характер.

Был и целый город-порт, причем торговый. Он назывался Лотхал (Саураштра). Его окружала массивная каменная стена, защищавшая не только от нашествий врагов, но и от наводнений. Расположение в низовьях Инда делало Лотхал очень уязвимым, поэтому все жилые здания в этом городе строились на специальных массивных платформах.

В восточной части города археологи обнаружили верфь (218 × 37 м), соединенную длинными каналами с рекой, впадавшей в море. Длина одного из каналов, прослеженного археологами от порта до впадения в реку, превышала 2,5 км. В советское время было свойственно преуменьшать значение торговли по сравнению с производством и сельским хозяйством, поэтому ученые пытались представить этот канал как ирригационный (такое мнение даже попало в Большую Советскую Энциклопедию – статья «Хараппская цивилизация»), однако нам представляется, что это мнение неверно. Спутать ирригационный канал с судоходным практически невозможно: они начинают ветвиться уже у самого порта. Кроме того, ирригационные каналы никогда не заканчиваются в городах портовыми складами, а самое главное, в русле ирригационных каналов никогда не встречаются в большом количестве каменные якоря. Такое положение защищало город и порт от нападений со стороны моря, от штормов и прочих погодных катаклизмов.

В Лотхале было много ремесленных мастерских, которые изготавливали товары на продажу. Улицы этого города были значительно у́же, чем улицы культового центра протоиндийской цивилизации Мохенджо-Даро. Так, ширина главных улиц составляла всего 4–6 м, а ширина внутриквартальных переулков редко достигала 2 метров.

Быт и занятия хараппцев

Что же ели жители Хараппы и других древних городов долины Инда? Археологам известно, что древние земледельцы этой цивилизации выращивали пшеницу двух сортов, просо, ячмень, кунжут, бобы. Первыми в истории жители долины Инда стали выращивать сахарный тростник. А вот зерна риса нигде обнаружены не были. Однако в городах Саураштры, таких как Лотхал и Рангпур, была найдена рисовая шелуха, а это означает, что по крайней мере в этой более дождливой области индийской цивилизации рис культивировали.

Возделывание риса существенно отличается от возделывания пшеницы, ячменя и других злаков Старого Света, поскольку рис требует особой ирригации. Народы Месопотамии и других соседних с Хараппой стран, кроме, пожалуй, Китая, не знали риса. Некоторые исследователи даже задавались вопросом, а не является ли возделывание риса важным моментом в решении вопроса о местном или пришлом происхождении хараппской цивилизации. Однако Хараппа и земледельческие поселения Китая в то время были отделены не просто тысячами километров, но и сложными природными условиями – высокими горами Тибета, сухими пустынями, – которые делали миграцию народа «рисоводов» невозможной. Кроме того, в Индии того времени не известно ни одного монголоидного черепа, а значит, нет ни одного реально существующего факта, указывающего на то, что хараппцы пришли из Китая.

Жители долины Инда умели выпекать хлеб и варили каши из пшеницы, ячменя или бобовых. К такому гарниру обычно добавлялись мясные блюда из одомашненных животных – овцы, козы, индийской «горбатой» коровы (зебу) и курицы. В качестве десерта на хараппском столе были фрукты и ягоды: финики, манго, сливы, абрикосы, персики, вишни, алыча, терн, айва, миндаль, виноград, клубника, гранат, инжир, плоды сахарной пальмы, орех. В качестве приправ использовались различные соусы и подливы из горчицы, лука и других индийских пряностей. Особой популярностью пользовались у хараппцев плоды лотоса, которые, согласно древним трактатам, считались омолаживающим и поднимающим потенцию средством.

Что же носили древние индийцы 4–5 тысяч лет назад? Найденные в Мохенджо-Даро небольшие кусочки хлопчатобумажной ткани говорят нам о том, что они выращивали хлопчатник. А значит, их одежды были очень удобными для этого влажного и жаркого климата.

Важнейшими ремеслами Древней Индии были также металлургия, керамика и ювелирное дело. Металлурги научились добывать медную руду. Железа хараппцы не знали. Технология добычи железной руды будет открыта лишь спустя 500 лет после гибели хараппской цивилизации. Отсутствие оловянных руд привело к тому, что в Индии хараппского времени не было и настоящей бронзы. Те изделия, которые часто называют «бронзовыми» даже в солидных научных изданиях, на самом деле медные. Для упрочнения меди в расплав добавляли минералы, содержащие никель и мышьяк, поэтому такую бронзу называют «мышьяковой». Понятно, что производство такой бронзы представляло большую опасность и для самих металлургов, и для окружавших их людей. Поскольку металлургические цеха не были вынесены за пределы городов, все жители вдыхали ядовитые испарения мышьяка.

Древними индийцами были освоены такие сложные технологические операции, как плавка, литье и ковка металла. При этом они умели делать не только орудия труда и оружие, но и настоящие произведения искусства, такие как, например, знаменитая бронзовая фигурка танцовщицы. Очень высокого уровня достигло изготовление металлических сосудов. Их делали из меди, золота и серебра.

Столь совершенные изделия получались благодаря тому, что хараппскими ремесленниками была открыта технология «потерянного воска». Вначале мастер лепил модель из воска, потом обмазывал ее глиной, оставляя вверху отверстие. Затем он обжигал глиняную обмазку в печи таким образом, что воск вытапливался, а занимаемое им место образовывало фигурную пустоту, в которую мастер заливал расплавленный металл. Когда металл остывал, керамическую форму разбивали и вынимали почти готовую вещь – ее нужно было лишь слегка зачистить. Конечно же, получившиеся в результате такого литья изделия были совершенно уникальны, ведь ни одна восковая модель не походила в точности на другую, и богатый заказчик мог быть полностью уверен, что он является обладателем уникальной вещи. С помощью технологии «потерянного воска» мастера отливали предметы не только из меди, но и из драгоценных металлов.

Другим важным материалом был камень. Из камня делали сосуды, бусы, подвески. Как же добывали камень в глубокой древности? Ведь в распоряжении людей не было прочных орудий – ни стального долота, ни отбойного молотка. Оказывается, добыча камня возможна и при использовании примитивных орудий труда. Требовались лишь сметка и проницательность. Древние индийцы извлекали камень из горной породы таким способом: сначала перед скалой разводили костер, потом скалу поливали холодной водой. От резкого перепада температур скала трескалась, и тогда в трещины забивали деревянные колья. Колья тоже поливали водой. Дерево впитывало воду, расширялось, и от скалы откалывались огромные глыбы. Они были очень большими, но все же обрабатывать их – отсекать пустую породу от полезной – было легче. Отсеченные куски ценного камня везли в специальные мастерские, где ремесленники превращали их в разные предметы. Одна такая мастерская снабжала изделиями из камня поселения на многие километры в округе. Интересно, что описанным способом хараппцы умудрялись добывать даже очень твердые породы камня – кремень и обсидиан, а ведь эти минералы тверже бронзы.

Жители долины Инда были искусны в прядении и ткачестве. Во время раскопок археологи во многих домах обнаружили пряслица. Это говорит нам о том, что прядением и ткачеством хараппцы занимались на дому, и местные мастерицы похвалялись друг перед другом, соревнуясь в своем ремесле.

Посуда и статуэтка царя

До сих пор остается загадкой, знали хараппцы шелк или же нет. Остатки шелковых тканей или хотя бы ниток обнаружены не были, но шелк известен в послехараппских поселениях на Катхияварском полуострове и в центральной Индии. Судя по тому, что обитатели этих поселений жили в маленьких домах, напоминающих своей круглой и овальной формой жилища кочевников, они лишь недавно перешли от кочевого образа жизни к оседлому. А значит, вряд ли к моменту своего появления в здешних краях умели делать шелковые ткани. Поэтому есть вероятность, что изготовление шелка было позаимствовано ими у предшественников – хараппской культуры.

Керамика, в отличие от общедоступных занятий – прядения и ткачества, – была занятием мастеров. По всей стране была распространена керамика одного типа, которую невозможно спустать с керамикой других культур. Посуду, которая после обжига в специальных печах приобретала красноватый цвет, украшали геометрическими и растительными узорами преимущественно черной краской.

Особым ремеслом было изготовление терракотовых фигурок. Терракота представляет собой разновидность керамики, изготовляемой не из обычной, а из цветной глины, благодаря чему полученные изделия приобретают различные оттенки – от черного и красно-коричневого до светло-кремового. Терракотовые фигурки хараппской цивилизации интересны не только искусствоведам, но и историкам, поскольку они могут рассказать многое о том, как жили хараппцы. Древние мастера передавали даже орнаментальные узоры на одежде мужчин и женщин. Наряды, которые мы можем видеть на хараппских статуэтках, свидетельствуют, что жители протоиндийской цивилизации носили практически то же, что и индийцы времен завоевания Индии англичанами, а именно: сари и дхоти – широкие отрезы хлопкового полотна, которые несколько раз особым образом оборачиваются вокруг тела.

Терракотовые модели домов позволяют нам увидеть, как выглядели жилища хараппцев, ведь почти все дома были уничтожены завоевателями или же разрушились от времени, и до нас дошли в лучшем случае фундаменты некогда величественных построек. В одном из слоев Мохенджо-Даро, относящемся к доарийскому времени, обнаружена глиняная модель двухколесной повозки. Традиционно считается, что колесный транспорт изобрели арии. Однако возможно, что первенство и в этом изобретении принадлежит хараппцам.

Поскольку хараппская письменность до сих пор достоверно не расшифрована, социальная структура хараппского общества остается загадкой. Археологи открыли в цитаделях Мохенджо-Даро, Хараппы и Калибангана дворцы правителей и административные учреждения городских властей. О наличии административного аппарата косвенно свидетельствуют и хорошо налаженные работы по строительству жилых кварталов и крепостей, а также системы водоснабжения и канализации. Общественные амбары, открытые в различных городах долины Инда, указывают на наличие целой группы чиновников, ведавших распределением общественных запасов, однако каким образом распределялись эти запасы, для нас остается загадкой. В пользу существования особых социальных групп чиновников и ученых говорит и то, что многие стороны жизни хараппской цивилизации были строго унифицированы – существовала единая система мер и весов, общая письменность, общая система городской планировки и городских коммуникаций.

Дворцы в городах долины Инда скрывают много тайн. И действительно, был ли в каждом городе свой царь или же все дворцы были сезонными резиденциями верховного царя. Климат Индии таков, что в нем четко выделяются три сезона – лето, зима и сезон дождей. В каждом из дворцов верховный царь мог жить один сезон. А если царей было несколько? В каких отношениях находились правящие династии Мохенджо-Даро, Хараппы и Калибангана? И были ли это династии? Может быть, после смерти прежнего правителя народ избирал себе нового царя путем испытания претендентов на силу, ловкость и выносливость, как это происходило у народов Европы? А может быть, это были не царские дворцы, а резиденции верховных жрецов и вся система власти в цивилизации долины Инда была теократической? В таком случае строительство цитадели из обожженного кирпича (т. е. ритуально чистого материала), значительно возвышающейся над нижним городом, должно было означать и возвышение жречества как посредника между миром небесных богов и миром людей.

Предположительно, в каждом городе, помимо правителя, существовал и городской совет. Но его роль до сих пор остается неизвестной. Любопытное, но совершенно недоказуемое предположение высказал французский археолог Ж.-М. Казаль. В крупных городах, таких как Хараппа и Мохенджо-Даро, заметно имущественное расслоение: двух-трехэтажные дома и царские дворцы в этих городах соседствуют с однокомнатными лачугами. А в небольших городах, таких как Калибанган и Лотхал, такого имущественного расслоения не обнаружено. Напротив, в небольших городах, например в Калибангане, здания мало различаются по размерам и убранству, а дворец правителя не очень отличается от домов рядовых жителей. Значит, предположил Ж.-М. Казаль, на территории хараппской цивилизации относительно мирно уживалось два типа социального устройства: авторитарная власть в столичных городах и либеральные общины небольших городов.

Существовало ли в протоиндийской цивилизации рабство? Советские ученые по аналогии с месопотамским и египетскими обществами III–II тыс. до н. э. предположили, что в хараппском обществе тоже были рабы и рабовладельцы. Однако доказать это пред положение невозможно, пока не будут прочитаны хараппские тексты. Тот же Ж.-М. Казаль выдвинул еще одну гипотезу. Он выделил миниатюрные печати с простым и очень кратким текстом в особую группу и предположил, что они представляют собой «удостоверения личности» рабов или наемных работников. Но поскольку мы не можем прочитать написанный на этих табличках текст, то невозможно и сказать, прав Ж.-М. Казаль или же выдвинутая им гипотеза беспочвенна. Еще одна любопытная гипотеза была высказана английским археологом Д. Гордоном. Он утверждал, что терракотовые фигурки людей в круглых шапках, сидящих на корточках и сжимающих руками колени, изображают рабов. Аналогичные изображения рабов известны и в Месопотамии, и в Древнем Египте, но возможна ли такая параллель? Да, действительно, приток рабов из числа захваченных в плен мигрантов возможен, но был ли он в действительности?

Различие в размерах домов в нижнем городе однозначно говорит об имущественном расслоении жителей городов, но каким образом происходило такое расслоение? Становились ли богачами торговцы, ремесленники, воины и охотники, или же привилегированным слоем были только жрецы? Какие священные предметы служили символами власти и богатства для жителей долины Инда? Кто владел земельными наделами и садами – отдельные семьи, родовые общины, жрецы, жреческие корпорации, цари городов, городской совет или же верховный царь? И была ли земля вообще ценностью в этой цивилизации?

Что представляли собой деревни в округе городов? Как выяснилось, они поставляли снопы в города, где снопы обмолачивали. Зерно хранили в общественных зернохранилищах, но были ли эти крестьяне хараппцами, или же они были местным населением, которое покорили и обложили налогами хараппцы?

Проживали ли жители Хараппы, Мохенджо-Даро и других поселений в своих городах почти всю свою жизнь, или же они обитали в окрестных деревнях, а в свои дома в городах появлялись лишь на ежегодные праздники и по другим светским потребностям? Возможно, города хараппцев были лишь культовыми столицами, в которых собиралось все население окрестных поселений только в особые календарные даты, подобно затерянным в джунглях городам майя.

Поскольку в хараппском обществе можно обнаружить социальные группы – торговцев, жрецов, ремесленников, воинов, чиновников, а, возможно, также земледельцев и рабов – то некоторые ученые утверждают, что уже в протоиндийской цивилизации зародилась система каст.

К сожалению, ни эти, ни другие гипотезы на современном уровне знания невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Все поставленные вопросы так и остаются без ответа… Письменность древней цивилизации надежно хранит свои тайны.

Как уже отмечалось, одной из самых сильных сторон протоиндийской цивилизации была торговля, которая велась как морским, так и сухопутным путем. Торговля в долине Инда была распространена с древнейших времен. В одном из слоев Мохенджо-Даро, относящемся к доарийскому времени, обнаружена глиняная модель двухколесной повозки. Аналогичные повозки известны по всему Ближнему и Среднему Востоку исторического времени и носят название «арба». Такие же повозки использовали хараппские торговцы в своих сухопутные поездках. Как показали раскопки советского археолога В.М. Массона в Алтын-Тепе, хараппские торговцы доходили до Каспийского моря. Их путь пролегал через Белуджистан и Афганистан в Южную Туркмению, в то время представлявшую собой благодатный край плодородных степей и долин. Туда хараппские торговцы вывозили ремесленные изделия, а оттуда везли зерно, скот, а также пищевые продукты, поскольку весьма сомнительно, чтобы долина Инда могла прокормить такое значительное население, ведь только в одном Мохенджо-Даро, по некоторым оценкам, проживало 100 тысяч человек[3].

В Лотхале была обнаружена терракотовая модель корабля с углублением для мачты. Таким образом, можно говорить, что хараппцы ходили под парусом, используя сезонные изменения ветров.

Один из важных маршрутов хараппских торговцев пролегал во внутренние районы Южной Индии, где находились места добычи золота и серебра. Торговцы морем шли вдоль западного берега полуострова Индостан, а затем высаживались на берег и двигались к серебряным рудникам и золотоносным рекам сухопутным путем.

Исследования хараппских городов в долине Ганга еще только начинаются, поэтому пока трудно оценить значение восточной торговли протоиндийской цивилизации. Но уже сейчас можно уверенно говорить о том, что хараппские торговцы проникли в Бенгальский залив.

Самым важной и хорошо документированной является для историков торговля с Месопотамией. В месопотамских источниках есть три загадочные страны, которые не поддаются однозначной идентификации – Дильмун, Маган и Мелухха. Из этих стран приходили торговые корабли, груженные разными диковинками, например слоновой костью. Договоры, которые заключали жители Месопотамии, обозначают страны Маган и Мелухху как расположенные где-то далеко за Дильмуном.

Страна Мелухха почти достоверно отождествляется с протоиндийской цивилизацией. А вот локализация страны Маган остается тайной. Некоторые историки считают, что это Белуджистан. Другие полагают, что и Маган, и Мелухха – это различные города долины Инда (например, Лотхал, морской порт, и Мохенджо-Даро, культовая столица). Иногда считают, что и Дильмун – тоже название одного из индийских городов (например, Лотхала, в таком случае Маган и Мелухха – два крупнейших города долины Инда – Хараппа и Мохенджо-Даро). Но поскольку Дильмун иногда описывается в шумерских текстах как древняя прародина шумеров, то большинство исследователей считает, что Дильмун – это Бахрейн. Там около 40 лет назад были обнаружены поселения культуры, очень похожей на шумерскую. Бахрейн был перевалочным пунктом на пути из Хараппы в Шумер и назад.

В Двуречье археологами найдено много хараппских изделий – бусы, печати, морские раковины, ткани. Список товаров, привозимых из Мелуххи, согласно документам, еще более богат и разнообразен: полудрагоценные камни (халцедон, сердолик, лазурит), медь, золото и серебро, эбеновое и мангровое деревья, тростник, павлины, петухи, искусно инкрустированная мебель и многое другое.

Хараппские купцы отправлялись в плавание в зимние месяцы и, гонимые ветрами, которые дули с континента, подходили к Аравийскому полуострову, а оттуда, двигаясь вдоль берега, достигали Бахрейна и затем Месопотамии. Летом направление ветра изменялось на противоположное – теперь уже ветры дули с океана на материк, и купцы возвращались в Мелухху. Они выходили из шумерских городов и двигались вдоль северного берега Персидского залива, проходили Ормуз и шли в долину Инда, а сбиться с курса им не давали летние ветры, прибивавшие суда к азиатскому берегу.

Шумеры не знали секрета муссонов (так ученые называют эти сезонные ветры), поэтому никогда не совершали плаваний в Мелухху, а вся торговля в Персидском заливе и Индийском океане находилась в руках хараппских (мелуххских) мореходов, которые безраздельно господствовали в Аравийском море и Персидском заливе. Это утверждение основано на том, что во всех известных историкам городах этого региона обнаружено множество хараппских предметов, тогда как месопотамский импорт скуден.

Но некоторые месопотамские торговцы, возможно, плавали в Индию на индийских кораблях. Вероятно, один из таких торговцев, будучи в Лотхале, случайно обронил свою цилиндрическую печать, которая три тысячелетия спустя была обнаружена археологами.

Торговля способствовала появлению и унификации системы мер и весов. Во многих городах археологами были открыты гири различных типов, имеющие одинаковый и кратный вес. Другим важным следствием торговли было создание письменности как системы учета имеющихся богатств.

Письменность

Главная загадка хараппской цивилизации – письменность. Ее расшифровка прольет свет на множество других тайн. Археологи нашли большое число предметов с надписями на неизвестном древнем языке. Среди них тысячи печатей, изделия из металла и керамики. Ученые высказали много различных предположений о содержании этих надписей, однако, как это часто бывает в исторической науке, один и тот же факт служит основанием для различных, порой противоречивых, гипотез. Приведем такой пример. Известно, что большинство предметов, сопровождаемых надписями, имеют отверстия для продевания нитки или веревки. Дальнейшая интерпретация сильно различается: одни историки считали такие предметы товарными расписками, другие – амулетами. Кто из историков прав, или же отверстиям в предметах можно дать какое-то иное объяснение, решит время.

Основная сложность дешифровки хараппской письменности состоит в том, что «тексты» хараппцев очень невелики по объему, в среднем каждый состоит из 5–6 знаков. Всего же таких надписей известно несколько тысяч. Если бы перед учеными был слитный хараппский текст из 10–15 тыс. знаков, он был бы прочитан и переведен очень быстро. Но, поскольку каждый из известных памятников хараппской пись менности очень мал, это не позволяет понять внутреннюю логику его автора.

В том, что письменность еще не расшифрована, вероятно, повинен и влажный и жаркий климат долины Инда. Похоже, что хараппцы, как и индийцы намного более позднего времени, писали также на свитках из пальмовых листьев – во всяком случае, в одном из хараппских городов археологи обнаружили каменную чернильницу. Однако сами свитки, по-видимому, были уничтожены во время арийского нашествия, а те, что не погибли тогда, разложились с течением времени во влажной земле Индии. Многие памятники древней письменности, такие как египетские папирусы или кумранские свитки, сохранились именно благодаря сухому жаркому климату. А вот к хараппским текстам, увы, природа была не так милостива…

Ученые относят хараппскую письменность к иероглифической. Что же такое иероглифы? Впервые это слово употребил теолог Климент Александрийский. Так он назвал «священные высеченные знаки». Он не относил их к какому-то определенному виду письма, а обозначал этим словом любой письменный знак, имеющий божественную природу. В средние века ученые часто сталкивались с египетской письменностью, а поскольку к тому времени умение читать по-древнеегипетски было утрачено, то все египетские тексты казались «иероглифами», т. е. текстами, данными египетскими богами. В Новое время значение слова «иероглиф» изменилось – так стали называть особый тип письма, характерный не только для Древнего Египта, но и для других стран – например Китая. Иероглифической считается письменность с большим количеством знаков, среди которых есть знаки, обозначающие какие-то целые слова или понятия (их называют идеограммами), и знаки, обозначающие один или несколько слогов (такие знаки называют фонетическими).

Как же появилась иероглифика? В глубокой древности люди рассказывали о каком-то важном событии, пытаясь зарисовать его. Так, в одной из пещер Франции археологи обнаружили наскальный рисунок, изображающий дикого быка и лежащего рядом с ним охотника. Таким образом древний человек пытался описать значимое для его племени событие. Мы бы написали: «В такой-то день такого-то года дикий бык убил охотника Х». Но 15 тыс. лет назад возможно было лишь рисуночное описание события.

В дальнейшем люди стали изображать события, о которых они хотели рассказать, при помощи пиктограмм. Пиктограммы – тоже рисунки, но в целом они образуют не картинку, а надпись. Вроде бы это очень удобный способ. Хочешь написать слово «дикий бык» – рисуешь дикого быка, хочешь написать «охотник» – рисуешь человечка с луком. Однако мир слов любого языка включает в себя не только изобразимые, но и неизобразимые – абстрактные или общие – понятия. Например, такие как «любовь» или «бог». Древние египтяне в таком случае поступали следующим образом. Слово «бог» обозначалось в виде «флага». Такой «флаг» вешался над деревянными или каменными обелисками у входа в храм любого божества. У каждого бога было свое изображение на «флаге», но при письме значок «флага» обозначал любое божество, а уже после такого знака указывалось имя конкретного бога, упомянутого в тексте. Часто после неизобразимых слов ставился еще один иероглиф, указывающий на то, что это слово можно не читать. Нечитаемый иероглиф ученые называют «детерминативом» или «указателем», поскольку он указывает на то, что следующее слово принадлежит к какому-то классу предметов или понятий. Кроме того, существовали и особые иероглифы, которые самостоятельного значения не имели, но уточняли прочтение того или иного иероглифа. Нечто подобное сохранилось и в современных языках: таковы, например, две точки над буквой «е», без которых эта буква читалась бы иначе.

Важнейший принцип иероглифического письма – образность. Так, например, древние египтяне изображали отрицание «не» («ни», «нет», «отсутствует») при помощи иероглифа «разведенные в стороны руки». Эти руки как бы показывают отсутствие чего-то, о чем будет сказано в последующих словах текста. В современном китайском языке один и тот же иероглиф обозначает и глагол «любить», и производное от него наречие «хорошо».

При передаче иероглифами абстрактных понятий часто использовалось созвучие слов. Так, если бы нужно было написать слово «порок», то пришлось бы написать иероглиф «порог (дома)», а если бы нужно было написать слово «нес», то изобразили бы человеческий нос. Еще одна сложность для иероглифического письма – передача форм глагола. Изображение идущей пары ног в любой иероглифической системе письма имеет значение: «ходить, идти». А вот как быть дальше?

Я иду.

Ты идешь.

Он идет.

В таком случае поступают следующим образом.

С помощью смыслового рисунка передается только корень слова, в данном случае – «ид-», а за ним следуют слоговые иероглифы. То есть: «ноги + утка» = иду, «ноги + еж» = идешь, «ноги + еж + тарелка» = идет.

С помощью слогов легко передавать вспомогательные части речи – предлоги, союзы, частицы. Вместо слова ставится иероглиф понятия, первый звук или первый слог которого такой же, какой нужен для письма. Так, если бы у нас не существовало кириллицы и нам пришлось бы изобретать иероглифическую письменность, то вместо слова «в» или «во» мы бы написали иероглиф «волк», вместо «к» – иероглиф «кот», вместо «после» – целых 3 иероглифа «поле», «слон» и «лев». Такая письменность относительно удобна. Но и в этом случае возникают трудности, поскольку подходящих иероглифов намного больше, чем слогов или букв, которые мы хотим передать на письме. Например, чтобы написать «в», один человек захочет использовать иероглиф «волк», другой – «ведро», третий – «вилы». Но когда грамотных (т. е. знающих иероглифы) людей много, постепенно они договариваются между собой, каким именно иероглифом обозначаются те или иные слоги. Такой процесс ученые называют «акрофонией». Именно благодаря ей иероглифика постепенно становилась алфавитом. Интересно, что акрофония продолжается и в наши дни, но теперь она связана с образованием новых – кратких – слов из больших словосочетаний. Например, «высшее учебное заведение» благодаря акрофонии сократилось до короткого и понятного слова «вуз».

Иероглифы могут существовать только в условиях одного языка или нескольких сходных диалектов, поскольку они одновременно содержат в себе и определенное произношение, и определенный смысл[4]. В тех случаях, когда сохраняется историческая преемственность народов, пользующихся одной письменностью, иероглифика может сохраняться тысячелетиями. Так египетская письменность просуществовала практически без изменений три тысячи лет, китайские иероглифы существуют более двух тысяч лет.

Однако вернемся к хараппской иероглифике и, несмотря на то, что древнейшая индийская письменность не расшифрована, попытаемся разобраться с тем, что же она собой представляет.

Как утверждают ученые, всего в хараппской письменности было 400 знаков. Особые знаки-черточки служили для обозначения цифр. Остальные хараппские иероглифы представлены двумя группами – слоговыми иероглифами и детерминативами, то есть указателями на то, что следующее слово принадлежит к какому-то классу предметов или понятий. В то же время почти каждую хараппскую надпись сопровождает картинка, в той или иной степени ее поясняющая. Кому же предназначались эти изображения? Возможно, неграмотным хараппцам. А возможно, в долине Инда кроме хараппцев жил и другой народ. Именно представителям этого народа, бесписьменный язык которого отличался от хараппского, и были адресованы поясняющие рисунки. Есть надежда, что именно эти поясняющие рисунки помогут в будущем разгадать тайну хараппской письменности.

Судя по обнаруженному в Калибангане керамическому обломку с частью надписи, писали хараппцы справа налево. Это выяснилось вот каким образом: ученые обратили внимание на заметное сжатие знаков, стоящих слева. Так мы сужаем и тесним буквы, когда нам не хватает места, чтобы уместить в строке все слово целиком.

Самое лучшее, что могло бы помочь в дешифровке протоиндийской письменности, это если бы археологам удалось обнаружить текст, написанный на двух языках – хараппском и каком-то другом, уже известном современной науке. Именно такой двуязычный текст (ученые называют его билингвой) помог Ж.-Ф. Шампольону расшифровать египетские иероглифы. Но, увы, до сих пор билингвы с текстом на хараппском археологам не попадались. Впрочем, ученые не теряют надежды, ведь торговые контакты Хараппы-Мелуххи с Месопотамией были достаточно тесными, и очень может быть, что такой двуязычный текст лежит в земле и ждет своего первооткрывателя.

А пока расскажем о нескольких попытках прочтения древнеиндийской письменности. Многие ученые пытались прочитать ее с позиций известных им язы ков. Хараппскую письменность пытались расшифровать, привлекая различные древние и современные языки – хеттский, санскрит, шумерский, хурритский, эламский и даже такие экзотические дравидские, как мунда и бурушаски.

Так, известный лингвист Б. Грозный посчитал, что хараппская письменность очень похожа на хеттские иероглифы, и попытался прочитать ее по принципам чтения хеттского языка. Попытка закончилась неудачно, что, в общем-то, и неудивительно: хеттский язык относится к индоевропейским языкам, а протоиндийский – к дравидским, поэтому вероятность правильного прочтения по методу Грозного (безусловно, замечательного специалиста в своей области) примерна такая же, как если бы кто-нибудь попытался прочитать японские иероглифические тексты, пользуясь русским языком или, скажем, румынским.

Хараппские статуэтки и рисунки на печатях однозначно изображают людей дравидского антропологического типа. Поэтому логично предположить, что хараппский язык должен принадлежать к той же языковой семье, что и языки дравидов современной Индии. Это подтверждают и исследования лингвистов, таких как Т. Барроу и М. Эмено, которые определили, что в санскрите есть ряд заимствований из дравидских языков. Первым шагом в дешифровке стало бы выявление основных закономерностей и типичных конструкций языка. В последние десятилетия к расшифровке были подключены компьютеры, но результат по-прежнему нулевой. Но путем машинного анализа было выяснено, что грамматическая структура языка Хараппы полностью совпадает с протодравидским языком. Так была окончательно похоронена попытка некоторых историков представить хараппскую цивилизацию как арийскую. Однако язык протоиндийской письменности значительно древнее современных дравидских языков, поэтому прочесть эти тексты, используя их, нельзя. Приведем пример. Между нами и древнейшими памятниками, написанными на церковно-славянском языке, пропасть почти в тысячу лет, и тексты эти понимаются без перевода далеко не всеми и не всегда. А в случае с хараппским речь идет о временнîм промежутке в 3–4 раза большем.

Чешский этнограф Ч. Лоукотка в 1928 г. сравнил хараппскую письменность с письменностью кохау ронго-ронго острова Пасхи. Несмотря на вроде бы очевидную абсурдность такого сравнения (остров Пасхи удален от Индии на многие тысячи километров) выяснилось, что многие знаки совпали. Эта идея получила довольно значительное распространение в предвоенной Европе. В 1932 г. венгерский ученый В. Хевеши выступил с докладом во Французской академии наук, в котором убедительно доказал, что количество знаков в обоих письменностях примерно равно 400, а кроме того, четверть знаков имеют одинаковые начертания, а значит – они родственны.

Еще дальше пошел австрийский археолог Р. фон Хайне-Гельдерн. Он доказал, что письменность острова Пасхи сходна не только с протоиндийскими, но и с древнекитайскими рисуночными протоиероглифами, а также с рисуночным письмом, характерным для современных народов Южного Китая. По мнению Хайне-Гельдерна, вся мировая письменность зародилась в Средней Азии или в Иране, откуда попала в долину Инда, а затем в Китай и далее через Полинезию на остров Пасхи. Впрочем, такой подход позволил бы присоединить к числу общих письменностей и египетские иероглифы, и другие системы письма Старого Света.

В 1951 г. идея родственности хараппской и полинезийской письменности получила неожиданное подтверждение: Р. фон Кенигсвальд установил сходство между орнаментальными мотивами Индонезии и Полинезии, с одной стороны, и протоиндийской цивилизации – с другой. Кроме того, аргентинский историк X. Имбеллони обнаружил в пещерах Цейлона надписи, выполненные сходными с хараппскими и полинезийскими значками. Аналогичная система письменности сохранялась вплоть до середины XX в. у проживавшего на границе Китая и Вьетнама народа лоло. Именно их письменность является центральной в системе индийско-тихоокеанских письменностей, а ее отдельные черты имеют аналогии даже в японской культуре Дземон. Кроме того, аналогичная письменность была открыта и на Каролинских островах, так что получалась четко очерченная цепочка регионов, в которых существовало такое письмо. Сторонниками этой теории являются и современные ученые, такие как Т. Бартель, С. Саггс и ряд других.

Родство этих письменностей возрождает довольно давнюю гипотезу о том, что некогда в Тихом и частично в Индийском океанах располагался гигантский континент Пацифида, затонувший около 20–10 тыс. лет назад. Эта гипотеза сформулирована геологами В.А. Обручевым, В.В. Белоусовым (Россия), Э. Зюсси и Э. Огом (Германия). Отстаивал эту точку зрения и зоогеограф М.А. Мензбир. В своей книге «Тайны Великого океана» он предположил, что Пацифида затонула достаточно недавно – несколько тысяч лет назад. Ведь хорошо известно, что в легендах полинезийцев рассказы о затонувших землях занимают важное место.

Дешифровкой хараппской письменности занимались и в бывшем СССР. Эти исследования велись с 1964 г. Самая удачная попытка прочтения хараппской письменности была предпринята Ю. Кнорозовым, который до того расшифровал иероглифическую письменность индейского народа майя. В основе его дешифровки лежали дравидские языки. Но, к сожалению, его прочтение не признали индийские специалисты. Ведь для современных индусов-ариев дравиды – низшая раса. В то время, когда велись исследования Кнорозова, СССР активно дружил с Индией и советская наука предпочла забыть об открытии Кнорозова.

Религия хараппцев

Несмотря на то что дравидическая цивилизация погибла, в религиях Индии чувствуется сильное влияние хараппцев. Многие верования и духовные практики Индии восходят к глубокой древности, и, строго говоря, все индийские верования испытали на себе хараппское влияние. В религиях Индии архаические представления гибко соединены с более современными элементами. Особенно заметно воздействие забытой цивилизации на такие учения, как йога и буддизм.

По всей видимости, хараппцы, как и современные индусы, верили в реинкарнацию. Как же узнали об этом ученые, если письменные источники до сих пор не расшифрованы? Благодаря погребальному обряду, который хорошо известен по могильникам Хараппы и Лотхала. Погребения совершались в грунтовых ямах на кладбищах. Умершего на тот свет сопровождали небольшим количеством инвентаря. В основном это была пища в керамической посуде. В хараппской цивилизации нет роскошных царских погребений, представляющих интерес как для археологов, так и для охотников за сокровищами. Если на поселениях хараппской цивилизации богатые дома часто существенно отличаются от бедных, то в погребальной практике наблюдается практически полное равенство. Это говорит о том, что древние хараппцы верили в реинкарнацию. Для них могила была лишь местом краткосрочного обитания души близ тела. Пища нужна была покойному лишь на тот небольшой срок, пока душа не освоится в новом для себя мире и не найдет новое тело.

Царские дворцы в цитаделях древнеиндийских городов относительно невелики – во всяком случае, они гораздо скромнее пышных гигантских дворцов Месопотамии и Египта. По всей видимости, хараппцы презирали роскошь или, как минимум, не придавали ей большого значения.

Это вдвойне странно, если учесть, что хараппцы были искусными ремесленниками и ловкими торговцами, лучшими в морях Индийского океана, а списки привозимых ими предметов роскоши были внушительны. Загадка, не правда ли? Правда, есть несколько предположений, в той или иной степени вероятных. Возможно, при том уровне развития сельскохозяйственной техники земля в долине Инда не могла прокормить много жителей. Поэтому торговля и производство ценимых в других странах предметов роскоши были единственным способом прокормить население. Параллельно с этим можно допустить и иное – религиозное – объяснение. Вера в реинкарнацию имеет одно очень важное следствие. Зачем собирать сокровища, копить золото, серебро и предметы роскоши, если через какое-то время человек переселится в иное тело, а собранные им богатства достанутся потомкам того, в чьем теле он был раньше? Жизнь для человека, который верит в реинкарнацию, не ограничивается пребыванием в одном теле. Она длится многие тысячи лет, поэтому все нынешние и будущие сокровища для человека – мимолетные увлечения души, не представляющие настоящей ценности.

Достаточно часто археологи находят в долине Инда парные погребения. Скорее всего, это говорит о том, что уже в хараппское время в Индии был распространен обычай ритуального самоубийства жен после смерти мужей. Этот обычай – сати – существует в Индии до сих пор, несмотря на то, что он уже более 100 лет запрещен законодательно. Англичане, запретившие сати, считали его проявлением патриархата и признаком неравенства женщин. Но совсем иначе это воспринимали индийцы. В отличие от европейцев, для них смерть не является страшным роковым порогом, а всего лишь некоей границей, за которой следует новая жизнь. Поэтому возлюбленные, умерев вместе, могли вселиться в тела ровесников, а значит, всего через 15–20 лет получали шанс снова стать супругами.

Видели ли хараппцы какой-то выход из цепочки перевоплощений, подобный тому, какой существует в современном буддизме? Считали ли хараппцы, что душа человека может вселиться в животное, или допускали возможность переселения только в человеческое тело? Ответить на эти вопросы очень трудно. В современном буддизме человек обязан перевоплощаться множество раз из одного тела в другое, пока не очистится от страданий и привязанностей. Лишь тогда он сможет достичь некоего идеального душевного состояния – нирваны. В дальнейшем он будет пребывать в мире блага и света в числе других чистых божественных душ. Поэтому возможно, что и хараппцам посмертие представлялось как цепь воплощений в новом теле и через некоторое время – после того как человек очистится от телесных страстей – как причисление к сонму богов.

Много интересного о религии древних индийцев могут рассказать изображения на печатях. Очень частый мотив таких изображений – деревья, рядом с которыми находится бог. В современной Индии есть особые деревья, почитаемые как жилища различных богов или же как их воплощения. Судя по изображениям на других печатях, древнейшие жители долины Инда поклонялись огню и воде. Верования хараппцев настолько близки к представлениям индуизма, что зачастую создается впечатление, что арии практически полностью восприняли религию побежденных ими народов.

Убедиться в том, что йога и буддизм тоже несут в себе отпечаток архаических хараппских верований, исследователям во многом помогли опять-таки изображения на печатях, похожие на более поздние буддийские и йогические. Такое сходство говорит о том, что в хараппской цивилизации большое значение придавалось личному самосовершенствованию и медитации. Исторический Сиддхарта Гаутама – Будда – жил дюжину столетий спустя после гибели Хараппы, но не исключено, что популярность буддизма в Индии была связана с тем, что в ней и до Будды были распространены медитативные практики.

В Индии общественное социальное начало традиционно главенствует над индивидуальным, а всякие попытки человека проявлять себя как личность в той или иной степени порицаются. В основе индийской религиозной философии лежит понятие о долге как о том, что должен делать человек в соответствии с правилами той касты и той социальной группы, в которой он родился. Выход из этого социального слоя, прекращение исполнения своих обязанностей был один – честным трудом получить право на рождение в новой жизни в иных, лучших условиях. Неслучайно, что самый совершенный из людей, Сиддхартха Гаутама – Будда – родился в царской семье.

Были ли и в хараппское время подобные представления о долге как об основе религиозности? Очень возможно, ведь только население одного Мохенджо-Даро превышало 100 тысяч человек. Для того чтобы контролировать жизнедеятельность такого огромного по тем временам города, было необходимо учение, способное сплотить народ.

Но подавление личности порождает стремление к свободе. В Индии это стремление реализуется благодаря йогическим практикам.

Так известно изображение божества, сидящего на низкой подставке в йогической позе. На голове божества два рога, между ними дерево. Окружают его тигр, носорог, зебу, слон. Мы не знаем, как именно называли этого бога хараппцы, однако протоиндийский бог, который сидит в йогической позе в окружении зверей, ассоциируется у ученых с Шивой-Пашупати – покровителем скота и властелином природы, а также Шивой – владыке йогинов и аскетов. Поэтому исследователи часто называют бога хараппцев прото-Шивой.

Есть изображение, на котором голова прото-Шивы имеет два выступа – это еще два лика божества. В индуизме Шиву также изображали многоликим. Существует легенда, согласно которой жена Шивы, – богиня Кали – долго упрашивала мужа предстать перед ней во всех своих возможных обликах, и он выполнил ее пожелание. Увидев многоликого Шиву, Кали на время сошла с ума.

Примечательны животные, которые окружают хараппское божество. Любопытно, что в йоге есть множество асан (поз), которые копируют поведение тех или иных диких и домашних животных. Символом Шивы, известным в классическую эпоху, был бык Нандин. А вот спутником его супруги был тигр.

Не исключено, что некоторые печати изображают супругу прото-Шивы: иногда это смиренная властительница, иногда – свирепая «рогатая» богиня. Встречается также сюжет, который, по всей вероятности, передает некую неарийскую легенду. «Рогатая» богиня стоит среди ветвей священного дерева, а перед ней на коленях – другое божество с рогами; у обоих длинные косы, на руках браслеты. У коленопреклоненного божества на голове заметен выступ, напоминающий цветущую ветку.

Культ женских божеств в Индии, как в древности, так и в наше время, очень распространен. Отметим, что в архаических земледельческих культурах женское божество играло главную роль. Великая богиня ассоциировалась с идеей плодородия. Древние земледельцы считали, что земля родит и взращивает подобно женщине. Великая богиня также считалась матерью всего сущего. Она даровала жизнь и отнимала ее, когда приходил срок. Археологи нашли в долине Инда множество глиняных статуэток, изображающих обнаженных или почти обнаженных женщин в причудливых головных уборах и с ожерельями на шее. Видимо, в них запечатлены разные образы богини-матери.

Сложно сказать, когда мужские божества в Индии стали играть главенствующую роль – после прихода ариев, для которых земледелие значило меньше, чем скотоводство, или же раньше, поскольку невозможно достоверно судить о том, насколько зависели от земледелия хараппцы.

Однако помимо бога-йогина, образ которого напоминает Шиву, можно назвать еще одно мужское божество, культ которого, по-видимому, был распространен в Индии еще в доарийские времена. Это бог Кришна.

Почему же исследователи считают Кришну хараппским божеством? Дело в том, что его имя переводится как «черный». Индуисты изображают его с кожей фиолетового цвета. Как известно, темная кожа была у дравидов. Скорее всего, арии заимствовали культ Кришны у хараппцев и стали поклоняться ему как богу экстаза.

Загадка гибели протоиндийской цивилизации

Согласно самой распространенной версии, причиной гибели хараппской цивилизации стало вторжение арийских племен с территории современного Ирана или из среднеазиатских степей (ныне – засушливых пустынь). И действительно, приблизительно около 1800 г. до н. э. дивные города были разрушены, некоторые из них, и, в частности, культовая столица цивилизации – Мохенджо-Даро, – сожжены. Под руинами разрушенных зданий археологи обнаружили скелеты защитников города со следами борьбы. После этого нападения жизнь в городах хараппской цивилизации сохранилась, но города больше никогда не достигали былого величия, в них отчетливо видны следы упадка. В Мохенджо-Даро, Хараппе, Калибангане и других городах верхние (самые поздние) слои поселений застроены на скорую руку, без централизованного плана, поверх следов пожаров и разрушений, крупные общественные здания, а также водоснабжение и канализация не восстановлены. Жилые дома имеют намного меньшие размеры. Деградирует керамика, техника ее изготовления падает, тускнеет орнамент, снижается качество росписи, уменьшается число различных форм посуды. В этом слое практически нет вещей, привезенных из Месопотамии – основного экспортера хараппской цивилизации, а значит, ослабевают торговые контакты, никто не решается плавать в далекие края.

Казалось бы, все очень просто: пришли захватчики, разрушили города, уничтожили большую часть населения, прежде всего самых грамотных и умелых, разграбили богатства, возможно, заставили платить дань. Но вот здесь-то вмешивается в историческую науку геополитика. Дело в том, что в современной Индии живут представители двух рас – европеоиды-арии и негроиды-дравиды. Относительная расовая чистота сохраняется до сих пор благодаря системе каст. Господствующая раса, занимающая ведущие посты в государственном и региональном управлении, в науке и культуре, – арии – являются потомками тех самых завоевателей, которые разрушили одну из великих цивилизаций древности. И им очень дискомфортно от того, что они являются потомками варваров и геростратов. Поэтому индийские историки предпринимают огромные усилия для того, чтобы обелить своих предков и снять с них вину за гибель хараппских городов. Получается примерно так: да, арии, пришедшие в долину Инда, конечно, были воинственными племенами, но они вообще-то ни при чем, цивилизация Хараппы к тому времени сама загнивала или даже прекратила свое существование по не зависящим от захватчиков причинам, а приход чужеземцев лишь случайно совпал с гибелью цивилизации в долине Инда. Оправдания в целом получаются не очень убедительными, но отдельные гипотезы представляются интересными. Их не следует безоговорочно принимать на веру, но некоторые из них любопытны как пример того, как в историю вмешивается политика.

Версия первая: экологическая катастрофа. Способ самооправдания: «они сами виноваты». По одной из такого рода гипотез хараппская цивилизация погибла из-за обожженного кирпича. Из него возводились городские постройки, а для обжига кирпича требовалось много леса. Когда жители крупных городов, таких как Хараппа и Мохенджо-Даро, извели вокруг себя все леса, вместе с лесами ушла и пресная вода. Земля перестала давать урожаи, источники и колодцы иссякли. Другие аналогичные гипотезы указывают несколько иные причины экологической катастрофы: засоление почв и наступление Раджастанской пустыни, изменение русла реки Инд.

Главное возражение против такого рода гипотез: если действительно жители городов долины Инда столкнулись с экологической катастрофой, то они просто могли перейти на другие более плодородные земли – например, расселиться ниже по Инду и вдоль западного берега полуострова Индостан или же выйти в долину Ганга, где к тому времени уже существовало несколько хараппских поселений, и на новом месте построить города, еще более прекрасные, чем покинутые ими в долине Инда.

Версия вторая: природная катастрофа. Способ самооправдания: «никто не виноват». Для обоснования одной из таких гипотез была отправлена целая экспедиция, которая «убедительно» установила, что, оказывается, цивилизация погибла от мощного землетрясения. Да, безусловно, землетрясение могло вызвать пожар в Мохенджо-Даро, гибель многих жителей прямо на улицах городов, но только в окрестностях Мохенджо-Даро и Хараппы. Однако протоиндийская цивилизация занимала значительную площадь, и даже сильнейшее землетрясение близ Мохенджо-Даро позволило бы уцелеть городам на юге. Еще одна гипотеза винит в гибели хараппской цивилизации серию сильных наводнений, но и они не должны были коснуться поселений вне долины Инда. Третья гипотеза предполагает, что причиной гибели цивилизации послужило изменение русла Инда, на этот раз в силу естественных причин, например, опять-таки землетрясения. Но и в этом случае люди могли построить новый город на новом месте.

Есть еще одна столь же оригинальная гипотеза, родившаяся после исследования под микроскопом нескольких фрагментов костных останков из погребений хараппского времени. Она утверждает, что протоиндийская цивилизация погибла из-за эпидемии малярии. Действительно, малярия процветает в жарком и влажном тропическом климате, однако никогда она не принимала характера эпидемии. Дело в том, что биологические организмы, живущие в каком-то регионе, обладают определенной устойчивостью к инфекционным заболеваниям, широко распространенным в данной местности, и большинство коренных жителей этими болезнями не болеют, а заболевшие переносят их в легкой форме. Напротив, больше всего страдают от таких региональных заболеваний переселенцы, организм которых не привык к новому климату и не имеет иммунитета к новым для него заболеваниям. Хараппцы проживали в долине Инда многие сотни, если не тысячи лет, поэтому они должны были обладать значительным иммунитетом против обычной в здешних краях малярии. Однако, возможно, исследователи и правы, просто они взяли скелеты не хараппцев, а мигрантов, захороненных по хараппскому обычаю. Дело в том, что полные скелеты, которые можно однозначно идентифицировать, встречаются довольно редко – кости могли сгнить или истлеть, могила могла быть разграблена. Возможно, это были останки переселенцев из сухих степей Синда и Белуджистана, которые в поисках лучшей жизни пришли в долину Инда и умерли здесь от необычного для них заболевания. Или, может быть, это были арии, явившиеся из более холодных и сухих регионов Средней Азии.

Версия третья: варваризация культуры. Способ самооправдания: «виноваты иноплеменники, но не арии». Согласно этой гипотезе, виноваты в гибели протоиндийской цивилизации окружавшие ее племена. Настоящие хараппцы расселились на значительной территории, заселенной различными варварскими племенами. В результате хараппцы и генетически, и культурно растворились в варварах и постепенно сами деградировали. В качестве доказательства своей правоты защитники этой гипотезы приводят пример хараппских городов на Катхияварском полуострове, таких как Лотхал. Этот город не был разрушен. Но в XVIII в. до н. э. здесь прослеживаются признаки запустения, приходит в упадок порт и каналы, соединяющие порт и реку. Арии к тому времени уже подошли к Мохенджо-Даро и Хараппе, но ведь до Лотхала несколько тысяч километров по непроходимым джунглям. А значит, возникает вопрос: как же арии могли повлиять на деградацию города, в котором их не было? Главное возражение против этой гипотезы состоит в том, что общий упадок культуры в Лотхале не связан с изменением антропологического типа населения, иными словами, в Лотхале не было не только ариев, но и других мигрантов. А значит, ни о какой варваризации культуры говорить нельзя. Основная причина явно лежит вне Лотхала. По всей видимости, в протоиндийской цивилизации практически все товары для внешней торговли поставляли крупные города долины Инда, а сам Лотхал был лишь перевалочной базой, обеспечивавшей долину Инда кораблями и торговцами. Как только крупные ремесленные центры погибли, начал загнивать и Лотхал.

Следуя этой логике, можно отметить, что причиной упадка Лотхала и других городов на юге могла быть также гибель Мохенджо-Даро и Хараппы в силу землетрясения или наводнения. Однако против гипотез, выдвинутых индийскими учеными, свидетельствует еще ряд фактов. На улицах городов найдены скелеты людей, очевидно убитых в схватке с противником. Археологи пришли к такому выводу, обнаружив специфические повреждения костей, причиненные, скорее всего, оружием.

Кроме того, известно, что в поздний период хараппцы активно укрепляли город. По всей видимости, благодаря этим укреплениям арии в первый раз не смогли захватить города долины Инда. Они вернулись во главе большого союза племен: двигаясь со своими табунами по границе джунглей и пустынь, арии спустились в Белуджистан и Синд, там легко разгромили туземные племена и заставили их присоединиться к походу в долину Инда. Лишь тогда им удалось покорить Хараппу и Мохенджо-Даро.

Любопытную гипотезу гибели хараппской цивилизации выдвинул американский археолог В.А. Фэйрсесвис. По его мнению, хараппцы за несколько веков интенсивной эксплуатации природных богатств долины Инда истощили ее землю, что заставило ее жителей искать новые девственные области, расселяться на восток, в долину Ганга и на юг – вдоль до Индийского океана. В целом такое положение дел представляется возможным. Действительно, хараппские поселения к югу и к востоку от долины Инда были основаны позднее, нежели в самой долине. Рассредоточение хараппцев на огромной территории могло привести к тому, что они не смогли выставить нужное количество защитников, когда вторглись арии. Как мы видим, Фэйрсесвис не отрицает как экологические причины, так и вину ариев.

Некоторые историки считают, что взять хараппские города ариям помогло вредное производство мышьяковой бронзы. Когда к стенам городов подступила арийская орда, в плавильнях начали усиленно изготовлять оружие, ядовитые пары мышьяка носились над городом и защитники города получали огромные дозы этого вещества. Одним из основных симптомов отравления мышьяком является мышечная слабость, затруднение дыхания. Вот и получилось, что арии взяли многотысячные города практически голыми руками.

Еще одна гипотеза утверждает, что гибель крупнейших центров – Мохенджо-Даро и Хараппы – привела к тому, что ученые называют «антропологической катастрофой», т. е. люди этой цивилизации были сломаны прежде всего морально, поскольку их боги не помогли им, их святыни были поруганы, а города, служившие им и обороной и смыслом жизни и казавшиеся им незыблемыми, были уничтожены. Поэтому, утверждают сторонники этой гипотезы, хараппцы не нашли в себе душевных сил построить новые города в новом месте. Более того, хараппцы практически без боя сдали укрепления на водоразделе Инда и Ганга, и арии проникли в долину Ганга. Хараппские города на Катхияварском полуострове и южнее, на побережье Индийского океана, не были уничтожены арийским вторжением, но, сохранившись физически, они были уничтожены прежде всего морально и потому достаточно быстро деградировали. В истории есть немало примеров тому, что захватчики прежде всего старались сломить боевой дух защитников – разрушали храмы, а священные предметы и изображения богов уничтожали или переносили в столицу победителей. Возможно, индийские жрецы сами приказали сжечь города, поскольку их осквернили завоеватели и они стали нечистыми.

Астравидья и виманы – загадочные изобретения древних мастеров

Многие люди склонны обращаться к прошлому человечества в поисках тайных знаний. Поэтому с каждой культурой древности, наряду с научными теориями, связан ряд красивых, но малоубедительных гипотез. Это касается и хараппской цивилизации.

Одной из самых интригующих тайн Индии является астравидья. Так арии называли загадочное оружие, обладание которым приписывают хараппцам. В древнем индийском эпосе это неотразимое небесное оружие описано так: «Зародышей в… женщинах оно убьет» и «…может поражать страны и народы на протяжении нескольких поколений». Применение астравидьи сопровождается ярчайшей вспышкой света и огнем, пожирающим все живое и разрушающим все постройки на значительной площади. Боги дали Арджуне, герою эпоса, чудесное оружие и снабдили это оружие следующим наставлением: «Это необыкновенное и совершенно неотразимое оружие [… оно] никогда не должно применяться тобой против людей, ибо, брошенное в малосильного, оно может сжечь весь мир…»

Это оружие очень напоминает атомную бомбу. Сходство между астравидьей и атомной бомбой настолько поразительно, что американский физик-ядерщик Роберт Юнг даже использовал описание действия астравидьи в качестве заглавия книги по истории изобретения ядерного оружия. «Свет ярче тысяч Солнц во тьме родится…» – так писали об астравидье авторы «Махабхараты». «Ярче тысячи Солнц» называется книга Роберта Юнга. Другой физик-ядерщик, один из отцов ядерной бомбы Роберт Оппенгеймер, верил в то, что его исследования представляют собой повторение опытов древних индийцев, некогда владевших секретом ядерной бомбы.

В одной из глав «Махабхараты» рассказывается о такой небесной битве, которую можно принять за описание ядерной войны: «…во всем своем великолепии поднимались раскаленные столбы дыма и пламя ярче тысячи солнц. Железные молнии, гигантские посланцы смерти, стерли в пепел всю расу Вришни и Андхака. Трупы обгорали до неузнаваемости. Выпадали ногти и волосы. Без всякой видимой причины рассыпалась глиняная посуда. Птицы поседели. Через несколько часов вся пища стала непригодной. Спасшиеся от огня солдаты кидались в воду, чтобы смыть пепел».

Исследователи мифологии древних народов часто отмечают парадоксальные и совершенно неожиданные для историков способности и изобретения древних людей. Но можно ли доверять мифам в этом отношении? Историки еще не нашли ответа на этот вопрос. Известно немало случаев, когда доверие к мифам и легендам приводило к потрясающим открытиям. Так, Генрих Шлиман открыл Трою на холме Гиссарлык именно потому, что он верил в правдивость каждого слова «Илиады». Шлиману помогла даже такая «малость», как указание на то, что холм, занимаемый Троей, должен был быть небольшим – герои Троянской войны могли трижды обежать вокруг крепостной стены древнего города и при этом не очень устать. Если бы не безоговорочная вера в миф, Троя, возможно, до сих пор не была бы открыта.

Есть и другой случай. Геродот, описывая Египет, рассказывал, что египтяне мумифицировали священных животных, в частности священных быков бога Сераписа, и для погребения таких мумий построили особый храм – Серапеум. Египтологи позапрошлого века хором утверждали, что этот рассказ – досужая сказка, выдуманная или самим Геродотом, или же египтянами, решившими подшутить над доверчивым иностранцем. Лишь один историк взял и поверил Геродоту. Им был французский археолог Огюст Мариетт. Он открыл Серапеум и обнаружил в этом храме мумифицированные тела священных быков.

Но можем ли мы доверять «Махабхарате» так же, как доверяли своим источникам Шлиман и Мариетт? Некоторые исследователи отвечают положительно на этот вопрос. По их мнению, основания для такого ответа дает загадка исчезновения жителей городов долины Инда. В руинах городов были найдены скелеты людей и животных, однако незначительное число обнаруженных скелетов резко контрастирует с размерами городов и заставляет предполагать, что жители города или куда-то исчезли, или были убиты неким неизвестным способом, предполагавшим полное уничтожение людей.

Такая версия стала казаться еще более правдоподобной, когда в Мохенджо-Даро были обнаружены следы гигантского пожара. Скелеты некоторых людей свидетельствуют, что эти люди погибли без борьбы с захватчиками. Смерть постигла их в тот момент, когда они занимались обычными делами. Другое открытие еще больше поразило историков: в разных местах города были обнаружены огромные куски спекшейся глины и целые пласты зеленого стекла, в которое превратился песок. И песок, и глина под воздействием высокой температуры вначале расплавились, а затем мгновенно затвердели. Итальянские ученые доказали, что превращение песка в стекло было возможно лишь при температуре свыше 1500 градусов. Технологии того времени позволяли достигать таких температур лишь в металлургических горнах, но горение при столь высокой температуре на огромной территории города кажется невероятным. Даже в наше время достичь такой температуры без применения горючих материалов невозможно.

Когда археологи раскопали всю территорию Мохенджо-Даро, выяснилась одна удивительная особенность разрушений. В центре жилой части города четко выделяется область – эпицентр, в котором все строения словно сметены каким-то шквалом. От эпицентра к крепостным стенам разрушения постепенно уменьшаются. В этом заключается одна из главных тайн города: лучше всего сохранились именно окраинные постройки, тогда как при штурме города силами обычных войск наибольшие разрушения касаются крепостных стен и окраинных кварталов. Разрушения в Мохенджо-Даро очень напоминают последствия взрывов в Хиросиме и Нагасаки, во всяком случае так утверждают, например, англичанин Девенпорт и итальянец Винченти. Кроме того, они обратили внимание на то, что каждый раз после ядерного взрыва на полигоне в штате Невада появлялись спекшиеся пласты зеленого стекла, во множестве открытые и в Мохенджо-Даро.

Некоторые исследователи думают, что на территории Индии существовала высокоразвитая цивилизация, даже превосходившая современную. Погибла она либо в результате войны с другой, столь же развитой, земной или внеземной цивилизацией, например с цивилизацией атлантов, или же в результате неконтролируемого использования техники, скажем ядерного оружия. Еще одна, наиболее фантастическая теория предполагает, что хараппцы вступили в контакт с инопланетной цивилизацией и благодаря этому овладели высокотехнологичным оружием, к которому не были готовы. В результате неправильного использования такого оружия и погибла цивилизация в долине Инда.

Разрушенная культовая столица долины Инда – не единственный пример загадочных руин, обожженных «небесным огнем». В числе таких городов археологи называют несколько древних городов, расположенных в разных уголках земного шара: например, столицу хеттского царства Хатуссасу (Хатуссу), гранитные стены ирландских крепостей Дундалк и Экосс и американского города Саксуаман, остатки храмовой башни в Борсиппе близ Вавилона. Следы таких пожаров вызывали удивление даже у профессиональных историков. Так, комментируя тот факт, что башня в Борсиппе высотой в 46 метров была оплавлена не только снаружи, но и внутри, известный специалист в области библейской археологии Эрих Церен пишет: «Нельзя найти объяснение тому, откуда взялся такой жар, который не просто раскалил, но и расплавил сотни обожженных кирпичей, опалив весь остов башни, сплавившейся от страшного жара в плотную массу, подобную расплавленному стеклу».

Как же решить эту проблему? Ядерный взрыв привел бы к выбросу в атмосферу значительного числа радиоактивных изотопов. В костях людей, погибших при ядерном взрыве, содержание 14C значительно выше, чем у их современников, не испытавших на себе влияния радиации. Следовательно, содержание 14C, которое ученые обнаружили в останках жителей Мохенджо-Даро, свидетельствовало бы о том, что хараппская цивилизация намного древнее, чем это предполагают современные ученые. Мохенджо-Даро в таком случае был построен на 5, 10 или даже 30 тысяч лет раньше предполагаемого срока. То же самое касается других городов долины Инда – ведь их жители тоже подверглись облучению. Возможно ли это, ведь хараппский импорт хорошо известен в Месопотамии и Средней Азии и датируется он 3–2 тыс. до н. э., но никак не ранее.

Представим себе, что хараппская цивилизация погибла, скажем, около 10 000 г. до н. э. В таком случае странно, почему хараппские вещи становятся известными в Месопотамии лишь в конце 3 тыс. до н. э. Что представляли собой в таком случае загадочные земли Мелухха и Маган, ведь города долины Инда в таком случае должны были быть мертвы уже почти 8000 лет. Но именно из них в Месопотамию привозили характерные хараппские товары. Не может быть, чтобы купцы покупали товары, которые в самой Индии исчезли несколько тысячелетий назад. Более того, найденные в городах долины Инда месопотамские товары тоже датируются 3–2 тыс. до н. э., то есть, другими словами, получается, что хараппцы использовали месопотамские изделия за многие годы до рождения их создателей.

Не только Мохенджо-Даро, но и другие памятники со следами «небесного огня» тоже превосходно датированы. Историки знают сроки правления многих хеттских царей вплоть до года восшествия на престол. Известны их письма к египетским фараонам и к правителям городов Ближнего Востока. Ядерный взрыв в Хатуссе означал бы удревнение правления известных нам хеттских царей, а значит, они должны были жить и умереть раньше, чем адресаты их писем. Также не дают оснований для удревнения датировок и привозные вещи, обнаруженные в ирландских крепостях, якобы опаленных ядерным оружием.

К сожалению, как бы ни была привлекательна гипотеза использования ядерного оружия в древности, в частности в Мохенджо-Даро, наука вынуждена отказаться от такой версии как от беспочвенной. Скорее всего, город был сожжен захватчиками или же его сожгли сами индийцы, потому что он был осквернен. Но как же объяснить невероятно высокую температуру горения? Ответ на этот вопрос дает храмовая башня в Борсиппе. Этот регион является одним из ведущих экспортеров нефти, поэтому нет ничего удивительного в том, что башню облили или обложили горючими материалами как снаружи, так и изнутри.

Загадочная астравидья – некое феноменальное для того времени оружие вполне естественного, земного происхождения. Таким оружием мог быть некий аналог пороха или загадочного «греческого огня». Можно предположить, что хараппцы знали секреты горючих минералов – серы, селитры и, может быть, фосфора. А в том месте, которое называют «эпицентром ядерного взрыва», в действительности находились склады горючих веществ. В дальнейшем древние технологии были забыты, а результаты их применения в глазах потомков были сильно преувеличены.

Еще один легендарный артефакт хараппской цивилизации – виманы. Так в индийских трактатах называют загадочные летающие корабли, напоминающие по форме НЛО. Некоторые исследователи утверждают, что 15 тысяч лет назад в долине Инда и на затонувших островах Индийского океана обитала высочайшая цивилизация, которая якобы вела войну против цивилизации атлантов, локализовавшейся в Атлантическом океане. В Индийском океане в то время существовал ныне затонувший материк – Лемурия. Обитавшие на этом материке лемурийцы достигли высоких технологий и довольно долго мирно сотрудничали с жителями Атлантиды. Однако конфликт за первенство над ми ром привел к войне, а в результате боевых действий, происходивших с помощью летательных аппаратов, эти две величайшие цивилизации взаимно уничтожили друг друга. Обычно считается, что зафиксированные на многочисленных фотографиях НЛО прилетают к нам с других планет. Эти космические пришельцы обладают знаниями, превосходящими наши, и люди в той или иной мере приобщаются к высшим знаниям. Однако сторонники индийской гипотезы утверждают, будто бы загадочные летательные аппараты были созданы землянами, а именно – лемурийцами. На таких космических кораблях лемурийцы летали не только над Землей, но и на Луну и, может быть, даже на другие планеты.

Общеизвестно, что в Солнечной системе между Марсом и Юпитером есть пояс астероидов, оставшийся от некогда погибшей планеты Фаэтон. Некоторые исследователи связывают гибель Фаэтона с лемурийцами: якобы Фаэтон погиб из-за того, что лемурийцы неразумно использовали его природные богатства. По другой версии, на Фаэтоне располагались военные базы враждующих цивилизаций. Третья версия космических полетов лемурийцев настаивает на том, что около 15 тысяч лет назад далекие предки хараппцев высадились на Луну. Сторонники этой гипотезы даже считают, что лунные кратеры, иногда видимые невооруженным глазом, появились не в результате столкновений с Луной комет и астероидов, а являются следами межпланетной войны атлантов и лемурийцев – воронками от попадавших в Луну снарядов, посланных враждующими сторонами в лунные станции противника.

Потомки лемурийцев, согласно некоторым исследователям, поселились в долине Инда, где создали хараппскую цивилизацию. Однако хараппцы, по мнению сторонников такой гипотезы, могли унаследовать не только обычные практические знания, но и невероятные летательные аппараты лемурийцев. Исследователи предполагают, что где-то в джунглях или горах Индии находится потайной ангар, в котором хранятся виманы, и будто бы для того чтобы практика полетов на виманах не была забыта, иногда посвященные в тайну виманов летчики вылетают на своих аппаратах в небо, и тогда люди в разных уголках мира видят НЛО.

Кто же эти посвященные? С виду это совершенно обычные люди, ведущие совершенно обычную жизнь, но в их руках находятся ключи к основным тайнам науки и техники. Одним из таких посвященных, как полагают, был индийский царь Ашока, правивший одним из индийских княжеств в 268–232 гг. до н. э.

Кроме своей обычной для царя военной и хозяйственно-административной деятельности он, как предполагают, был великим ученым. Он основал «Тайное общество девяти неизвестных» – узкий круг ученых, посвященных в тайны древних наук. Ашока предполагал, что войны и другие бедствия могут привести к утрате тайного знания, поэтому образованное им общество должно было сохранить их для потомков. Также он боялся, что наука древности, уже погубившая цивилизацию лемурийцев, опять может попасть в руки морально нечистоплотных людей, которые будут использовать такие знания во зло другим людям. Это заставило его сокрыть знания от обычных людей. Каждый из членов общества должен был, воспользовавшись древними манускриптами, написать по одной книге, излагавшей одну проблему тайного знания. Сам Ашока был не просто организатором этого общества, а прекрасно разбирался в лемурийской науке и, по некоторым сведениям, собственноручно написал один из трактатов, называвшийся «О гравитации».

Первая из этих книг посвящена искусству магического воздействия и психологической войне, она учила контролировать собственные и чужие мысли. Вторая освещала вопросы оккультной анатомии и физиологии человека, она учила тому, как убить человека биоэнергетически при помощи одного прикосновения. Некоторые даже предполагают, что боевые искусства Востока появились в результате умышленной или непроизвольной утечки информации, изложенной в этой книге. Третья книга была посвящена микробиологии, коллоидной химии и разного рода защитным пленкам. Четвертая книга рассказывает об алхимических технологиях, искусстве превращения одного металла в другой и о способах получения больших количеств золота высочайшей пробы. Пятая повествует о магических средствах коммуникации: гипнозе, телепатии, чтении мыслей и получении информации из информационного поля Земли и космоса. Шестая содержит тайны гравитации и способы ее преодоления. Седьмая рассказывает о сотворении космоса и его структуре. Восьмая посвящена свету физическому и магическому, видимому и невидимому. И, наконец, последняя, девятая, содержит в себе законы развития древних обществ, поэтому ее можно назвать социологической, но кроме того, она излагает принципы социального прогнозирования, пророчества и признаки гибели цивилизаций.

Правда, никто из современных ученых – ни физики, ни историки, ни лингвисты – не держал этих книг в руках, но об их существовании часто упоминается в сакральных книгах Индии. Поэтому специалистов не покидает надежда, что им когда-нибудь удастся хотя бы одним глазком взглянуть на эти легендарные тексты, хранящиеся в секретных библиотеках, и узнать тайны, которыми обладают потомки лемурийцев.

Недавно в Лхасе (Тибет) был обнаружен загадочный манускрипт, написанный на санскрите, а поскольку в Китае нет специалистов по этому древнеиндийскому языку, то филологи из города Чандигарха (Индия) согласились помочь в переводе. По их мнению, этот текст, еще полностью не переведенный на современные языки, является руководством по межпланетным путешествиям. Для того чтобы преодолеть силу земного притяжения, автор манускрипта предлагает использовать психическую силу человека. Владеющий этой силой человек способен перемещаться в пространстве как на Земле, так и в космосе – он может отправиться на любую другую планету без всяких технических приспособлений, а исключительно силой своей воли. Также в тексте этого загадочного свитка содержатся сведения о полетах древнеиндийских космических кораблей на другие планеты. Зачем же нужны были такие корабли древним индийцам, если их адепты могли молниеносно переносить свое тело на другую планету? Вероятнее всего затем, чтобы при помощи космического корабля они могли перенести не только себя, но все необходимые на далекой планете инструменты и оборудование.

Эта история выглядит невероятной. Многие скептики сомневаются вообще в самом факте существования такого манускрипта. Однако, по некоторым сведениям, перевод его текста был отправлен китайским ученым, и многие описанные в этом свитке чудеса будто бы работают сейчас на китайскую космическую программу. И возможно, что в ближайшем будущем космические просторы будут бороздить ракеты и космические корабли, построенные по рекомендациям этого древнего манускрипта.

Впрочем, космические полеты древних индийцев упоминаются не только в таких текстах. Много свидетельств приоритета древних индийцев в освоении космоса есть и в художественной литературе. Так, в древнеиндийском эпосе «Рамаяна» рассказывается о путешествии на Луну в таком космическом корабле (вимане).

Индийский царь и жрец Рама, согласно этому эпосу, жил 15 000 лет назад. Он правил огромной процветающей империей, территория которой удивительным образом совпадает с ареалом расселения хараппцев. Ныне многие из этих некогда цветущих земель

представляют собой засушливые пустыни Пакистана и северо-западной Индии. Параллельно с империей Рамы существовала и другая империя – империя Ашвинов, которых некоторые исследователи древнеиндийского эпоса отождествляют с атлантами.

В империи Рамы было семь крупных городов, жители которых пользовались виманами, если у них возникала необходимость полететь куда-нибудь. Согласно оставленным в эпосе описаниям, все виманы империи Рамы принадлежали к 4 конструктивным типам. Наиболее распространенные виманы имели круглую дискообразную форму. Внизу вимана находилось отверстие, а в центре над диском возвышался купол. Они могли развивать «скорость ветра», а в процессе полета они издавали «мелодичные звуки». Эти летательные аппараты очень похожи на летающие тарелки инопланетян. Но кроме летающих тарелок были виманы и других конструкций, например виманы в форме усеченной пирамиды с тремя конусообразными двигателями внизу. Ашвины тоже обладали виманами, но их виманы имели сигарообразную форму, а кроме того, они могли плавать под водой. Сигарообразные виманы встречаются и в других древнеиндийских произведениях. 230 стихов древнего трактата «Самара Сутрадхара» детально описывает виманы – их постройку и перелет длиной в 2000 километров, взлет и посадку, а также особенности вождения при обычном и вынужденном приземлении. Есть в этом тексте и описания вполне реалистических событий из жизни воздухоплавателей, таких как, например, столкновение с птицами.

Состоящий из восьми глав трактат «Виманика Шастра» описывает три типа виманов. В нем подробно рассказывается об управлении виманами, о защите корпуса вимана от бурь, встречного ветра и молний. Есть в нем и описания загадочных предметов, в которых некоторые исследователи видят особые приборы в противоударном и огнеупорном корпусе. Согласно трактату, при постройке вимана использовалось 16 видов особых материалов, из которых была изготовлена 31 деталь корпуса вимана. Наибольший интерес вызывает материал, который, по мысли создателей вимана, должен был впитывать в себя свет и тепло и преобразовывать их в энергию движения – этот материал слегка напоминает солнечные батареи наших космических кораблей. Кроме того, было на вимане некое устройство, которое должно было противодействовать гравитации, его мощность, по мнению некоторых исследователей, должна была превышать 20 000 лошадиных сил.

Виман, согласно этому и другим трактатам, обладал фантастической маневренностью: он мог быстро перемещаться по небу, мог летать зигзагообразно, зависать на одном месте, подобно вертолету или дирижаблю. Некоторые источники сообщают, что в качестве топлива в виманах использовалась «желтовато-белая жидкость», которая отождествляется современными исследователями с ртутными соединениями. Именно ртутные соединения в наше время считаются весьма перспективными в космической навигации. Другие же исследователи отождествляют эту загадочную жидкость с бензином.

Что же говорит о виманах наука? Главным противником НЛО стала цифровая техника. Если НЛО часто обнаруживали на фотографиях и любительских кинопленках, то об изображениях НЛО на цифровых фото– и видеокамерах практически неизвестно. Это позволяет говорить о том, что загадочные летающие объекты оказались всего лишь браком при производстве пленки.

Можно ли считать, что виманы реально существовали? К сожалению, те изображения, которые иногда считаются виманами, находят у ученых иное, более прозаическое объяснение. Парение йогов в воздухе, называемое в науке левитацией, широко известно. Только вот нет ни одного научно засвидетельствованного случая левитации, а имеющиеся фотографии скептики склонны считать фотомонтажом.

Да и многие другие особенности упомянутых древних книг вызывают сомнение. Загадочная империя Ашвинов, согласно «Рамаяне», существовала неподалеку от империи Рамы. Слово «ашвини» может быть переведено как «всадники» или, точнее, «конники». Можно ли считать ашвинов атлантами? В Западной Европе археологи не нашли ни одной кости домашней лошади, которой было бы 10–15 тыс. лет. Домашняя лошадь вообще неизвестна в Европе до появления там ариев-индоевропейцев. Не известна домашняя лошадь и в других регионах Земли, которые атлантологи считают колониями атлантов – в центральной Америке и в Древнем Египте. В Египте она появляется 5 тыс. лет назад, а в Америке и того позже, после Колумба. Было бы неправильным считать, что атланты-ашвины, передав своим потомкам многие тайные знания и умения, почему-то забыли даже упомянуть о домашних лошадях.

Напротив, описанная в «Рамаяне» ситуация превосходно соотносится с историческими событиями гибели хараппской цивилизации под ударами арийского (конного!) нашествия. Текст «Рамаяны» был написан более двух тысяч лет назад мудрецом Валмики. Примерно за 1300 лет до того арии уничтожили древнеиндийскую цивилизацию. Но создатели эпоса столкнулись с существенной проблемой – говорить напрямую о Хараппе было невозможно, ведь слушателями эпоса были далекие потомки завоевателей. Вот и пришлось автору эпоса сделать невероятный фокус – Валмики удревнил историю Рамы ровно в десять раз. Вот так и получилось, будто империя Рамы существовала не 1300 лет назад, а 13 000 лет назад. Но если империя Рамы четко соответствует хараппской цивилизации, то получается, что следы виманов нужно искать в древних городах долины Инда. Однако до сих пор нет ни одного достоверного изображения вимана на хараппских печатях и других изображениях. Не найдены и остатки хараппских виманов. Хараппские города превосходно сохранились, однако ни одно из зданий в них не может быть достоверно определено как «ангар» или «аэропорт» виманов.

Выходит, Валмики обманул своих современников, а вслед за ними продолжает уже более 2 тысяч лет обманывать нас? Но книгу Валмики трудно назвать обманом. В ней просто много поэтического вымысла. Не можем же мы назвать обманом упоминаемые в сказках полеты Бабы Яги в ступе или на метле. К тому же Валмики был вынужден создать настолько фантастическую картину царства Рамы, чтобы никому из слушателей не пришло бы в голову сравнивать войну ашвинов с реальным вторжением ариев.

Арийская загадка Индии

Когда европейцы – испанцы и португальцы, англичане и французы – колонизировали новые страны и континенты, то к местному населению (туземцам, аборигенам) они относились как к дикарям, которых следовало крестом и мечом вести к просвещению. С такими убеждениями колонизаторы пришли и в Индию. В течение нескольких веков после плавания Васко да Гамы европейцы воспринимали Индию лишь как источник обогащения, яркую и щедрую сказочную страну, которая могла сделать богачом любого, кто ступил на ее землю.

Отношение к Индии существенно изменилось лишь в начале XIX века: европейские путешественники обнаружили в стране чудес множество свитков на загадочных языках. Знакомство с этими текстами изумило европейцев. Индия предстала перед ними как страна с богатейшей культурой и самодостаточной религиозно-философской системой.

Поскольку в XIX веке европейцы уже полностью колонизовали Индию, любой мог поехать туда. Поэтому загадочная восточная страна стала как бы частью европейского культурного пространства.

После того как в Европе были опубликованы первые переводы древнеиндийских текстов и появились первые учебники древнеиндийского языка (санскрита), большой интерес к Индии стали проявлять ученые. Любопытно, что первыми это сделали вовсе не англичане, для которых Индия была просто одной из колоний, а немецкие ученые. Трудно сказать, имел ли их интерес к Индии какой-то политический и дипломатический подтекст, или же ими двигало исключительно научное любопытство. Тем не менее, именно немецким ученым принадлежит пальма первенства в изучении древнеиндийских памятников письменности.

В 1816 г. немецкий лингвист Франц Бопп опубликовал сочинение, которое положило начало целому направлению в языкознании. Он доказал, что санскрит является родственным древним и современным европейским языкам: армянскому, греческому, латинскому, литовскому, латвийскому, древнеславянскому, готскому и немецкому. Выделенную им семью языков он назвал индогерманской, прежде всего потому что он сам был немцем и в качестве основного современного языка использовал именно немецкий язык.

В 1833 г. другой немецкий лингвист Г.Ф.К. Гюнтер ввел в научный оборот взятое из ведических текстов понятие «арии». Оно обозначало древних и современных носителей индогерманских языков, то есть служило эквивалентом понятию «индогерманцы». Такой термин может показаться нам шовинистическим, но тогда он активно использовался в научной литературе, ведь и англосаксы, и франки, как известно, были германскими племенами, а значит, и их потомки (современные англичане и французы) тоже подходили под понятие «индогерманцы». Это понятие («индогерманцы») объединяло народы, жившие на максимальном удалении друг от друга, а значит, включало в себя и другие родственные народы, обитавшие между индийцами и германцами, например славянские, иранские или балтийские. Лишь когда индогерманская теория срослась с национал-социализмом, понятие «индогерманцы» было заменено идеологически нейтральным «индоевропейцы». Однако уже на самой ранней стадии развития индоевропеистики сложилось шовинистическое представление о том, что арии были самой культурной и высообразованной расой, которая по мере своего расселения в Старом и Новом Свете цивилизовала племена и народы.

К тому же немецкие шовинисты считали, что германцы лучше других индоевропейских народов сохранили исконную арийскую культуру, и даже осмеливались утверждать, что именно современный немецкий язык наиболее полно сохранил основные черты санскрита. Однако это не совсем так. Например, индийский профессор Дурга Прасад Шастри, приехавший в Россию изучать русский язык, отмечал большую схожесть русского языка и санскрита: «Если бы меня спросили, какие два языка мира более всего похожи друг на друга, я ответил бы без всяких колебаний: «русский и санскрит». И не потому, что некоторые слова в обоих этих языках похожи, как и в случае со многими языками, принадлежащими к одной семье. Например, общие слова могут быть найдены в латыни, немецком, санскрите, персидском и русском языках, относящихся к индоевропейской группе языков. Удивляет то, что в двух наших языках схожи структуры слова, стиль и синтаксис. Добавим еще большую схожесть правил грамматики – это вызывает глубокое любопытство у всех, кто знаком с языкознанием, кто желает больше знать о тесных связях, установившихся еще в далеком прошлом между народами России и Индии». И это не просто заявления: индийский профессор, не знавший ранее русского языка, уже через неделю отказался от переводчика, ведь он утверждал: «Я и сам достаточно понимаю вологжан, поскольку они говорят на “испорченном санскрите”».

Как только было научно доказано родство языков на столь значительной территории, занимающей чуть ли не половину Старого Света, сразу же возник вопрос об арийской прародине, т. е. о том регионе земного шара, где обитали арии во время своего языкового единства, иначе говоря в то время, когда будущий немец мог без словаря говорить с будущим индийцем, а будущий перс – с будущим русским.

Последующие языковые исследования расширили круг индоевропейских (арийских) языков, и, согласно современной классификации, в их число входят такие группы: индийская, иранская, славянская, балтийская, германская, романская, кельтская, албанская, армянская, греческая и анатолийская (хетто-лувийская). Некоторые группы представлены десятками языков, как, например, славянские или германские, а некоторые состоят из одного-двух языков (албанская, греческая, армянская).

В XIX в. наибольшей популярностью пользовалась гипотеза, согласно которой прародиной ариев была Индия, поэтому и колонизация Индостана европейцами воспринималась как возвращение ушедших в далекие края ариев на свою родину. Дело в том, что санскрит является самым древним письменным арийским языком на планете. В нем действительно существуют очень архаичные формы и конструкции, которые в других, более молодых языках, были утрачены. И поскольку санскрит архаичен, то логично было предположить, что именно здесь, в Индии, и находится прародина ариев – здесь они жили тысячелетиями, передавая свой язык из поколения в поколение, тогда как арийские племена, мигрировавшие в другие регионы Старого Света, смешиваясь с аборигенами, постепенно забывали родной язык.

В это же время получает широкое распространение научная теория, согласно которой индийские предгорья Гималаев были колыбелью человечества. Именно здесь, как считали тогда ученые, появился первый человек. И хотя одни исследователи с пеной у рта доказывали, что именно в Гималаях Господь сотворил Адама, а другие, напротив, утверждали, что именно здесь произошло превращение обезьяны в человека, обе стороны сходились в одном: зарождение человечества происходило в Индии. Любопытно, что на одном из островов, лежащих у южного берега полуострова Индостан, есть загадочный камень, на котором отпечатался след чьей-то гигантской ноги. По поверьям местных жителей (преимущественно мусульман), это отпечаток ноги Адама.

Конечно же, открытие родственности европейских языков с индийскими стимулировало рост интереса к Индии, ее культуре и литературе. В свою очередь, поиски колыбели человечества приковали к ней внимание исследователей самого разного толка. Возможно, именно благодаря тому, что в Индии видели исток человеческой культуры, специалисты и любители стали искать в древнеиндийских текстах ответы на извечные тайны мироздания. В Европе стали распространяться слухи о чудесах индийских врачей и заклинателей, а вслед за слухами стали появляться шарлатаны, которые пытались лечить больных при помощи целебных средств, якобы приготовленных по таинственным индийским рецептам.

XIX век был временем, когда создавалась современная наука. Он ознаменовался величайшими открытиями и достижениями во всех областях знаний.

Развитие науки сопровождалось падением интереса к официальным религиям. Но при этом многие учения того времени получали в умах людей силу веры. Так, 1848 год известен не только как год национальных революций, но и как год рождения двух феноменов, определивших дальнейшие душевные искания человечества: «Манифеста коммунистической партии» и… спиритизма. Ни марксизм, ни тем более спиритизм не могут считаться сегодня строго научными концепциями, однако их создатели и последователи, формулируя их основные положения, пытались апеллировать к науке. Сейчас это может показаться нам странным, но XIX век ознаменовался попытками создать синтез науки и религии: в то время научные теории требовали истинно религиозного фанатизма, а к религиозным и мистическим вопросам люди пытались подходить со строго научной точки зрения.

Тогда люди верили, что могут найти единый и единственный ключ ко всем тайнам мироздания, и каждое новое научное открытие воспринималось как такое универсальное орудие. В 1848 г. 12-летняя Кэтрин Фокс и ее сестра 13-летняя Маргарет, жившие в Гайдсвилле (штат Нью-Йорк, США), стали общаться с духами. И хотя некоторые недоброжелатели считали, что их общение – ловкое мошенничество, сестры Фокс начали давать публичные представления в Нью-Йорке и вскоре стали национальными знаменитостями. Так материалистически настроенный XIX век познакомился с одной из самых мистических загадок – спиритизмом. И хотя легенды и леденящие душу истории о буйстве духов были известны и ранее, именно в это время, в условиях духовного вакуума, спиритизм получил плодородную почву. Спиритизмом увлекались многие выдающиеся ученые того времени, такие как мадам Кюри, физики Крукс и Лоди, а химик Д. Менделеев даже подготовил научное исследование в защиту этого нового учения.

Итак, поначалу спиритизм не имел никакого отношения к Индии. Индия в это время оставалась страной чудесного прошлого, тогда как человек XIX века жил в мире современных чудес: спиритуализма, месмеризма и т. п.[5] Одним из таких чудес был медиум Дэниэл Хоум, который, по не слишком достоверным сведениям, мог не только общаться с духами, но и обладал способностью к левитации. Его покровитель рассказывал, будто бы Хоум, сохраняя горизонтальное положение, вылетел из окна второго этажа, сорвал с клумбы цветок рододендрона и вернулся в комнату по воздуху через другое открытое окно. Такая способность ранее приписывалась лишь великим магам древности и индийским йогам, тогда как обычный европеец или американец считались лишенными этого свойства.

Блаватская и мистические тайны Индии

Модные учения XIX века заложили основу для сближения Запада с таинственной и мистической Индией. Нужен был лишь человек, который объединил бы в единое целое совершенно несоединимые вещи – науку Запада и мудрость Востока. Этим человеком стала уроженка Екатеринослава (ныне – Днепропетровска) Елена Петровна Блаватская (1831–1891). Именно эта женщина стала ниспровергательницей традиционной религии и ортодоксальной науки. Это самая загадочная фигура XIX века – то ли великий учитель человечества, то ли шарлатанка, занимавшаяся философскими и религиозными спекуляциями.

Ее отец, Петр Алексеевич Ган, принадлежал к обрусевшим немецким дворянам, а мать – известная романистка – происходила из рода Долгоруких. С самого детства Елена поражала родственников рассказами о своих видениях. Эти видения были для девочки настолько реальными, насколько реальной может быть человеческая жизнь, да они и были, по мнению юной Елены, ее жизнью в прошлых воплощениях. Видения (или, может быть, фантазии?) усиливались в палеонтологическом музее, расположенном в имении ее бабушки, Е.П. Фадеевой. Главная особенность психического состояния Блаватской состояла в том, что реальность и фантазия в ее жизни были настолько переплетены, что невозможно было отделить одно от другого. Причем каждый из рассказов Елены о ее прошлом существенно отличается и от предыдущих, и от последующих.

Что же достоверно известно о ее жизни? В 17 лет Елена вступила в брак с 40-летним вице-губернатором Еревана Н. В. Блаватским, а несколько недель спустя ушла от мужа. Но вместо того чтобы вернуться в имение отца, она села на пароход, идущий в Константинополь. Затем в течение долгого времени девушка колесила по Европе и Азии, неоднократно бывала в Северной и Южной Америке. Кроме выделяемых отцом денег

Блаватская зарабатывала на жизнь спиритическими сеансами. По ее собственным рассказам, она работала цирковой наездницей, давала фортепианные концерты, торговала страусиными перьями и даже была владелицей чернильной фабрики в Одессе. Трудно сказать, что из этих биографических подробностей было правдой. Скорее всего, она была содержанкой нескольких богатых людей: барона Мейендорфа, польского князя Виттгенштейна, венгерского оперного певца Агарди Митровича и других, хотя сама Блаватская отрицала это. По слухам, мадам Блаватская даже родила Митровичу сына, однако всякий раз, когда такие вопросы возникали, Елена доставала медицинскую справку, указывающую на ее неспособность иметь детей вследствие то ли врожденного, то ли приобретенного заболевания anteflexio uteri (загиба матки). Правда, во время поездки Блаватской в Россию в 1862 г. в ее проездные документы был вписан некий мальчик Юрий. Согласно рассказам самой Блаватской, он был сыном ее друга. Дальнейшая судьба мальчика неизвестна, согласно распространенной версии, вскоре после этой поездки он умер.

Большинство историй, рассказанных ею самой, выглядят не слишком правдоподобно. Так, в 1850–1851 гг. и 1854-м Блаватская якобы совершила путешествия по Северной Америке, в 1867 г. участвовала в восстании Гарибальди, в котором даже получила несколько сабельных и пулевых ранений, а в 1871 г. чудесным образом спаслась при кораблекрушении, во время которого погибло много пассажиров. В промежутках между этими событиями она успевала встречаться с различными мистиками и магами по всему миру: с великими посвященными в Египте, вудуистами в Новом Орлеане, шаманами в центральной Азии и колдунами-целителями в Мексике.

Самым загадочным эпизодом путешествий Блаватской было ее семилетнее пребывание в Тибете, где она якобы стала ученицей самого таинственного обитателя этих мест – учителя Мория. Эта история представляется совсем уж невероятной: Тибет в то время был закрытой страной, в которой сталкивались геополитические интересы России, Великобритании и Китая. И войска каждой из стран, стоявшие у границ Тибета, должны были перехватывать потенциальных шпионов. По одной из версий, Блаватская действительно была в Индии, но в Тибет ее не пустили стоявшие на перевалах английские войска, и она выдумала свое ученичество, сидя в калькуттской гостинице. По другой версии, вообще все путешествие в Индию было выдумано ею в Европе, ведь, по ее же собственным словам, первая встреча с учителем Мория состоялась в июле 1851 г. в Лондоне. Впрочем, Блаватская утверждала в своих записях, что учитель Мория был ее личным ангелом-хранителем с самого детства.

Елена Блаватская

Кем же был этот загадочный Мория? Он якобы являлся одним из членов таинственного братства махатм (Блаватская называет их также то великими посвященными, то учителями человечества). Согласно утверждению Елены Петровны, махатмы обладают сверхчеловеческими способностями, они бессмертны и нематериальны, они могут моментально перемещаться на огромные расстояния или же воплощаться в живых существ и даже неживые предметы. Другая их способность – ясновидение – позволяет им общаться друг с другом при помощи некоего духовного подобия мобильной связи. Правда, описывая мир махатм, Блаватская изрядно путалась. В одних книгах она называла главой братства махатм уже упоминавшегося Морию, в других она пишет, что их главой является некий Владыка Мира, обитающий в загадочной стране Шамбале. Одним из мест расположения Шамбалы Блаватская называет в своих сочинениях Венеру. Согласно этой версии, Владыка Мира лишь иногда покидает свою резиденцию на Венере и с несколькими помощниками обходит свои земные владения. Во времена Блаватской этот Владыка Мира обитал (по ее словам) в теле юноши и должен был вот-вот явить себя миру, правда по какой-то причине он так и не объявил о своем присутствии на Земле.

У каждого махатмы, по свидетельству Блаватской, есть своя специализация, и все они объединены в особую иерархию. Так, у Владыки Мира есть 4 заместителя (Будда, Махагоян, Ману и Майтрейя), причем все они находятся в четкой иерархической связи: Будда – самый главный среди них, а Майтрейя – самый меньший, причем очень часто Блаватская называет его аналогом Иисуса.

Учитель Мория, согласно некоторым сведениям из трудов Блаватской, является «управителем Власти и Силы», он руководит национально-расовыми вопросами и пребывает в теле юного темнокожего раджпутского принца, обитающего в уединении в некой индийской долине. А вот другой учитель Блаватской, некто Кут Хуми, по его собственным словам, в прошлой жизни был Пифагором, а теперь он выполняет функции надзирателя за различными земными религиями, а также за искусством и образованием. Для исполнения своих обязанностей он был воплощен в тело светловолосого, синеглазого и светлокожего кашмирского брамина. Кут Хуми якобы посещал в этом теле Лейпцигский университет, но не для того, чтобы получать там знания, а для того, чтобы проинспектировать состояние образования в этом вузе. В свободное время Кут Хуми еще и работает смотрителем оккультного музея в одной из долин Кашмира.

Кроме Кут Хуми религиозную ситуацию на Земле контролирует и Иисус, называемый махатмами почему-то Сирийцем. За магию в совете махатм отвечает венгерский принц Ракоци, бывший в прошлых воплощениях графом Сен-Жерменом, а также обоими знаменитыми Бэконами – Роджером и Фрэнсисом. Научная деятельность подконтрольна греку Иллариону. Управление красотой принадлежит другому греку – золотоволосому и синеглазому Серапису. Эти махатмы представляют собой элиту братства, а вот некто Двай Хул способен лишь на выполнение мелких небесных поручений. В число махатм, с различным авторитетом и положением в братстве, входят все учителя человечества: Авраам, Моисей, Соломон, Конфуций, Лао-цзы, Платон, Бёме, Калиостро, Месмер. По мнению Блаватской, махатмы ведут затяжную войну против темных сил или, как они их еще называют, Владык темного лика. Именно это обстоятельство заставляет махатм скрываться. Они прячутся и от людей, и от агентов зла в тайных убежищах, непроходимых чащах и высоко в горах. Трудно поверить во все вышеизложенное. Однако вполне возможно, что сама Блаватская верила в реальность всего, о чем говорила.

Впрочем, возможно, что никаких загадочных путешествий в Индию мадам Елена не совершала, а свое учение почерпнула из романов Э. Бульвера-Литтона (1803–1873) «Занони» (1842) и «Странная история» (1862). Этот романист был не только знаком с философией Бёме, Сведенборга и Месмера, но и сам вместе со своим другом Элифасом Леви (Альфонсом-Луи Константином, 1810–1875) участвовал в оккультных опытах. Именно Э. Леви первым стал утверждать, что носителями тайной доктрины являются бессмертные адепты-махатмы. Интересно, что и предположение о пребывании махатм в Индии также было высказано задолго до Блаватской. Один из создателей поддельных розенкрейцерских памфлетов XVII в. Генрих Нойхауз пытался понять, куда же исчезли европейские розенкрейцеры. И он, не мудрствуя лукаво, предположил, что все они переселились в Индию, то есть в такое отдаленное от Европы место, куда попасть затруднительно, а значит, практически невозможно ни опровергнуть, ни подтвердить их существование.

В 1873 г., по словам мадам Елены, махатмы повелели ей ехать в Америку. Здесь она сначала бедствовала, затем получила наследство отца (но быстро потратила его, попытавшись обзавестись собственной птицефермой). Однако в 1874 г., после знакомства со своим будущим мужем Генри Олкоттом, ее дела резко пошли на поправку.

В своей жизни Г. Олкотт сменил множество занятий: занимался фермерством и даже выпустил несколько книг по агрономии, служил в армии северян во время Гражданской войны, после отставки по инвалидности работал адвокатом в Нью-Йорке и даже был членом комиссии по расследованию убийства Авраама Линкольна. Однако юридическая практика не принесла ему успеха, а состоявшийся вскоре развод с женой способствовал появлению мистических настроений. Олкотт увлекся спиритизмом.

Поселилась Блаватская с мужем в Нью-Йорке в дорогой гостинице, причем тут же у Елены Петровны, не имевшей даже денег на обратную дорогу в Европу, появилась куча дорогих восточных вещей: китайские и японские шкафчики, механическая птица, веера, ковры, статуэтка сиамского монаха, лакированные шкатулки и золотая статуэтка Будды. Они должны были свидетельствовать о ее путешествиях по Азии, но, скорее всего были куплены Олкоттом на местных барахолках. Дополняли таинственный интерьер чучела животных: львиная голова над дверью, обезьянки и птицы в углах комнат, а на книжных полках стояли ящерицы, серая сова и змея. Однако самой главной диковинкой было чучело огромного бабуина – в очках и при галстуке он стоял на задних лапах с книгой Ч. Дарвина «Происхождение видов и половой отбор» под мышкой. Чучело должно было символизировать глупость современной науки по сравнению с мудростью истины, доступной лишь посвященным. Нельзя сказать, что Блаватская совсем отрицала эволюцию, во всяком случае в трехтомной «Тайной доктрине», которая вышла перед самой ее смертью, она уделила эволюции много внимания (правда, ее интересовала прежде всего эволюция духовная).

Вероятно, сначала супруги собирались зарабатывать на жизнь сеансами спиритизма, но в этот момент спиритизм переживал упадок, общение с духами все меньше занимало людей. Попытки привлечь к себе внимание, а следовательно и деньги доверчивых американцев, были шумными, но неприбыльными. Основанные Олкоттом, Блаватской и несколькими их приятелями Теософское общество и «Миракл-клаб» («Клуб чудес») не приносили доходов. Но Блаватская и Олкотт старались как могли. Им очень хотелось создать свою собственную церковь, собственное вероучение, которое сделало бы их знаменитыми. Для каждой веры необходимо чудо. И такое чудо впервые случилось 3 марта 1875 г., когда Олкотт получил из рук Блаватской загадочное письмо, написанное золотыми чернилами на зеленой бумаге и вложенное в черный конверт. Его автор Туитит Бей из Братства «Луксор» (Египет) предложил Олкотту стать учеником махатм, причем передатчиком учения должна была стать мадам Елена. Интересно, что письмо махатмы не доверили почте, а предпочли передать через саму мадам.

В дальнейшем Блаватская тысячи раз получала такие послания. До сих пор нет однозначного ответа, что представлял собой этот феномен, хотя случаи такого письма зафиксированы неоднократно. Оно получило название «автоматического письма»: медиум впадает в особое трансовое состояние, в котором начинает писать непонятные ему самому слова и предложения. Некоторые исследователи предполагают банальное мошенничество, другие считают, что в основе этого феномена лежит особая невротическая возбудимость медиума, третьи предполагают, что вместо человека его руками управляют некие астральные существа. Сторонники последней гипотезы даже приводят распространенную легенду о том, что Моисей писал Тору, находясь в аналогичном состоянии, и именно поэтому в самом конце Торы Моисей описал собственную смерть. Гипотеза о невротизации медиума выглядит более логично, тем более что именно в дни душевных кризисов количество полученных ЕПБ[6] посланий резко возрастало.

Это чудо, повторявшееся многократно, заставило окружающих поверить в реальность махатм и постоянно привлекало внимание к персоне Блаватской. Многие могли видеть, как она, будучи в полном здравии, впадала в транс и начинала писать текст. Однако чудеса на этом не заканчивались. Махатмы якобы умели материализовывать письма с повелениями прямо из воздуха. По свидетельствам последователей и друзей мадам Елены, такие письма материализовывались иногда даже в купе едущего поезда. Впрочем, не были ли такие письма явной фальшивкой? Представим себе ситуацию: Олкотт или ЕПБ прикрепляют нестойким клеем письмо к потолку, затем приглашают к себе в купе какого-то знакомого или даже незнакомого человека и отвлекают его милой беседой, посреди которой с потолка падает отклеившееся от тряски письмо. Чудо готово.

В дальнейшем именно таким загадочным образом (материализуясь из воздуха) появлялись в комнате Блаватской листы с божественными откровениями, которые затем и легли в основу ее «Тайной доктрины». Единственным доказательством того, что эти послания имели сакральное проихождение, было свидетельство Олкотта о том, что почерк на этих листах отличался от обычного почерка ЕПБ. В таких случаях Блаватская утверждала, что ее учитель овладевал ее телом и писал ее рукой. А Олкотт говорил. что иногда замечал, что во время «астральных диктовок» голос Блаватской становился глубже, а каштановые вьющиеся волосы чернели и распрямлялись, словно она превращалась в индуса. Комнату же при этом заполняли разнообразные духи, и даже слышался звон небесных колокольчиков. Однако к свидетельствам Олкотта как лица заинтересованного следует относиться весьма осторожно.

Похоже, однако, что и в этом мадам Блаватская была неоригинальна. Ее приятельница-соперница, популярный нью-Йоркский медиум Эмма Хардинг Бриттен в своей книге «Искусство магии» утверждала, что она не автор книги, а всего лишь стенографистка, которая записала то, что надиктовал ей «Шевалье Луис» – некое духовное существо. Шевалье Луис был подозрительно похож на махатм Блаватской. А за полвека до выхода в свет книги Бриттен именно таким водительством пользовался Джозеф Смит, который при помощи ангела Морони обнаружил зарытые в земле золотые таблички с текстом Библии на неизвестном языке, которые и легли в основу Книги мормонов. И по сей день некоторые авторы эзотерической литературы всерьез утверждают, что написанные ими книги были надиктованы неким высшим разумом или отдельными его представителями, а подобного рода литературу выделили в особый жанр, называемый «ченнелингом».

И вот мадам Елена и полковник Олкотт решают поехать в Индию. Более логичной была бы поездка в Египет к махатмам Туитит Бею и Серапису, представляющим братство «Луксор». Однако Индия, страна далекая и загадочная, манила их не только своими оккультными тайнами: в то время в Штатах их со всех сторон обложили кредиторы. Почти одновременно с отплытием Блаватской и Олкотта в Индию восточные безделушки мадам были выставлены на торги.

После краткосрочной остановки в Лондоне в феврале 1879 года мадам и полковник прибыли в Бомбей. Пренебрегая опасностью подхватить чуму или холеру, Олкотт, едва ступив на берег, опустился на колени и поцеловал землю Индии. Было ли так на самом деле или же и эта история относится к числу досужих баек полковника в отставке, сказать сложно. Но вот с чем пришлось столкнуться Олкотту и его подруге, так это с истинно восточным коварством индийцев. Харичанд Чинтамон, член арийского общества «Арья Самадж», который многократно приглашал Олкотта и Блаватскую в Индию и обещал по приезду устроить грандиозный прием, подложил путешественникам свинью. После обещанного приема он вручил дорогим гостям счет, в который входила даже оплата телеграмм, посланных Харичандом в Америку. После такого радушного приема Олкотт и Блаватская были вынуждены поселиться в дешевой гостинице в бедном квартале.

Впрочем, именно в Индии дела экстравагантной пары пошли на поправку. Уже весной того же года они стали выпускать журнал «Теософ», тираж которого постоянно увеличивался. Теперь полковник и мадам Блаватская путешествовали по Индии, посещая свя щенные места буддизма и индуизма. В одной из таких поездок они познакомились со Свами Даянанда Сарасвати, еще одним членом «Арья Самадж». По слухам, он был великим йогом и владел различными тайными способностями, такими как левитация, способность вселения в чужое тело, продление жизни и превращение одной материи в другую. При этом он четко отделял эти оккультные способности от факирских фокусов, которыми он и другие индусы развлекали оккупантов. К уловкам факиров Свами Даянанда Сарасвати относил и способность материализации и дематериализации предметов, поскольку – утверждал он – это требует лишь длительной тренировки, но духовные силы при этом не используются. Свами пытался сохранить загадки йоги в тайне от непосвященных и, более того, порицал европейцев за увлечение восточным оккультизмом.

Когда Блаватская и Олкотт разбогатели, они купили в Бомбее усадьбу «Воронье гнездо». В усадьбе тут же стали происходить разнообразные чудеса, столь порицаемые йогином Свами Даянандой. Чаще всего случались материализации предметов: на цветочной клумбе внезапно появлялись брошки; чашки материализовывались из воздуха; музыка раздавалась из неизвестного источника звука и т. п. Благодаря этим чудесам и протекции двух своих приятелей – журналиста А. Синнетта и А.О. Хьюма – мадам Блаватская и полковник Олкотт попали в круг английской администрации Индии, хотя сами йогины, и не только Свами Даянанда, презрительно называли происходящее в усадьбе «Воронье гнездо» трюкачеством. Да и в Америке и Европе к мадам Елене появилось много вопросов. Так, даже многие члены созданного ею Теософского общества считали частые случаи материализации писем ловким трюком. Они обвиняли Блаватскую в том, что трюки заслоняют от публики истинные оккультные феномены и компрометируют ее настоящие способности. Иногда под давлением неопровержимых доказательств мадам Елена признавалась, что иногда позволяла себе сомнительные трюки, утверждая при этом, что их породила «низменная часть ее натуры», а истинные чудеса случались под руководством махатм.

Доверившиеся Блаватской Хьюм и Синнетт пожелали стать учениками махатм. Однако получаемые ими через ЕПБ послания махатм не содержали никаких высот эзотерического знания, а лишь рекомендации хорошо обращаться с мадам Блаватской. В 1882 г. произошел примечательный эпизод, который послужил причиной их разрыва с Блаватской. Хьюм и Синнетт написали письмо к махатме Кут Хуми с просьбой общаться непосредственно с ними, а не через медиума (ЕПБ). Но поскольку передать письмо махатме могла только сама мадам, англичане вручили свое письмо для Кут Хуми ей. Елена Петровна удалилась в другую комнату, чтобы поиграть на фортепьяно, пока запечатанный конверт будет передаваться махатме. Однако всего через несколько минут Блаватская выскочила из комнаты – разгневанная, с распечатанным конвертом в руках. Как только стало понятно, что именно мадам исполняла роль махатм, Хьюм разочаровался в способностях Блаватской и вообще в спиритизме. Но хотя разуверившихся в ней англичан было теперь довольно много, Елена Петровна неожиданно получила поддержку от индийцев.

Божественная мудрость приносила немалые доходы, и уже в декабре 1882 г. полковник и мадам перебрались в поместье в пригороде Мадраса, которое и до сих пор остается штаб-квартирой теософов.

Итак, Блаватская и Олкотт продолжали свою бурную деятельность. На Цейлоне, в Индии и Бирме было образовано около 100 лож. Появлявшиеся в разных странах ложи постепенно получали автономию. Блаватская копировала в Теософском обществе структуру масонских лож. Возможно, что таким образом она пыталась доказать, что теософия – наследница масонства. Так или иначе, но в рядах Теософского общества были в это время многие выдающиеся умы, такие как изобретатель Томас Эдисон или сотрудник Ч. Дарвина А.Р. Уоллес. Однако вместе с талантливыми людьми теософия привлекала и людей психически неадекватных – невротиков, истериков и даже сумасшедших.

Первое громкое разоблачение произошло, когда оставшийся верным Блаватской А. Синнетт напечатал первое свое произведение – «Оккультный мир». Не предполагая ничего плохого, он опубликовал в этой книге письма, полученные от Кут Хуми через мадам Елену. Книга Синнетта стала очень популярной и вскоре попала в руки известному американскому спириту Генри Киддлу, который опознал в письмах Кут Хуми довольно внушительный фрагмент своего выступления. Киддл написал письмо Синнетту, в котором весьма справедливо указал на это подозрительное сходство текстов. Запахло жареным, и Блаватская была вынуждена оправдываться. Она предположила, что Кут Хуми (один из мудрых и бессмертных махатм) уловил по «астральному радио» часть речи Киддла, а затем забыл об этом, подобно тому как человек может иногда неосознанно повторять чужие фразы. Оправдание это было настолько примитивным и глупым, что поверили ему лишь немногие. Куда более логично было бы объяснить «сходство» текстов тем, что Кут Хуми надиктовал эти «божественные истины» и спириту из Америки, но по какой-то причине предпочел не проявлять себя.

Следующий крупный скандал был связан с другой книгой Синнетта («Эзотерический буддизм», 1883 г.). Против нее выступила глава лондонской ложи Анна Кингсфорд, утверждавшая, что Синнетт извращает суть буддизма и зацикливается на его внешних проявлениях – психических феноменах и чудесах, а также на явлениях духов. Таким образом, как считала Кингсфорд, Синнетт принимает символы и образы за реальность, путает форму и содержание. А кроме того, автор представляет буддизм как чувственную во всех смыслах религию, в то время как общеизвестно, что буддизм, наоборот, акцентирует свое внимание на отказе, на изживании чувственного плана в жизни человека, поскольку чувства порождают иллюзии и страдания. Для разрешения конфликта между Синнеттом и Кингсфорд в Лондон весной 1884 г. приехали Блаватская и Олкотт.

Однако при встрече с Анной Кингсфорд на заседании общества Блаватская устроила скандал, ибо инстинктивно почувствовала в Анне соперницу. Обе дамы не стеснялись в выражениях, но миссис Кингсфорд была настроена более интеллигентно и удовлетворилась тем, что основала 9 апреля 1884 г. свою собственную Герметическую ложу, а вскорости и свое собственное Герметическое общество. Программа Герметического общества была весьма похожа на программу Теософского общества с единственным существенным исключением – Анна удалила из программы всяческие упоминания о загадочных индийских учителях.

Трудно сказать, производила ли Блаватская какие-то магические ритуалы над своей соперницей, но Анна Кингсфорд в следующем году умерла. Перед смертью она говорила, что видела сон, в котором будто бы примирилась с Блаватской в буддийском раю. Блаватская по-прежнему курила свои сигареты, а Анну сопровождал Гермес, служивший ей чем-то вроде ангела-хранителя.

Надпись на воротах в городе Фатехпур Сикри, которая переводится как «Исса говорит – мир подобен мосту», 1596 г.

Пока Блаватская и Олкотт находились в Европе, в индийской резиденции Теософского общества, расположенной в Адьяре, тихом предместье Мадраса, разразился громкий скандал, в центре которого оказалась Эмма Каттинг, которая помогала Блаватской в 1872 г. в ее попытках открыть в Каире спиритический центр. В дальнейшем Эмма вышла замуж за француза Алексиса Куломба и вместе с мужем безуспешно пыталась заняться гостиничным бизнесом. В 1879 г. судьба снова столкнула Эмму и Елену, и на этот раз Блаватская помогла своей приятельнице – взяла ее в резиденцию экономкой, а ее мужа – подсобным работником. К тому же Эмма оказывала Елене неоценимую помощь в постановке сложных чудес.

По официальной версии теософов, во время отсутствия Блаватской в Адьяре ее экономка попыталась вытянуть деньги из богатого неофита – принца Ранджитсинджи. Возможно, экономка считала себя вправе получить некоторые «бонусы» на том основании, что она помогает Блаватской и покрывает ее фальсификации. Но поскольку отношения между оставшимися в Индии ближайшими помощниками Блаватской были весьма напряженными, кто-то из «свиты» доложил о проступке экономки, и Елена в письме пригрозила Эмме наказанием. Впрочем, возможен и другой вариант: кто-то из постоянно ссорящихся между собой сподвижников оклеветал Эмму Куломб.

Экономка принялась шантажировать оставшихся в Адьяре членов совета управляющих Теософского общества тем, что у нее есть письма от Блаватской, которые прямо свидетельствуют, что Елена намеренно инсценировала оккультные феномены, а Эмма должна была продолжать мистифицировать публику в отсутствие Блаватской. Эмма показала куклу, при помощи которой Блаватская инсценировала явления махатм. Затем экономка продемонстрировала отверстие в потолке, через которое в комнату проникали «мысленно переданные» письма махатм. Кроме того, она рассказала, что в стене между теософским святилищем и спальней Блаватской находится открывающийся в обе стороны шкаф, который служил Елене Петровне для проведения сложных трюков, например трюка по срастанию в шкафу разбившегося блюдца (осколки на целое подменяла сама Эмма). Куломбы потребовали денег за молчание. Члены совета в тот же вечер сожгли злополучный шкаф, однако их вера в вызываемые ЕПБ чудеса была подорвана.

А в это время переписка Блаватской с махатмами активизировалась. Возможно, это был особый ход для того, чтобы попытаться убедить общественность и самих членов общества в подлинности писем махатм – ведь они продолжали появляться уже после разоблачений. Летом 1884 г. Куломбы были вынуждены покинуть Адьяр ни с чем.

Сестра Блаватской, писательница В.П. Желиховская, комментирует эти события следующим образом: «По инициативе шотландского иезуита Паттерсона (он сам, судя по отчетам об этом деле, неоднократно бывшим в печати, не скрывал, что «ради христианских целей» подкупил слуг Е. П. Блаватской «для доставления нужных ему сведений») там разыгрался целый заговор. Подкупленная им бывшая экономка Блаватской и муж ее столяр, которым ею были поручены вещи в Адьяре и некоторые поправки в ее комнатах, – люди, которых она буквально спасла от голодной смерти, – смастерили такую канитель подложных писем и столярных сооружений, будто бы предназначенных для будущих обманов, что они послужили к вечным на нее клеветам недоброжелателей ее. Сколько бы потом ее сторонники ни печатали опровержений, как решительно и ясно ни доказывали фальшь и нелепость этих обвинений, всю недобросовестность действий Лондонского общества для психических исследований, напечатавшего свой обвинительный «отчет», основываясь на показаниях лишь одного человека, не позволившего даже сличить почерка фабрикованных писем с подлинным почерком Елены Петровны, ничто не помогло снять с нее позорного обвинения».

В 1885 г. здоровье Блаватской ухудшилось, и она покинула Индию. Некоторое время ЕПБ жила в Германии, потом Бельгии и в конце концов переехала в Лондон. В конце своей жизни Блаватская опубликовала многотомную «Тайную доктрину», которая, по ее словам, представляла собой комментарий к сакральному тексту «Дзиан». Этот загадочный текст до сих пор не найден. Сама же Блаватская якобы видела его в подземном индийском монастыре. Именно «Тайная доктрина» стала самым спорным трудом Блаватской. Поводом для этого послужила изложенная в ней концепция рас, которая, по мнению некоторых исследователей, легла в основу ариософии Гвидо фон Листа и Ланца фон Либенфельса. Эти германские оккультисты начала XX века в свою очередь повлияли на формирование идеологии Третьего рейха. Однако, сколь бы спорной ни была фигура Блаватской, следует заметить, что в данном случае даже сами обвинители не отрицают существенных различий между ее теософской концепцией и националистическими идеями Гитлера. В частности, Блаватская не отождествляла арийскую расу с германскими народами. Кроме того, она никогда не высказывалась за применение силы.

На самом деле можно с уверенностью говорить, что учение о расах Блаватская позаимствовала у греческих философов, которые делили мифическое прошлое своей цивилизации на «века»: золотой, серебряный, бронзовый и железный.

Согласно Блаватской, на Земле в течение многих миллионов лет жили разные расы людей. В концепции мадам Елены таких рас пять. Последняя, пятая раса (арии), по ее мнению, способна воплотить в жизнь истинную «человечность» в ее материальном воплощении. Предшествовавшие расы Елена Петровна предусмотрительно поместила на затонувшие континенты на тот случай, если бы кто-то спросил у нее, где же доказательства их существования. Таким образом, ее аргументацию нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, ей можно только верить. Прежние расы таковы: астральная раса, возникшая на невидимой и священной Земле; гиперборейцы, жившие на исчезнувшем полярном континенте; лемурийцы, обитавшие на континенте в Индийском океане, и атланты.

Именно Блаватская первой пустила в литературно-философский оборот образ легендарной Шамбалы. По одной из версий, когда лемурийцы погрязли во зле и пороке, их жрецы, оставшиеся высокодуховными, ушли в страну, которая называется Шамбалой. Правда, место расположения Шамбалы у Блаватской часто изменяется. Так, иногда она говорит о том, что Шамбала находится в пустыне Гоби, но раньше пустыня представляла собой остров, покрытый тропическим лесом. По другой версии, Шамбала находится в Тибете. По третьей – Шамбала была затеряна на все той же Лемурии, острове или континенте в Индийском океане, откуда и вышли представители лемурийской расы. Однако чаще всего местом, где можно найти Шамбалу, Блаватская называет индийские предгорья Гималаев.

Утраченные годы Иисуса

Учение Блаватской существенно изменило и отношение европейцев к христианству. Общая тенденция к демифологизации и очеловечиванию Иисуса сделала его любопытной, но вполне заурядной фигурой одного из учителей человечества. Он оказался в одном ряду с Буддой, Сократом, Конфуцием, Ману и Лао-цзы. Более того, появилось несколько «свидетельств» того, что Иисус некоторое время пребывал в одном из монастырей Индии. В XIX веке найденные «доказательства» индийского периода в жизни Иисуса под сомнение не ставились, потому что люди хотели видеть мир иным.

В 1894 г. русский журналист Н.А. Нотович выпустил книгу «Неизвестная жизнь Иисуса Христа», в которой утверждал, что Иисус перед распятием несколько лет путешествовал в горах Индии, где и получил тайные магические знания, позволявшие ему совершать чудеса. Кроме того, в книге утверждалось, что после поношения и распятия Иисус ожил и ушел из Палестины в Тибет, где и провел в медитациях и молитвах долгую жизнь. Эта книга была попыткой объединить разобщенные религии, такие как христианство, буддизм и индуизм, в единое целое. Правда, она была на руку и антисемитам, которые таким образом отделяли Иисуса – еврея по крови – от его корней и делали его человеком иной культуры. Нотович утверждал, что обнаружил манускрипт, описывающий тот период жизни Иисуса, о котором молчат канонические евангелия (с 14 до 29 лет его жизни). Он нашел его якобы в Северной Индии в 1887 г. Путешествуя по Ладаку, Нотович сломал ногу и вынужден был надолго остановиться в буддийском монастыре Хемис, где узнал, что в монастырской библиотеке хранятся сочинения об Иссе, написанные на тибетском языке. Это был не единый текст, а разрозненные рассказы, и Нотович выстроил их в хронологической последовательности с помощью лам. Как говорили ламы, эти предания были записаны в Индии на языке пали в середине I в. н. э. со слов людей, видевших Иисуса, когда он жил в Индии и Непале, а также со слов индийских купцов, которые поддерживали торговые связи с Иерусалимом. Около 200 года палийские свитки привезли из Непала в Тибет. Впоследствии их перевели на тибетский язык в монастыре на горе Марбур близ Лхасы, а в Хемисе хранились копии этих переводов.

Второе свидетельство об индийском евангелии принадлежит Н.К. Рериху. Он посетил Ладак в сентябре 1925 г. В своих дневниках Рерих приводит пространные цитаты из «Тибетского евангелия». Их сравнение с переведенным Нотовичем текстом показывает, что Рерих пересказывает то же самое, но другими словами. Самый деликатный момент во всей этой истории заключается в том, что за 15 лет до «записок Рериха» индийское евангелие уже было переведено на русский язык тем же самым Нотовичем. Трудно судить, пересказал ли Николай Рерих известную ему книгу или же действительно видел оригинальный текст. Кстати, сам Николай Константиновия тибетским языком не владел, а переводил ему (или пересказывал текст Нотовича?) его сын Юрий.

Сцена распятия на кресте, I в., Хинидан, Синд

Правда, Рерихи в своем путешествии по Индии якобы обнаружили еще один загадочный свиток, повествующий об Иисусе, который считается даже более достоверным, чем тот, о котором упоминал Нотович, поскольку в нем отсутствуют упоминания о буддизме. Впрочем, если оба этих текста поддельные, нет ничего удивительного, что второй фальсификатор, лучше знакомый с историческим материалом, в «новой» рукописи исправил ошибки «предыдущей».

Но может ли быть, что эти тексты – настоящие? Ведь во многом сомнения в подлинности текстов объясняются именно тем, что их обнаружили близкие друзья или последователи Блаватской, известной своими шарлатанскими фокусами.

Любопытные сведения содержатся в трактатах древнетибетской религии бон. В одном из них упоминается «чудотворец Есес из страны Иран», который появился «в стране Шаншун-Мар» (Северная Индия). Дата его появления примерно соответствует началу нашей эры. В бонской иконографии Есес изображался справа от главного бога – и в христианской традиции Христос должен воссесть на престоле «одесную Отца». Возможно, имеет место влияние христианства на древнюю религию, но следует подчеркнуть, что бонская традиция отличалась замкнутостью. Тому, что Иисус назван в тексте иранцем, можно найти объяснение. Дело в том, что путь из Иерусалима в Тибет, вероятнее всего, проходил через Иран.

Еще одним человеком, видевшим загадочное евангелие, стала российский востоковед Л.В. Шапошникова. По ее словам, она видела рукопись в монастыре Хемис в 1979 году, но нехватка времени не позволила ей сделать копию или сфотографировать этот замечательный текст. Рукопись имела заглавие: «Жизнь святого Иссы, Наилучшего из Сынов Человеческих». По особенностям написания букв Л.В. Шапошникова датирует рукопись V–VI вв. н. э.

Итак, впервые об индийском евангелии стало известно более 100 лет назад, но его до сих пор не исследовал никто из ученых. Фотографических копий свитков тоже нет. Тексты, которые доступны для европейского читателя, – это переводы Нотовича и Рерихов, сделанные в конце позапрошлого – начале прошлого века. Автор еще одного русского перевода индийского евангелия, опубликованного в 1910 г. в харьковском религиозном журнале «Вера и разум», предпочел остаться анонимным. Впрочем, очевидно, что этот переводчик, подписавшийся «архимандрит Хр.», делал перевод не с оригинала, а с французской книги Нотовича. Но если даже поверить, что этот текст индийского евангелия подлинник, а не фальшивка, созданная Нотовичем, переводчики так осовременили его, что это делает перевод плохим помощником для ученых. Вот как начинается «Жизнь святого Иссы, Наилучшего из Сынов Человеческих» в переводе Рерихов: «Земля содрогалась, и небеса плакали о великом злодеянии, только что совершившемся в стране Израиля. Там только что мучили и казнили великого праведника Иссу, в котором обитала душа Вселенной. <…> Вот что рассказывали по этому поводу торговые люди, ездившие в страну Израиля. Народ Израильский, живший на очень плодородной земле, дававшей в год две жатвы, и владевший большими стадами, возбудил своими грехами гнев Бога. <…> Израиль был обращен в рабство могущественными и богатыми фараонами, царствовавшими тогда в Египте».

Но ведь в тексте оригинала слов «Израиль» и «Египет» не могло быть! Там были некие названия стран, которые Рерих посчитал Израилем и Египтом. Если же мы удалим все топонимы, то получится текст, который может относиться к любому месту на земном шаре. И пока не будет произведено научное исследование текста, утверждать определенно, что это действительно сказание об Иисусе, невозможно.

Индийские корни советской мистики

XIX век не любил химер, поэтому он часто отбрасывал идеи, которые следующий, XX век принимал и поднимал на щит. Одной из таких химер прошлого века были поиски загадочного арийского наследства. Многие теософы вольно или невольно создавали теории, которые могли быть истолкованы как проекции современной истории на древнюю или же древней – на современную.

Так, любопытную теорию выдвинул единомышленник Е. П. Блаватской маркиз Сент-Ив де Альвейдр. Он написал ряд мистических трактатов, в которых изложил свое видение истории мировых цивилизаций. По его собственным словам, идеи своих книг он почерпнул в общении с представителями европейских и восточных эзотерических обществ. Изначальное правление на Земле, согласно де Альвейдру, осуществляла Черная раса. Ее центр находился в южных регионах, а северные земли, населенные Белой расой, Черные господа оккупировали, обратили всех Белых в рабство. Конец эре Черной расы положил ариец Рам, или, по другим источникам, – Рама, который был арийским вождем и героем «Рамаяны». Согласно де Альвейдру, Рам появился где-то на Севере около 8–6 тыс. лет до н. э. Именно с прихода Рама начинается тайная история человечества. Божественный Рам основал гигантскую теократическую Империю Овна («Рам» на древнем сакральном языке и означало «Овен»), в которую входили все прежние сакральные центры. Он создал систему управления Империей по трехчастному образцу, в соответствии с сакральной и основополагающей идеей Троичности. На три части делилась также Великая Священная Коллегия, высший орган власти Империи, имевший свои аналоги в различных имперских владениях. Высший уровень коллегии – Пророческий, чисто Метафизический и Трансцендентальный. Это уровень непосредственной Божественности, Короля Мира, прообразом которого был сам белый аватара Рам. Второй уровень – Жреческий, Солнечный, Мужской. Это – сфера Бытия, Света. Этот уровень служит воспреемником невидимых влияний Пророческого плана и их адаптаций к низшим планам Проявленного мира. Он относится ко Второй Ипостаси Троицы, к Сыну. И, наконец, третий уровень Коллегии – царский – это сфера Луны, так как земные цари служат воспреемниками жреческого Света и устроителями общественного порядка. Он соответствует Третьей Ипостаси – Святому Духу.

Де Альвейдр назвал такую структуру синархией, то есть «совместным правлением», что подчеркивало синтетическое объединение трех функций – Пророческой, Жреческой и царской – в вопросах имперского устройства.

Через несколько веков после отставки Рама в Индии разразилась политическая катастрофа, послужившая деструктивным импульсом для всего устройства Империи. Это было восстание принца Иршу. Принц не только хотел захватить власть, но и совершил религиозную революцию – «первореволюцию», ставшую прототипом всех последующих исторических революций. Символами восстания стали Красный цвет, Бык, Красная Голубка и Лунный Серп. В Индии Иршу и его сторонники потерпели поражение, но волна революций прокатилась по материкам, уничтожив древнюю цивилизацию.

Вся человеческая история после восстания Иршу рассматривается де Альвейдром как противостояние двух религиозно-политических парадигм: синархии и анархии. Синархия являлась для де Альвейдра сакральным, духовным, традиционным, религиозным и политическим идеалом, который необходимо реализовать, несмотря на все внешние обстоятельства, так как в синархии запечатлена в ее чистейшем виде абсолютная Воля Провидения, не зависящая от исторической конкретики. В то время как анархические тенденции выступают не только и не столько как самостоятельные религии или государственные идеологии, сколько как элементы социально-религиозных структур, способных, в зависимости от обстоятельств, либо выходить на поверхность и декларировать Анархию, либо скрыто подтачивать устои Синархического правления через культы Матери Земли (то есть доарийских верований).

Теософия провозглашала своей целью познание божественного плана через возвращение утраченной мудрости арийского оккультного мира. Теософия казалась европейским интеллигентам наиболее современным и своевременным взглядом на происходящие в мире процессы, а потому нашла в их среде много поклонников. Елена Блаватская предприняла попытку объединить модную в то время теорию астрального мира с открытиями ученых, а палеофантастические гипотезы (Атлантида, Пацифида, Лемурия) с восточной эзотерической традицией. Она пыталась примирить религию с наукой, создав принципиально новое вероучение, что было очень актуально в середине XIX века.

Поскольку теософия представляла собой развернутую компиляцию из множества религиозных представлений – как западных, так и восточных, – она была близка по духу учению Маркса, который тоже претендовал на формирование единого взгляда на окружающий мир, на его происхождение и развитие, основанного на множестве других философских учений, появившихся еще до Маркса. Вот почему, чувствуя «революционное» родство, теософы неоднократно посылали своих эмиссаров в Советскую Россию (а бывало, что ехали сами) в надежде найти свое место в здании коммунистической идеологии, насаждавшейся с момента прихода большевиков к власти. Но впервые «контакт» был установлен еще в семье Маркса. Любопытно, что любимая дочь Маркса – Элеонора – была убежденным теософом и вышла замуж за Эдуарда Эвелинга, состоявшего в Теософском обществе.

Теософия не стала религией марксизма во многом потому, что, как бы мы ни относились к индийским причудам Блаватской, теософия требовала больших познаний в области истории и сравнительного религиоведения, тогда как марксизм оказался очень привлекательным для «недоучек» – для тех, кто не сумел получить полноценного высшего образования. Сам Ленин был исключен с первого курса университета. Другой марксист-теоретик – Николай Бухарин – дальше первого курса университета тоже не пошел, революционная деятельность помешала. Говорливый Лев Троцкий закончил всего лишь реальное училище. Феликс Дзержинский в юности готовился к сану ксендза, но не завершил учебу. Недоучившимся семинаристом был и Сталин.

Можно ли сказать, что основоположники коммунистического учения были искренни, когда отрицали всякую связь своей «религии» с метафизикой? Недаром ведь вокруг коммунистов крутилось много магов, уделявших особое внимание индийским магическим техникам.

Например, символ коммунизма – пятиконечная звезда – имеет очень любопытную историю. Звезда служила символом вечности, позднее стала символом высоких устремлений, идеалов. Пифагорейцы, верившие, что в основе мироздания лежит число, считали, что пропорции пятиконечной звезды необычайно привлекательны для глаза. Позднее эти пропорции назвали «золотым сечением». Кроме того, пятиконечная звезда антропоморфна, то есть человекоподобна. На знаменитом рисунке Леонардо да Винчи человек с сомкнутыми ногами и раскинутыми руками похож на крест; с разомкнутыми ногами – на звезду. В геральдике пятиконечная звезда, повернутая одним лучом вверх, – символ защиты, охраны и безопасности, а повернутая одним лучом вниз, а двумя вверх – служит знаком дьявола.

Пятиконечная звезда широко использовалась и в Индии как символ тайных знаний, доступных лишь посвященным. Но мелкие и крупные вожди мирового пролетариата не вдавались в такие тонкости, для них красная звезда была знаком единения вокруг единственно верной идеи. Она, по объяснению советских идеологов, символизировала борьбу трудящихся за освобождение «от голода, войны, нищеты и рабства». Также в числе первых символов советской власти была и свастика. Ее можно увидеть, например, на советских ассигнациях 1918 года.

Другая загадка советской власти, отдающая оккультизмом, – бальзамирование Ленина. События развивались так. Ленин умер в Горках в 18.50 21 января 1924 года, а уже в 22 часа в Кремле с участием Дзержинского, Куйбышева, Аванесова, Енукидзе, Ярославского и других состоялось совещание, на котором рассматривался вопрос об организации похорон.

Было решено использовать временное бальзамирование тела – для организации похорон. Однако вскоре вместо захоронения вождя в склепе его решают мумифицировать и положить в особом мавзолее. При этом складывается впечатление, что эта мысль возникла у очень узкой группы лиц еще до смерти вождя, хотя против мумификации выступали и врачи, и близкие покойного. Так, профессор Абрикосов считал борьбу за сохранение тела бессмысленной, т. к. на нем появились трупные пятна и начался процесс высыхания тканей. Против были секретарь Президиума ВЦИК Енукидзе, Надежда Крупская и Климент Ворошилов. Но в решение этого вопроса вмешался Дзержинский. Леонид Красин предложил сохранять тело Ленина в холодильнике. Но этот проект был отвергнут, а 26 марта 1924 года началась мумификация. Состав, использовавшийся тремя светилами тогдашней медицины, – патологоанатомом Воробьевым, биохимиком Збарским и прозектором Шабадашем – до сих пор неизвестен.

Брат Ленина Дмитрий Ульянов, посетив мавзолей, выбежал оттуда в состоянии крайнего аффекта и воскликнул: «Я сейчас ничего не могу сказать, я сильно взволнован! Он лежит таким, каким я его видел тотчас после смерти!» А ведь до мумификации на трупе были явственно заметны трупные пятна. Обычно считается, что на выбор метода повлияли красочные журналистские репортажи о вскрытии гробницы Тутанхамона за пятнадцать месяцев до описываемых событий. И действительно, один из проектов мавзолея имел форму древнеегипетской пирамиды. Однако состав египетских бальзамов был известен лишь приблизительно, и не было ни одного случая современной мумификации по египетскому образцу. Напротив, в мумификации Ленина прослеживаются связи с загадочными индийскими ритуалами.

Несмотря на то что мумификация в корне противоречит индийским верованиям, в основе которых лежит учение о перевоплощении душ, в Индии она все же известна. Например, одной из особенностей индийских йогов считается способность их тел не разлагаться долгое время после смерти. Такая способность служит доказательством праведности и чистоты йога. Но скептики считают, что за этой способностью, вполне возможно, скрывается тайная практика мумификации. Кроме того, в Северной Индии существовала магическая практика, использовавшая мумификацию.

Как учат древнеиндийские трактаты, от тела необходимо избавиться как можно быстрее. Ибо душа умершего, возвращаясь к своему телу, будет страдать и вскоре может стать злым демоном. Официальный индуизм запрещает использовать злых демонов такого рода. Однако в Северной Индии мумифицировали рабов и военнопленных, чтобы они оставались рабами и в посмертии, совершая магические действия ради благополучия своего живого хозяина. Как полагают оккультисты, эта тайная практика, существовавшая уже многие века, и была использована при мумификации Ленина. Советским лидерам был необходим злой дух, который мог бы выполнять их просьбы и желания и служить духом хранителем советской власти.

Как утверждают оккультисты, забальзамированный Сталин пролежал в мавзолее всего несколько лет, потому что духи Ленина и Сталина не могли ужиться в одном мавзолее. Дух Сталина отомстил Хрущеву – человеку, который отдал приказ об уничтожении мумии Сталина: Хрущев был смещен с государственных постов в результате переворота и лишь по счастливой случайности не был убит заговорщиками. Что ж, следуя этой логике, можно сделать вывод: советская власть пала, СССР больше нет, но мумия Ленина продолжает лежать в Мавзолее и наверняка служит новым вождям.

Советские теософы находились под покровительством самого наркома просвещения. Анатолий Васильевич Луначарский, который изображал на публике атеиста, был на самом деле поклонником разных мистических учений, увлекался сатанизмом и оккультизмом.

Наиболее значимой фигурой среди советских оккультистов был Николай Константинович Рерих. Большую часть своей долгой жизни он провел в Индии. Рерих был слишком масштабной фигурой, чтобы оставаться просто последователем Блаватской. Он сам, его жена Елена Ивановна Рерих (Шапошникова) и его сыновья всю жизнь разрабатывали учение Живой Этики, основной целью которой было объединение теософии и индуизма с православием. Согласно положениям Живой Этики, наша планета вступила в эпоху Огня, в которой возрастает роль психических и космических энергий. Овладение психической энергией предполагает нравственное преобразование природы. Сердце – средоточие психической энергии, которая является частью общей, космической, энергии. Необходимо соединить сердца и, соответственно, психические энергии «в хоровод согласия». Поэтому духовное преображение человека осуществляется не в одиночестве, а в общине, в сотрудничестве с космической иерархией. Кроме того, Рерих утверждал, что нельзя ждать, когда эпоха Огня сама по себе «придет в каждый дом», и, подобно русским революционерам, был сторонником преобразования мира на всех его уровнях.

«Можно весь государственный и общественный строй утвердить на законе космическом, – писал Рерих. – Наука дает все направления, и лишь чуткость приложения может открыть столько граней для строительства! Если бы вместо мнимых нововведений и установлений человечество обратило внимание на законы космические, можно было бы установить равновесие, которое все больше и больше нарушается, начиная с закона зарождения и до космического завершения. Законы утвержденные едины. На всех планах можно утвердить единство. Путь эволюции проходит, как нить, через все физические и духовные степени. Потому государственный и общественный строй могут применить все космические законы для усовершенствования своих форм. На пути к Миру Огненному нужно проникнуться мощью единства в Космосе».

Изображение Шамбалы на старинной тибетской картине

Так Рерих пытался объединить политические идеалы коммунистов и древние оккультные практики. В основе его воззрений лежало представление о загадочной стране Шамбале, местонахождение которой никому не известно. Первое упоминание о Шамбале встречается в тексте Калачакратантры (Х век), который, как утверждают, сохранился со времен царя Шамбалы Сучандры. Считается, что он получил учение Калачакры от Будды Шакьямуни. По другой версии, Шамбала была царством в Средней Азии. Ее царь Сучандра побывал в Южной Индии для того, чтобы обрести знание. Это царство сделалось невидимым для человеческих глаз в IX веке после мусульманского вторжения. По преданию, теперь только человек, чистый сердцем, может найти к нему дорогу.

Наиболее достоверная версия предполагает, что Шамбалой древние индийцы называли долины в верховьях Ганга, которые привлекали к себе жителей плодородными почвами и умеренным климатом. В Шамбале, согласно преданиям, не жарко и не холодно, и, действительно, в долинах верховий Ганга солнце не так печет, как в тропических лесах Декана, и не настолько холодно, как в предгорьях Гималаев. Однако постепенно, с расселением ариев по территории Индии, «мигрировало» и местоположение Шамбалы. Более поздние источники помещают ее в индийские предгорья Гималаев. Так же считала и Блаватская, утверждая, что где-то там, в загадочных голубых горах, и обитают носители тайных знаний. В поисках легендарной Шамбалы Рерих совершил несколько путешествий по Индии и Тибету. Если верить сохранившимся документам, Николай Константинович нисколько не сомневался в реальности существования Шамбалы, полагая, что вступившие в контакт с ним и его женой восточные учителя Мория и Кут Хуми как раз и являются «представителями Индийского Братства». При этом Рерих отводил Шамбале совершенно конкретное место на карте – это была северо-западная часть Тибетского нагорья (по-тибетски «Чантанг»). Во время одной из экспедиций Рерих объяснил своим спутникам, что поблизости начинается «запретная область» Индийско-Гималайского Братства, «неведомая европейцами». Доступ на эту заповедную территорию, охраняемую самой природой (посредством ядовитых испарений многочисленных гейзеров и вулканов, разбросанных вдоль ее границ), закрыт для непосвященных, а вернее «незваных», ибо придти в Шамбалу без приглашения – «зова» ее владык – невозможно. Вот что пишет в своем дневнике один из спутников Рериха: «За обедом Н. К. Р. говорит о месте нахождения Шамбалы – прекрасной, закрытой со всех сторон долине с субтропической растительностью, окруженной холодными и дикими пустынями, тянущимися на сотни квадратных миль и перерезанными неприступными горными системами. <…> Наконец последняя остановка, и нигде ничего особенного. Через несколько сот шагов от станции – балюстрада. Подойдите, взгляните вниз, и перед вами в глубине обрыва долина, и в ней – вся красота, вся роскошь залитого солнцем южного пейзажа».

Конечно, Шамбала для Рериха имела в первую очередь оккультное значение – это не столько реально существующая страна в индийских горах, сколько символ Грядущего, «знак нового Времени», «новой эры могучих энергий и возможностей». Учение Шамбалы, называемое им Калачакра, – «высокая йога овладения высшими силами, скрытыми в человеке, и соединение этой мощи с космическими энергиями». Однако не обошлось без политики.

В своих отчетах и письмах Рерих утверждал, что ему будто бы удалось встретиться с махатмами, которые передали ему послание для советского правительства, главы государства Сталина и министра иностранных дел Чичерина. В этом послании махатмы поддержали Советы в их борьбе с христианством и другими религиями как не соответствующими духовной ситуации новой эпохи, эпохи Огня, и предлагали установить более тесные связи. Во время одного из своих возвращений в Москву летом 1926 года Рерих вел переговоры о возможности использовании тайных знаний махатм в построении коммунизма. Его московские собеседники, представители советского правительства – Чичерин и Луначарский, – поддержали Рериха, помогли с финансированием следующей экспедиции, однако попытки убедить большевиков принять «высокое покровительство индийских Учителей» с целью привлечения миллионов буддистов Азии к мировому революционному движению и осуществлению в мировых масштабах идеалов Коммуны так и остались воззваниями. Политическая ситуация в мире не располагала к освободительному походу в Азию. Что могла дать Азия большевикам 1920-х? Загадочные и эфемерные тайные знания? Тогда как в Западной Европе и Америке были столь необходимые для индустриализации технологии.

Трудно сказать, был ли Рерих в действительности идеалистом, искавшим в индийских горах загадочную страну, или же он был советским агентом, подготавливавшим индийский пролетариат к мировой революции.

Поездки Рериха хорошо согласуются с гипотезой, выдвинутой В. Суворовым. По его мнению, в 1920– 1930-е гг. Советский Союз готовился к Всемирному освободительному походу, в результате которого социализм должен был быть установлен по всему земному шару. Если допустить, что Суворов прав, – тесные контакты с индийскими буддистами должны были подготовить почву для освободительного похода Красной армии в Индию. И легендарное пророчество о северной красной Шамбале, то ли услышанное Рерихом в Индии, то ли выдуманное им самим, как нельзя лучше соответствовало идеологической подготовке похода в Индию. Но после нападения Гитлера советские войска были слишком заняты войной в Европе, и освобождение Индии сорвалось. Рерих возвращается в Индию и живет там долгие годы. Последующие его визиты в Москву уже не имели такого значения, как поездки 1920—1930-х годов.

Индийская эмиграция позволила Рериху и его семье избежать репрессий в 1930-е гг., в то время как многие советские теософы были репрессированы. Филиалы Теософского общества, функционировавшие с 1908 года в Москве и Петербурге, были официально закрыты в 1923-м. Теософам пришлось перейти на «нелегальное» положение – они собирались небольшими группами как клуб по интересам, обмениваясь книгами и журналами, музицируя, читая друг другу стихи и обсуждая новости. Так, ленинградский теософский кружок просуществовал до начала 1950-х годов. С самого начала его возглавляла супружеская пара дворян Обнорских. Алексей Николаевич Обнорский был высокообразованным человеком, знал шесть языков, интересовался философией. У него была неплохая библиотека по теософии, он сам переводил работы Джидду Кришнамурти. Ольга Борисовна Обнорская считалась необычайно сильным медиумом – она получала оккультную информацию путем «телепатической связи» с Учителями Востока и оформляла ее в виде поэтической рукописи «Сад Учителя».

Назовем имена еще нескольких русских и советских теософов.

Московский кружок теософов организовала художник-анималист Ариадна Александровна Арендт. Она была дружна с Волошиным, прониклась идеями и учением Живой Этики Рерихов.

Джевахарлал Неру, Индира Ганди, Николай Рерих, М. Юнус в имении Рерихов Кулу

Киевским кружком руководила медиум София Александровна Слободинская, родной брат которой Александр Александрович Усов – детский писатель, выпустивший несколько рассказов о животных под псевдонимом Чеглок, – много путешествовал, был знаком с Луначарским и в 1914 году вместе с единомышленниками основал на Кавказе маленький теософический ашрам в Лазаревском, близ города Сочи. Он даже пытался построить в местечке Гуарек храм Солнца в виде звезды, в котором солнечный свет, проходя через систему зеркал, освещал бы все помещения. По вечерам теософы разжигали костер на берегу моря, пели гимны, медитировали, обсуждали проблемы. В числе побывавших в этом ашраме был и поэт Максимилиан Волошин.

Калужское отделение возглавляла Елена Федоровна Писарева (Рагозина) – философ и переводчик. Именно она перевела и издала книгу Эдуарда Шюре «Великие посвященные». Смолоду Писарева увлеклась идеями Блаватской, прочла ее «Тайную доктрину» и сделалась горячим пропагандистом теософии. Елена Федоровна перевела громадное количество мистической литературы, опубликовала несколько собственных произведений, самое известное из которых – «Сила мысли и мыслеобразы». А когда 20 сентября 1908 года все теософские кружки в Российской империи объединились в Российское теософское общество, Писарева стала его вице-президентом. Калужское теософское общество существовало двадцать лет, с перерывом с 1918 по 1922 год. Тогда же Писарева уехала из России в Италию. Последнее ее письмо на родину к ученикам и последователям относится к 1926 году, после чего следы ее теряются, а судьба до сих пор остается неизвестной. Пала ли она от руки агента НКВД-ОГПУ или умерла своей смертью в безвестности – мы никогда об этом не узнаем.

Любопытно, что к Калужскому теософскому обществу принадлежал и российский ученый и философ Константин Циолковский. Он был достаточно умен для того, чтобы в официально атеистической стране никогда не упоминать о контактах с мистиками, однако многие идеи Циолковского были почерпнуты именно из индийских трактатов и теософских книг, таких как уже упоминавшиеся «Великие посвященные» Э. Шюре или «Голос безмолвия» Е. Блаватской. Циолковский верил в эволюционное развитие жизни на Земле от атома до человека, однако дальнейшее развитие его идей привело к созданию совершенно антигуманного учения, которое иногда даже называют «русским фашизмом». Для уменьшения страданий чувствующих атомов Циолковский предлагал свести к минимуму количество особей некоторых классов растений и животных, сохранив только то, что необходимо для поддержания жизнедеятельности человека. «Мы истребляем насекомых, не чувствуя угрызений совести, – писал он – И инстинкт нас, вероятно, не обманывает. Смешно было бы плакать и мучиться при виде издыхающей мухи или раздавленного клопа. Их слабые ощущения не стоят слез; но нельзя того же сказать о жестоком истреблении крыс, мышей и других высших паразитов. Оно неизбежно, но мыслящих оно не может не огорчать. Со временем жилища будут так устраиваться, что паразитам не будет места, не будет возможно проникнуть в жилище и размножаться. Тогда человеку нечего будет истреблять. Гуманнейший способ уничтожения – лишение животного способности производить потомство – не мучительное воздержание, не грубое оскопление, а что-то более тонкое, не совсем еще сейчас достигнутое ни в отношении человека, ни в отношении животных».

Та же участь ожидала и «несовершенных людей», т. е. калек, генетических уродов, преступников и тому подобных. В первую очередь Циолковский предлагал ограничить способность к размножению этих «асоциальных» членов общества. Затем планировал ввести искусственный подбор родителей, осуществляемый имеющими на то право руководителями общества: «И вот начинается искусственный подбор родителей – для получения совершенного потомства. Все женаты и живут с любимыми женами по-настоящему, даже лучше. Но детей имеют только избранные люди: более здоровые, долголетние, способные к обильному размножению, склонные к плодотворной деятельности, к усвоению истины. Чем более этих свойств, тем более они могут иметь детей. Контролирует эту возможность размножения общество, его представители и основанные ими законы».

В итоге должно быть сформировано кастовое общество на основе избранности лучших людей и запрещение браков между кастами: «Дети избранных, достигшие совершеннолетия, помещаются в основные общества. Там они своими заслугами и качествами могут возвышаться и переходить в высшие общества, насколько хватит сил и таланта. Иногда они снова достигают родителей, а иногда и подымаются выше их. Браки возможны только между членами обществ одного класса, например, женщина третьего класса не может выйти замуж за мужчину второго класса. цель – улучшение пород на основании явлений наследственности. Этот закон можно облегчить, допустив браки для близких классов. Например, третьим и четвертым, первым и вторым».

Таким образом, Циолковский практически полностью воспроизвел свойственное индуизму учение о кастах. Однако были и отличия. Так, индуизм считал нужными людей всех каст: представители низших каст выполняли ту работу, которая считалась позорной для высших. Циолковский же, который в молодости зачитывался теософскими книгами, «усовершенствовал» учение индусов.

Арийская проблема в Германии

Свастика, ставшая эмблемой немецкого национал-социализма, впервые в Европу была занесена теософами. Впрочем, будем справедливыми, вины теософии в том, что свастика стала символом человеконенавистнической идеологии, нет.

В европейской культуре до Второй мировой войны она считалась языческим солнечным символом, поскольку ее форма напоминает расходящиеся солнечные лучи. Многие представители интеллигенции воспринимали ее как знак отхода от христианства и возвращения к своим древним историческим корням. Так, члены религиозных общин новых друидов, появившиеся в Англии в XIX веке, носили во время своих обрядов длинные белые балахоны, обильно украшенные свастиками. Лишь после того, как Великобритания вступила во Вторую мировую войну, им пришлось отказаться от такой символики.

Однако уже в 30-е годы XX в. отношение к свастике резко изменилось. Нобелевский лауреат Редьярд Киплинг воспевал в своих произведениях красоты Индии. В 1930-е годы одно из английских издательств решило выпустить богато иллюстрированное собрание его сочинений. Гранки были уже готовы, когда началась Вторая мировая война. Киплинг собственноручно выправил гранки издания, удалив с рисунков все встречавшиеся свастики.

Что же символизирует свастика на самом деле? В современных магических практиках отношение к свастике неоднозначное. Немецкую свастику еще называют «Г-образной», потому что верхний ее луч изгибается в форме буквы Г. Такая свастика называется знаком «переполюсовки энергии», т. е. она превращает злое энергетическое влияние в доброе. Оккультисты утверждают, что этот символ наци выбрали не случайно: ненависть их противников и жертв шла нацистам на пользу, и именно благодаря этому символу на знамени небольшая группка пивных путчистов смогла овладеть Европой. Однако, уточняют специалисты по оккультным практикам, такая свастика – очень коварный символ, ведь она способна не только превращать зло в добро, но и наоборот, добро – в зло. Поэтому, когда немецким войскам пришлось защищать свою землю, добро превращалось в зло и губило рейх. Несколько лет немцы сражались на чужой территории под проклятия местного населения, а земля Германии была пройдена за несколько месяцев.

Обратную свастику, или «левую», т. е. такую, у которой перекладина верхнего луча повернута влево, в магии считают знаком «подтверждения энергии», она оставляет добро добром, а зло злом, но лишь слегка усиливает действие оккультных энергий. Индусы, наоборот, считают правостороннюю свастику знаком света, жизни, святости и благополучия, который соответствует в природе весеннему, прибывающему солнцу, а вот левосторонняя обозначает подземное или ночное солнце, пассивное состояние, зиму, тьму, смерть и безвестность; она также символизирует богиню Кали, несущую смерть и разрушения. Оригинальное объяснение магического влияния свастики на умы людей дал психоаналитик Вильгельм Райх. Он считал, что она символизирует два человеческие тела во время полового акта.

Первым немецким изданием, обложку которого украшала свастика, стал журнал «цветы лотоса». В нем печатались труды Блаватской и переводы индийских священных текстов. Этот журнал с 1892 г. издавал Франц Гартман. Он был членом первого теософского общества в Германии, которое появилось в июле 1884 г. в городе Эльберфельде. В 1890-х теософия преобрела там популярность благодаря деятельности того же Франца Гартмана и Вильгельма Губбе-Шлейдена.

Однако теософию вскоре затмило иное философское течение – ариософия, созданная австрийским неоромантическим литератором Гвидо Карлом Антоном фон Листом (1848–1919). Его творчество было посвящено героическому прошлому и религиозной мифологии германцев. Однако в 1903 г. он под влиянием оккультных трактатов создает и отсылает в австрийскую Академию наук работу об «арийском протоязыке». В своей работе фон Лист при помощи медитативного вдохновения пытается постичь значение букв и звуков рун. Официального ответа ученых он так и не дождался, но в марте 1908 г. создал «Общество Листа» («Guido-von-List-Gesellschaft»), которое привлекло многих образованных людей Австрии и Германии. Еще большую популярность он получил в Первую мировую войну, поскольку его труды давали мистическое объяснение трудностям и лишениям. Фон Лист утверждал, что в своих мистических прозрениях он открыл следы «золотого века» германской нации и что свидетельствами того времени служат археологические памятники (курганы, мегалиты, укрепления и замки), названия лесов, рек и гор. На конференции в апреле 1915 г. фон Лист произнес торжественную речь, приветствуя войну как начало тысячелетнего сражения, предвещавшее приход новой эпохи. Однако, говорил он, переходный период связан с возрастанием трудностей, «ужасными преступлениями и сводящими с ума мучениями». Но все эти испытания должны послужить окончательному отделению добра от зла. Исходя из своих астрологических и нумерологических вычислений, фон Лист утверждал, что 1914-й, 1923-й и 1932 год будут иметь особое значение для арийской расы, причем наиболее значимым станет 1932 г., когда божественная сила должна овладеть коллективным бессознательным немецкого народа. Ошибка фон Листа составила лишь год – в 1933-м к власти в Германии пришли нацисты, основной целью которых было построение Тысячелетнего рейха.

Поражение в Первой мировой войне привело к тяжелейшему кризису в Германии: инфляция, безработица. Кроме того, немцев тяготили репарации, поражения в войне, а потеря колоний и наложенные победителями санкции порождали желание скорого военного реванша. Поэтому большой популярностью пользовалась литература, в которой, подобно книгам Гвидо фон Листа, рассказывалось о высоком предназначении германской нации и о ее скором возвышении.

Большое влияние на умы немцев в межвоенный период оказал и Карл Хаусхофер (1869–1946). Именно он ввел в оборот столь популярное ныне понятие «геополитика». Хаусхофер был дипломатом, много путешествовавшим по Индии и Юго-Восточной Азии, а кроме того, состоял в оккультных обществах, в которых, согласно преданию, он и получил тайные знания. О нем говорили, что он умеет мыслить стратегически и даже обладает способностью предсказывать будущее. В основе его учения лежала идея «жизненного пространства» (Lebensraum), необходимость расширения которого должна подталкивать любую нацию к территориальной экспансии. Для немецкой нации, как утверждал Хаусхофер, наиболее предпочтительным было восточное направление экспансии, заданное еще в средние века. Карл Хаусхофер в этот период преподавал в Мюнхенском университете. Его ассистентом был молодой Гесс. Он-то и познакомил с Хаусхофером Гитлера, которому идея необходимости расширения «жизненного пространства» пришлась по душе.

Еще один немецкий мистик – профессор Герман Вирт – тоже считался настоящим ученым. Он считал, что прародиной ариев была загадочная страна Гиперборея, находящаяся где-то на севере. Впоследствии гиперборейцы – нордическая раса – смешались с представителями низшей южной расы, что и привело к деструктивным процессам в обществе. В 1935 г. Вирт организовал в Мюнхене выставку под названием «Наследие немецких предков». Ее посетил Гиммлер, интересовавшийся гиперборейской концепцией. Вскоре он фактически возглавил таинственную организацию «Наследие предков» («Аненербе»), которая впоследствии была интегрирована в состав СС.

Деятельность «Аненербе» до сих пор практически не исследована. Однако известно, что эта организация снарядила в Индию и Тибет несколько экспедиций. Нацисты интересовались таинственной Шамбалой. Предполагалось, что обитающие в Шамбале махатмы обладали неким источником магической энергии и мистическими предметами, которые могли бы помочь в установлении арийского господства на всей Земле. Немцы также проявляли интерес к ритуалам так называемой «красной магии» – магии человеческих жертвоприношений. Согласно учению красной магии, в момент смерти человека выделяется некоторое количество энергии, и эта энергия якобы обладает огромной разрушительной силой. Используя эту энергию, арийские маги пытались обеспечить коренной перелом в войне. По мнению некоторых оккультистов, именно для выделения и сбора таинственной «энергии смерти» в Германии и в оккупированных Гитлером странах Европы были построены гигантские лагеря смерти. С точки зрения современного человека, такая теория кажется полным бредом, однако не будем забывать о том, что верхушка Третьего рейха состояла из людей малообразованных и готовых поверить в любой бред, лишь бы получить помощь в достижении своих целей.

В отличие от Вирта другой немецкий мистик, И. Эгер, утверждал, что прародина ариев находится… в северных полярных широтах. Он называл ее Арктидой.

Был еще загадочный остров Туле из старинных сказаний. Сбором доказательств того, что именно оттуда много тысяч лет назад арийские племена начали свои «героические походы» в Европу, занималось специальное общество. Основал его в 1918 г. в Мюнхене немецкий оккультист Рудольф фон Зеботтендорф. Согласно одной из версий, после прихода Гитлера к власти «Общество Туле» попало в список запрещенных. Однако некоторые исследователи этого вопроса утверждают, что при Гитлере общество продолжало существовать как отдельное подразделение СС и доило и без того тощий бюджет страны, чтобы оплатить свои прожекты и «исследования». В числе важных задач «Общества Туле» были поиски и исследования возможности использования в военных целях таких жизненно важных для воюющей страны артефактов, как «меч Зигфрида» или «меч Роланда». К счастью, исследования подобных «ученых» оттягивали на себя финансовые потоки Германии в ущерб более реалистичным проектам, например, проекту создания атомной бомбы. Ведь Гитлер не верил в ядерную физику, считая ее «еврейскими штучками».

Арии были для Гитлера неким историческим и культурным идеалом. Именно арии, как утверждал Гитлер, развивали энергичную и деятельную культурную активность, вели человечество к материальному прогрессу и к духовным вершинам. «Ариец является Прометеем человечества, – писал он. – Его ясная голова была одарена божьей искрой гения, ему дано было возжечь первые огоньки человеческого разума, ему первому удалось бросить яркий луч света в темную ночь загадок природы и показать человеку дорогу к культуре, научив его таинству господства над всеми остальными живыми существами на этой Земле. Попробуйте устранить роль арийской расы на будущие времена, и, быть может, уже всего через несколько тысячелетий Земля опять будет погружена во мрак, человеческая культура погибнет, и мир опустеет <…> Вся человеческая культура и цивилизация на нашей Земле неразрывно связаны с существованием арийца. Если бы арийцы постепенно вымерли или сразу погибли, то это означало бы, что весь земной шар был бы вновь обречен на полное бескультурье».

Согласно принятым в Германии антропометрическим стандартам, истинный ариец должен был быть высоким блондином атлетического телосложения. Однако в южной Германии, Саксонии, горных районах Австрии было довольно много немцев с явно монголоидными признаками. Вероятнее всего, это были потомки воинов гуннского царя Аттилы, которые осели в этих краях. Но они были включены в состав арийской германской нации. С другой стороны, многим полякам, белорусам и русским, соответствующим идеалам арийской внешности, было отказано в арийском происхождении. Проблемой для нацистских идеологов было и отношение к другим германским народам, например англичанам и французам. Среди них многие соответствовали арийскому антропологическому типу, и, кроме того, историческое родство франков и англосаксов с германцами не вызывало сомнений. Поэтому многие наци, такие как бежавший в Англию в июне 1941 г. Рудольф Гесс, предлагали сделать их своими союзниками в борьбе против низших рас. Однако и французы, и англичане были противниками Германии в Первой мировой войне, и ефрейтор Гитлер не мог простить им горечи военного поражения. Отношение немцев к англичанам выражается немецким словом, которого нет ни в каком другом европейском языке, – «Hassliebe» (ненависть-любовь), поэтому он и отказывал им в праве считаться арийцами.

Конечно, исключительность немцев среди других арийских народов была «научно обоснована». В рейхе пользовалась спросом еще одна ариософская концепция, утверждавшая, что древнейшей арийской прародиной была современная Германия. Эту гипотезу выдвинул еще в 1902 г. археолог Г. Косинна. Согласно этой концепции, белокурые арийцы двинулись из своей прародины на юг, подчиняя и ассимилируя местное инорасовое население. При этом покинувшие прародину-Германию арии теряли чистоту своей крови.

Реальная расовая политика Гитлера основывалась вовсе не на расовых признаках. Она строилась по тоталитарному принципу разделения на «своих» и «чужих». Евреи были для Гитлера однозначно «чужими», а палестинцев он объявил «людьми родственного немцам вида» и надеялся использовать в борьбе с евреями. К «своим» отнесли и монголоидов-японцев. Однако были в этой классификации и совсем казуистические случаи. Когда выяснилось, что бабушка одного из руководителей Имперской палаты была индианкой сиу, то было признано, что сиу – народ, родственный немцам.

Самой большой проблемой арийских идеологов были цыгане. Дело в том, что цыгане – арийцы, выходцы из Индии, а их язык родственен санскриту. Это означало, что они, как минимум, такие же арии, как и германцы. Но цыган в Германии не любили еще больше евреев, поэтому, несмотря на их арийское происхождение, одни наци предлагали цыган депортировать в Эфиопию или Полинезию, другие – стерилизовать. По нюрнбергским законам цыган, как и евреев, лишили прав, пособия цыганам были также урезаны. Однако сторонники арийской идеологии придумали вот какой фокус. Моральное разложение цыган наци объявили результатом смешения с неарийскими нациями, поэтому всех цыган по антропометрическим данным разделили на чистокровных и метисов. Последние подлежали обязательной стерилизации, а вот чистокровным предполагалось предоставить места для кочевий на границе Венгрии и Австрии, а мужчин призывного возраста включить в отдельный индийский легион, который формировался из военнопленных индийцев. В некоторых городах прошли депортации небольших групп цыган в Аушвиц, но в 1942 г. геноцид цыган по непонятной причине был приостановлен, и цыганам некоторое время разрешали свободно передвигаться по Германии и жить в соответствии со своими обычаями. Кроме того, был установлен контакт с цыганскими баронами, которые обязаны были сообщать уголовной полиции о преступлениях в своей среде. Причина такого затишья до конца не понятна. Возможно, цыгане смогли хотя бы временно откупиться от депортаций. Трудно сказать, но по дальнейшему постановлению от 10 марта 1944 г. все без исключения цыгане подлежали депортации в лагеря смерти.

Оказавшись орудием в руках нацистов, арийская теория послужила идеологическим обоснованием для уничтожения представителей «неполноценных» рас – евреев, цыган, караимов, восточных славян, тюрков. К счастью, провозглашенный «тысячелетний рейх» не просуществовал и 13 лет, а все утверждения о господстве ариев завершились «автографами» на Рейхстаге.

Современные арийские мифы

После падения Третьего рейха слово «ариец» около 50 лет использовалось исключительно в негативном контексте. Но распад СССР спровоцировал возрождение арийской теории в России и Украине. Вновь, как и в Германии первой половины XX века, разного рода оккультные учителя призывают вернуться к «арийским истокам», а квазиученые и визионеры предлагают искать загадочную прародину ариев в Индии.

В наши дни толпы туристов из стран СНГ наводнили Индию, и многие их них пытаются приобщиться к ее загадкам и тайнам. Однако лишь немногие находят в Индии свой путь к свету и истине. Для большинства же жителей постсоветского пространства Индия продолжает оставаться некоей полумифической страной, населенной махатмами, факирами и разного рода сомнительными гуру[7].

В последнее время вновь активизировались разного рода «специалисты», пытающиеся найти Шамбалу и проникнуть в ее тайные знания, например Эрнест Мулдашев. Его открытия поражают воображение. Так он утверждает, что вблизи горы Кайлас в Гималаях есть комплекс ступенчатых пирамид и монументов (каменные «зеркала» и «статуи»), созданных людьми древних рас. Этот комплекс, по его мнению, и является «Городом Богов» и «зоной действия тантрических сил», закрытой для непосвященных. Он предлагает также особое объяснение легенде о Шамбале. Шамбала для него – это священная гора в Гималаях, которая вместе с соседней горой Агартхи представляет собой систему «параллельной подземной жизни на Земле людей разных цивилизаций (лемурийцев, атлантов и представителей нашей цивилизации), основанной на иных принципах взаимоотношения физического и тонкого миров, прежде всего на способности дематериализоваться и материализоваться». Правда, в бункерах, сокрытых в этих горах, самому Мулдашеву побывать не удалось, но он убежден, что в них сосредоточены тайны жизни и смерти и даже время там течет по-иному. Эти бункеры были созданы лемурийцами накануне постигшей мир вселенской катастрофы, и, согласно Мулдашеву, они выполняют роль «страхующего звена» жизни на Земле. В подземельях Шамбалы сохраняется «генофонд человечества» – законсервированные в состоянии глубокого транса, или нирваны, практически бессмертные «лучшие люди» трех последних человеческих «рас»: лемурийцев, атлантов и ариев. Такая генетическая страховка, согласно Мулдашеву, необходима для возрождения человечества в случае новой глобальной катастрофы. Тайные «хранилища» Шамбалы и Агартхи расположены настолько глубоко под землей, что ни космическая, ни геологическая катастрофы не могут нарушить их покой.

Интересно, что сами индийцы на вопрос «Где же находится Шамбала?» лишь смущенно улыбаются: Шамбала, столь популярный образ Индии, воспетый в трудах Блаватской и ее последователей, в самой Индии практически неизвестна.

Часто в сочинениях современных российских «искателей Шамбалы» индийские мифы переплетаются с русскими, а сама Шамбала почти напрямую отождествляется с такими мифическими местами, как ушедший под воду град Китеж или загадочная страна Беловодье. Впрочем, многие творения современных «ариософов» представляют собой практически полную кальку с произведений их немецких предшественников, приспособленных под иные географические и политические реалии. Так, в сочинениях В. Демина встречается русский «Остров Туле» – загадочная Арктида (Демин называет ее также Гипербореей). Согласно Демину, Арктида – это прародина ариев, расположенная где-то за полярным кругом, возможно, даже в районе

Северного полюса. Якобы там среди льда и вечной мерзлоты многие тысячелетия назад находился центр арийской цивилизации, отапливавшийся теплом ныне потухших гейзеров. Однако приводимые Деминым в подтверждение своей гипотезы памятники, такие как известные на Кольском полуострове каменные лабиринты, относятся совсем не к арийской культуре, а были созданы финно-угорскими племенами.

Некоторые исследователи ищут арийскую прародину на территории Валдайской возвышенности, между Москвой и Архангельском. Для этого они используют названия протекающих в тех местах рек (гидронимию). Так вот, по их мнению, реки, протекающие в этом регионе, носят традиционные арийские имена. Фантастичность этой гипотезы состоит в том, что мы не знаем достоверно, когда именно реки получили свое название, и вполне вероятно, что их арийские названия относятся к совсем недавнему времени – раннему средневековью, когда в эти земли, ранее заселенные финно-угорскими племенами, пришли настоящие, а не мифические арии – русские землепроходцы. И именно тогда древние финно-угорские названия рек сменились русскими, т. е. арийскими названиями.

Еще дальше пошел в своим рассуждениях Юрий Петухов. Он выдвинул предположение о том, что знаменитые памятники культуры – египетские и мексиканские пирамиды, Великая Китайская стена, мегалитические постройки Великобритании и величественные храмы Месопотамии – были построены ариями.

Индийская прародина ариев

Как мы уже писали, самая ранняя из научных гипотез называла родиной ариев Индию. Первым, кто ее выдвинул, был немецкий лингвист Фридрих Шлегель. Его предположение было основано на том, что раз самым архаичным письменным языком является санскрит, то следовательно, его носители не могли переместиться далеко от своей прародины без значительных изменений в языке. Все же другие арийские народы, напротив, в течение миграций изменяли свои языки под влиянием языков племен, по территории которых они проходили. Однако эта гипотеза была отклонена вскоре после того, как была открыта хараппская цивилизация и выяснилось, что внешний облик хараппцев был дравидским, а не индоевропейским. Другим серьезным возражением было лингвистическое открытие – закон, гласивший, что прародиной языковой семьи является регион, в котором известно наиболь шее число языков этой семьи. Следовательно, санскрит, оказавшийся на окраине территории, занимаемой арийскими языками, не мог указывать на прародину ариев. Напротив, земли наибольшего разнообразия арийских языков расположены в Восточной Европе. Против этого закона выступил индийский исследователь Лачхми Дхар Калла, считавший, что разнообразие арийских языков в Европе – это следствие влияния иноязычных народов, а прародину ариев следует искать там, где влияние языков других семей минимально.

Поддерживают эту гипотезу и некоторые европейские ученые, такие как, например, фламандский индолог Конрад Эльст, греческий автор Николас Казанас, а также английский генетик, профессор Кембриджского университета Томас Кивисилд.

Конрад Эльст предположил, что около 8 тыс. лет назад арии обитали в североиндийском штате Пенджаб. В течение нескольких тысячелетий, утверждает он, арии расселились на больших территориях – от Средней Азии до Камбоджи, а затем двинулись и в соседние регионы – на побережье Каспия, проникли в Северо-Западный Китай. Каспийские племена, продолжив свой путь на Запад и перевалив через Кавказский хребет и Армянское нагорье, расселились около 2000 г. до н. э. на территории современной Турции, а оттуда – по Балканскому полуострову перешли в Европу. Другая ветвь ариев была вытеснена из Месопотамии и осела в Иране. Пока эти племена ариев расселялись по Старому Свету, другая, оседлая часть ариев создала городскую цивилизацию Хараппы и Мохенджо-Даро.

Сторонники этой гипотезы, как и гипотезы о вологодской прародине ариев, призывают на помощь топонимику. Так, индийский ученый Шрикант Талагери считает, что именно арийские языки являются древнейшим источником топонимов Северной Индии, а значит, предполагает он, индоарийцы были самым древним документированным населением региона. Однако другой лингвист – Франсиско Виллар – показал, что при желании арийские корни можно увидеть даже в топонимике[8] Страны басков, хотя сами баски не являются арийцами, а происхождение их языка до сих пор остается предметом жарких споров среди ученых.

Другим аргументом сторонников индийской гипотезы является многократно упоминаемая в «Ригведе» могучая река Сарасвати, протекающая «от гор к Индийскому океану». Она, как утверждает Шрикант Талагери, «упоминается гораздо чаще, чем Инд, и играет настолько важную роль во всей «Ригведе», что ей поклоняются как одной из трех великих богинь». Историки и геологи подтвердили, что на полуострове Индостан в древности действительно протекала могучая река, которая несколько тысячелетий назад в результате тектонической катастрофы исчезла, а два ее крупнейших притока (Сатлудж и Ямуна) изменили свое русло, и ныне Сатлудж течет на запад и впадает в Инд, а Ямуна на восток – в Ганг. Исследователи по-разному датируют эту катастрофу. По мнению одних, высыхание Сарасвати произошло между 2100 и 1750 г. до н. э., и это укладывается в теорию ариев-пришельцев, другие же считают это событие более древним и датируют его серединой 4 тыс. до н. э., и это означает, что уже в это время арии должны были обитать в Индии.

Манускрипт «Ригведы» на деванагари, начало XIX в.

В пользу индийской гипотезы говорит и отсутствие в «Ригведе» упоминаний о приходе ариев в Индию, а ведь это произошло, как утверждают сторонники других арийских прародин, незадолго до того времени, когда «Ригведа» была записана. Прямой аналогией служит описание легендарного переселения евреев из Египта в Ханаан. Однако, считают противники этой гипотезы, аналогия с библейским описанием переселения неточна, ведь «Ригведа» представляет собой не историческое сочинение, каким является книга Исхода, описывающая переселение евреев, а сборник богослужебных гимнов.

Существенным доказательством ошибочности индийской гипотезы служит отличие во внешнем облике хараппцев, которые, как мы уже говорили, принадлежали к дравидской расе. Нет в хараппской культуре и следов использования лошади, основного арийского домашнего животного, более того, в Древней Индии неизвестны ископаемые виды копытных, одомашнивание которых могло бы дать начало разведению лошадей. Несмотря на то что многие хараппские города прекрасно изучены археологами, на их территории до сих пор не было обнаружено ни одной повозки, хотя повозки также считаются важным элементом арийской культуры. Кроме того, хозяйство хараппцев – хозяйство земледельческое, а не скотоводческое, как у ариев. Религия Хараппы, насколько мы можем судить о ней, не обнаруживает следов почитания триад мужских божеств, которые известны в арийской культуре.

Против индийской гипотезы есть возражения и среди лингвистов. Так, Томас Барроу составил список из 500 слов, известных в «Ригведе», но заимствованных из дравидийских языков и древнего языка мунда[9], а Францискус Кейпер обнаружил в «Ригведе» 383 таких слова, что, по его подсчетам, составляет около 4 % словаря «Ригведы». Сходство санскрита с древнедравидским и древним мунда, по мнению Кейпера, не ограничивается заимствованиями слов, есть и иные особенности, чуждые другим арийским языкам.

Но самым существенным аргументом против индийской гипотезы является… сама «Ригведа», вернее то, что в ней не упоминается. Хараппская цивилизация была городской цивилизацией, однако в «Ригведе» почему-то нет упоминаний о городах, – ни об их штурмах, ни о городской жизни и ремеслах. Обитают авторы «Ригведы» в стойбищах, бьются с врагами «в чистом поле», ремесла презирают, а самыми достойными занятиями почитают войну, пастьбу скота и служение богам. Монументальные здания и алтари, построенные из кирпича, являются своего рода визитной карточкой Хараппы и Мохенджо-Даро, однако ни в одной строчке «Ригведы» не упоминается слово «исуттака» (кирпич), оно появляется лишь в позднейших текстах. Ведические алтари представляют собой небольшое покрытое травой углубление в земле, и их невозможно сравнить с хараппскими алтарями. Известно, что хараппцы возделывали рис, его зерна были обнаружены в городах Рангпур (2000–1500 гг. до н. э.), Лотхал (2000 гг. до н. э.) и Мохенджо-Даро (2500 г. до н. э.), однако словà для обозначения риса в «Ригведе» также отсутствуют. Нет в «Ригведе» и упоминаний о хлопке – ни в виде растения хлопчатника, ни в виде хлопковой одежды, хотя зерна хлопчатника также были обнаружены во многих хараппских городах. Кроме того, в «Ригведе» напрочь отсутствует серебро, известное в Индии с 4 тыс. до н. э. и широко использовавшееся в хараппской цивилизации.

Еще более существенен астрономический аргумент. В индийской астрологии используются особые системы 27 или 28 лунных созвездий – «накшатр», которая, по расчетам астрономов, возникла около 2400 г. до н. э в период расцвета хараппской цивилизации. Накшатры и до сих пор играют огромную роль в религиозной жизни Индии, они определяют начало праздников и ритуалов, предсказывают судьбу отдельного человека и целых государств, однако нигде в «Ригведе» не говорится о связанных с ними предписаниях или предзнаменования, лишь в последней и самой поздней (десятой) мандале «Ригведы» упоминаются созвездия-накшатры, но и в этой мандале нет конкретных предписаний и предзнаменований, а кроме того, нет оснований предполагать, что слово «накшатры» в десятой мандале «Ригведы» обозначает не созвездия вообще, а именно лунные созвездия.

Показательно, что все эти отсутствующие в «Ригведе» элементы появляются уже в ведических текстах – самхитах, Брахманах и сутрах: кирпичные алтари подробно описаны в «Шатапатха-брахмане», рис – в «Атхарваведе», хлопок – в «Дхарма-сутрах».

Парадоксально, но эти факты, свидетельствующие против гипотезы индийского исхода ариев, пытаются использовать в свою пользу именно ее сторонники. Они предполагают, что эти факты как раз указывают на то, что «Ригведа» была создана в дохараппский период. Однако, как мы уже показали в предыдущей главе, дохараппская культура Индии была столь же мало похожа на арийскую культуру скотоводов «Ригведы».

Самые последние аргументы, свидетельствующие против индийской прародины ариев, были получены в результате популярных в последнее десятилетие генетических исследований. Выяснилось, что широко распространенный в Индии ДНК-маркер М-124 встречается только на территории центральной Азии. Исключения – цыгане, курды и чеченцы. цыгане, как известно, являются выходцами из Индии, ариями-кочевниками, частично смешавшимися с дравидским хараппским населением. Вполне вероятно, что чеченцы и курды во время своих кочевий также в какой-то степени смешались с дравидским населением Ближнего Востока.

Арии родом из Арктики?

Мы уже говорили, что немецкие национал-социалисты искали арктическую прародину ариев. Однако, как это ни странно, первым подобную гипотезу высказал не немец, а индиец. В 1903 г. индийский националист и исследователь «Ригведы» Локманья Бал Гангадхар Тилак (1856–1923) опубликовал книгу «Арктическая родина в Ведах». В этой книге он впервые датировал время создания «Вед» третьей четвертью 3 тыс. до н. э. Эта датировка и до сих пор остается основополагающей среди индологов. А вот гипотеза арктической прародины признана ошибочной.

На основании чего Тилак выдвинул такое удивительное для индуса предположение? Дело в том, что он, как и сторонники степной прародины ариев, обратил внимание на то, что климат ведической прародины ариев был намного более холодным, чем климат Индии.

Другой момент, который также привлек внимание Тилака, состоял в том, что ведические описания неба относятся к приполярным областям.

1. Солнце восходит на юге, а не на востоке, кроме того, восход происходит столь медленно, что жрец успеет прочитать за это время молитвы длиной в тысячу строк.

2. Колесницы Ушас (богини Восхода) крайне медлительны, и люди вынуждены часто просить богов о даровании им света и изгнании тьмы. Так, в «Ведах» многократно повторяется молитвенная просьба к богам «Да достигнем мы благополучно другого края ночи и того края, который даже не виден».

3. Восходу Солнца предшествует несколько зорь, которые ходят по кругу.

4. Повозка (Большая Медведица) расположена высоко над головой.

5. Солнце имеет 7 лучей и 7 сыновей, что соответствует 7 «светлым» месяцам полярного года, и лишь в послеведических текстах появляются указания на то, что у Солнца 12 сыновей.

6. Поединок доброго бога Индры со злыми демонами за вызволение Солнца происходит не каждый день, а каждый год, причем в борьбе Индра убивает водного демона Арбуду льдом, а не своей молнией, а значит, поединок происходит зимой.

7. «День» и «ночь» богов длятся по 6 месяцев, что соответствует чередованию полярного дня и полярной ночи.

Это последнее утверждение действительно многократно повторяется в древнеиндийских сочинениях. Так, «Законы Ману» гласят: «У богов и день и ночь – (человеческий) год, опять разделенный надвое: день – период движения солнца к северу, ночь – период движения к югу». Развивает это утверждение и «Авеста», утверждающая, что «там звезды, месяц, солнце можно лишь один раз в год видеть восходящими и заходящими, и год кажется только одним днем». Мудрецы, комментировавшие «Веды», утверждали, что в древние времена жрецы-брахманы боялись, что за ночью не наступит заря.

Такие часто встречающиеся в «Ведах» описания и заставили Тилака рассматривать таинственные арктические земли как арийскую прародину. Насколько правильны предположения Тилака? Известно, что после таяния ледника древние люди стали заселять освободившиеся пространства и достигли берега Северного Ледовитого океана. В 8–6 тысячелетиях до н. э. климат на северных берегах России и Скандинавии был на несколько градусов теплее, чем современный, и даже на самом берегу Ледовитого океана росли березовые леса. Когда же этот теплый период закончился и началось похолодание, вполне возможно, что арии спустились в более теплые края. Наши современные знания о древности допускают такую возможность, которая может быть подтверждена или опровергнута другими доказательствами. Но сторонники арктической прародины ариев не останавливаются на таком вероятном предположении. Они предпочитают фантазировать, представляя себе некий затонувший континент или остров к северу от своей реальной родины (немецкие ариософы называли загадочный остров Туле, что лежал к северу от Германии, их современные российские последователи располагают Гиперборею к северу от России). На этом континенте, как предполагается, были большие арийские города, отапливаемые гейзерами. По мнению ариософов, на арктической прародине арии обладали магическими предметами или техническими приспособлениями, которые превосходили даже нынешние возможности человека, а для людей каменного века обладатели таких предметов казались богами. Гибель Туле и Гипербореи ариософы связывают с геологической катастрофой. По одной из версий, остров ушел под воду, и арии чудом спаслись от гибели в ледяной пучине океана, а по другой – сила обогревавших арктическую прародину гейзеров истощилась, и арии были вынуждены проделать долгий путь во льдах, чтобы выйти в земли с теплым климатом. Если же найти арктическую прародину, то на ней стало бы возможно обнаружить артефакты, которые были известны ариям и которые могли бы значительно ускорить технический прогресс.

Однако к предположениям ариософов ученые относятся скептически. Историки и геологи единодушны в том, что нет никаких оснований предполагать, что несколько тысячелетий назад где-то в Арктике мог существовать позднее погибший остров и тем более континент. Но мечтателей и фантазеров привлекает загадка таинственной земли, скрытой под толстым панцирем арктических льдов…

Близка к этой гипотезе и другая, выдвинутая в XIX в. шведским археологом Оскаром Монтелиусом (1843–1921). В своих трудах он пытался доказать, что на территории Скандинавии, Дании и Северной Германии в течение всего периода существования человека обитал один и тот же народ – древние германцы, а следовательно, именно здесь и зародилась индогерманская (арийская) цивилизация. Монтелиус вошел в историю науки как выдающийся систематизатор и каталогизатор археологических находок, ему действительно удалось проследить эволюцию многих предметов обихода и орудий труда от древности до современного ему XIX века, ведь – и в этом он совершенно прав – подавляющее большинство изобретений, приспособлений и ремесленных приемов были изобретены многие тысячелетия назад безвестными мастерами и затем передавались из поколения в поколение. Главной ошибкой Монтелиуса была узость его кругозора: зная практически все о древности своей родины и соседних с ней стран, он практически не ориентировался в древностях других регионов Европы и не мог правильно сопоставить скандинавские находки с французскими или английскими, а сходство скандинавских памятников с памятниками других областей континента считал результатом постепенно расселения индогерманцев (ариев) по Европе.

Так, по его мнению, именно арии были первыми строителями мегалитических погребений в Европе. Погребальные камеры, широко распространенные на севере континента, Монтелиус счел древнейшими в мире, а мегалиты, известные даже на таких удаленных уголках земли, как Дальний Восток или Мадагаскар, – свидетельствами арийских миграций. Такие утверждения были не приняты даже его современниками, учеными других стран. После того как был открыт радиоуглеродный метод, оказалось, что в реальной истории все было с точностью до наоборот по сравнению с концепцией Монтелиуса: древнейшими мегалитами являются испанские и португальские, а вот скандинавские – самые молодые. Справедливости ради следует все же сказать, что предложенная Монтелиусом схема эволюции древних мегалитических погребений от Скандинавии до Пиренейского полуострова и до сих пор существует, только в «обратном направлении», – она показывает путь развития и последующей деградации погребальных сооружений с юга Западной Европы на ее север.

Подчеркнем еще раз, что гипотеза Монтелиуса явилась результатом длительных изысканий ученого и на том уровне знаний о доисторическом прошлом была практически совершенной. Но наступил XX век, и в нем с гипотезой Монтелиуса произошло то, что всегда происходит с идеями, когда они овладевают массами. В межвоенной Германии научная, кабинетная гипотеза Монтелиуса об автохтонности германского народа в Западной Балтике становится для невежд доказательством превосходства арийской крови германцев над всеми иными арийскими народами. Даже французы и англичане, кричали идеологи национал-социализма, не чистокровны по сравнению с немцами, ведь они появились в результате смешения мигрантов-ариев с отсталыми неарийскими племенами.

После Второй мировой войны история ариев наконец-то очистилась от идеологии, типология находок Монтелиуса заняла свое законное место в науке, а от гипотезы автохтонности германцев в Западной Балтике под давлением новых фактов пришлось отказаться.

Другую похожую, но более адекватную, с точки зрения современных знаний о прошлом Европы, гипотезу выдвинул в 1995 г. Марек Зверебил. По его мнению, арии как народ сложились на балтийском и североморском побережьях Европы в результате метисации появившихся вслед за отступающим ледником охотников с земледельческими племенами, пришедшими туда около 7 тыс. лет назад. Эта гипотеза не так захватывает воображение, как предыдущая, в ней нет места таинственным предметам арийской расы, нет в ней и затонувшего острова или материка, якобы скрывающего удивительные достижения арийской цивилизации. К тому же «северные» черты арийской прародины в ней явно сглажены, ведь на севере Польши или Германии полярная ночь или полярный день невозможны. Кроме того, эта гипотеза слегка напоминает гипотезу Монтелиуса, о которой мы рассказали выше.

Наряду с этими ставшими классическими гипотезами есть и более экзотическая версия, имеющая лишь незначительное количество приверженцев. Так, индийский профессор Дурга Прасад Шастри ищет арийскую прародину на территории Вологодской области России. Он пришел к такому умозаключению в результате сравнения вологодских диалектизмов с санскритом. Так, в северорусском «гаять» – убирать, хорошо обрабатывать, а в санскрите «гайя» – дом, хозяйство, семья; в вологодских говорах «карта» – это вытканный на половике узор, а в санскрите «карт» – прясть, отсекать, отделять. Русское значение слова «гать» – дорога, проложенная по болоту. На санскрите «гати» – проход, путь, дорога. Санскритскому слову «драть» (идти, бежать) соответствует русский аналог – драпать; на санскрите «радальня» – слезы, плач, по-русски – рыдания. Мы говорим «трын-трава», а на санскрите «трин» и значит трава. Мы говорим «дремучий лес», а «дрема» в санскрите – лес. Северорусское «бусь» – плесень, копоть, грязь, на санскрите «буса» – отбросы, нечистоты. Русское «кульнуть» – упасть в воду, на санскрите «кула» – канал, ручей. И таких примеров сходства очень много, утверждают сторонники этой гипотезы.

Особое внимание сторонники этой гипотезы уделяют топонимике, а особенно названиям рек и озер, ведь такие названия передаются из поколения в поколение практически без изменений. Так, в Вологодской и Архангельской областях протекает река Ганг, а некоторые другие реки этого региона также носят «индийские» названия – Шива, Индига, Индосат, Синдошка, Индоманка. Интересно, что и другие, не столь «говорящие» названия рек легко переводятся с санскрита: Сухона означает «легко преодолимая», Кубена» – «извилистая», Суда – «ручей», Дарида – «дающая воду», Падма – «лотос, кувшинка», Куша – «осока», Сямжена – «объединяющая людей».

Исследователи отмечают сходство между орнаментом индийских и северорусских резных деревянных изделий. Наиболее частым мотивом индийской резьбы считается резной трехгранно-выемчатый декор архитектурных деталей. Вместе с тем, как предполагают некоторые ученые, в Индии с приходом ариев традицию кирпичного строительства, известную с хараппских времен, вытесняет принесенная ариями с русского Севера традиция деревянного зодчества. Она сохраняется в Индии достаточно долго, несмотря на то что влажный климат Индостана не способствует сохранности деревянных строений. Когда же деревянные постройки сменились каменными, арии сохранили резные орнаменты деревянных зданий, а «Махабхарата» сберегла описания дворцов с деревянными резными стенами, дверями и колоннами. Лишь в сухих предгорьях Гималаев деревянное зодчество сохранилось вплоть до средневековья, а в штатах Кашмир, Уттар-Прадеш, Западная Бенгалия и Махараштра древние деревянные постройки сохранились вплоть до современности. Исследователи отмечают, что орнаменты, схожие с индийскими и северорусскими, известны также в Средней Азии (окрестности Бухары и юг Таджикистана), что может свидетельствовать о путях переселения ариев из России в Индию. Во всех этих регионах основными мотивами являются прямые и косые кресты, розетки из шести или семи лепестков, подражающие солнечным лучам, свастикообразные спирали, а также символы плодородия – ромбы и треугольники. Интересно, что треугольный орнамент часто встречается и в других районах, заселенных ариями, – в Иране, Закавказье, в причерноморских и заволжских степях.

Но самым впечатляющим доказательством вологодской прародины является технология вышивки орнаментов. Узоры, применяемые индийскими и вологодскими мастерицами, удивительно похожи, а сама технология и на Вологодчине, и в Индии называется одинаково. Российские мастерицы говорят о настильной глади чекан, а индийские – чикан.

Любопытно, что в XIX веке лингвисты обнаружили еще один архаичный арийский язык – литовский, и тут же возникла гипотеза о балтийской прародине ариев. Как и в случае с индийской прародиной, главным аргументом было то, что архаичный язык лучше всего сохранился бы в непосредственной близости от прародины. Однако, по-видимому, литовский язык остался неизменным за счет того, что его носители были отдалены от носителей других языков – они жили в дремучих лесах, которые были тогда характерной частью ландшафта Севера Европы. Во всяком случае археологи не могут доказать факты многочисленных переселений народов с побережья Балтийского моря в Западную Европу и центральную Азию в 4–2 тыс. до н. э.

Причерноморские степи и курганная гипотеза

Ряд ученых пытался представить в качестве арийской прародины центральную Азию. Главным достоинством этой гипотезы является то, что цент ральноазиатские степи (ныне превратившиеся в пустыни) в древности были местами обитания дикой лошади. Арии считались искусными наездниками, и коневодство в Индию принесли именно они. Существенным же аргументом против является отсутствие в центральной Азии европейской флоры и фауны, в то время как названия европейских растений и животных в санскрите встречаются.

Также существует гипотеза, гласящая, что арийская прародина находилась в центральной Европе – на территории от Среднего Рейна до Урала. В этом ареале действительно обитают представители почти всех видов животных и растений, известных ариям. Но современные археологи возражают против такой локализации – на указанной территории в древности обитали народы столь разных культурных традиций и настолько различные по внешнему облику, что объединить их в рамках одной арийской культуры невозможно.

На основании сложившегося к тому времени словаря общих для арийских народов слов еще в конце XIX в. немецкий лингвист Фридрих Шпигель предположил, что арийская прародина должна располагаться в Восточной и центральной Европе между Уральскими горами и Рейном. Постепенно границы прародины были сужены до степной зоны Восточной Европы. Более 50 лет эта гипотеза основывалась исключительно на умозаключениях лингвистов, но в 1926 г. она получила неожиданное подтверждение, когда английский археолог Вир Гордон Чайлд опубликовал книгу «Арии», в которой он отождествил ариев с кочевыми племенами восточноевропейских степей. Этот загадочный народ хоронил покойников в грунтовых ямах и обильно посыпал их красной охрой, отчего эта культура и получила в археологии название «культура погребений с охрой». Поверх таких погребений часто насыпались курганы.

Эта гипотеза была принята научной общественностью, поскольку многие ученые умозрительно помещали арийскую прародину именно там, но не могли связать свои теоретические построения с археологическими фактами. Любопытно, что во время Второй мировой войны немецкие археологи проводили раскопки в русских и украинских степях. Вероятно, они пытались найти в древних арийских курганах магическое оружие, которое могло бы помочь Германии завоевать мировое господство. Более того, по одной из версий, бредовый военный план фюрера – наступать двумя расходящимися клиньями на Волгу и на Кавказ – был связан с необходимостью обезопасить немецких археологов, собиравшихся раскапывать арийские погребения в устье Дона. А пятьдесят лет спустя именно в устье Дона и на российском побережье Азовского моря искал легендарный город Одина Асгард выдающийся шведский ученый Тур Хейердал.

В послевоенное время наиболее активным сторонником степной гипотезы среди зарубежных ученых была Мария Гимбутас, последовательница В.Г. Чайлда. Вроде бы советские археологи, историки и лингвисты должны были порадоваться, что ученые с мировым именем располагают арийскую прародину на территории СССР. Однако вмешалась идеология: все дело было в биографии Марии Гимбутас, за ней водился грешок, да такой, что относился к ведению пресловутого «первого отдела», и всякий, кто положительно отзывался о «курганной гипотезе» Гимбутас, попадал на заметку «историков в штатском».

Мария Гимбутас родилась в 1921 г. в Вильнюсе, принадлежавшем в то время полякам, а позднее вместе с семьей переехала в Каунас, где в 1938-м году поступила в университет Витовта Великого – изучать мифологию. Уже в октябре следующего года в Литву вошли советские войска, хотя государство и сохраняло формальную независимость. А летом 1940-го советские войска окончательно установили в стране советскую власть. Началась советизация, многие ученые, в том числе те, что учили Марию в университете, были расстреляны или высланы в Сибирь. Массовая депортация литовцев произошла в середине июня 1941-го, за неделю до нападения немцев. Уже при немцах Мария заканчивает университет и выходит замуж за архитектора и издателя Юргиса Гимбутаса. Тем временем линия фронта подходит все ближе к Литве, и в 1944-м супруги решают уходить с немецкими войсками. В Литве Мария оставляет мать. Оказавшись в западной зоне оккупации, она заканчивает университет в Тюбингене, т. к. ее выданный при нацистах диплом Каунасского университета считается недействительным, а еще через три года уезжает в США, где много лет проработает в Гарвардском и Калифорнийском университетах. Кроме того, она почти каждый год вылетала на раскопки в Европу.

В 1960-м ей позволят приехать в Москву, чтобы повидаться с матерью. В начале 1980-х ей разрешают посетить в СССР еще раз – она прочитает несколько лекций в Московском и Вильнюсском университетах, но официальная анафема с ее научного наследия будет снята лишь с распадом СССР. Еще в 1956-м М. Гимбутас защищает докторскую диссертацию, подтверждающую гипотезу Гордона Чайлда о принадлежности ямных погребений ариям. Однако она идет дальше Чайлда и разрабатывает хронологию жизни арийской цивилизации в черноморско-каспийских степях и хронологию вторжений ариев в Европу и Азию. Согласно ее теории, арии как языковая и культурная общность складываются более 6 тысяч лет назад на основе археологических культур Украины (Средний Стог и Днепр – Донец[10]) и России (Самара и Андроновская). В этот период арии или их предшественники успешно одомашнивают дикую лошадь.

В начале 4 тыс. до н. э.[11] под воздействием неизвестных науке факторов (скорее всего, это были неблагоприятные климатические условия с частым чередованием холодных зим и засушливых лет) несколько арийских племен уходит на юг. Одна из волн арийского переселения пересекает Большой Кавказский хребет, вторгается в Анатолию (территория совр. Турции) и на месте завоеванного ими царства племени хеттов создает свое хеттское государство – первое в истории арийское государство на Земле. Другой волне мигрантов повезло меньше – они проникают в закаспийские степи и довольно длительное время кочуют там. Через 2 тысячи лет иранские племена, отколовшиеся от арийской общности, выдавят этих кочевников к границам хараппской цивилизации. На территории Украины арии ассимилируют среднестоговские и трипольские племена. Именно под влиянием нашествий кочевников трипольцы строят большие укрепленные городища, такие как, например, Майданецкое (Черкасская область).

В середине 4 тыс. до н. э. впервые появляются двух– и четырехколесные повозки, которые потом станут визитной карточкой многих арийских культур. В это же время арийское кочевое общество достигает вершины своего развития. Под влиянием среднестоговской культуры и племен горного Крыма арии начинают возводить каменные антропоморфные стелы. Советский археолог Формозов считал, что каменные стелы в Причерноморье родственны более древним западно-европейским. В такие стелы, по представлениям ариев, на некоторое время (предположительно год или месяц) после смерти вселялась душа умершего человека, ей приносили жертвы и просили о магической помощи в житейских делах. Позднее стелу зарывали в могилу вместе с костями покойника, а над погребением возводили курган. Интересно, что подобные ритуалы, реконструируемые современными археологами, отсутствуют в «Ведах», древнейших арийских ритуальных текстах. Это не удивительно, ведь как мы уже говорили, индийская ветвь уже ушла в среднеазиатские степи. В это же время в степях появляется первое бронзовое оружие[12], привозимое торговцами по крупным рекам – Дону, его притокам и, возможно, Волге.

К концу 4 тыс. до н. э. арии вторгаются в Европу, однако их быстро ассимилирует местное население. Около 3000 г. в Заволжье обособляются иранские племена, они осваивают степи Западной Сибири и постепенно проникают в закаспийские степи, где обитают будущие индийцы. Под давлением иранских племен арии проникают в Северо-Восточный Китай. Вероятнее всего, именно в это время происходит разделение на почитание дэвов у индийцев и почитание асуров-ахуров у иранцев.

После 3000 г. до н. э. арийская степная общность перестает существовать. Скорее всего, в этом опять-таки повинны климатические факторы: степь перестала кормить кочевника, и большинство ариев-степняков вынуждено стать оседлыми. Вторая волна ариев вторгается в Европу. Вообще же, рубеж IV и III тысячелетий до н. э. является ключевой датой для многих цивилизаций Старого Света. Примерно в это время на египетский трон восходит первый фараон 1-й династии Менес; в Месопотамии города объединяются в Шумерское царство; на Крите правит легендарный царь Минос; а в Китае это эпоха правления легендарных пяти императоров.

Во второй половине 3 тыс. до н. э. арии активно смешиваются с местным населением – балкано-дунайским в Европе, финно-угорским (в России, Беларуси и странах Балтии). Потомки таких смешанных браков говорят на диалектах арийского языка, доставшегося им от отца, но сохраняют мифологию и фольклор своих матерей. Именно поэтому мифы, сказки и песни арийских народов столь отличны друг от друга. Кроме того, арии быстро перенимают обычаи местных племен, в частности строительство постоянного жилья. Жилища арийских народов России и южного и восточного побережий Балтийского моря строятся по финно-угорским образцам – из дерева, жилища в центральной Европе и на Балканах – из глины, по традициям балкано-дунайской цивилизации. Когда же арии несколькими столетиями позже проникнут на атлантическое побережье Европы, где принято строить дома из камня с круглыми или овальными стенами, они позаимствуют и этот обычай у местного населения. Арийские народы, обитавшие в центральной и Западной Европе, в это время познакомились с настоящей оловянной бронзой. Ею снабжали племена бродячих торговцев, получивших у археологов название «культуры колоколообразных кубков».

На огромных пространствах Европы от Рейна до Волги появляется новый тип керамики – украшенный отпечатками витой веревки. Такую керамику ученые называют «шнуровой», а сами культуры – культурами шнуровой керамики. Как же возникла эта первая арийская посуда? Известно, что древние люди старались защитить себя от воздействия злых сил при помощи различных оберегов. Особое внимание они уделяли еде, ведь вместе с ней в организм человека могла попасть порча, насланная колдуном или злым духом. Западные соседи ариев – трипольцы, принадлежавшие к балкано-дунайской цивилизации, решали эту проблему вот как: вся их посуда изготовлялась в храме богини-покровительницы города, причем на посуду наносились священные узоры и изображения богов и священных животных, которые должны были защитить едока от порчи. Арии общались с трипольцами, выменивая у них зерно и металлические изделия, льняные ткани и другие дары земли, и, без сомнения, знали об этом трипольском обычае. В древней арийской религии большую роль играла веревка, которая должна была символизировать связь, привязанность человека к небесным божествам (такими веревками опоясывают себя зороастрийские жрецы и в наше время). Подражая трипольцам и другим народам балкано-дунайской цивилизации, арии стали оберегать себя от порчи при приеме пищи с помощью оттиска веревки на глине.

Во второй половине 3 тыс. до н. э. арийские диалекты становятся самостоятельными языками, например протогреческим, протоиранским. В это время у ариев, обитавших в Северо-Восточном Китае, появляется странный обычай мумификации умерших. Главная его загадка состоит в том, что он возник спонтанно, без всяких внешних влияний: ни у китайцев, ни у других арийских народов не было чего-то подобного. Ближайшие аналогии мумификации известны за десятки тысяч километров от Северо-Восточного Китая – на Кавказе. Некоторые кавказские народы вплоть до XIX в. н. э. практиковали мумификацию трупов, но историкам неизвестны кавказские мумии столь раннего времени.

Около 2000 г. до н. э. у иранских племен появляется удивительное военное изобретение – боевая колесница. Благодаря этому иранцы вторгаются на территорию, которую сегодня мы называем Ираном. Со временем это изобретение перенимают другие арийские народы. Боевые колесницы ариев вторгаются в Китай, и арии на короткое время становятся правящей верхушкой Поднебесной, но затем ассимилируются китайцами. Боевые колесницы позволяют индоариям победить хараппскую цивилизацию Индии. Другие арийские племена – хетты – благодаря колесницам побеждают египтян в Сиро-Палестине, но вскоре египтяне также овладевают искусством колесничного боя и громят хеттов их же оружием, а египетские фараоны 18-й династии часто приказывают придворным художникам изображать себя поражающими врагов на такой колеснице.

В начале 2 тыс. до н. э. иранские племена, оставшиеся в Средней Азии, строят столицу своей империи – город Аркаим. По некоторым сведениям, именно там произносил свои проповеди Заратустра.

В 1627 (±1) г. до н. э. произошло событие, изменившее историю Древнего мира. На острове Тера (другие названия Фира, Санторин) произошло страшное извержение вулкана. Следствием этого стало цунами высотой до 200 м, которое обрушилось на северное побережье Крита, а критские города были засыпаны слоем пепла. Огромное количество этого пепла попало в атмосферу. Даже в Египте, достаточно удаленном от Крита, из-за стоявшего в небе вулканического тумана несколько месяцев не было видно солнца. Некоторые записи в древнекитайских хрониках позволяют утверждать, что последствия извержения вулкана Тера были заметны даже в Китае. Оно привело к значительному похолоданию, а это, в свою очередь, привело к голоду и согнало людей с обжитых мест. В это время протоиталики переселяются из центральной Европы в Италию, а греки, спустившись с Балканских гор, занимают материковую Грецию и завоевывают Крит. В течение XVII и нескольких последующих столетий до нашей эры арии заселяют практически всю территорию Европы, за исключением Пиренейского полуострова. Волна миграций, захлестнувшая в это время Европу, привела к появлению в Средиземноморье загадочных «народов моря», которые совершали дерзкие набеги на Египет и богатые финикийские города.

Единственным регионом земного шара, на который эти климатические изменения подействовали благотворно, была Индия. Здесь наблюдается расцвет ведической цивилизации. Именно в это время были записаны Веды и другие древние религиозно-философские трактаты.

Последнее нашествие ариев-степняков в Европу около 1000 г. до н. э. приводит появлению в центральной Европе кельтских племен. Правда, некоторые историки утверждают, что эта волна мигрантов пришла в Европу не по доброй воле, их выдавили из Причерноморья пришедшие из-за Волги иранские племена кимвров (киммерийцев). Свое победное шествие по Европе кельты начнут около 700 г. и завоюют огромные пространства от испанской Галисии до Галичины, румынского порта Галац и Галатии (современная Турция). Они завоюют Британские острова и Пиренейский полуостров.

Такова вкратце история арийских миграций в Европу, миграций, сделавших ариев индоевропейцами, т. е. народами, обитающими в обеих частях Евразии. В момент своего наибольшего распространения арийские народы занимали площадь даже большую, чем империя Чингисхана, их земли простирались от Тихого океана до Атлантического.

Однако даже среди сторонников курганной гипотезы нет единства. Украинские археологи настаивают на том, что арийцы сформировались в европейских степях между Дунаем и Волгой на основе культур Средний Стог и Днепр – Донец, ведь на поселении культуры Днепр – Донец были открыты древнейшие в Европе кости домашней лошади; российские же ученые предполагают, что арии сложились на основе андроновской культуры заволжских степей и лишь затем, переправившись через Волгу, завоевали европейские степи.

Некоторые языковедческие исследования позволяют считать последнюю гипотезу более достоверной. Дело в том, что в финно-угорских и картвельских (закавказских) языках есть общие слова, которых нет в арийских языках, а значит, они появились в то время, когда ариев еще не было в восточноевропейских степях. Кроме того, эта миграция неплохо объясняет, почему арии предпочитали переселяться на азиатские земли – в Китай, Индию, Иран, Турцию, а миграции в Европу были менее существенны и уходило на запад намного меньше населения. Именно вторжением ариев после переправы через Волгу объясняется ранний и неожиданный закат трипольской культуры.

Переднеазиатская и балканская «прародины» ариев

Некоторые исследователи XIX века в поисках арийской прародины обратились к Библии. В 10-й главе «Бытия» указаны европейские народы, которые, по мнению Моисея, были потомками Яфета, сына Ноя, – греки, критяне, грузины и другие. Поскольку большинство из упомянутых «потомков Яфета» были индоевропейскими народами, то ученые предположили, что прародина ариев располагается где-то в районе горы Арарат, с которой, согласно Библии, и началось расселение человечества после потопа. Кроме того, в западноевропейской литературе арийскую расу довольно часто называли «кавказской», включая в число арийских племен грузин (потомков Мосха, сына Яфета). Первым эту теорию сформулировал в 1873 г. немецкий лингвист Миллер. А другой немецкий лингвист, Герман Штейндаль, вообще объединил арийские и семитские языки в одну общую группу. В пользу этой гипотезы говорили родственность слов арийского языка с семитскими и кавказскими, присутствие в арийском языке прямых заимствований из семитских языков и наличие в арийских языках общих слов для обозначения таких южных животных, как «лев» и «слон». Против этой гипотезы свидетельствовало то, что на Армянском нагорье нет таких представителей северной флоры и фауны, как, например, береза и дрозд, а кроме того, нет в этом регионе и диких лошадей, которые могли бы быть одомашнены ариями. Однако сторонников этой гипотезы окрылило открытие древнего арийского народа – хеттов, а после расшифровки хеттской письменности выяснилось, что хеттский язык практически столь же древний, сколь и санскрит, а значит, вполне вероятно, что именно отсюда начались миграции ариев.

Однако защищать эту гипотезу, называемую «переднеазиатской», или «армянской», стало сложнее после того, как выяснилось, что семиты, вопреки уверениям Библии, были не коренными обитателями Ближнего Востока, а переселенцами и появились в районе Армянского нагорья лишь около 4–5 тысяч лет назад. К тому же были найдены контрдоводы и для существования общих названий южных животных. Так, классические филологи заметили, что львы, согласно греческим мифам, обитали в Греции еще около 1300 г. до н. э., русские и украинские археологи нашли скифские изображения львов в Причерноморье, датируемые V–IV вв. до н. э., а грузинские историки доказали, что на львов охотились на Кавказе на рубеже н. э. О другом южном мифе арийской прародины мы расскажем ниже.

Как же быть с семитскими заимствованиями в общеарийском языке? Раз в то далекое время не было соприкосновения между семитами и ариями, – решили противники этой гипотезы, – следовательно, такие заимствования лишь результат случайного совпадения. Случайного ли? Об этом предпочли не думать, да и не до того было – в Европе разразилась Вторая мировая война.

После войны широкое обсуждение в научном мире получила другая гипотеза «европеизации Европы», выдвинутая Гордоном Чайлдом еще до войны. Согласно ей, европейская цивилизация является дочерью ближневосточной цивилизации, а сами европейцы – наследники древнейших городов «плодородного полумесяца» – Иерихона, Ура, Чатал-Хююка. Европейцам, пережившим одну из самых кровавых войн в своей истории, было приятно чувствовать себя если не потомками, то хотя бы родными племянниками тех, кто строил Вавилонскую башню и храм Соломона или обносил стенами «Урук огражденный». Поскольку Чайлд был марксистом, во всяком случае, он так себя позиционировал, то в СССР перевели три его книги, а концепцию «европеизации Европы» приняли к сведению, но без особого энтузиазма, ведь народы СССР «проигрывали» в родстве с древними цивилизациями Ближнего Востока грекам и другим народам Балканского полуострова.

Впервые возродили переднеазиатскую гипотезу в 70—80-х годах XX в. советские филологи Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов. Свой главный труд, излагавший «переднеазиатскую гипотезу», – «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» – они решились опубликовать подальше от московских цензоров и идеологов в либеральном по тем временам издательстве Тбилисского университета.

Дискуссия, развернувшаяся после выхода книги в свет казалась немного странной. Во-первых, сама работа была доступна лишь ограниченному числу лиц, она отсутствовала даже во многих областных научных библиотеках. И дело тут не в злокозненности цензуры – тираж издания был очень невелик, невелик был и список обязательной рассылки издательства ТГУ. Поэтому познакомиться с книгой до появления ее в Интернете можно было только в центральных республиканских библиотеках или… по критической статье И.М. Дьяконова, опубликованной в журнале «Вестник древней истории» за 1982 г., № 4 и № 5.

Как тут не вспомнить Жванецкого: «Давайте сталкивать философов, не читая их работ. Давайте спорить о вкусе устриц и кокосовых орехов с теми, кто их ел, до хрипоты, до драки, воспринимая вкус еды на слух, цвет на зуб, вонь на глаз, представляя себе фильм по названию, живопись по фамилии, страну по «Клубу кинопутешествий», остроту мнений по хрестоматии».

Однако вернемся к публикации Дьяконова. Ее главные аргументы таковы:

1) ошибка в филологических построениях (тут крыть нечем); многие сотни страниц исписаны зря, а многие слова, казавшиеся родственными, становятся просто пустыми созвучиями;

2) нет оснований для семитских заимствований; слова, которые Гамкрелидзе и Иванов выдают за семитские заимствования, могут быть объяснены при помощи арийских слов;

3) различия в культуре и быте; народы Ближнего Востока – земледельцы, арии – скотоводы; религии Передней Азии основаны на культе женских божеств плодородия, тогда как арийская религия почитает мужских небесных богов;

4) нет археологических свидетельств одомашнивания лошади;

5) нет убедительных доказательств исхода ариев из Передней Азии ни в Европу, ни в Причерноморские степи, ни в Иран, ни в Индию.

Практически каждый аргумент означал невозможность подтверждения переднеазиатской гипотезы на практике.

Пикантность критики Дьяконова, выдающегося специалиста в области ближневосточных языков, состояла в том, что сам он придерживался балканской гипотезы происхождения ариев. Она появилась в западноевропейской литературе сравнительно поздно – в первой половине XX века – и в начале своего существования была довольно популярной, ее придерживался, например, знаменитый каталонский археолог Бош-Жимпера. Дело в том, что после открытия древнейшей европейской цивилизации, занимавшей Балкано-Дунайский регион, сразу же встал вопрос об этнической принадлежности создателей этой цивилизации, а природные условия региона таковы, что они с легкостью совмещают и северные и южные аргументы спора об арийской прародине: береза и дрозд известны в Словакии и Венгрии, а львы, как мы уже говорили, водились в Греции в предисторическое время. Более того, ученым казалось нелогичным, что носители столь высокой цивилизации исчезли с карты Европы, не оставив потомкам своего языка.

Главный аргумент против этой гипотезы появился после того, как археологи раскапывали погребения дунайской цивилизации. Выяснилось, что балкано-дунайские племена, как и многие племена Передней Азии, принадлежали к короткоголовой арменоидной расе, тогда как арии – к длинноголовой. Только этого аргумента было бы достаточно, чтобы отказаться от поисков арийской прародины на Балканах. Однако были и другие возражения. И вот тут-то самое время вспомнить о критической статье Дьяконова в журнале «Вестник древней истории». Дело в том, что из пяти главных его аргументов против переднеазиатской прародины ариев три (отсутствие дикой лошади, различия в культуре и быте, отсутствие доказательств миграций в Азию) использовались как раз для того, чтобы доказать невозможность существования арийской прародины на Балканах.

Но главный парадокс научной ситуации состоял в том, что гипотеза Гамкрелидзе – Иванова оказалась востребованной и научной, и околонаучной общественностью. Филологи уже многие годы бились над тем, чтобы доказать, что древние арии были земледельцами, ремесленниками и металлургами, поскольку по шкале цивилизованности, придуманной еще этнографом Морганом, этот статус был несоизмеримо выше, нежели статус скотовода. И вот тут-то переднеазиатская гипотеза оказалась как нельзя кстати.

Необычность ситуации состояла и в том, что когда европейские ученые располагали прародину ариев в советских степях, советские ученые отказывались от этой прародины и пытались найти ее за пределами своей страны.

Через несколько лет, в 1987 г. вышла работа А. В. Сафронова «Индоевропейские прародины», в которой он попытался соединить обе гипотезы – переднеазиатскую и балканскую. По его мнению, арии переселились из Передней Азии на Балканы, и значит, таким образом можно совместить «южные» аргументы с «северными». Правда, ему так и не удалось опровергнуть контрагрументы, выдвинутые против этой прародины еще в середине прошлого века, например утверждение, что культ земледельческой богини-матери слишком отличен от культов арийских мужских божеств.

Итак, можно утверждать, что, несмотря на популярность переднеазиатской и балканской гипотез, их убедительность невелика.

Арии – еврейские львы?

Еще одна оригинальная гипотеза об арийской прародине принадлежит современному исследователю Александру Кобринскому.

Общеизвестно, что одним из главнейших символов плодородия в древних культурах был ромб с точкой посередине, который схематично изображал раскрытую вульву. Такие символы часты на восточнославянских вышивках, связанных с летними земледельческими обрядами – солнцестоянием и жатвой. Кобринский, развивая эту тему, утверждает, что подобная аналогия есть и в иврите, где «min» обозначает секс, а «meuian» – ромб. Таким образом, считает он, арийские земледельческие праздники имеют древнееврейские корни. Эти слова, по его мнению, проливают свет и на загадочные имена древних правителей – основателя 1-й династии Древнего Египта Менеса и легендарного царя древнего Крита Миноса. Эти оба имени восходят к имени древнеегипетского божества плодородия Мина, почитавшегося в городе Коптосе.

Еврейское происхождение, по мнению Кобринского, имеет и система четырех стихий, популярная в европейской и индийской мистике. Он отмечает, что названия трех из четырех стихий (воды, огня и воздуха) по-гречески и на иврите практически тождественны. Наиболее близки слова, обозначающие «воздух»: иврит – awir, греческий – aer, awer. От этого греческого слова произошло много сложных слов, таких как аэродром или аэрозоль. Интересно, что в латыни этот же корень породил слово «avis» – птица, которое сохраняется в большом числе слов, например в слове «авиация».

Согласно некоторым данным, в глубокой древности на территории Украины располагалась «Страна земледельцев», именуемая Араттой. Эта страна, по мнению Шилова, существовала еще в 6 тыс. до н. э., так вот ее название Кобринский производит от ивритского корня «Эрэц» – земля, и таким образом ее название может быть переведено как «Страна земледельцев». Этот корень присутствует и во многих других языках Старого Света, сравним: славянское «орати» (пахать, вспахивать), «аршин» (мера длины), «арахис» (земляной орех), «арат» (монг. – крестьянин), «артишок» (овощ), «армяк» и «архалук» (виды старинной крестьянской одежды), «арба» – повозка; ставшие международными латинские слова «аренда», «ареал», «арена»; а также имена героев, прародителей нескольких древних народов, такие как Арам – праотец армян и арамеев, и названия крупнейших в своих регионах природных объектов – Арарат, Аравия, Арал, Арагви, Ур. Звуковая близость названий библейской горы Хорив и священной горы ариев-иранцев Хары также, по мнению Кобринского, не случайность, поскольку оба эти названия происходят от общего слова, обозначающего высокую гору. И если библейская гора священна из-за происходивших возле нее событий, то гора Хара обладает поистине фантастическими свойствами: с ее вершины стекает великая река Харахвати, и солнце вращается вокруг нее, так что одна половина мира всегда погружена в темноту, а другая – освещена.

Приводим далеко не полный список топонимов, которые, по мнению Кобринского, происходят от корня «Хар» (гора): Хараппа (один из крупнейших центров земледельческой древнеиндийской цивилизации), Хара-Уснур и Хара-Нур (озера в Западной Монголии), Кара-Мурен и Хара-Нарин (перевал и горный хребет в Китае), Хара-Хорин (столица Чингизидов), Каракорум (горный хребет в Индии и Китае), Хараулахские горы (Якутия), Хорезм (оазис в Средней Азии), Хорватия (историческая область на Балканах), Харар (город в Эфиопии), Харбург (район в Гамбурге), Харран (город на Ближнем Востоке), Харама (река в Испании), Харга (оазис в Египте). Кобринский считает. что даже если достаточно большое число этих названий окажется просто созвучиями, все же площадь, на которой распространено слово «хар», весьма велика. Как же получилось, что это слово стало популярным в Старом Свете?

Ну а само название «арии» восходит к слову «арье» – «лев» на иврите, утверждает Кобринский.

Другой важный для этого исследователя корень «эль» – бог, божество. Он фиксирует этот корень в таких топонимах, как Эльзас (историческая область во Франции), Эльба (река в Германии), Эльбасан (город в Албании), Эльва (город в Эстонии), Эльбрус (величайшая гора Кавказа), Эльбурс (горы на севере Ирана), Эльгон (потухший вулкан в центральной Африке), Элам (древнее государство на территории Ирана), Элиста (город в Калмыкии), Эльги (город в Якутии), Эллур и Элличпур (города в Индии), Эльче (город в Испании), Элязиг (город в Турции), Элея (поселок в Латвии).

Отмечает Кобринский и еще одну интересную закономерность: названия местностей, народов Старого Света и легендарных героев, подчас удаленные друг от друга на тысячи километров, схожи между собой. Сравним: Иберия (Грузия и Испания); Аварис (древнеегипетский город, столица царства гиксосов); Абарис (скиф, жрец Аполлона, прибывший из центральной Европы); авары (кочевые племена, вторгшиеся в Европу в VI в. н. э.); абрек (кавказское слово, означающее горец, бродяга). Все они, по мнению исследователя, происходят от корня «эвер» – странник, от того же слова происходит и слово «еврей».

Далее Кобринский утверждает, что много индийской религиозной терминологии происходит от слов иврита. Так, буддийские аскеты называются «мундака», и это слово невозможно объяснить ни с помощью арийских, ни с помощью дравидских языков Индии. Однако оно скорее всего происходит от ивритского корня «странствовать, скитаться» и даже «быть отверженным». Кстати, от того же корня происходят английское слово «wonder» (странствовать, бродяжничать) и русское слово «лындать», которое Даль определяет так: праздно шататься, бродяжничать, слоняться без дела. Индийских жрецов, как известно, называют брахманами, поскольку они поклоняются верховному богу Брахме. Есть три корня, которые с той или иной степенью вероятности могли породить его имя. Скорее всего, оно происходит от еврейского слова «браха» – благословлять, но возможны и другие варианты: или от слова «бора» (творить из ничего) или от слова «бар» – чистый, неоскверненный. Интересно, что этот глагол в Библии употребляется всего дважды – при сотворении мира и сотворении человека. Второй по значимости кастой Индии являются кшатрии, это слово также невозможно объяснить с точки зрения арийских языков. Самая ближайшая параллель опять-таки находится в иврите, где есть слово «hиштарер» – захватывать власть, воцаряться, а однокоренными словами являются «поддерживать порядок, карать». Тот же корень сохранился и в заимствованном из немецкого языка слове «штраф».

Слово «вайшьи», обозначающее простых индийских крестьян и простых скотоводов арийских степей, происходит от арийского слова «виш» (народ), но откуда же произошло само это слово? Оказывается, в иврите есть слова «буша» (стыд, позор, срам) и «биш» – скверный, постыдный. По мнению жрецов-брахманов и воинов-кшатриев, выпас скота, а впоследствии и земледелие – занятия постыдные и недостойные благородного человека. Название самой низшей касты – шудр, – по мнению Кобринского, восходит к слову «лесадер» – упорядочивать, устраивать, организовывать, одурачивать.

Индийские мудрецы, провидцы, создатели священных текстов Вед назывались «риши», они должны были соблюдать особые правила ритуальной чистоты, жить в уединении, нищете и смирении. Практически полной аналогией этому слову служит ивритское слово «риш» (бедность, нищета). Часто такие мудрецы объединялись в группы, называемые ашрамами. Вполне возможно, что это слово происходит от слова «леашор» – шагать, идти. Ивритские заимствования, продолжает Кобринский, проникают во многие сферы жизни арийского народа Индии, так, санскритское слово «криш» – возделывать землю соответствует ивритскому «харош» – пахать»; санскритское «пароса» – ритуальная еда, распределяемая среди верующих, происходит от ивритского «парус» – разрезанный на ломти; санскритское «врата» – обет, образ жизни – сходно с «ливрот» – есть, питаться; санскритское «дикша» – обряд посвящения – происходит от ивритского «кидуш»; санскритское «раджа» – царь – от «рдиа» – владычество; санскритское «паришад» – собрание брахманов, занимавшихся толкованием правил, – от «перуш» – толкование.

Столь же удивительны и вполне еврейские имена арийских божеств, например, имя небесного громовержца Варуны происходит от ивритского слова «барак» – молния, блеск. Рита – божество закона и миропорядка, на страже которого стоит Варуна, – от ивритского слова «роде» – властелин; а производными этого слова в славянских языках служат русское «ратовать» (поддерживать, защищать) и украинское «рада». Название древнеиндийских религиозных трактатов «Вед» и слова – славянские «ведьма», «ведовство»; греческое слово «демон», индийское «Будда» происходят от ивритского корня «йадаа» – знать, уметь, познавать.

Мы знаем, что в русском языке слово «нива» имеет два значения: 1) поле, 2) поприще. В иврите слово «niva» также имеет два значения, первое из них – урожай, а второе – слово, выражение.

Еще удивительнее то, что хараппцы, подобно евреям и арабам, писали справа налево, так же, кстати, как и шумеры. И таких примеров множество, намного больше, чем мы привели.

Итак, сравнение арийских языков с ивритом рождает множество удивительных параллелей, но вот загадка – как и когда ивритские слова проникли в арийские языки?

Для объяснения этих сходств Кобринский делает смелое предположение: арии и есть потерянное Вениаминово колено народа Израилевого. Как же получилось, что изгнанное колено оказало влияние на всю мировую историю?

Эта история началась очень давно. У Якова было две жены (Рахиль и Лия) и две наложницы (Зелпа и Била), и от них у него было 12 сыновей. Но больше других

Яков любил Рахиль, от которой у него было только два сына – Иосиф и Беньямин (Вениамин). Мать Вениамина умерла сразу же после рождения, поэтому он получил при рождении имя Бен-Они, сын могилы, но любящий отец дал ему другое имя – Вениамин, сын счастья. Другие братья невзлюбили детей Рахили: Иосифа они продали в рабство, а над младшим всячески подшучивали. Яков очень любил Вениамина, называя его «сыном старости своей», но все же в предсмертном благословении он охарактеризовал любимого сына как хищного волка, «который утром будет есть добычу, и вечером будет делить добычу» (хотя вполне вероятно, что этих слов Яков и не произносил, они были приписаны ему потомками его сыновей от нелюбимых женщин).

При разделе земли обетованной между коленами потомки Вениамина, как самого младшего из двенадцати братьев, получили наименьший удел (к северу от Иерусалима между уделами Иуды и Ефрема), но земля в нем оказалась намного плодороднее, чем в уделах других колен. Из-за этого другие колена пробовали нападать на земли Вениамина, но получали отпор. Войско Вениамина отличалось чрезвычайной воинственностью и мужеством, а сила и стойкость его пращников вошли в пословицу. К Вениаминову колену принадлежал и первый царь иудейский Шауль, он сделал своей столицей город Гиву.

На территории Вениаминова колена находился и Иерусалим, до Соломона не имевший большого стратегического и религиозного значения. При распаде монархии колено Вениамина сохранило верность дому Давида, а 10 других колен снова оказалось против Вениамина.

Когда же наконец колено Вениамина другие колена выдавили в степь, те ушли на север и дошли по Великой степи до Китая и стали ариями, сохранив в своем имени слово «арье» – лев. И они стали львами – воинственным народом, захватившим огромные пространства от Тихого до Атлантического океана. И все мы – арии XXI века – далекие потомки Вениаминова колена.

Может быть, Гитлер знал о том, что на самом деле арии – потомки колена Вениаминова? И тогда, возможно, он считал, что потомки Вениамина должны отомстить братьям за древнюю несправедливость.

Так где же на самом деле была прародина ариев?

И можно ли раскрыть эту тайну? Оказывается, можно. И поможет нам в этом историческое языкознание. Языки, как и люди, объединяются в семьи. Родство славянских языков очевидно и не требует доказательств. Если у нас есть желание, мы сможем легко понять смысл предложения, а тем более связного текста, написанного на болгарском или хорватском, македонском или польском. А вот как быть с языками, являющимися более дальними родственниками нашему языку? Иными словами, как можно доказать, что несколько языков родственны между собой, и отделить их от других, неродственных им, языков?

При сравнении разных языков часто встречаются фонетические совпадения, т. е. слова, которые звучат совершенно одинаково в разных языках, но значение их не совпадает, а бывает и противоположным. Например, по-японски «яма» означает гору. Налицо звуковое совпадение, но оно ни в коем случае не может говорить о родстве японского и русского языков.

Более забавные случаи встречаются, когда совпадение касается не только звучания слов, но и их значений. Так французское выражение «côte à côte» («бок о бок», читается «кот а кот») созвучно азербайджанскому «кёта-кёт» («краешек о краешек»). Действительно, азербайджанское «кёт» обозначает «бока», «дно» или «край» чего-либо, ср. французское «côte» – «берег», «край», «бока». Из такого совпадения можно было бы предположить, что французский и азербайджанский языки – родственные. Однако это не так. Дело в том, что «côte», как и английское «coast», происходят от латинского слова «costa» (читается «коста»). Любители географии, конечно же, заметили, что это слово дважды «отметилось» названиями стран на географической карте: Кот д’Ивуар (фр. «Берег Слоновой Кости») и Коста-Рика (исп. «Богатый берег»). Слово «коста» совершенно не напоминает азербайджанское «кёт». В свою очередь, французский предлог «à» в выражении «côte à côte» происходит от латинского «ad» («к», «на», «в сторону чего-либо»), а азербайджанское «а» – является не предлогом, а окончанием первого слова «кёта».

Но не эти забавные совпадения интересуют серьезных ученых, филологи говорят о том, что два или более языка являются родственными, если обнаруживают в их различиях определенные закономерности. Дело в том, что языки с течением времени изменяются. Более того, от одного языка происходят новые языки[13].

Так из церковно-славянского языка произошли современные языки русский, украинский и белорусский. По отношению к этим трем языкам церковно-славянский язык является материнским, и его с равной степенью правильности можно назвать и «древнерусским» и «древнеукраинским» и «древнебелорусским».

Наиболее ярко различия между новыми языками и материнским языком проявляются в фонетике: одни и те же слова произносятся совершенно по-разному, однако сохраняются определенные закономерности. Эти закономерности в расхождении звуков и позволяют ученым устанавливать родство языков. Например, в XII–XIII веках общеславянский звук «о» (в некоторых позициях) изменился. В польском языке он перешел в звук «у», в украинском – в «і», в белорусском и русском – в «а», причем в русском языке при написании сохранилось «о», а в польском вместо обычного «о» в таких случаях пишут «ò». Поэтому и получается, что местоимения «мой» и «мое» будут звучать так: по-польски – mòj, moje; по-украински – мій, моє; по-беларусски – мой, мае.

Лингвисты выяснили основные закономерности, благодаря которым можно понять, как из общего индоевропейского языка образовались известные древние и современные языки арийских народов. Это сделало возможным создание арийского словаря. Но заметим, что в результате лингвистических исследований восстанавливается не сам язык, а набор (словарь) общих корней[14]. Как этот словарь поможет открыть тайну их прародины? Дело в том, что язык отражает особенности жизни и быта. Слова в языке используются для обозначения понятий, необходимых в конкретных условиях обитания народа. У чукчей есть более 20 слов для обозначения разных видов снега, тогда как в нашем языке их около 10, а в арабском – всего два. Языки африканских народов знают несколько десятков слов для обозначения тыквы-горлянки, служащей им в качестве сосуда для переноски и хранения жидкостей и сыпучих веществ, тогда как мы знаем лишь два: «тыква-горлянка» и «калебас» (заимствованное слово, означающее сосуд, изготовленный из такой тыквы). Если бы в нашем языке было, например, 5—10 таких слов, мы могли бы предположить, что наши предки жили в древности в тех регионах, где произрастает тыква-горлянка.

Родство индоевропейских языков проявляется во всех частях речи и группах слов. Иногда такие слова удивительно близки.

Сравните, например, родство русских слов с санкритскими:

Однако родство проявляется не только между русским и санскритом, но и между другими арийскими языками. Возьмем для примера русское слово «борода». Оно почти одинаково звучит на большинстве арийских языков: литовское barzda, латышское bârda, английское beard, немецкое bart, валлийское barf, польское broda, древненорвежское barðr, латинское barba – все они родственны между собой и обозначают бороду.

Общность обозначений охватывает большой круг понятий, например:

1) части тела:

«нос» – древнеиндийское nasa, древнеперсидское naham, латинское nasus, литовское nosis; «зуб» – древнеиндийское dantarn, авестийское dantan, латинское dens, dentis, литовское Dantis;

2) термины родства:

«отец» – древнеиндийское pitar, авестийское pater, латинское pater, древневерхненемецкий fater, немецкая Vater; «мать» – тохарское A macar, древнеиндийское matar-, авестийское matar-, латинское mater, древнеирландское mathir, латинское mate, общеславянское mati; «сын» – древнеиндийское sunu, готское sunu, литовское sunus, общеславянское synu; «дочь» – древнеиндийское duhitar, древнеанглийское dohtor;

3) названия цветов:

«красный» – древнеиндийское rudhira, тохарское В ratre, латинское ruber (raudas), литовское raudas, древнерусское «рудъ»;

4) числительные первого десятка:

«два» – древнеиндийское dvau, древнеирландское dau, латинское duo, общеславянское duva; «десять» – санскрит daça, литовское desimtis, старославянское «десять», греческое deka, латинское decem.

Однако такие слова, как «жить», «пить», «есть», «спать», «бодрствовать», «брать», «оставлять», «видеть», «слышать», «идти» и др., ничего не могут сказать нам о прародине носителей этих языков. Ведь любые люди могут жить, есть, спать, а значит, эти слова не могут служить указателями (или, как их называют ученые, – маркерами) на проживание в том или ином регионе.

Также не могут быть маркерами и слова «жара» и «холод», «зима» и «лето», «гора», «река» и «долина». Слова «жара» и «лето» есть в языках чукчей и эскимосов, хотя то, что обозначается этими словами, мы бы назвали скорее «не очень теплая зима». Слово «зима» есть, например, у арабов Аравийского полуострова, хотя они могли за свою жизнь ни разу не увидеть снега. Слова «гора», «река» и «долина» вообще универсальны, ведь горы, долины и реки есть в любой местности.

Хотя некоторые ученые утверждают, что раз в общем словаре арийских языков есть слово «гора», то прародина ариев находилась в гористой местности. Так ли это? Территорию современной Москвы никак нельзя назвать гористой местностью, но даже человек, никогда не бывавший в Москве, вспомнит Воробьевы горы или Поклонную гору. Практически возле каждого города есть Лысая гора. Но сравнивать ни одну из названных гор ни с Гималаями, ни даже с Карпатами нельзя.

В индоевропейских языках есть множество анатомических терминов, восходящих к арийским корням. К ним относятся такие слова, как колено, ухо, печень, ноги, сердце, глаза, рот, нос, зубы, ноготь, кость, голова, бровь и др. Какую полезную информацию можно было бы извлечь из этого факта? Как это может свидетельствовать о быте наших далеких предков? Такое знание анатомии говорит о том, что жизнь ариев была тесно связана с животными, служившими им важными продуктами питания, о том, что они были охотниками и скотоводами. В свою очередь, это указывает на то, что они были уроженцами степей.

Известно, что в арийском языке было слово «собака». Одомашнивание собаки указывает и на охотничий и на скотоводческий быт, поэтому слово «собака» не может служить надежным и однозначным маркером скотоводства.

Общеиндоевропейский язык говорит о том, что наши предки занимались скотоводством. Оказывается, в нем было слово «доить», что, без сомнения, говорит нам о том, что наши предки не только были знакомы с домашними животными, но и разводили их ради мяса и молока. Показательно отличие глаголов «сосать» и «доить». Ведь первое слово указывает на природное, подсмотренное у животных действие, а второе указывает на сознательную человеческую деятельность по производству продуктов питания. Есть в арийском языке и другие слова, указывающие на скотоводческий быт, например слово «стадо». От него вскоре образовался глагол «пасти» и абстрактное собирательное существительное «богатство» (в русском языке мы тоже можем заметить остатки европейского корня – в словах «состояние» в значении «богатство»). То, что «богатство» ассоциировалось именно со стадами скота, тоже является важным указанием на скотоводческий быт наших предков.

Каких же домашних животных, кроме собаки, знали арии? Наиболее четко реконструируется слово, обозначающее лошадь. Знали ли арийцы других домашних животных, кроме лошади? В арийском словаре отсутствуют отдельные слова, отличающие самку от самца: быка от коровы, козу от козла, овцу от барана. Как полагают ученые, это говорит о том, что эти виды животных не играли большого значения в хозяйстве ариев.

Знали ли арии земледелие? Лингвисты выяснили, что в арийском языке невозможно достоверно выделить ни один земледельческий термин. Общие глаголы «пахать» и «сеять» есть только в западных языках, в них же существует и общее обозначение соли, необходимой для употребления пресных продуктов из зерновых. Слово «соль» многие филологи считают заимствованием из языков народов, проживавших в Европе до прихода ариев. Также из их языков арии заимствовали и название яблока.

Общее происхождение имеют славянское слово «зръно» (зерно), ирландское gran, латинское granum. Вместе с тем латинское слово granum обозначает не только зерно, но и крупицу любого сыпучего вещества, например соли. Однако в восточных языках, таких как древнеиндийский, таджикский или древнеперсидский, зерно обозначают слова, произошедшие от совсем иного корня. Это не свидетельствует в пользу наличия у ариев земледелия.

Как ни парадоксально, но о том, что у ариев было земледелие, не свидетельствует и бесспорное наличие в арийском языке глаголов «молоть, измельчать», «толочь» и «тереть». Глаголы, обозначающие эти действия, существовали и в языках народов, которые не знали земледелия, – огнеземельцев, эскимосов, австралийских аборигенов, чукчей и других народов Северной Азии. Эти глаголы говорят лишь о том, что арии, безусловно, питались растительной пищей, которую мололи, толкли и измельчали, но ничего не говорит о том, выращивали ли такую пищу специально. В «Ведах» есть фрагмент, повествующий об изготовлении божественного (наркотического) напитка сомы из растительного сырья. Упоминаются измельчение и растирание стеблей, приготовление растительного отвара, но при этом нет указаний, что растения для изготовления сомы специально выращивались на полях или огородах, что опять-таки свидетельствует против наличия у ариев земледелия.

Можно ли предположить, что арии, еще живя на своей прародине, были земледельцами, а затем вдруг перешли к скотоводству и забыли не только земледельческий уклад жизни, но и всю связанную с ним терминологию? Конечно же нет. В истории человечества многие народы переходили от скотоводства к оседлому быту, такой процесс историки называют «оседанием на землю». Земля из места охоты или выпаса скота превращалась в источник пропитания и иных материальных благ. Но ни разу в истории не встречался обратный переход от земледелия к скотоводству, от оседлого образа жизни к кочевому. Хотя в истории множество раз встречались миграции земледельцев – как отдельных племен, так и целых народов, – но, переселившись на новые земли, мигранты все равно занимались земледелием.

Может быть, арии были искусными ремесленниками? В арийских языках есть загадочный общий корень tkt, обозначавший различные ремесленные занятия и продукты ремесла. Однако, выяснить, какое именно ремесло обозначалось этим корнем, весьма затруднительно, так как образованные от него слова обозначают различные понятия. Особенно поразителен разброс понятий в «западных» языках. В древнегреческом от него появились слова «плотник» и «стена», в латыни – «ткать» и «глиняный сосуд», в древненемецком – «ломать коноплю», в готском – «лепить», в русском – «ткать». В «восточных» языках за этим корнем сохранилось более узкое значение, указывающее на работу с землей. От этого корня произошли слова с такими значениями: «вал» (санскрит), «насыпать» (авестийский), «сад» (древнеиранский).

Поразительно приключение древнеиранского слова «сад». Оно было образовано от двух слов pari и daiza (в слове daiza лингвисты прослеживают измененный корень tkt) и дословно обозначало «сверху насыпанное». Иранское нагорье славится своими каменистыми и потому малоурожайными почвами. Чтобы вырастить хороший сад, нужно было носить плодородную землю из долины реки и насыпать ее поверх каменистого грунта. Слово «паридаиза» в форме «пардес» со значением «сад» незадолго до нашей эры проникло в иудейскую мистику, где оно стало синонимом райского сада, Эдема. Вместе с другими христианскими терминами это слово, звучавшее уже как «парадиз», попало во многие языки Европы, где оно сохранилось в значении «рай».

Столь существенный разброс значений слов, образованных от этого корня, указывает на его единственно возможное значение: «работать руками», без уточнения над чем. Но ручной труд арии считали занятием, недостойным для мужчин. Такое отношение к ручному труду можно заметить даже в более позднее время – основными занятиями обитавших в Индии ариев были (в зависимости от касты) служение богам, выпас скота или разбой/война. Похоже, что словами, образованными от корня tkt, арии обозначали ремесленные изделия, которые они выменивали у иноплеменных ремесленников на мясо-молочные продукты и кожи. В дальнейшем, после расселения арийских племен с прародины, у разных народов этот корень стал ассоциироваться с разными занятиями.

Есть несколько других корней, обозначающих занятия, характерные для скотоводческого быта. Эти занятия, как и в глубокой древности, так и ныне, относятся к женским ремеслам. Наиболее важными для определения рода занятий ариев являются глаголы «прясть» и «шить». Корень «прясть» связан со словами, относящимися к животным, а не к растениям, такими как «связка», «жила». В ряде других языков глагол «прясть» имеет общий корень со словами, связанными с понятиями, характерными для кочевого быта (так, древневерхненемецкий глагол «прясть» родствен ведическому глаголу «привязывать»). Весьма показательно и отсутствие общеарийского глагола «ткать», а значит, одежду шили не из тканей, а из кусков кожи и меха.

Филологи отметили, что во многих индоевропейских языках глагол «шить» и существительное «шерсть» являются однокоренными. Это означает, что в качестве ниток для шитья использовались волокна не растительного (лен, хлопок), а животного (шерсть) происхождения. Причем это происходило не только во времена арийского единства, но и многие сотни лет спустя после распада арийской языковой общности.

Знали ли арии металлы и металлообработку? Как мы уже выяснили, арии времен языкового единства вели кочевой образ жизни и занимались скотоводством. А в условиях постоянной перекочевки даже такая простая операция, как ковка металла, затруднительна. Ведь кузнецу было необходимо перевозить с собой с места на место не только личный скарб семьи, но и кузнечные мехи, простой, но очень тяжелый интрументарий, наковальню и многие другие, необходимые ему орудия труда. Именно по этой причине многие кочевые племена не подковывали лошадей. Парадокс, но монгольские племена Чингисхана и Батыя смогли покорить пол-Азии и часть Европы на неподкованных лошадях. Не было кузнецов и у ариев. Общий для западных ариев глагол «ковать» совершенно неизвестен у ариев азиатских, а значит, он появился лишь тогда, когда арии вторглись в Европу и копыта их лошадей соприкоснулись с каменистым грунтом европейских гор.

И еще одна загадка: раз арии не знали земледелия и многих ремесел, насколько хорошо была развита у них торговля? В общеарийском языке существовал глагол «покупать», однако отсутствовали глаголы «продавать» и «торговать», а значит, в арийском обществе торговля не была популярным занятием. Но и само слово «покупать», и ряд слов, описанных выше, показывают, что кочевники-арии приобретали ремесленные товары и зерно у соседних народов, значит, взаимоотношения ариев с соседями были в основном мирными и доброжелательными.

Семейные отношения ариев кажутся очень простыми. Лингвисты четко восстанавливают слова «отец», «мать», «брат», «сестра», «сын», «дочь». Этими словами описывался круг людей, которых арии считали своими родственниками. Более далекое родство (дед / бабка, внуки, дяди / тети, племянники) реконструируется очень плохо.

По всей видимости, брачных традиций у ариев не существовало. В основе их семейных отношений лежал гражданский или фактический брак, которому обычно не предшествовали сложные церемонии и ритуалы. Во всяком случае, для брачных отношений и обычаев не существовало специальных слов. В дальнейшем брачная терминология стала складываться от глаголов «вести» (wedh, ср. русское «веду, вести» [под венец]) и «спрашивать» (preк, ср. русское «просить», украинское «прохати» [руки]). Кстати, до сих пор восточные славяне «просят руку дочери».

После распада общеарийского языкового единства, т. е. после того как часть арийских племен покинула прародину, эти слова получают новые значения. Так, «вести» приобретает дополнительное значение «вводить невесту в дом» и «жениться», от него были образовано слово «сноха». Тогда как от слова «спрашивать» получились слова «свататься», «жених». Позднее появление терминов, обозначающих брак и родню жены, свидетельствует о том, сколь малое значение в общеарийское время придавалось брачным традициям и родне со стороны жены.

Арийский глагол «просить» получил еще два любопытных значения. В большом числе арийских языков он обозначал также и судебное разбирательство. К этому корню относится санскритское слово «прач» («тяжба») и русское «прения». Это свидетельствует о том, что судебная практика также появилась уже после распада общеарийского единства.

Существовала ли у ариев письменность? Для начала необходимо выяснить, было ли в общеарийском языке слово для обозначения письменности, ведь было бы крайне странно, если бы у них была письменность, а слова «письменность» не было. В арийском языке был корень peiк, от него происходит и русское слово «писать». Некоторые ученые считают, что это же слово обозначало и письменность.

Но если обратиться к словам, произошедшим от этого корня, то выяснится, что означает это слово всего лишь – «делать надрезы». Одно из

производных слов имеет значение «горький», произошедшее из «резать», отсюда же и русское слово «печь» (о вкусе). Лишь после распада арийского языкового единства от этого корня образовалось несколько слов, обозначающих цвета (например, русское «пестрый») и работу с цветами (рисовать). Глаголы «писать», образованные от этого корня, очень поздние, а кроме того, в целом ряде языков понятия «писать» и «рисовать» вообще не различаются – мы чаще скажем «картина написана», нежели «картина нарисована». Так, русское «писать» действительно восходит к этому корню, но латинское «pictus» (разрисованный) и производное от него английское «picture» (картина, букв. «нарисованная») к письму буквами никакого отношения не имеют, в латыни такое письмо обозначается глаголом «scribo» (пишу), который, в свою очередь, близок к русскому «скрести» (диалектное «скребсти»). Такая близость слов характерна только для западных языков. Она явственно указывает на то, что арийские племена познакомились с письменностью уже после своей миграции на запад, в Европу; а само название письма как деятельности было воспринято не как запись какой-то информации, а как процесс царапания по твердой поверхности.

В арийских языках есть корень, обозначающий повозку, которую везут (ведут) лошади. Он встречается в таких словах как славянское возъ, древневерхнемецкое wagan (воз, отсюда и современное международное слово «вагон»), а также в ирландском weg (дорога) и латинском vagus (блуждающий). Вместе с тем общего корня, обозначающего езду, нет, есть отдельно существующие «восточный» и «западный» корни. Это значит, что верховая езда была открыта ариями, ушедшими на восток и запад, самостоятельно. «Западный» корень rit– обозначает не только колесницу, но и гребца (в литовском и санскрите) и весло (в древнегреческом). Эти слова кочуют из одного научного исследования в другое в качестве доказательства того, что арии были мореходным народом.

Как же получилось, что в арийских языках и весло, и колесница оказались однокоренными словами? Кроме того, загадочным образом эти слова близки к санскритскому слову rta (миропорядок). Отсюда и славянское «рядъ» в значении «порядок». А значит, все эти слова восходят к общему арийскому корню. Таким образом, получается, что и гребец, и колесничий – это те люди, которые правят, управляют своим транспортом. Более того, в индийском ведическом пантеоне известна богиня Рита, или Рта, которая символизирует миропорядок. Показательно, что к тому же корню восходит и санскритское слово «раджа» – царь, пра витель. В дальнейшем во многих арийских языках от этого корня произошли слова со значениями «бежать», «катиться», «колесо». Однако такие значения производны от «порядка» – колесо, как солнечное, так и земное, движется, повинуясь неким универсальным законам природы.

Вместе с тем, в арийских языках есть и другой корень, обозначающий колесо, от него происходят древнеславянское «коло» и индийское «чакра». Филологи называют такие вторые корни «дублетами». Почему же возник второй корень? Зачем языку такая избыточность? Лингвисты допускают, что второй корень имел иное значение и обозначал священный круг и предположительно был заимствован из чужого языка.

После того как на Южном Урале был обнаружен загадочный арийский город Аркаим, некоторые исследователи попытались возродить гипотезу о существовании у ариев широкоразвитой городской цивилизации. Конечно, существование древнейшего арийского города Аркаима не может быть оспорено, но этот город был построен чуть более 3000 лет назад, когда многие арийские племена расселились в Европе и Азии. Некоторые недобросовестные историки пытаются удревнить Аркаим на несколько тысяч лет. Делается это для того, чтобы представить его общеарийской столицей. Но можем ли мы с помощью данных арийского языкознания разгадать эту загадку?

Дело в том, что в общеарийском языке отсутствует корень, обозначающий такое понятие, как «дом», а слова, обозначающие жилище, в позднейших арийских языках образованы от глагола «ночевать» и имеют ряд дополнительных значений: отдыхать, жить. Поэтому такое жилище должно было напоминать юрту, в которой люди (как мужчины, так и женщины) лишь ночуют, а все время проводят под открытым небом. С другой стороны, слово, обозначающее поселение, реконструируется филологами достаточно четко. Судя по произошедшим от этого корня словам, он обозначал небольшое поселение, в котором живут представители одного клана.

В арийском языке не было слова для обозначения царской власти. В некоторых языках слово «царь, правитель» (санскритское raj, латинское rex, кельтское rig), как мы уже говорили, происходит от корня rt. И возможно, они вначале обозначали лишь правителя колесницы, а затем уже правителя народа. От того же корня происходят и слова, обозначающие «право», «правильность», «закон» (санскритское rajani, латинское lex). А вот слова «народ», «страна» восстанавливаются только для некоторых европейских языков. Нет и общего самоназвания ариев. Странно, народ ариев был, создал и передал нам свой язык, а названия у народа не было. Возможно ли это? Дело в том, что для ариев важнее была принадлежность к касте, нежели к общеплеменному или языковому единству.

В арийском языке отсутствует слово «лес». Этого достаточно для того, чтобы исключить из числа арийских прародин любые лесные регионы, в частности и Балканы, и Переднюю Азию. Однако есть в арийском языке слово «дерево» – и как растение, и как материал. На основании этого лингвисты предлагают искать арийскую прародину в степной и лесостепной зоне Старого Света, где древесины довольно много в долинах рек и во влажных балках, но больших лесов нет.

Какие же деревья росли на арийской прародине? Все филологи сходятся на том, что в арийских языках было слово «береза». Также общеарийским признают и название дуба. Однако некоторые исследователи отмечают, что во многих позднейших арийских языках есть и другие слова для его обозначения (например, русское слово «дуб» происходит от другого корня, а арийский корень сохранился лишь в имени верховного языческого бога Перуна). Кроме того, слова, произошедшие от арийского названия дуба, в некоторых языках обозначают другие породы деревьев. Так, в древневерхненемецком языке образованное от этого корня слово обозначает сосну, тогда как для дуба используется совсем иное слово. Как же разрешить эту проблему? Похоже, что слово, которое лингвисты принимают за «дуб», обозначало просто большое, высокое, отдельное стоящее дерево, без видородовой идентификации. Представляется, что это слово может служить указанием на арийскую прародину в степной и лесостепной зоне. В дальнейшем при расселении ариев это слово было перенесено на самые большие деревья в данной природной зоне – на дубы, а иногда (как в центральной Германии) на сосны. Одновременно с этим существует арийское название желудей, которые употребляли в пищу, они спасали и земледельцев в голодные и неурожайные годы. После того как из желудей удаляют дубильные вещества (танин), они вполне пригодны в пищу. Историки допускают возможность того, что арии употребляли в пищу желуди.

Несколько названий деревьев идеологи национал-социализма использовали для доказательства центральноевропейского происхождения ариев. В их числе «ива», «бук», «граб». Но бук и граб известны не во всех арийских языках, а лишь в западных. Много загадок связано с ивой (ветлой). Ареал ее обитания – заболоченные леса Европы, и она могла бы служить надежным маркером арийской прародины. Но слово, принимаемое за слово «ива», в действительности обозначало «ветку, ветвь», неслучайно в авестийском языке vaçtiđ – не ива, а бамбук. Славянское слово ветла представляется поздним образованием, а в «западных» языках есть другое слово для обозначения ивы. Кроме того, однокоренными к «ветле» и «ветви» являются такие русские слова, как «виться, извиваться», «ветошь» и «ветхий». Эти слова обозначают нечто мягкое, слабое, податливое. Видимо, в данном случае и русская ветла, и иранский бамбук стали однокоренными исключительно потому, что их названия были образованы от общего корня, не имеющего никакого отношения к самим растениям.

Однозначно реконструируются такие дикие животные арийской прародины, как волк, медведь, мышь, дрозд, журавль, гусь, утка, муха (мошкара), змея, шершень, оса. Шершень свидетельствует в пользу скотоводческого быта – в языке фиксируется внимание ариев к насекомым, вредящим скоту.

Отсутствовало у ариев общее слово и для обозначения рыбы. В позднейших арийских языках есть несколько таких корней – западный (латынь, кельтские и германские языки), центральный (греческий, армянский, литовский языки), восточный (санскрит и авестийский языки), общеславянский. Такие различия в обозначении рыбы не только категорически возражают против того, что арии были мореходами, но также и указывают, что рыба в рационе наших предков появилась очень поздно, когда арийские племена разделились как минимум на 4 отдельных группы, а значит, обитали довольно далеко друг от друга.

Много загадок хранит общеарийский корень «олень». Нацисты использовали его для доказательства германской прародины ариев. И действительно, этот корень чаще всего встречается в западных языках, в то же время в восточных языках он проявлен слабо. В большинстве западных языков этот корень обозначает оленя (например, в общеславянском и литовском языках), но есть и другие значения: так, в ирландском языке однокоренное слово обозначает косулю, а в древневерхненемецком – лося. Создается впечатление, что арии не часто видели это животное. Они знали, что в лесах вокруг ареала их обитания живут некие большие травоядные животные, но не очень хорошо знали, как они выглядят, а потом они назвали этим словом разные виды животных. Убеждает в этом и греческое слово ε′λ λαϕοϚ, ελλο′Ϛ (олень). Олень у Гомера имеет постоянный эпитет «рогатый», что, похоже, свидетельствует о том, что само слово ελλαφοϚ могло обозначать какого-нибудь другого крупного (и, по-видимому, безрогого (?)) зверя. Показательна и близость к ελεφαντοϚ (слон), которую иногда используют не очень добросовестные лингвисты для доказательства того что на арийской прародине или в непосредственной близости от нее водились слоны. Но, увы, слоны на арийской прародине не водились.

И еще один мифический аргумент – аргумент «угря». Действительно, во многих арийских языках существует общий корень для обозначения угря. Ареал обитания угря – Северная Европа. Поэтому нацисты и использовали этот аргумент для доказательства того, что арийской прародиной была Северная Европа. Однако в данном случае аргументация притянута за уши. Дело в том, что слово «угорь» существует не само по себе, а во всех известных языках является производным от слова «змея». И действительно, угорь по внешнему виду напоминает больше подводную змею, чем рыбу.

И наконец, последняя загадка арийской прародины – таинственные напитки ариев. В арийских языках есть общее название пчелы, но нет общего названия улья, что позволяет говорить о том, что наши предки собирали мед диких пчел, но не разводили их на пасеках. Кроме того, историкам известно, что добыча такого «дикого меда» была распространена у различных европейских народов вплоть до конца XIX в. н. э. А славянское название такого промысла (бортничество), как и название улья диких пчел (борти), происходят от глагола «брать, отбирать».

Надежно реконструируется и арийский корень medhu, обозначающий мед и сладкий напиток из цельного или перебродившего меда. Употребление такого рода напитков общеизвестно в культурах различных арийских народов. Но вот загадка: в древнейшей арийской книге (в «Ведах») отсутствуют упоминания о таком напитке. Если верить «Ведам», основным ритуальным напитком ариев была сома. Процесс приготовления и употребления сомы тщательно описан в «Ведах»: сому варили из растительного наркотика с добавлением растительных жиров. Напротив, медовуха обязательно должна была некоторое время перебродить. Таким образом получается, что сома и медовуха относятся к разным классам напитков: сома представляет собой наркотический отвар, а медовуха – алкогольный напиток.

Любопытно, что в ряде западных языков от корня medhu появились слова со значением «вино», но во многих арийских языках есть и общее слово «вино». Отсутствие этого слова в восточных языках и аналогичность значений слов, образованных от слова «мед», позволяет предполагать, что оно было заимствовано из неизвестного неарийского языка. Некоторые лингвисты ищут аналогии этому корню в языках народов Кавказа. По их мнению, в пользу этого свидетельствует и то, что кавказский регион относится к области древнейшего одомашнивания виноградной лозы.

Таким образом, основываясь на материалах, полученных лингвистами, ученые смогли определить, где же находилась прародина ариев. Большинство современных ученых сходится во мнении, что арии пришли в Индию из степей Причерноморья, Поволжья и Южного Урала.

Какие доказательства могут подтвердить эту гипотезу? Прежде всего археологические. Около 5 тыс. лет назад в восточноевропейских степях, утверждают археологи, существовала «курганная культура», народы которой насыпали над погребениями огромные курганы. Историкам удалось проследить миграции народов «курганной культуры» в Европу. Известно, что эти народы пасли скот, прежде всего лошадей, в степях Украины и России. Кроме того известно, что только после вторжения народов «курганной культуры» в Европе появляются следы использования колесных повозок и лошади в качестве верхового и тяглого скота.

Исследователи обратили внимание на живописные изображения украинских казаков, оставленные неизвестными художниками XVI–XVIII вв. На большинстве таких изображений казаки сидят на земле, сложив ноги в позе лотоса. А ведь известно, что эта поза считается одной из основных священных поз индуизма. Вполне возможно, предполагают исследователи, что эта традиция в условиях степного быта сохранилась на Украине в течение нескольких тысячелетий. Пришедшие в Индию арии-степняки стали оседлыми земледельцами, научились делать разнообразную мебель, но сохранили почтение к позе лотоса, как к воспоминанию о своем далеком прошлом.

Есть и другой любопытный момент, также связанный с казацкими картинами. Исследователи отмечают, что положение пальцев рук казаков на этих картинах изображено не случайным образом, а сообразуется с неким мистическим каноном: художник изображает руки доброго персонажа определенным образом, злого – другим, печального – третьим, веселого – четвертым, храброго – пятым, трусливого – шестым и т. д. Любопытно, что эти положения рук соответствуют положению рук (их называют «мудрами») будд на буддийских иконах. За две с половиной тысячи лет

существования буддизма многие поколения художников выработали особый канон, согласно которому определенному душевному состоянию человека соответствует определенная мудра. Исследователи, сравнивавшие украинские и индийские мудры, отмечают между ними удивительные совпадения, указывающие на происхождение практики мудр из восточноевропейских степей.

Сходство музыкальных инструментов Индии и Восточной Европы также столь поразительно, что заставляет говорить об общности их происхождения.

Еще одно существенное доказательство того, что прародина ариев находилась в степной и лесостепной зоне Украины и России, дает топонимика. Здесь много рек и местностей, названия которых удивительно похожи на названия рек и местностей, описанных в священных для каждого индийца книгах «Махабхарате» и «Ведах».

Согласно этим священным книгам, ключевым событием в истории ариев была грандиознейшая битва на поле Куру (Курукшетре), которая состоялась в 3102 г. до н. э. Где же располагалась знаменитая Курукшетра? Поиски этой местности в Индии и Иране не увенчались успехом, а против нескольких правдоподобных вариантов ученые выдвигают серьезные сомнения, ведь, считают они, арии в то время обитали далеко от Индии и Ирана.

Из индийского эпоса известно, что вблизи этого поля находилась великая река Ра, или Ранха. Эта река почиталась и зороастрийцами Ирана. Любопытно, что в самом Иране нет достаточно крупных рек, которые можно было бы отождествить с Ранхой. Но, кажется, река Ра-Ранха нашлась. Как известно, самая большая река Европы – Волга – вплоть до II в. н. э. называлась Ра. Эту священную реку историки отождествляют с другой священной рекой индийского эпоса – Гангой. Если, действительно, Волга и есть та самая Ра-Ранха-Ганга, то получается, что арии, придя в Индию, назвали одну из двух крупнейших рек Индии (Ганг) в честь той Ганги, что протекала по их прародине.

Согласно Авесте, мир был окружен бесконечными водами моря Ворукаша (Молочного моря «Махабхараты») и Ранхи (Волги (?)), по берегам которых располагались несколько арийских стран – от крайнего севера до крайнего юга. На территории одной из арийских стран близ впадения в Гангу-Ра ее притока Ямуны и располагалась Курукшетра. Ныне Ямуной называют главный приток индийского Ганга, но, если предположить, что Ганга и есть Волга, тогда получается, что Ямуна – это Ока. Возможно ли это? Любопытно, что Ока (само слово «Ока» финно-угорского происхождения) вбирает в себя несколько притоков, носящих схожие с Ямуной названия: Ямна, Ям, Има, Имьев. Древнеиндийские тексты утверждают, что местность в районе впадения Ямуны в Гангу называлось Кала. Калой называют и место впадения Оки в Волгу.

Одновременно с великими священными реками арии почитали и мелкие речки и водные потоки. Отдельный раздел «Махабхараты» посвящен хождению по более чем 200 таким священным рекам и источникам. Исследователи сравнили названия рек в «Махабхарате» с названиями рек в бассейне Оки и нашли множество удивительных совпадений. Судите сами:

И еще один замечательный пример из области топонимики: в «Махабхарате» указано, что к югу от священного леса Камьяка текла в Ямуну река Правени, образовывашая озеро Годовари. Любопытно, что до сих пор текущая в Оку из дремучих владимирских лесов река Пра образует озеро Годь. Также сторонники вологодско-владимирской гипотезы арийской прародины предполагают, что в «Махабхарате» впервые упоминаются притоки Дона и Днепр под названием Саданапру (Великий Данапр).

Но где же располагается Курукшетра? Предполагают, что это поле располагалось где-то поблизости от города Курска (само слово «Курукшетра» допустимо перевести как «курское поле»). Слава курян как знатных воинов была отмечена в «Слове о полку Игореве». Кроме того, именно под Курском произошло крупнейшее в мировой истории танковое сражение. Известно, что Гитлер фанатично верил в то, что находится под покровительством арийских богов. Также известно, что он, вероятно, знал о том, что прародина ариев располагается где-то в степной или лесостепной зоне Восточной Европы. Поэтому вполне возможно, что он предполагал, что Курукшетра располагается где-то вблизи Курска, и сознательно направил в этот район свои танковые войска – в надежде на то, что арийские боги помогут его армии, подобно тому, как они помогали ариям на Курукшетре. Однако арийские боги отвернулись от Гитлера, и именно после Курской битвы начался закат Тысячелетнего рейха.

В поисках Вавилонской башни

Если попросить кого-либо назвать знаменитейшие города древности, ответы, вероятно, будут похожи: Афины, Вавилон, Иерусалим, Рим. Это если перечислять их в алфавитном порядке. Хронологический же порядок был, конечно, иным: Афины старше Рима, но ненамного; Иерусалим намного старше Афин; но основание Вавилона относится к еще более глубокой древности – примерно к середине III тысячелетия до нашей эры или даже еще раньше. Начало у Вавилона было очень скромным, долгое время он находился в тени более древних и в III тысячелетии до н. э. куда более знаменитых и могущественных городов. Тысячелетие спустя он стал самым прославленным, самым большим и самым богатым городом Ближнего Востока, да и всего тогдашнего цивилизованного мира. К началу нашей эры от него остались груды развалин, постепенно превращавшиеся дождями и ветрами в глинистые холмы. Та же участь постигла и соперничавшие с Вавилоном города: глинистые холмы-телли между Тигром и Евфратом – вот и все, что напоминает сегодня о некогда процветавшей здесь цивилизации и указывает археологам, где надо вести раскопки.

В Месопотамии нет таких впечатляющих памятников древности, как, например, в Египте. Там есть пирамиды и Сфинкс, храмы и скальные гробницы царей, гигантские обелиски и статуи – все это производит неизгладимое впечатление даже при заочном знакомстве, было знаменито еще на заре европейской цивилизации, вызывая почтительное восхищение греческих и римских путешественников. Античные авторы писали о безмерной древности египетской истории, о таинственной мудрости египетских жрецов. О древней Месопотамии эти авторы писали гораздо меньше. В сущности, лишь Геродот оставил нам более или менее подробные сведения о Вавилоне, все еще пышном, богатом и многолюдном, хотя уже и переставшем быть столицей империи. Сведения о Вавилоне сохранила для нас и Библия.

Создать высокую цивилизацию в Месопотамии было намного труднее, чем в Египте. Даже сама экономическая основа обеих этих стран – ирригационное земледелие – требовала от жителей Месопотамии куда больших усилий, чем от египтян. В Месопотамии Тигр и Евфрат разливались в неподходящее для активного земледелия время года, так что воду приходилось запасать и подводить к полям в нужный срок. Ирригационные системы здесь были весьма сложными и требовали большого труда по своему обеспечению. Плодородный речной ил почти не доходил до полей, но зато постоянно заносил каналы и водохранилища, так что нужно было проводить грандиозные работы по очистке и содержанию их в порядке. Наконец, здесь была вполне реальной угроза засоления почвы и постепенно превращалась в действительность: из документов видно, как пшеница неуклонно вытесняется более устойчивым к соли и даже более урожайным, но менее вкусным и питательным ячменем. Финиковые пальмы, к счастью, до определенного предела устойчивы к засолению, и потому они росли вдоль всех каналов.

Месопотамия не имела ни полезных ископаемых (кроме глины и асфальта), ни строительного камня, ни дерева, пригодного для постройки кораблей и монументальных сооружений. Все это привозилось издалека, причем большей частью посуху. Даже климат в Месопотамии менее благоприятный, чем в Египте.

Центром этой суровой и прекрасной страны был Вавилон, чье название означало «Врата Бога». В прологе к своим знаменитым «Законам» Хаммурапи провозгласил город «вечным обиталищем царственности». Эта идея, видимо, прочно укоренилась в умах, чем и объясняется громадный престиж Вавилона даже в периоды его упадка. Утратив независимость, Вавилон формально продолжал оставаться столицей царства – и в эпоху расцвета Ассирийской державы, и в составе Персидской империи. Не исключено, что и Александр Македонский совершил обряд «прикосновения к рукам Владыки-Мардука», что означало венчание на царство.

Свое особое положение вавилоняне ценили и ревностно отстаивали. Около 700 года до н. э. было создано весьма любопытное сочинение, известное в современной науке под названием «Зерцало правителя». Сами вавилоняне называли свои произведения по их первой строке. Поэтому его оригинальное название таково: «Если царь не блюдет правосудия…» Сочинение это представляет собой политический трактат, перечисляющий всевозможные прегрешения «дурного царя». центральное место среди них занимает покушение на вольности и привилегии священных храмовых городов: наложение на их жителей всевозможных поборов и повинностей, привлечение их к военной службе, вынесение несправедливых приговоров по их делам и вообще аннулирование привилегий, «начертанных на стелах». Такой правитель вызывает гнев богов, навлекает различные бедствия на свою страну и погибель на самого себя.

До нас дошла табличка с текстом «Зерцала» из знаменитой библиотеки Ашшурбанипала. На табличке указано, что Ашшурбанипал написал ее собственноручно, сверил с оригиналом и поместил в своем дворце «для постоянного чтения». Ссылка на «Зерцало правителя» как на авторитетный текст содержится также в одном из писем к ассирийскому царю Асархаддону, отцу Ашшурбанипала. Таким образом, «Зерцало правителя» – выражение идеологии свободных горожан, отстаивающих свои права. Отзвук этой же идеологии слышится и в письме вавилонян царям Ашшурбани-палу и Шамашшумукину: «Поелику Вавилон есть средоточие мира, неприкосновенность его крепка. Даже собака, вошедшая туда, не может быть убита». Разумеется, вавилонянам не раз приходилось смиряться перед жестокой реальностью, но почти никогда их обидчик не оставался безнаказанным, а сам город вновь и вновь восставал из пепла.

За две с лишним тысячи лет в Вавилоне происходило много прекрасного и ужасного. Таинственное, разумеется, случалось тоже. цари, которые разрушали Вавилон и похищали оттуда его главную святы ню – статую Мардука, – умирали насильственной смертью, и притом от рук своих собственных родичей. Это были хеттский царь Мурсилис I (начало XVI века до н. э.), ассирийский царь Тукульти-Нинурта I (1244–1208 годы до н. э.), эламский царь Кудур-Наххунте (693–692 годы до н. э.), ассирийский царь Синаххериб (704–681 годы до н. э.) и персидский царь Ксеркс I (486–464 годы до н. э.). Боги не всегда охраняли Вавилон, но всегда мстили за него.

Но не натиск завоевателей, а река времени постепенно размыла Вавилон, лишила его экономического и политического значения, вызвала отток населения и в конце концов превратила его в руины.

Вавилон, как никакой другой древний город, на протяжении веков пленял фантазию людей. Это название, сохраненное для нас прежде всего Библией, стало воплощением большого многолюдного города с великолепными постройками. Упоминания Вавилона в книгах Ветхого завета в большинстве случаев связаны с военными столкновениями между вавилонянами и жителями Палестины. Печальный опыт, приобретенный последними, сообщает этим упоминаниям анти-вавилонскую направленность. Завоевание Иерусалима и разрушение Храма Соломона были связаны с Вавилоном и его царем Навуходоносором (Набукудурри-уссуром) II, предпринявшим в 597 и 587 годах до н. э. походы в Палестину и угнавшим в вавилонский плен много жителей Иудеи.

Самым популярным из этих не лишенных предвзятости библейских сказаний стало повествование о сооружении и разрушении Вавилонской башни, с особой силой врезавшееся в память людей, тревожа их чувства и воображение. «На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.

И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город (и башню). Посему дано ему имя Вавилон; ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Бытие 11, 1–9).

Именно эта история сделала Вавилон символом гордыни, побуждающей людей браться за решение непомерно грандиозных задач. Однако работа прерывается божественным вмешательством, наглядно показывающим всю тщетность подобных замыслов.

А существовала ли Вавилонская башня на самом деле? И если да, то как она выглядела? Эти вопросы занимали людей в самые разные времена. В Средние века главным делом многих ученых, политиков, писателей было проиллюстрировать и истолковать библейское слово, и это вполне соответствовало уровню знаний того времени. В ту пору в Европе очень мало знали о Ближнем Востоке и почти ничего – о его истории. Противоречия между христианским и исламским миром привели к прямым столкновениям. Крестовые походы привлекли на Ближний Восток многочисленное европейское воинство. Конечно, они служили прежде всего делу расширения сферы влияния европейских властителей, которые ловко скрывали это обстоятельство под маской «защиты святых мест». Но войска не достигли Месопотамии, ограничив область своего вторжения в основном районами Малой Азии, Сирии и Палестины. В конце концов военные походы не только не привели к расширению представлений о древних месопотамских поселениях, но, наоборот, вызвав недоверие и враждебность местных жителей-мусульман, усложнили доступ в населяемые ими районы.

В те времена о землях так называемой Аравии, расположенных далеко от побережья Средиземного моря, в Европу поступали лишь весьма скудные сведения. Правда, попадавшие в Месопотамию европейские путешественники неизменно пытались отыскать там известную по Библии Вавилонскую башню. Решение этой задачи было связано с многими препятствиями. Прежде всего, само путешествие было чрезвычайно трудным и изнурительным. Оно могло быть совершено верхом на лошади или осле либо пешком, но в любом случае требовались крепкое здоровье и большая выносливость. К тому же, путь проходил по местам далеко не спокойным. Чтобы попасть в Двуречье, следовало пересечь либо Малую Азию, либо сирийско-арабскую пустыню, то есть области, которые контролировались кочевыми племенами. К европейцам они относились с крайним недоверием, в особенности когда те проявляли чрезмерный интерес к определенным местам. Свою роль играл и религиозный антагонизм, стоивший жизни многим «неверным», то есть чужеземцам. Так что путешествие на Восток на протяжении столетий оставалось предприятием весьма опасным.

В самой Месопотамии, помимо крупных городов, мало что могло в ту пору заинтересовать путешественника. Знаменитые города древности давно пришли в упадок, были занесены песками и стали почти неразличимы. Между тем в некоторых названиях этой поры можно было увидеть и старые названия, помогавшие ученым отождествить существующие населенные пункты с древними поселениями. К редким примерам такого рода принадлежит Вавилон, чье имя угадывалось в наименовании городища Бабиль. Воспоминание об этом крупном и важном городе так и не стерлось окончательно из памяти людей. Однако жителям деревень, расположенных на самом городище или вблизи него, даже в голову не приходило задуматься о роли и значении города, некогда стоявшего здесь. Лишь его название, передаваясь из поколения в поколение, позволило немногим путешественникам, достигшим Месопотамии, определить месторасположение древнего Вавилона. Опираясь на знания, почерпнутые из Библии, они устремлялись на поиски следов, которые должны были остаться от такого мощного сооружения, каким представлялась им Вавилонская башня.

Постройка Вавилонской башни. Гравюра на меди

Первым путешественником, оставившим нам краткое описание развалин Вавилона, был испанец Веньямин из Туделы, живший в Наварре и между 1160 и 1173 годами совершивший путешествие на Восток. Его привело сюда, помимо научного любопытства, данное ему поручение пересчитать еврейские общины, осевшие в Двуречье. Так как довольно крупное еврейское поселение такого рода находилось поблизости от древнего Вавилона, то он побывал и здесь и увидел вместо города развалины. Веньямин из Туделы не мог, конечно, не попытаться отыскать Вавилонскую башню и принял за нее один из самых больших холмов – вероятно, Бирс Нимруд. Описание путешествия, составленное Веньямином, в свое время не получило никакого отклика. На протяжении нескольких веков оно продолжало оставаться единственным свидетельством. Лишь к XVI веку относятся дошедшие до нас дальнейшие письменные известия о путешествиях в Месопотамию. Это были большей частью случайные визиты дипломатов и купцов, но кое-кто из них оказался достаточно наблюдательным и сумел хорошо описать увиденные им страны. Особенно хорошо это удалось немецкому врачу Леонхарду Раувольфу, который посетил Восток между 1573 и 1576 годами. Он, подобно многим путешественникам, пытался найти следы, которые должны были остаться от Вавилонской башни; однако на месте, традиционно отводимом Вавилону, ему ничего не удалось обнаружить.

За Вавилонскую башню путешественники принимали в дальнейшем одно из двух крупных городищ, расположенных относительно недалеко друг от друга. На самом деле они представляют собой сохранившиеся поныне остатки башни в Акаркуфе западнее Багдада и руины Борсиппы, именуемой ныне Бирс Нимрудом, юго-западнее Вавилона. Под обоими холмами действительно погребены, как правильно поняли путешественники, остатки храмовых башен. Но и в том, и в другом случаях речь может идти не о самой Вавилонской башне, а лишь о постройках, похожих на нее. Тем не менее, опираясь на таких античных авторов, как Геродот, Страбон и Арриан, чьи описания не всегда оказывались надежны и часто бывали неправильно поняты, путешественники увязывали соответствующие постройки с Вавилоном, что влекло за собой значительную переоценку возможных размеров города. Исходя из справедливого утверждения Арриана, что башня, называемая им «храмом Бела», находится в центре Вавилона, приходилось чрезвы чайно преувеличивать площадь города, чтобы каким-то образом включить в его пределы либо Акаркуф, либо Борсиппу.

Внимательным наблюдателем оказался итальянский дворянин Пьетро делла Валле. На Восток его привело паломничество к Гробу Господню, и он годами путешествовал по Египту, Сирии, Месопотамии и Ирану. Свои наблюдения делла Валле опубликовал в1650—1653 годах в Риме, очень образно и красочно рассказав об увиденном и пережитом. В 1616 году он достиг Вавилона, где увидел колоссальную четырехугольную башню, чьи углы были обращены к четырем сторонам света. Строительным материалом для башни послужили – и это автор счел «самой замечательной вещью, какую когда-либо видел», – высушенные на солнце кирпичи. Однако «то тут то там попадались, в особенности в местах, одновременно служивших опорой, и кирпичи такой же величины, но обожженные в печи». Он измерил шагами периметр башни и сравнил полученный результат с размерами Вавилонской башни, приведенными Страбоном. Как мы теперь знаем, Пьетро делла Валле принял за остатки Башни городище Бабиль на северо-востоке Вавилона. Интерес к древности побудил делла Валле подобрать в Вавилоне, а позже и в Уре несколько кирпичей с надписями и отправить их в Европу. Эти подлинные свидетельства вместе с несколькими надписями, скопированными делла Валле в Персеполе, оказались, по-видимому, самыми первыми образцами таинственной древней клинописи, попавшими в Европу. Однако в то время они не получили достаточно широкой известности, к ним отнеслись исключительно как к курьезам. Тем не менее сам Пьетро делла Валле немало размышлял над этими письменными памятниками и даже высказал предположение, что незнакомые письмена следовало читать слева направо.

В последующие десятилетия XVII века европейские путешественники также время от времени добирались до Вавилона. Кое-кто из них составлял отчеты и делился свежими впечатлениями и мнениями относительно Вавилонской башни; иные же, напротив, лишь повторяли ранее известное.

В центре дискуссии продолжали оставаться развалины Акаркуфа и Бирс Нимруда, иногда всплывали также упоминания о холме Бабиль, на самом деле представлявшем собой развалины летнего дворца Навуходоносора. Многие путешественники были миссионерами или священниками; они интересовались Башней с религиозной точки зрения и искали подтверждения сказанному о ней в Библии.

Интерес Европы к странам, расположенным в других частях света, равно как и к их истории, заметно возрос во второй половине XVII века и в особенности в XVIII веке. Развитие гуманитарных наук, практическое и научное изучение иностранных языков повлекли за собой желание узнать побольше о древних государствах. Одновременно росло и понимание того, что корни многих достижений человечества следует искать на Востоке. Впрочем, Месопотамия редко бывала непосредственной целью многочисленных путешественников, которые стали частыми гостями восточных стран; ее чаще посещали проездом, поэтому новые сведения о Вавилоне появлялись довольно редко.

Карстен Нибур попал на Восток, приняв участие в относительно крупной экспедиции, снаряженной датским королем Фридрихом V. После того как смерть настигла всех его спутников, Нибур продолжал путешествие по разным восточным странам в одиночку. В 1765 году он убедился в правильности предположения, что город Вавилон следует искать на городище вблизи городка Хилле. Эта идея подтверждалась находкой многочисленных кирпичей с надписями, обнаруженных им в Хилле повсеместно. Нибур попытался отождествить один из тамошних холмов с дворцом Навуходоносора, прославившимся своими висячими садами, а развалины Бирс Нимруда – с Вавилонской башней.

Гораздо больше можно узнать о Вавилоне из описаний аббата де Бошана, жившего в 1780–1790 годах в Багдаде. Он сокрушался, что жители окрестных деревень превратили развалины Вавилона в источник добычи обожженного кирпича: нередко в поисках строительного материала крестьяне прибегали к раскопкам, «причем они часто находили керамические сосуды и мраморные плитки с узорами… иногда также глиняных идолов в виде человеческих фигур или массивные цилиндры, испещренные мелким письмом… а около восьми лет назад ими даже была обнаружена погребенная под обломками статуя в человеческий рост».

Сообщения о местоположении и состоянии развалин Вавилона, описания сделанных находок и, главное, обнаружение письменных памятников вызвали растущий интерес прежде всего в Англии, куда время от времени прибывали отдельные находки, отправленные сотрудниками расположенных в Мосуле и Багдаде представительств Ост-Индской компании, крупного английского акционерного торгового общества. И в последующие годы сотрудникам этой компании предстояло сыграть важную роль в изучении Месопотамии.

На рубеже XVIII и XIX веков в центр внимания исследователей наконец попадает древний Египет. Большая научная экспедиция, сопровождавшая в 1798 году войска Наполеона в Египетском походе, организовала доставку значительных собраний древностей в Париж, откуда они позже попали в Лондон. Ученые, участвовавшие в походе, провели на месте исследования, в ходе которых были сделаны рисунки, карты и описания найденного. Публикация полученных ими результатов еще долго служила образцом для такого рода изданий. Одной из наиболее важных находок экспедиции оказался так называемый Розеттский камень с одним и тем же текстом, написанным на разных языках. Именно им в 1822 году воспользовался француз Жан Франсуа Шампольон для дешифровки египетских иероглифов. Тем самым перед европейцами открылись новые миры, письменные источники наряду с впечатляющими материальными памятниками позволили оценить величие и значение древних культур.

В сравнении с важными результатами, полученными в Египте, Месопотамия сильно проигрывала. Здесь, в особенности на поприще языкознания и истории, работало также много исследователей, но недоставало эффектных находок, которые бы всколыхнули общественный интерес. Удавшаяся еще в 1802 году геттингенскому учителю гимназии Георгу Фридриху Гротефенду дешифровка персидской клинописи не получила никакого отклика. Его научное сообщение на эту тему, представленное им Геттингенской академии наук, было напечатано лишь 90 лет спустя!

Тем временем неспешно продолжалось ознакомление с древними культурами Месопотамии. Клавдий Джеймс Рич, резидент Ост-Индской компании в Багдаде, будучи высокоодаренным и любознательным человеком, сумел еще в юности в совершенстве овладеть турецким и арабским языками, и свое пребывание в Месопотамии он использовал, помимо всего прочего, для расширения своих познаний. В 1811 году при посещении Вавилона Рич собрал точные сведения о размерах и местоположении отдельных руин. Стремление все увидеть и оценить самому привело его в Бирс Нимруд. «Сначала утро грозило бурей и проливным дождем. Когда же мы приблизились к цели нашего путешествия, мрачные тучи рассеялись и обнажили Бирс, величественно взиравший на долину. Он представлял собой круглый холм, увенчанный башней, с продольными хребтами у своего основания. Так как в начале нашей поездки верхом он был полностью скрыт от наших взоров, мы не смогли подготовиться к ожидавшему нас зрелищу и тем самым смягчить остроту восприятия, – такую или похожую жалобу часто можно слышать и от посетителей пирамид. Но вот мы оказались на нужном расстоянии, и перед нами внезапно возник холм, вырвавшийся из мрачного кипения черных туч и еще облаченный в ту легкую дымку, чье мерцание особенно усиливало его величие и мощь, тогда как отдельные ослепительные полосы света разрывали пустынную даль, создавая впечатление необъятности пространства и печальной уединенности пустынного ландшафта, посреди которого возвышаются эти рождающие почтительный трепет руины».

Ричу удалось не только сделать обмеры и снимки остатков отдельных вавилонских построек, но и раскопать несколько объектов, а также привезти в Англию одну из строительных надписей вавилонского царя Навуходоносора, имевшую форму цилиндра.

Первые настоящие раскопки в Двуречье были начаты французами. Их инициатором и руководителем стал Поль Эмиль Ботта, формально занимавший дипломатический пост во французском консульстве в Мосуле. Он был прекрасно подготовлен для осуществления поставленной им перед собой задачи: хорошо знал разные страны Востока, так как подолгу бывал в них, к тому же владел арабским языком и был знаком с местными нравами. Несмотря на многовековой интерес к Вавилону, районом первых раскопок стали не его руины, а развалины древней Ниневии, которые находились в непосредственной близости от Мосула, где жил Ботта. Свои раскопки он начал в 1842 году, но счел их результаты неудовлетворительными, поскольку «ничто не было найдено в целом виде, так чтобы хоть в какой-то мере вознаградить за затраченный труд и понесенные расходы». Жители Мосула и близлежащих деревень, следившие за работой Ботта хотя и без понимания, но с любопытством и сочувствием, в конце концов посоветовали ему предпринять последнюю попытку на городище Хорсабад, в шестнадцати километрах от Ниневии. Здесь в первые же дни ему улыбнулась удача: он нашел совершенно замечательные вещи – большие алебастровые плиты с рельефными изображениями. Позже выяснилось, что на этом месте некогда находились развалины дворца ассирийского царя Саргона II (721–705 годы до н. э.). Ботта распорядился выкопать несколько плит с рельефами и отправить их во Францию. Остальные он и художник Фланден срисовали. Когда рельефы в 1846 году прибыли в Париж, они вызвали там очень большой интерес, так как никто не подозревал о существовании столь впечатляющих свидетельств древней месопотамской культуры.

Англичане тем временем под руководством Остина Генри Лэйярда занялись оставленной Ботта древней столицей Ассирийского царства – Ниневией. Там, во дворцах ассирийских царей, они нашли не только большое количество рельефов, но и около 25 тысяч целых и поврежденных глиняных табличек, составлявших некогда библиотеку царя Ашшурбанипала. Именно благодаря ей удалось добиться успеха в дешифровке письменностей и интерпретации языков народов древней Месопотамии и тем самым больше узнать об их истории, помыслах и деяниях. Успех сопутствовал Лэйярду и в резиденции царя Ашшурнацирапала II, жившего в IX веке до н. э., – здесь также были обнаружены рельефы.

Однако эти изыскания, несмотря на их бесспорные успехи, не могут считаться раскопками в современном понимании, так как их первейшая задача состояла в том, чтобы получить как можно большее количество хорошо сохранившихся произведений искусства, затратив на это как можно меньше времени и денег. Гораздо меньшее значение придавалось выяснению взаимосвязей между находками и расчистке обнаруженных зданий со всем их инвентарем, что сейчас является важнейшей задачей раскопок. Лэйярд, например, распорядился прорыть штольни вдоль стен дворца, чтобы достать большие рельефы, нисколько их не повредив. Тем самым он заметно сэкономил на деньгах и времени, которых бы понадобилось гораздо больше при планомерных послойных раскопках.

В Северной Месопотамии, прежде всего на территории дворцов, украшенных алебастровыми рельефами и скульптурами, такие методы раскопок могли привести к успеху. Но они совсем не подходили для Южного Двуречья с его постройками из глиняного кирпича-сырца. Здесь после Лэйярда пробовали свои силы многие исследователи, копавшиеся в развалинах Вавилона, Урука и Ниппура, но их скромные результаты не могли затмить ассирийских находок.

Кончилось тем, что вследствие утраты интереса или недостатка денег исследования были снова заброшены. Многие из путешествовавших тогда по стране европейцев либо состояли на дипломатической службе, либо работали на торговые компании, либо участвовали в геологических или естественно-научных экспедициях. Этим людям в большинстве случаев нельзя отказать в искреннем научном интересе, однако и политические цели, равно как и стремление к личному обогащению, были им далеко не чужды.

Раскопки сороковых годов XIX века, как и дешифровка клинописи, особенно импонировали тем, кому такие названия и имена, как Вавилон, Ниневия, Сарда-напал, Навуходоносор, были хорошо знакомы из Библии и кого теперь поразило, что библейские рассказы нашли подтверждение в археологических находках и клинописной традиции. Большой резонанс получило, например, известие о том, что Джорджу Смиту, ассистенту знаменитого исследователя клинописи Генри Роулинсона, удалось обнаружить текст вавилонского сказания о потопе.

Если сначала на Ближнем Востоке друг другу противостояли главным образом две великие державы: Франция и Англия, то в конце XIX века к ним присоединилась и Германия. В разных странах, в том числе и в Германии, стали создаваться общества и комитеты, имевшие целью помочь финансированию раскопок.

Германский император Вильгельм II проявил большой интерес к изучению древности, в особенности во время своего визита в страны Ближнего Востока в 1898 году. Кроме христианских и мусульманских святых мест он посетил также и несколько городищ. Особенно сильное впечатление произвели на него остатки грандиозных римских храмов в Баальбеке, о происхождении и значении которых тогда еще мало что знали. Поэтому вскоре после своего возвращения император направил в Баальбек имевшего уже опыт раскопок Роберта Кольдевея и его ассистента Вальтера Андрэ, чтобы они зарисовали руины и подготовили смету предстоящих раскопок.

Это личное увлечение Вильгельма II, которое соответствовало и его политическим целям, и устремлениям крупного немецкого капитала, превратило его в щедрого покровителя раскопок на Ближнем Востоке. 24 января 1898 года было создано Германское общество ориенталистики, пользовавшееся поддержкой самого императора. Среди его членов вскоре оказались многие финансовые и промышленные магнаты. Председателем стал принц Шёнайх-Каролат, остальные посты занимали другие известные и состоятельные лица.

Создав материальную базу, следовало выбрать место для раскопок, способное по своему историческому значению и вероятным находкам оправдать надежды тех, кто финансировал дело. Роберт Кольдевей и Эдуард Захау осуществили предварительную экспедицию и рекомендовали остановиться на знаменитых древних столицах Ашшуре и Вавилоне, чьи названия и по прошествии многих столетий не исчезли полностью из памяти людской. Было принято решение в пользу раскопок в Вавилоне. Предполагалось, что они будут длиться пять лет (в действительности потребовалось восемнадцать лет) и обойдутся в 500 тысяч марок.

Наконец-то немецкой науке о древнем мире удалось достичь желанной цели – активно включиться в исследование древних месопотамских культур и попытаться оспорить у англичан и французов первенство в этой области. Немецкий ассириолог Фридрих Делич в первом из ряда своих очень популярных докладов на тему «Библия и Вавилон», прочитанном 13 января 1902 года, в момент, когда успех раскопок, начавшихся в Вавилоне, уже стал очевиден, подчеркнул: «Пусть это (то есть сказанное им ранее) подтвердит признание того факта, что и Германии было давно пора раскинуть свой шатер на осененных пальмами берегах райского потока!»

Роберт Кольдевей, родившийся в 1855 году в Бланкенбурге в Гарце, был по образованию архитектором; свой первый опыт раскопок он приобрел, исследуя античные поселения Ассоса на южном побережье Троады, а также остров Лесбос. С Ближним Востоком он познакомился впервые в 1887 году, когда предпринял длившиеся всего несколько месяцев археологические раскопки южномесопотамских городищ Зургуль и Эль-Хибба. Кольдевей сказал однажды, что древняя стена ему дороже, чем цветущее миндальное дерево, но это была шутка: целиком отдаваясь любимому делу, он, тем не менее, подмечал самые разные стороны жизни и рассказывал о своих приключениях с неизменным юмором. Для Кольдевея было важно, что он успел опробовать здесь технику раскопок, подходившую для месопотамских руин. Ведь это совсем разные вещи: раскапывать возведенные из камня античные постройки или прослеживать сырцовые стены месопотамских городов. К тому же Кольдевей научился общаться с арабским населением и турецкими властями и приспособился к местному климату. Так что этот кратковременный опыт впоследствии ему очень пригодился; кроме того, он успел взять себе на заметку другие городища.

В сентябре 1898 года назначенный руководителем раскопок в Вавилоне Кольдевей писал одному из своих приятелей: «Я – начальник экспедиции… От радости, что называется, ног под собой не чую. Если бы мне кто-нибудь шестнадцать лет назад сказал, что я буду раскапывать Вавилон, я счел бы его сумасшедшим». Начальным пунктом экспедиции в Вавилон стал Алеппо, где надлежало приобрести верховых животных и нанять повара, слуг и конюхов. Кольдевей писал об этом одному из членов правления Германского общества ориенталистики: «У нас в Алеппо возникли некоторые трудности с приобретением нужных нашему каравану животных; договариваешься с мукаром (человеком, сдающим лошадей внаем), но, когда наступает день отъезда, узнаешь, что он отбыл в Адану, или Мосул, или в невесть какое другое место обширного турецкого государства. Ведешь переговоры снова, с другим, в надежде, что на этот раз дело уладится. Нам были нужны 22 вьючных животных и четыре верховые лошади. Выяснилось, что получить последних внаем вообще невозможно, их следовало купить. Весть о возникшем спросе мгновенно облетела Алеппо, все владельцы старых кривоногих кляч сочли, что для нас они вполне сойдут, и стали являться с ними по утрам к нашему порогу. У одной была ободрана спина, у другой – парализованы ноги, третья брыкалась и кусалась, четвертая оказывалась безнадежно ленива, пятая – слишком молода, шестая – слишком дорога, седьмая – слишком стара и т. д. Но в конце концов нам удалось сделать удачный выбор, животные неплохо выдержали долгий путь и стоят теперь в «конюшне», то есть у глиняной стены пятиметровой высоты, и мирно жуют овес в тени пальм». Всего на дорогу от Алеппо до Багдада караван потратил 24 дня (с двумя суточными привалами в пути). Немецкие исследователи облегченно вздохнули, когда вдали наконец возникли золотые купола Кадимейна, большой мечети вблизи Багдада.

Будущих исследователей Вавилона ждали нелегкие испытания. Как успел показать переход через пустыню, кроме здоровья и хорошей физической тренировки от них требовалось умение ездить верхом и метко стрелять. Последнее было необходимо как для самозащиты, так и для добывания пищи в пути. Багдад стал для археологов местом отдыха, так как жившие здесь немецкие купцы заботились об их удобствах и помогли запастись всем необходимым для раскопок. Путь из Багдада в Вавилон, который занимает теперь на автомобиле по хорошей асфальтированной дороге не более часа, члены экспедиции проделали верхом, затратив еще три дня, так что в деревню Ковайреш, где им предстояло обосноваться, они прибыли 22 марта 1899 года.

26 марта Кольдевей и его сотрудники, успев кое-как устроиться и провести подготовительные работы, приступили к раскопкам развалин так называемого касра, цитадели, где находился один из дворцов Навуходоносора II. Этому месту оказали предпочтение еще в Берлине при предварительном обсуждении, потому что Кольдевей во время своей рекогносцировочной экспедиции нашел там обломки глазурованных изразцов, несомненно украшавших некогда какую-то значительную постройку. Насколько удачным оказался выбор места, можно судить по тому, что в дальнейшем из обнаруженных здесь глазурованных обломков удалось сложить часть разноцветного изразцового декора Дороги процессий.

Кольдевей начал раскопки с 36 рабочими, но менее чем через три недели довел их число до 153, так что работы велись интенсивно. Между тем, следовало также позаботиться и о крове для членов экспедиции. С этой целью решили перестроить дом, снятый в Ковайреше, который, по словам Кольдевея, больше походил на хлев. «С хозяином дома, – писал Кольдевей, – я заключил контракт на пять лет. Для надстройки и перестройки дома я пригласил мастеров и ремесленников из Хилле. На втором этаже решено было устроить четыре жилые комнаты и столовую для членов экспедиции, а на первом этаже уже существующие помещения переоборудовать под кухню, комнаты для турецких служащих и т. д.». Так как жара в апреле и мае заметно усилилась, перестройку дома поспешили закончить; в дальнейшем он должен был также защитить и от осадков. Арендованный жилой дом представлял для археологов интерес еще и потому, что был построен владельцем в основном из древних кирпичей, собранных на развалинах Вавилона. На многих из них сохранился оттиск штампа, которым метили кирпичи в царствование Навуходоносора II.

Еще в предыдущие годы англичане Рассам и Лэй-ярд, проводя краткие раскопки в Вавилоне, обнаружили большое количество табличек и документов. Кроме того, немало их было найдено и во время грабительских, «диких» раскопок, которые вело местное население. Многие из этих письменных памятников попали в Лондон, в Британский музей, где ими начали заниматься ассириологи. Таким образом, ряд фактов, касавшихся построек Навуходоносора, его предшественников и преемников, стал известен еще до раскопок Кольдевея. Важные сведения удалось также извлечь из описаний, содержащихся в трудах античных авторов, которые могли видеть вавилонские постройки своими глазами. Теперь сведения, извлеченные из письменных источников, предстояло согласовать с материалами раскопок.

Относительно наиболее разумного подхода к таким колоссальным раскопкам, как вавилонские, сложились противоречивые точки зрения. Хотя основной, как и прежде, была задача обнаружить главный храм Вавилона с Башней, продолжало оставаться неясным, в какой части города их надо искать. Городище Вавилона представляет собой большую группу холмов, занимающую площадь, равную приблизительно 16 квадратным километрам. Названия, издавна присвоенные арабским населением этим холмам, в ряде случаев несут в себе следы воспоминаний о давно ушедшем прошлом. Например, холм с остатками летнего дворца Навуходоносора в самой северной части городской застройки называется Бабиль. Несколько групп холмов в центре города образуют район Каср. Дальше к югу расположен холм Амран ибн Али, названный по имени исламского святого, похороненного на его вершине. Этот холм высотой 25 метров – самый высокий в Вавилоне; рядом – углубление, арабы называют его Захн, то есть «двор мечети». К востоку от Касра находится небольшая группа красноватых холмов, именуемая Хомера, то есть Красная.

Опираясь на топографию города и письменные источники, Роберт Кольдевей утверждал, что главный храм Мардука расположен в центре города, под холмом Амран ибн Али. Он предложил вести работы вдоль Дороги процессий, обнаруженной им при раскопках на холмах Каср, так как считал, что именно она ведет к главному храму. Другие исследователи полагали, что руины холма Амран ибн Али – не что иное, как остатки висячих садов, тех самых, которые античные авторы причисляли к семи чудесам света.

Исследование холма Амран ибн Али считалось почти неосуществимой затеей, настолько велики здесь были нагромождения строительного мусора, обломков и песка. За восемь месяцев удалось вынуть и вывезти по узкоколейке свыше 30 тысяч кубометров грунта. В своих отчетах о раскопках Кольдевей писал по этому поводу: «Мы сделали раскоп в центре северной, более высокой части холма Амран и на половине его высоты первым делом соорудили ров для железной дороги шириной 6 метров, глубиной 10 метров и длиной 145 метров. Железная дорога позволила сравнительно легко вывезти груды строительных обломков, расположенные над нею; но все лежавшее ниже пришлось предварительно поднимать на высоту 12 метров и уж потом грузить в вагонетки и откатывать. Одновременно здесь можно было занять сравнительно мало народу. Сначала работало 40, затем 80 человек в день».

Сколько надежд и разочарований приносил этот труд, по кратким записям Кольдевея можно только догадываться. Так, например, он пишет: «Затем мы выкопали большую четырехугольную яму в середине холма и стали зарываться в нее все глубже и глубже, работая при слабом солнечном свете, едва проникавшем сюда, словно в устье печи. И так как кроме черной порошкообразной вонючей массы нетронутого грунта извлечь ничего не удавалось, то рабочие стали беспокоиться, полагая, что я попросту глуп. Меня же их поведение совершенно не трогало, потому что мы как раз докопались до толстых стен и полов Эсагилы». Там на глубине 20 метров Кольдевей обнаружил пол, мощенный кирпичами с выдавленной штемпелем надписью, пол главного храма Вавилона, храма верховного бога Мардука, «Дома поднятия головы» – Эсагилы!

Удалось достичь одной из целей, предусмотренных планом раскопок. Но Вавилонская башня все еще не была найдена. По разным причинам Кольдевей в 1901 году продолжал работы в Эсагиле только в пределах старого раскопа, не расширяя площади производимых работ. Все силы он сосредоточил на расчистке дворцов, Ворот Иштар (богини плотской любви, плодородия и войны), дороги торжественных шествий, или Дороги процессий, как ее стали с тех пор называть, а также крепостных стен. Помимо этого, проводились небольшие обследования городской территории, в том числе раскопки греческого театра, скрытого под группой холмов Хомера.

Только в 1908–1910 годах Роберт Кольдевей смог снова провести в Эсагиле крупные раскопки. Прежде всего он обследовал крепостные стены храмового участка, обращенные к Евфрату, вместе с их воротами и башнями. Затем постепенно и с осторожностью стал подбираться с западной стороны к огромному искусственному холму Амран ибн Али.

Во время этого второго наступления на городище, похоронившее под собой развалины храмового участка, археологи испытали еще один прием, заимствованный у шахтеров. Он описан у Кольдевея следующим образом: «Мы находимся у подножия и на склонах Амрана. Чтобы по возможности сэкономить на выемке грунта, мы следуем вдоль наружной стороны крепостных стен, прорывая длинные туннели; кроме того, на относительно больших расстояниях для проникновения света и воздуха приходится закладывать узкие шахты. Работа в длинных ходах предъявляет к людям немалые требования. Они работают здесь почти обнаженные, в поте не только лица, но и тела своего. Воздух тяжелый и спертый, а чадящая масляная коптилка досаждает, тускло мерцая и почти не давая света. Тем больше бывает взрыв восторга, когда наконец удается пробить еще участок и достигнуть очередной световой шахты; из недр тогда несется радостный вопль: «Мы одолели его!» Работы, начатые еще весной, продолжались до глубокой осени, в самые жаркие месяцы температура воздуха превышала 50 °C в тени.

Фрагменты клинописных табличек Хамурапи

На протяжении всех этих лет, с момента, когда начались раскопки, и вплоть до 1909 года, Роберт Кольдевей ни разу не позволил себе съездить в отпуск на родину: он продолжал неустанно трудиться в Вавилоне, стойко перенося тяжелейшие климатические условия. Это не прошло бесследно для его здоровья, из-за ухудшения которого ему в конце концов пришлось в апреле 1910 года на длительное время уехать домой. В его отсутствие архитектор Фридрих Ветцель занимался главным образом Эсагилой и ее ближайшим окружением. Была расчищена часть стен и построек, окружавших то самое место, где, как удалось установить, некогда стояла Вавилонская башня. Однако развалины разыскиваемого на протяжении столетий зиккурата (шумеро-вавилонское название ступенчатой террасы, или башенной постройки, несущей на себе храм) оказались весьма невзрачными. Вместо высоко вздымающейся башни наподобие тех, которые и поныне можно видеть в Бирс Нимруде и Акаркуфе, здесь, в ложбине Захн, севернее горы обломков, оставшихся от главного храма, открывался взору тянущийся в южном направлении широкий ров, заполненный водой. Посередине его находился квадратный в основании массивный блок из кирпичей и обломков, и сначала даже не верилось, что это и есть Вавилонская башня. Между тем, не оставалось повода для сомнений, так как в ходе раскопок здесь обнаружили много надписей, чаще всего на кирпичах, где древнее название башни – Этеменанки (шумерское «Дом основания небес и земли») и наименование главного храма – Эсагила – упоминались вместе. Остатки башни, немало претерпевшей уже в древности, особенно сильно пострадали в более позднее время. Добраться до ее стен, сложенных из обожженного кирпича, не представляло особого труда, и население разобрало и использовало их для собственных нужд. Подобное произошло с большинством сооружений Вавилона, построенных, как и Башня, из обожженного кирпича. Провести в период раскопок более тщательное обследование остатков башенных стен оказалось невозможно: мешал высокий уровень почвенных вод, всегда затруднявший раскопки Вавилона.

Лишь однажды, в 1913 году, когда прорвало плотину на Хиндие и к тому же выпало очень мало осадков, уровень почвенных вод упал так сильно, что представилась возможность заняться непосредственным изучением развалин Башни. Обмеры оболочки из обожженного кирпича, расположенной в той части зиккурата, которая обычно находится ниже уровня почвенных вод, заняли несколько месяцев. И все-таки позже в своей публикации Ветцель назвал проведенные исследования предварительными, так как и они не смогли решить всех проблем.

Археологические работы в Вавилоне, первоначально запланированные на пять лет, давно успели выйти за пределы этого срока. Их объем и возникавшие в связи с ними трудности, а соответственно и расходы, постоянно возрастали. Кольдевей не смог осуществить многого из первоначально им намеченного плана: в частности, ему не удалось обнаружить остатки собственно Башни. И в дальнейшем, при публикации результатов экспедиции, также происходили многочисленные задержки. Из-за того что отвечавший за исследования Башни архитектор Фридрих Ветцель страдал серьезной болезнью глаз и позже вовсе ослеп, а сам Роберт Кольдевей тоже тяжело болел и в 1925 году умер, научная публикация, посвященная Башне и храму Мардука, была доведена до конца лишь при участии других ученых и увидела свет только в 1938 году.

Вавилонская башня, являвшаяся первоначально одной из главных целей всего предприятия, постепенно отступила на задний план, и даже сегодня далеко не на все вопросы, связанные с нею, можно получить исчерпывающий ответ. Например, сооружалась Вавилонская башня на пустом месте или ей предшествовали другие постройки?

Историю города Вавилона пока можно проследить по археологическим данным только до начала II тысячелетия до н. э. Культурные слои этого времени и по сей день находятся ниже уровня грунтовых вод, обычно очень высокого; добраться до них с целью изучения удалось лишь однажды благодаря исключительному стечению обстоятельств. Только уход воды из каналов вследствие прорыва плотины на Хиндие позволил Роберту Кольдевею провести несколько коротких обследований жилых кварталов Вавилона старовавилонского периода. В целом же город времени Хаммурапи и его династии по названной причине почти неизвестен.

Несколько дальше в глубь времен простирается письменная традиция. До нас дошло упоминание о наместнике Вавилона, жившем в конце III тысячелетия до н. э. и назначенном на свою должность царем Ура Шульги. В самых старых свидетельствах приводится топоним Бабилла. Вполне вероятно, что это слово восходит к очень древнему корню. Однако остается неясным, относилось ли оно к поселению на месте будущего Вавилона или было всего лишь названием обрабатываемого поля.

Когда в III тысячелетии до н. э. такие города Южного Междуречья, как Эриду и Ур, переживали пору своего расцвета, Вавилон не играл еще никакой роли. Вероятно, в то время он находился за пределами центра хозяйственной и культурной жизни страны. Подъем Вавилона начался в старовавилонский период, и тогда же все большее значение стал приобретать местный бог Мардук; он сделался одним из наиболее почитаемых богов Месопотамии. Главным его храмом считалась Эсагила в Вавилоне. Основание святилища относится также к старовавилонскому времени. Об этом свидетельствует факт упоминания Эсагилы в наименовании года, относящегося к числу тех, которые приходятся на правление царя Сабума (приблизительно 1770 год до н. э.), одного из предшественников царя Хаммурапи. И при преемниках Сабума встречаются упоминания святилища, подтверждающие вероятность его непрерывного развития. Однако о зиккурате Этеменанки в текстах речи нет. Между тем, зиккураты в III тысячелетии до н. э. были многочисленны и было бы странно, если бы главное святилище вавилонского государства его не имело.

В шестой таблице вавилонского мифа «Энума элиш», описывающего сотворение мира, говорится о строительстве храма в Вавилоне. Бог Мардук, который после победы над божеством мирового океана Тиамат стал властителем в мире богов, повелел возвести себе храм: «“Врата бога” постройте, как вы возжелали! Кирпичи заложите, создайте кумирню! Лопатами Ануннаки (подземные боги). В первый год кирпичи для храма лепили. С наступлением второго года главу Эсагилы, подобье Апсу (Апсу – Пресные воды) воздвигли. При Апсу построили зиккурат высокий. Ану, Энлилю, Эйе, как и Апсу, поставили там жилища. В величье Мардук воссел перед ними».

В этом литературном произведении, записанном в конце II тысячелетия до н. э., имя собственное храмовой башни в Вавилоне не приводится. Но передача имени как почетного и священного обозначения соблюдалась на Востоке на протяжении тысячелетий весьма тщательно, поэтому предполагают, что в данном случае речь шла о постройке, предшествовавшей более позднему зиккурату. Остается предположить, что вплотную к святилищу Эсагила некогда уже стояла храмовая башня, но другая, лишь в начале I тысячелетия до н. э. по не известным нам причинам замененная новой, получившей название Этеменанки.

Удивительно и то, что в многочисленных надписях царя Хаммурапи, в которых он хвалится своими успешными работами по реставрации и обновлению святилищ в своем царстве, нет ни одного намека на зиккурат Этеменанки в Вавилоне. Хаммурапи сообщает только о восстановлении храмовой башни зиккурата Киша, «чья вершина не уступает небу». Мы, по-видимому, должны пока смириться с тем, что история возведения Вавилонской башни скрыта во мраке неизвестности. Самое первое упоминание о ее существовании относится к периоду не ранее I тысячелетия до н. э. Это эпос о боге Чумы по имени Эрра, в котором мельком встречается название Этеменанки. Датировать возникновение мифов и эпосов, как и момент их письменной фиксации, обычно бывает очень трудно, но считается, что у науки достаточно данных для датировки эпоса 765–763 годами до н. э. Тем самым эта дата могла бы послужить исходной точкой отсчета времени существования башни Этеменанки.

До сих пор все сказанное о начальном периоде истории Вавилонской башни отягощено многими сомнениями. И только надписи ассирийского царя Синаххериба позволяют нам наконец встать на твердую историческую почву. Башня упоминается в одной из победных надписей Синаххериба, где речь идет о взятии и почти полном разрушении Вавилона (в 689 году до н. э.). Поход Синаххериба – одна из самых больших катастроф в бурной истории этого города. Едва ли хотя бы одно значительное здание избежало предписанного завоевателем разрушения. Синаххериб в своих надписях сообщает об этом следующее: «Город и его дома от фундамента до стен я разрушил, опустошил и сжег огнем. Городскую стену и внешнюю стену, храмы и богов, храмовую башню из кирпичей и глины, сколько их там было, я снес и сбросил в канал Арахту. Посреди города я прорыл каналы, затопил их дно водой и (таким образом) нарушил связь фундаментов. Я сделал разрушение более полным, чем при потопе». Хотя в надписи Синаххериба башня не названа именем Этеменанки, все же можно считать, что речь идет об одной из построек – предшественниц Вавилонской башни. О том, кто и когда возвел разрушенный Синаххерибом зиккурат, не говорится.

Сын и преемник Синаххериба Асархаддон (680–669 годы до н. э.) вступил на престол после того, как его отец был убит. Асархаддон отнесся неодобрительно к разрушению Вавилона, он пытался искать причины таких действий своего отца в поведении самих вавилонян, которые, дескать, прогневили богов и тем самым навлекли на себя наказание, а Синаххериб, пожелавший усмирить строптивый город, постоянно сопротивлявшийся ассирийскому владычеству, зашел слишком далеко. Однако даже разрушение святилищ не уничтожило влияния вавилонских богов и выступавшего от их имени жречества; ассирийцам и в дальнейшем приходилось их опасаться. Поэтому Асархаддон стремился загладить вину своего отца. В своих надписях он давал объяснение предшествующим событиям и писал о жителях Вавилона следующее: «Они отвечали друг другу снова и снова устами: «Да», а сердцем: «Нет» и говорили таким образом неправду… Слабого связывали и дарили его сильному. В городе были угнетение и подкуп. День за днем, без конца, один крал имущество другого… На имущество Эсагилы, дворца богов, места, не доступного для непосвященных, наложили они свою руку и слали серебро, золото и драгоценные камни в Элам в качестве платы за помощь против Ассирии». В виде наказания за эти преступления Мардук, по словам Асархаддона, начертал на таблицах судьбы, что город должен обезлюдеть на семьдесят лет, «однако Мардук тут же написал – «одиннадцать лет»; он сжалился и сказал: «Мир!»

Асархаддон взялся за возобновление Эсагилы и зиккурата с особым рвением. Его строительные надписи сообщают много интересных подробностей о приготовлениях и церемониях, проведенных в связи с этим. Прежде чем приступить к строительству, вопрошали оракулов и собирали предсказания, на что ушли долгие месяцы. И только после этого началась сама работа. «И я призвал всех своих рабочих и всю страну Кардуниаш (то есть Вавилонию). Деревья и болотный тростник срубали они топорами или вырывали с корнем. Воду Евфрата, причинившую опустошения, я удалил оттуда. В прежнее русло я отвел ее. Святилище Эсагилу, «дворец богов», я заставил восстановить во всем его прежнем блеске. Храмовую башню Этеменанки я заставил построить на ее старом месте площадью 180 локтей в длину и 180 локтей в ширину».

Над строительством и восстановлением Вавилонского чуда и многих других монуметальных сооружений «трудились» и вавилонские цари Набопаласар (625–605 годы до н. э.) и Навуходоносор II (605–562 годы до н. э.).

Царь Навуходоносор II возвел вокруг предместий на левом берегу Евфрата, где располагались финиковые и фруктовые сады, виллы богатых горожан, поселки и хутора земледельцев и садоводов, внешнюю стену длиной почти 18 километров. Изумленный Геродот сообщает, что оборонительные стены Вавилона с многочисленными башнями – внешняя и внутренняя – были столь широки, что по ним могли свободно разъехаться две колесницы, запряженные четверкой лошадей. Археологические раскопки подтвердили его свидетельство. Через каждые пятьдесят метров вдоль стен стояли сторожевые башни. На внутренней стене их было 360, на внешней – 250. Это было самое грандиозное из всех когда-либо существовавших на свете городских укреплений. Раскопанная в 1899 году археологами эта стена свидетельствует о том, что Вавилон был самым крупным городом древнего Востока. С учетом территории в пределах этой стены общая площадь «Большого Вавилона» достигала 10 квадратных километров. Его население составляло не менее полумиллиона человек. Даже по современным масштабам Вавилон можно считать крупным городским центром, а по сравнению с прочими древними городами он выглядел настоящим гигантом. В Древнем мире (не считая Индии и Китая) с ним по размерам могли соперничать только Ниневия, Карфаген, Александрия и Рим, причем последние три города – только спустя 300–400 лет после эпохи Навуходоносора II. Гигантские древние города Индии и Китая выросли только в III веке до н. э. Таким образом, в VI–IV веках до н. э. Вавилон вообще не имел соперников.

Улицы Вавилона, торжественная Дорога процессий, дворцы и 53 храма поражали своим сказочным великолепием. Геродот, посетивший Вавилон в V веке до н. э., так описал его: «Город этот таков. Лежит он в обширной равнине, имеет вид четырехугольника, каждая сторона которого содержит в себе сто двадцать стадий; число всех стадий, составляющих объем города, четыреста восемьдесят. Такова величина города, а устроен он так прекрасно, как ни один известный нам город. Вавилон прежде всего окружен рвом, глубоким, широким и наполненным водою, за рвом следует стена шириною в пятьдесят царских локтей, царский локоть больше обыкновенного на три пальца».

Навуходоносор провел на территории Старого города огромные реставрационные работы. При нем началась реконструкция храмов Эмах, Нинурты и богини Иштар. Он обновил стены канала Арахту, построил деревянный мост на каменных опорах через Евфрат и канал Либил-хигалла, отстроил южную часть города с ее роскошными дворцами, перестроил и украсил храмовый комплекс верховного бога Вавилона Мардука – Эсагилу. Предшественники Навуходоносора использовали для строительства высушенный на солнце кирпич-сырец, традиционный для городов Двуречья. Под воздействием ветра и осадков этот кирпич довольно быстро разрушался. Навуходоносор же стал применять настоящий обожженный кирпич.

О своих работах в Вавилоне Навуходоносор оставил памятную надпись, записанную клинописью на глиняном цилиндре. В ней подробно перечислены восстановленные и сооруженные заново храмы, дворцы, крепостные стены: «Я окружил Вавилон с востока мощной стеной, я вырыл ров и укрепил его склоны с помощью асфальта и обожженного кирпича. У основания рва я воздвиг высокую и крепкую стену. Я сделал широкие ворота из кедрового дерева и обил их медными пластинками. Для того чтобы враги, замыслившие недоброе, не могли проникнуть в пределы Вавилона с флангов, я окружил его мощными, как морские волны, водами. Преодолеть их было так же трудно, как настоящее море. Чтобы предотвратить прорыв с этой стороны, я воздвиг на берегу вал и облицевал его обожженным кирпичом. Я тщательно укрепил бастионы и превратил город Вавилон в крепость». В этом же тексте сообщается о строительстве в Вавилоне зиккурата – той самой Вавилонской башни. Навуходоносор заявил: «Я приложил руку к тому, чтобы достроить вершину Этеменанки так, чтобы поспорить она могла с небом».

Грандиозный вавилонский зиккурат, построенный ассирийским зодчим Арадавдешу, располагался на священном участке земли в юго-западном углу Эсагилы. Он имел семь ярусов и достигал высоты около 100 метров. Зиккурат увенчивался святилищем, облицован ным сверкающими на солнце голубовато-лиловыми глазурованными кирпичами. Оно было посвящено главному вавилонскому богу Мардуку и его супруге, богине утренней зари. Здесь стояли позолоченные ложе и стол, где Мардук вкушал принесенные ему подношения. Жители Вавилона говорили Геродоту, что сам Мардук посещает зиккурат и почивает в нем. «Но мне, – пишет рассудительный историк, – это представляется весьма сомнительным…»

С именем царя Навуходоносора связано и создание садов на искусственных насыпях. Они же легендарные «сады царицы Семирамиды», почитаемые греками как одно из семи чудес света. Семирамидой царицу называли греки, а настоящее ее имя было Шаммурамат. Она жила на рубеже IX–VIII веков до н. э. После смерти своего мужа, царя Ассирии, она взяла власть в свои руки и правила до тех пор, пока ее сын не достиг совершеннолетия. Во время ее правления государство укрепилось, а благодаря завоеванию Мидии его границы достигли Каспийского моря.

О Семирамиде сложены многочисленные легенды, в которых она предстает как храбрая, обладающая большим художественным вкусом строительница, но одновременно жестокая и излишне ласковая с мужчинами. Согласно сообщению Диодора Сицилийского, Семирамида была покинута своими родителями и вскормлена голубями. Впоследствии она вышла замуж за одного придворного, у которого ее и отобрал царь. Она носила такую одежду, что «нельзя было понять, мужчина она или женщина». После того как Семирамида передала престол своему сыну, она якобы обратилась в голубя и улетела из дворца.

Имя Семирамиды связывают со знаменитыми «висячими садами» Вавилона. Однако, согласно другим, более надежным сведениям, «висячие сады» были подарены Навуходоносором II своей жене Амитис (Амитиде), дочери мидийского царя, и произошло это спустя 200 лет после смерти Семирамиды. Это было многоярусное сооружение с прохладными покоями на уступах, засаженных цветами, кустами и деревьями, орошаемыми при помощи огромного водоподъемного колеса, которое вращали рабы. При раскопках на месте садов был обнаружен искусственный холм, внутри которого находилась удивительная для тех времен водоподводящая система.

При потомках Навуходоносора II Вавилон стал приходить в упадок. После убийства последнего законного наследника из династии Навуходоносора II на трон вступил Набонид, который совсем не заботился ни о городе, ни о его святилищах. В 539 году до н. э. персидский царь Кир II овладел Вавилоном и объявил себя «царем Шумера и Аккада и царем четырех стран света». В Библии, в книге пророка Даниила, сохранился рассказ об обстоятельствах завоевания Вавилона персами:

«Валтасар царь сделал большое пиршество для тысячи вельмож своих, пред глазами тысячи пил вино…

Пили вино и славили богов золотых и серебряных, медных, железных, деревянных и каменных.

В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали прогав лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала…

Сильно закричал царь, чтобы привели обаятелей, халдеев и гадателей; царь начал говорить и сказал мудрецам вавилонским: «Кто прочитает это написанное и объяснит мне значение его, тот будет облечен в багряницу… и третьим властелином будет в царстве…»

Тогда введен был Даниил пред царя… и сказал царю: «Дары твои пусть останутся у тебя, и почести отдай другому; а написанное я прочитаю царю, и значение объясню ему.

Царь! Всевышний Бог даровал отцу твоему Навуходоносору царство, величие, честь и славу.

Пред величием, которое Он дал ему, все народы, племена и языки трепетали и страшились его: кого хотел, он убивал, и кого хотел, оставлял в живых; кого хотел, возвышал, и кого хотел, унижал.

Но когда сердце его надломилось и дух его ожесточился до дерзости, он был свержен с царского престола своего и лишен славы своей… И ты, сын его Валтасар, не смирил сердца твоего, хотя знал все это…

За это и послана от Него кисть руки и начертано это писание.

И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин («сочтено, сочтено, взвешено, разделено»). Вот и значение слов: исчислил Бог царство твое и положил конец ему… ты взвешен на весах и найден очень легким… разделено царство твое и дано Мидянам и Персам…

В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».

Последнего царя Вавилона на самом деле звали не Валтасар, а Набонид (556–539 годы до н. э.). Он вошел в историю благодаря драматической истории своей борьбы со жрецами Эсагилы, которая в итоге окончилась гибелью царя. Подробности этого необычного конфликта интересовали многих далеко за пределами Вавилона, в результате чего Набонид добился такой посмертной славы, что память о нем жива и сейчас.

Отчасти из-за того, что он вступил в конфликт со жрецами храма Мардука (царь будто бы вмешивался в религиозные вопросы) и предпочел бога луны Сина и его храм в далеком Харране, а отчасти из-за своего длительного и загадочного пребывания в городах Аравии и «неподобающего» царю поведения в момент угрозы нападения Кира, Набонид стал в глазах жрецов «сумасшедшим царем Вавилона». Острый конфликт царя со жрецами вызвал к жизни целую серию пропагандистских сочинений, направленных против царя, в которых осуждался Набонид и воспевался Кир как освободитель угнетенных святилищ, как спаситель, освободивший Вавилон. Набонида обвиняли в невежестве и богохульстве, поименно перечисляли самых ненавистных из его приближенных.

Можно только предполагать, какие действия Набонида в реальности вызвали у жрецов такую яростную реакцию. Как бы то ни было, факт остается фактом: одной из главных причин падения Вавилона стало предательство жрецов Эсагилы, которые попросту передали страну и отдали столицу персидскому царю в расчете на увеличение своих доходов.

Персы, захватившие Вавилон в 539 году до н. э., поначалу не вмешивались в дела города. Но после нескольких восстаний при Дарии I и Ксерксе Вавилон был жестоко наказан. Святилища Эсагилы были разграблены и частично разрушены, драгоценную статую Мардука Ксеркс приказал разломать и переплавить, городские стены сравняли с землей, а русло Евфрата изменили так, чтобы оно широким потоком пересекало жилые кварталы.

И все же Вавилон оставался замечательным городом. Геродот писал о нем около 460 года до н. э.: «Вавилон не только очень большой, но и самый красивый из всех городов, которые я знаю».

Молодой македонский царь, создавший мировую империю, простиравшуюся до Индии, собирался сделать расположенный в центре этой империи Вавилон своей новой столицей. Он надеялся добиться внутренней консолидации колоссальной империи при помощи слияния религий и объединения разнообразных традиций. Поэтому он включил себя в преемственный ряд вавилонских царей и стал принимать официальное участие в отправлении культа прежнего бога города – Мардука. Зиккурат Этеменанки к этому времени, очевидно, совершенно обветшал; ведь после того как статуя Мардука была отправлена Ксерксом на переплавку, здесь не велось никаких строительных работ.

Вавилон. Ворота Иштар. Внутренняя часть

Александр решил выстроить Башню заново, потому что ее ремонт, очевидно, казался делом невозможным. Но предварительно следовало убрать мощные наслоения строительных обломков. Многие греческие, а позже и римские авторы, описывавшие походы Александра, упоминали Вавилон и его постройки. Так, например, у грека Страбона (60 год до н. э. – 20 год н. э.) можно прочесть следующие замечания, касающиеся Башни: «Там же (в Вавилоне) находилась теперь уже уничтоженная гробница Бела (Бел, аккадское – «Владыка», – один из эпитетов бога Мардука, позднее это имя стали считать именем легендарного вавилонского царя), которую, как говорили, в свое время разрушил Ксеркс. А представляла она собой четырехгранную пирамиду из обожженного кирпича высотой в один стадий, и каждая сторона имела длину в один стадий. Александр хотел ее восстановить, но это было очень большое предприятие, и оно требовало много времени – одна лишь уборка обломков представляла собой работу на два месяца для десяти тысяч человек, – так что он не смог закончить начатое дело, потому что вскоре постигли царя болезнь и смерть, а из преемников никто уж более об этом не заботился».

В последующей традиции, как и здесь, у Страбона, а также у Диодора и Арриана, Башня считалась гробницей Бела, так как подлинное ее назначение забылось.

У Арриана из Никомедии (около 130 года н. э.) можно, кроме того, узнать, что расчистка развалин Башни в отсутствие Александра, отправившегося в поход в Индию, велась крайне вяло. Поэтому царь, вернувшись, приказал поставить на эту работу все свое войско. Тот факт, что эти работы были действительно выполнены, подтверждается данными раскопок: на месте Вавилонской башни в настоящее время найдено сравнительно мало строительных обломков. Имевшиеся здесь ранее и убранные при Александре остатки Башни обнаружены теперь к западу от Этеменанки. Имеется в виду группа холмов Хомера, достигающих в северной части высоты 16 метров. С помощью вертикальной штольни Кольдевею удалось показать, что эти холмы состоят из нагромождений строительных обломков, тогда как следы самого строения отсутствуют. По-видимому, производя разборку развалин, строительный мусор отправляли сюда по Евфрату, который в античную эпоху еще протекал по искусственно измененному руслу, и здесь сгружали. При раскопках холмов обнаружены битый кирпич, остатки асфальта и куски штукатурки, а также обломки кирпичей с надписями времени Навуходоносора II. Объем сваленных в Хомера строительных обломков, как теперь подсчитали, составляет 300 000 кубометров; на их переброску некогда действительно могло уйти 600 000 человеко-дней, об оплате которых говорится у Страбона.

В южной части Хомера нагромождение строительных обломков в дальнейшем использовали для устройства здесь греческого театра с амфитеатром и сценой тех же размеров, что и у других театральных сооружений греческого мира.

В центральной группе холмов Хомера особое внимание привлекли к себе многочисленные кирпичные обломки ярко-красного цвета. Именно к ним восходит арабское название холмов – Хомера – «Красная». Своей окраской эти обломки обязаны большому пожару, свидетельствами которого, помимо прочего, служат отпечатки, оставшиеся от полностью сгоревших деревянных конструкций, и оплавленные куски глины. Кольдевей полагал, что именно здесь находилось место, где посмертно сожгли на костре любимца Александра – Гефестиона.

Великий город сыграл свою роль и в жизни самого Александра. Рассказывали, будто перед вступлением царя в Вавилон его встретили прорицатели-халдеи, уговаривая не входить в город или по крайней мере не входить с запада; Александр им не поверил, подозревая, что они желают бесконтрольно распоряжаться храмовой казной. Согласно другой версии, Александр физически не мог выполнить указания халдеев. Существовало также предание о том, что Аполлодор, командовавший войсками, находившимися в Вавилоне, получил от своего брата, гадателя Пифагора, предсказание о скорой кончине Гефестиона и Александра. Когда Александр совершал плавание по Евфрату к реке Паллакопе и через нее попал в озера, он уронил в заросли тростника царскую диадему. Моряк, снявший диадему с тростника, чтобы было удобнее плыть, надел ее себе на голову. В этом усмотрели предвестие несчастья и моряка наказали (по одной версии – казнили, по другой – бичевали). Еще более страшным показалось, что однажды на царском троне обнаружили сидящим никому не ведомого человека в царском одеянии и венце; его казнили, но впечатление о случившемся осталось.

Есть основание считать, что работы по разборке руин Башни к моменту смерти Александра (323 год до н. э.) заметно продвинулись. Однако новое строительство, несомненно, не успело начаться. При преемниках Александра никаких работ, связанных с Башней, уже не велось. Грандиозные планы относительно этого святилища были похоронены вместе с Александром. И в письменных источниках каких-либо сообщений о зиккурате этого времени не содержится.

После того как в 140 году до н. э. парфяне, вторгшиеся в Месопотамию из Ирана, захватили Вавилон, значение этого города стало уменьшаться все быстрее. Многочисленные войны и разрушения привели к дальнейшему сокращению численности его населения. Бывшие дворцы вавилонских царей заселили простолюдины. Дальнейшая судьба храмовых участков Эсагилы и Этеменанки неизвестна. Наверное, и они были заняты жилыми постройками или превращены в места захоронений. Можно с уверенностью сказать, что на месте снесенного зиккурата тоже появились жилые дома, так как при раскопках найдены их остатки.

Описание Вавилона в «Исторической библиотеке» Диодора Сицилийского (I век н. э.) опиралось на более ранние письменные источники и не может считаться свидетельством современника. Здесь правда, сохраненная традицией, причудливо переплетается с фантазией. При первом упоминании Башни Диодор однозначно утверждает, что это сооружение более не существует: «После этого Семирамида построила в центре города святилище Зевса, именуемого вавилонянами, как мы уже говорили, Белом. Так как среди историков нет единого взгляда на это сооружение и так как оно с течением времени превратилось в развалины, то нет возможности дать здесь его точное описание. Однако предполагают, что это была необычайно высокая постройка и что халдеи именно вследствие ее высоты производили отсюда свои астрономические наблюдения, тщательно отмечая восходы и закаты светил. Все здание было сооружено с большим искусством из асфальта и кирпича. На самом его верху находились позолоченные статуи Зевса, Геры и Геи». Римский автор сам Вавилона не видел, а имена вавилонских богов, будучи заменены греческими, на протяжении веков успели забыться. Что же касается внешнего вида города, то Диодор пишет: «В наши дни обитаема лишь малая часть Вавилона. Вся остальная площадь, окруженная городскими стенами, теперь занята обрабатываемыми полями».

Как же выглядела Вавилонская башня? Реконструкция общего вида Вавилонского зиккурата может опираться на многочисленные, относительно хорошо сохранившиеся образцы месопотамских культовых сооружений. Кроме того, существуют строительные надписи, закладывавшиеся в фундамент, и даже описания, где приведены размеры и разные важные подробности. Казалось бы, нетрудно представить себе первоначальный вид Башни и реконструировать ее в виде рисунка или модели. Но на самом деле все не так просто. Общепризнанной реконструкции не существует и поныне, и споры вокруг Вавилонской башни не прекращаются. Почему же это происходит?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно принять во внимание следующее: развалины Башни не представляют собой большого холма, доминирующего над окружающей местностью, наоборот, они находятся относительно низко, занимая край равнины, над которой с юга возвышается холм Амран ибн Али; часть развалин покрыта водой, часть – более поздними наслоениями. Многолетнее расхищение кирпича сильно сказалось на состоянии сооружения. Вина за это лежит не только на жителях окрестных деревень, но и на турецкой администрации: по ее распоряжению здесь выламывали обожженный кирпич для постройки плотины Хиндие; ради того, чтобы добыть необходимый строительный материал с возможно большей глубины, даже производилась откачка почвенных вод, кирпич оказался выломан на глубину 4 метра.

Только в 1913 году благоприятный уровень почвенных вод, а он оказался в районе развалин башни на 3,3 метра ниже обычного, позволил провести археологические работы. Раскопки велись с 11 февраля по 7 июня. Руководил ими Роберт Кольдевей. Рабочих было немного. За съемки отвечал архитектор Фридрих Ветцель. Недостаток времени не позволил полностью расчистить поверхность массивного ядра постройки. Тем не менее удалось получить много важных сведений, а главное – установить размеры здания. Фридрих Ветцель писал по этому поводу: «Мы начали копать с северо-восточного угла внешней оболочки из обожженного кирпича, потому что условия местности показались нам тут наиболее благоприятными. Так как расхитители кирпича обычно оставляют обмазку нетронутой, для нас здесь сохранилось самое важное – внешний контур. Копая узкие рвы и короткие туннели, мы последовали дальше вдоль северного торца».

С учетом сложенной из обожженного кирпича оболочки ядра зиккурата, имевшей некогда толщину около 14 метров, а теперь отбитой, получалось, что длина боковых сторон здания составляла от 91,48 до 91,66 метра. При дальнейшем продвижении от юго-западного угла постройки с южной ее стороны была обнаружена лестница шириной 8,2 метра, от которой частично сохранились 18 ступеней. Она начиналась у юго-западного угла. Ров перед южной стеной Башни длиной около 50 метров и шириной около 10 метров соответствовал некогда существовавшей здесь монументальной наружной лестнице. Сама ее кладка исчезла почти полностью, лишь местами сохранились отпечатки кирпичей.

По мнению Ветцеля, ядро сооружения, сложенное из сырцового кирпича, имело квадратное сечение с длиной стороны, равной 61 метру; этот блок, окруженный рвом, заполненным водой, покоился на практически водонепроницаемом ложе из плотно утрамбованной чистой глины. Внутри ложа археологи обнаружили с южной стороны две деревянные анкерные скрепы, а напротив, с восточной стороны, – два соответствующих скрепам отверстия. Оболочка из обожженного кирпича начиналась по меньшей мере на глубине четырех метров ниже нормального уровня почвенных вод. На наружных стенах этой оболочки, сохранившейся в большинстве мест лишь на высоту менее двух метров, имелось обычное для древневосточных построек чередование выступов и углублений. Судя по относительно более высоким остаткам юго-западной боковой лестницы, наружные грани оболочки были отвесными.

Материалов раскопок Вавилонской башни, позволивших получить достоверные сведения только о периметре нижней ее ступени и о самом факте существования ведших на Башню трех наружных лестниц, было мало, чтобы перейти к обсуждению вопроса о ее внешнем виде. Пришлось привлечь данные различных письменных источников и описания аналогичных сооружений. При этом мнения исследователей заметно разошлись, что в результате привело к появлению самых разных вариантов реконструкции Башни.

Самым важным, но и весьма спорным источником, способным дать материал для реконструкции Башни, оказалась так называемая «Табличка об Эсагиле», относящаяся к III–II до н. э. Это – поздняя копия, восходящая к тексту из Борсиппы, который был составлен жрецами как тайный документ. В тексте указано, что к нему могут иметь доступ только мудрые, то есть посвященные. Эту найденную в Уруке табличку удалось использовать в дискуссии о реконструкции Вавилонской башни относительно поздно, так как долгие годы она считалась утерянной. Английский ассириолог Джордж Смит опубликовал ее текст еще в 1876 году, не сообщив, однако, никаких данных о том, где хранится сама табличка. В результате долгие годы не удавалось решить многих вопросов, возникших в связи с этим памятником письменности и требовавших сверки с оригиналом. Лишь в 1912 году табличка нашлась в частном владении и в 1913 году наконец попала в собрание Лувра. С этого момента она была взята за основу дальнейших исследований.

Возникает много вопросов, связанных с оценкой примененной в «Табличке об Эсагиле» системы мер. Для пересчета вавилонских единиц измерения и поныне нет твердо установленных принципов, потому что в древности одновременно применялись разные системы счисления. Лишь в результате довольно длительных исследований удалось выяснить, что в «Табличке об Эсагиле» одновременно применены две единицы измерения длины – большой локоть и малый. Между тем, первая попытка реконструкции, сделанная сразу после раскопок Кольдевея, базировалась на пересчете всех приведенных размеров на основе большого локтя и потому оказалась неверной.

Основу всех мер образует применявшаяся в Вавилонии на протяжении тысячелетий шестидесятеричная система. Написание чисел при помощи клинописных знаков не всегда поддается бесспорному толкованию. Так, в многозначных числах первое место имеет самое большое числовое значение, а последующие составляют шестидесятую часть непосредственно предшествующего числа. Особая трудность «Таблички об Эсагиле» заключается в том, что ее составитель, видимо, хотел показать свою разностороннюю математическую образованность. С этой целью он представил площадь ряда построек, в том числе и зиккурата, как площадь обработанного хлебного поля, а затем вычислил, сколько зерна понадобилось бы, чтобы такую площадь засеять. Так, в тексте сказано:

«Размеры котлована Этеменанки, длина и высота, к твоему сведению, 3 субан – длина, 3 субан – ширина, измеренные при помощи 1 суклу-локтя. Чтобы произвести его расчет, умножь 3 на 3, будет 9; 9 на 2 будет 18. Если ты не знаешь значения этого числа 18, то знай: оно соответствует 3 Р1 зерна для посева, отмеренного малым локтем».

При пересчете приведенных здесь размеров следует исходить из того, что, по данным раскопок, длина одной стороны Башни равна приблизительно 91,5 метра, следовательно малый локоть получается равным 50,86 сантиметра, так как 1 субан равняется 60 локтям. Пересчет мер очень непрост, пары приведенных примеров достаточно, чтобы проиллюстрировать всю сложность этого дела. Табличка дает также много важной информации о постройке Башни и приводит размеры каждой ступени, например:

«15 двойных шестов длина, 15 двойных шестов ширина, 5,5 двойного шеста высота: сырцовая кладка самая нижняя; 13 двойных шестов длина, 13 двойных шестов ширина, 3 двойных шеста высота: верхний этаж, во-вторых».

Мера, именуемая здесь двойным шестом, по-шу-мерски называется «гар» и, будучи пересчитана в соответствии с малым локтем, составляет 6,1 метра, что дает для Башни общую высоту 91,5 метра. Как показывает дальнейшее описание, высота ступеней по мере подъема убывала, и венчающий все сооружение верхний храм, имевший высоту 15 метров, был виден с большого расстояния. Относительно внешнего вида и внутренней планировки храма в науке разгорались жаркие споры, вызывавшиеся различиями в трактовке сохранившихся по этому вопросу письменных данных.

В описании Геродота зиккурат был восьмиярусным: «В середине этого храмового священного участка воздвигнута громадная башня длиной и шириной в одну стадию. На этой башне стоит вторая, а на ней еще башня, в общем восемь башен – одна над другой». Ошибся ли Геродот в подсчетах, или, в отличие от текста «Таблички об Эсагиле», число ступеней-ярусов следует признать равным восьми? Уже здесь возникают различия в мнениях. Одни исследователи полагают, что Геродот рассматривает углубленный в почву фундамент Башни как относящуюся к подземному миру противоположную часть сооружения и в качестве таковой включает ее в счет. Другие придерживаются точки зрения, согласно которой пятнадцатиметровый верхний храм на вершине зиккурата, по сути дела, был двухэтажным, что проявлялось и в его отделке; это обстоятельство ввело Геродота в заблуждение и заставило его ошибочно насчитать восемь ступеней. Ряд ученых считал данные «Таблички об Эсагиле» из города Урука не заслуживающими доверия и отдавал предпочтение свидетельству Геродота.

На вершине Вавилонской башни, как единогласно свидетельствуют все надписи, находился верхний храм. Это сооружение, игравшее важную роль в религии и культе вавилонян, описано также и в глиняной табличке Анубелшуну. В табличке приводятся и размеры храма: 24 × 22,5 квадратных метра при высоте 15 метров, причем четко указано на существование «верхнего помещения». В храме находились святая святых бога Мардука и отдельные помещения для богов Набу и Ташмету, бога морских пучин Эйи, бога огня Нуску, а также для Ану и Энлиля, старых властителей вавилонского пантеона. Эти помещения, вероятно, были сосредоточены вокруг внутреннего дворика. Дальше в «Табличке об Эсагиле» идет речь о доме с ложем, который, возможно, следует отождествлять со святилищем Мардука. Здесь находилось его ложе в «девять локтей длиной, четыре локтя шириной; ложе и трон стояли друг против друга». Это громадное ложе длиной 4,5 метра и шириной 2 метра упоминается также у Геродота и у других древних авторов. Лестница вела в помещение, именуемое сахуру, находившееся, вероятно, на одном из верхних этажей Башни.

Навуходоносор в одной из своих надписей описывает верхний храм следующим образом: «И Этеменанки, ступенчатую башню Вавилона, я заставил отделать асфальтом и голубым глазурованным кирпичом, (прекрасным), как день. Для перекрытия его помещений я применил в изобилии могучие кедровые стволы». Не исключено, что храм, кроме того, был украшен мощными бычьими рогами из бронзы, символами божества. Такое украшение засвидетельствовано в одной из надписей Ашшурбанипала и в изображении на одном из рельефов.

Другим дискуссионным вопросом, касающимся Вавилонской башни, является вопрос о расположении ее лестниц. Раскопками засвидетельствованы с южной стороны массива две восходящие боковые лестницы и далеко выступающая вперед монументальная парадная лестница в центре. Но так как сохранилась лишь нижняя часть лестниц или даже только их следы, то для четкого определения расположения лестниц данных мало. Так, из глиняной таблички не удалось извлечь какой-либо информации о том, каким образом попадали на Башню. Геродот же писал: «Наружная лестница ведет наверх вокруг всех этих башен. На середине лестницы находятся скамьи, должно быть, для отдыха». Однако археологические данные не дают оснований полагать, что нижняя часть лестницы действительно была винтовой. Остается неясным, как все-таки осуществлялось восхождение к верхним этажам.

Сейчас наиболее широким признанием пользуется реконструкция Гюнтера Мартини, согласно которой средняя лестница, ведшая к Башне и имевшая ширину 9,35 метра, начиналась перед зданием, приблизительно в пятидесяти метрах от фасада, и шла вверх под углом около 36°, как это и поныне можно видеть в сооружениях древнего города Ура; она достигала Башни примерно на уровне второй ступени, а боковые лестницы сходились несколько ниже края первой ступени. Реконструкция, предложенная Мартини, допускает существование дополнительных лестничных маршей поменьше, предназначенных для дальнейшего подъема и примыкавших вплотную к массиву Башни с восточной и с западной сторон.

Относительно того, как был ориентирован Вавилонский зиккурат, высказывались самые разные предположения. Согласно текстам того времени, ориентация построек определялась рядом факторов, но прежде всего – данными астрономических наблюдений. При этом не придерживались строго сторон света (север, юг, восток, запад), а больше руководствовались расположением созвездий. Последнее обстоятельство, очевидно, повлияло и на ориентацию Вавилонской башни, ось которой отклоняется примерно на 20° от линии, проведенной строго с севера на юг. По этому поводу существует целый ряд исследований и теорий. Одну из них предложил археолог Экхард Унгер: он полагал, что определенную роль здесь играло направление господствующих ветров. Так как для Месопотамии это преимущественно направления северо-запад – юго-восток и юго-запад – северо-восток, то, по его мнению, именно этим направлениям и отдавалось предпочтение при ориентации зданий. Во многих текстах говорится, что боги заявляют о себе дуновением ветра.

Таковы результаты исследований Башни, проведенных в 20—30-е годы XX века. Раскопки 60—70-х годов обогатили наши знания об этом чудесном сооружении, но, конечно, не ответили на все вопросы, связанные с историей Вавилонской башни.

Главному архитектору раскопок Хансйоргу Шмиду пришлось действовать в значительно менее благоприятных условиях, чем Фридриху Ветцелю в 1913 году, так как почвенные воды в Вавилоне давно успели подняться до своего нормального уровня. Перед экспедицией стояла задача проверить прежние строительные обмеры и увязать данные новых исследований с полученными ранее. Внешнюю поверхность массивного сырцового ядра расчистили, насколько позволил уровень почвенных вод, и сделали разрез, имевший целью дать представление о строительных слоях всего массива. При проведении работ Шмид установил, что в массивном ядре зиккурата через каждые семь слоев сырцового кирпича были сделаны прокладки из тростника, аналогичные тем, которые лучше сохранились в найденных археологами постройках Урука и Акаркуфа. Кроме выше описанных Ветцелем двух анкерных скреп в сырцовой кладке оказался еще целый ряд таких же скреп, расположенных через равные промежутки, причем на сей раз удалось выяснить их назначение. Оказалось, что ядро зиккурата не так однородно, как полагали до тех пор. По-видимому, проводились неоднократные перестройки и реставрации сырцового зиккурата, в ходе которых постройку снабдили оболочкой из необожженного кирпича.

Позднее, когда потребовалось основательное обновление Башни, оболочка была удалена. Вероятно, от нее уцелело только то, что оказалось ниже плоскости, на которой производилась перестройка. Именно эту сохранившуюся часть оболочки во время раскопок Ветцеля приняли за специально устроенный плотный водонепроницаемый слой. Здесь вернее говорить не о «глиняном ложе», приготовленном для возведения Башни, а об уцелевшей спрессованной старой кладке из сырцового кирпича. Во время очередной перестройки старое сырцовое ядро одели в толстую оболочку, на сей раз из обожженного кирпича, политого асфальтом.

Так как эти наблюдения удалось сопоставить с письменными свидетельствами, они оказались весьма полезны как для изучения истории строительства зиккурата, так и для датировки отдельных фаз его существования. Набопаласар, первый царь Халдейской династии, застал воздвигнутый ассирийским царем Асархаддоном зиккурат в бедственном состоянии и решил его капитально обновить. В своей надписи Набопаласар говорит о том, что он повелел заново сделать план зиккурата Этеменанки и заложить его фундамент в котловане. Можно предположить, что ядро прежнего зиккурата он сохранил, поскольку имеется упоминание о том, что Набопаласар распорядился убрать обломки и строительный мусор, а затем соорудить в котловине вокруг ядра зиккурата новую оболочку из обожженного кирпича так, чтобы площадь первой ступени составила 91,5 х 91,5 квадратных метра. Как позже утверждал Навуходоносор, его отцу удалось «воздвигнуть четыре наружные стены из асфальта и обожженного кирпича лишь на высоту 30 локтей, голову зиккурата он не возвысил». Далее Навуходоносор пишет: «Совокупность людей далеко живущих народов, которых Мардук, мой господин, мне подарил; при постройке Этеменанки я заставил их взяться за работу и возложил на каждого корзину для переноса кирпичей. Нижнюю часть зиккурата я заполнил на 30 локтей «высоким заполнением». Прочные стволы кедра, большие стволы дерева мешмаканна я покрыл бронзой и использовал их в большом количестве». Из сказанного, однако, неясно, в каком месте Навуходоносор использовал упомянутое им «заполнение». До последнего времени полагали, что таким образом дополнили нижнюю часть ядра зиккурата, но эта точка зрения противоречит сообщениям обоих царей. Теперь X. Шмид выдвинул предположение, что это «заполнение из сырцовых кирпичей в 30 локтей высотой» Навуходоносор велел возвести не вокруг, а поверх сохранившихся остатков прежнего сооружения, снабженного оболочкой еще при Набопаласаре, и что тем самым Навуходоносор хотел продолжать постройку точно таким же образом, каким она велась с самого начала, то есть с ядром из сырцового кирпича и с толстой оболочкой из кирпича обожженного; на этом фундаменте был затем возведен описанный Навуходоносором «достойно охраняемый божественный покой», то есть храм Мардука.

Восстановленный по надписям вавилонских царей ход строительства показывает, каких невероятных усилий и затрат стоило сооружение такого колоссального здания. Любая, даже скромная постройка из сырцового кирпича требовала больших расходов, не говоря уже о строении с оболочкой из обожженного кирпича толщиной около 18 метров. Для большей ясности приведем расчеты: применявшегося тогда квадратного кирпича требовалось 100 штук на 1 кубический метр; это значит, что только Набопаласару, для того чтобы довести постройку до 30 локтей в высоту (что составляло в зависимости от принятой системы пересчета либо 15,26, либо 22,89 метра), нужны были соответственно 10 или 14 миллионов кирпичей. Эти цифры говорят в пользу правдоподобия сорокалетнего срока сооружения Вавилонской башни, фигурирующего в одном из древних текстов. Можно также вполне доверять Навуходоносору, когда он говорит о чрезвычайно большом числе людей, привлеченных им к строительным работам в Вавилоне.

Новые исследования Башни позволяют вернуться еще к одному моменту в истории этого сооружения, остававшемуся до сих пор неясным. Речь идет об описании внешнего вида зиккурата, принадлежащем Геродоту. Раскопки показали, что, по всей видимости, мощная средняя лестница была отломана от основного массива и полностью уничтожена задолго до разрушения самого сооружения. Выдвинутое прежними исследователями предположение о том, что Ксеркс снес среднюю лестницу в 482 году до н. э., находит теперь новое подтверждение. После того как Ксеркс подавил восстание вавилонян, он велел расплавить статую Мардука и, очевидно, распорядился о сносе средней лестницы зиккурата, чтобы сделать здание непригодным для официальных церемоний. Когда Геродот посетил Вавилон, что произошло скорее всего в 458 году до н. э., он застал Башню в полуразвалившемся состоянии. Так как средней лестницы уже не было, он, очевидно, счел главной одну из частично сохранившихся боковых лестниц. Таким образом, у него возникло представление о пандусе, огибающем башню по спирали, что и побудило его говорить о подъеме «по кругу». Предположение Геродота относительно восьми ступеней зиккурата, скорее всего, объясняется плохим состоянием сооружения.

Огромное сооружение с голубой облицовкой из глазурованных кирпичей венчалось блиставшим на солнце золотым изваянием Мардука (если верить Геродоту, оно было все из чистого золота и весило 23 500 килограммов). Согласно фольклорной еврейской легенде, на вершине башни вавилоняне поставили идола, который поднимал к небу меч, будто хотел сказать: «Бог не вправе оставлять верхний мир одному лишь себе, а нижний отдавать нам. Мы намерены сражаться с богом и отвоевать у него лучшую долю».

Что же происходило на самом верху Вавилонской башни? Главным празднеством у вавилонян был праздник Нового года. В этот день Мардук решал, кого из людей занести в книгу жизни, дать ли обитателям земли на будущий год дожди или засуху, войну или мир, будет ли царь править еще год. Этот день определял судьбу людей и страны. Во время этого праздника, который назывался также «праздник восшествия на трон», поскольку в этот день Мардук одолевал всех богов-соперников и воцарялся в пантеоне, царь вавилонский (а также его наместник) должен был пройти через церемонию унижения перед изображением бога в храме. Жрец приказывал ему преклонить колени, забирал у него знаки власти и заставлял каяться в грехах. При этом жрец подвергал царя бичеванию. Под конец церемонии он возвращал царю знаки власти.

На восьмой день праздника народ, прибывший в Вавилон со всех концов страны, собирался у во рот Иштар и двигался к храму по главной улице, Дороге процессий – «Айбур-Шаба». Эта улица, подобно ущелью, была окружена голубыми высокими стенами, глазурованные кирпичные рельефы которых изображали 120 львов, священных животных Иштар. Началом этой великолепной улицы были ворота Иштар. Ворота напоминали триумфальную арку и были украшены изображениями 575 быков и драконов, символов Мардука. Желающий сегодня представить себе эти ворота может посмотреть их удачную реконструкцию в берлинском Переднеазиатском музее. В натуральную величину они были воссозданы после многолетней работы, причем для реконструкции использовались подлинные кирпичи из Вавилона. А развалины «настоящих» ворот еще и сегодня на 12 метров возвышаются над руинами Вавилона. Вместе с остатками стен они представляют собой самое примечательное из всего того, что сохранилось от древнего города.

Во главе вавилонского пантеона тогда стоял Мардук, царь царей, а его вступление на престол праздновалось как начало года. Однако это могло происходить лишь потому, что он сочетался «священным браком» с Иштар, которая почиталась как главное женское божество вавилонян. Она была утренней звездой – богиней войны и одновременно вечерней звездой – богиней любви. В день, когда праздновался Новый год и восшествие на престол царя царей, ее славили как богиню любви и главное действующее лицо «священного брака».

Все, кто прибывал к воротам Иштар из ближних и отдаленных мест страны, несли статуи и дары для нее.

Р. Кольдевею это напомнило его сицилийские впечатления: «Однажды я видел, как в портале храма в Сиракузах 40 человек вынесли, высоко подняв над толпой, носилки со сделанной из серебра статуей девы Марии высотой больше человеческого роста, в торжественном убранстве, кольцах, драгоценных камнях, золоте и серебре, как ее несли в сады в торжественной процессии при звуках музыки, молитв и песнопений. Примерно такой же представляется мне и процессия в Вавилоне».

Но процессия в Вавилоне прославляла не Иштар, а Мардука. Среди остатков кирпичных стен и башен Кольдевей обнаружил первый заслуживающий внимания символ мужской власти над женским божеством земли: знаменитых вавилонских львов, стоящих над фигурой лежащей женщины.

В верхнем этаже зиккурата имелось маленькое культовое помещение с одним лишь столом и ложем. Здесь жрица целый год ждала появления бога Мардука, который мог днем или ночью ощутить желание навестить «приготовленную постель». В великий праздник Нового года эта жрица должна была уступить свое место более высокой персоне, которая сочеталась здесь «священным браком» с царем или его представителем. Подробности неизвестны; они были окружены строгой тайной. «Божью невесту» назначал оракул, она принадлежала к царскому дому или же к «высшему обществу». Многие цари, от Саргона до Набонида (последнего вавилонского царя), желали, чтобы для церемонии были избраны их дочери.

Что происходило в священном брачном покое, мы не знаем, нам известно только, что ни одна жрица никогда не оказывалась беременной. Не оплодотворение, а только лишь торжественный половой акт призван был обеспечить благословение богов. Половое слияние было в этом культе возведено в ранг священного действа первостепенной важности. Представление древних религий, будто боги подобны людям также и в любви, и в половых желаниях, обеспечили сексуальному мотиву важное место в культе.

Пока царь поднимался в брачный покой на вершину зиккурата, хор жриц пел: «Жених, возлюбленный моего сердца, велика твоя красота, сладка твоя любовь, львиная сила в чреслах твоих. Приди, о, приди, введи меня в покой, подари мне твою ласку. Бог мой, господин, мой заступник, мой Шу-Суэн, радующий сердце Энлиля, о, прошу, подари мне ласки твои».

Народ вместе с низшими жрицами Иштар, иеродулами, завершал акт бракосочетания божественной пары оргиями в «Доме любви». Культовым бракосочетанием бог или царь обеспечивали земле плодородие, процветание семьям, приплод животным. В торжественных одеждах, в благоговейном молчании поднимался паломник, имевший такое право, на возвышение, где стоял алтарь любви, и ощущал в себе, человеке, бога.

Замечательные открытия Роберта Кольдевея не впечатлили руководителей официальной немецкой науки. Соперничая с англичанами и французами, немцы ожидали от Кольдевея золотых кладов, огромных библиотек, подобных библиотеке Ашшурбанипала. Раскопки были признаны неудачными. Много лет спустя археологи назовут работу Кольдевея в Вавилоне «образцовой». А тогда ученый тяжело переживал несправедливые упреки. Он долго болел и умер 5 февраля 1925 года в Берлине.

История забытого народа

Для владельца любой современной энциклопедии не составит большого труда узнать, что хеттами называют племена и народности, жившие в центре и на востоке Малой Азии во II–I в. до н. э. О хеттах упоминали египетские, ассирийские, вавилонские тексты. Судя по этим сообщениям, держава хеттов была могучей соперницей великих держав древнего мира.

«Вот идет побежденный владыка хеттов, вместе с царями из других стран, которые идут с ним, которых он силой ведет с собой из тех стран, что на территории хеттов… Вооружены они войсками, воинами на боевых колесницах, оружием, больше их, чем песчинок на берегу. Смотри, вот стоят они, готовые к битве, под Старым Кадешем».

Так говорили фараону Рамсесу II двое пленных из сторожевого отряда хеттской армии перед битвой у города Кадеш, в Сирии. Фараон был ошеломлен. Ведь ему донесли, что царь хеттов Муваталлис со своим войском отсиживается в окрестностях Халпы (теперешнее Алеппо) и не осмеливается продвигаться на юг, боится идущих на север войск фараона. Фараон немедленно созвал военный совет. Но было уже поздно.

«В то время как его царское величество совещался с сановниками, побежденный, презренный владыка хеттов приблизился со своим войском, воинами на повозках и сопровождающим его множеством чужеземных народов. Они переправились через находящийся на юге от Кадеша канал, прорвались между отрядов его царского величества, которые, находясь в походе, об этом не знали. Отряды и воины на боевых повозках его величества бежали от них на север, где находился его величество. Тогда вражеские отряды побежденного владыки хеттов окружили свиту его величества, находившуюся подле него…»

Отчет об этом походе был написан в Египте, во славу фараона, поэтому называется в нем царь хеттов презренным и побежденным, даже тогда, когда как раз одерживает победу. В действительности же не был он побежденным ни до, ни после битвы у Кадеша, которая, после того как фараону посчастливилось вырваться из окружения и даже хватило сил перейти в наступление, закончилась чем-то вроде ничьей. После этого враждующие стороны заключили соглашение; т. е., по словам египетских писцов, «великодушный, милостивый» Рамсес II, «продвигаясь к югу, протянул руку в знак мира».

Кадешская битва была одной из самых крупных попыток Хеттского государства и Египта померяться силами. Хетты, судя по дошедшим до нас сведениям, атаковали двумя с половиной тысячами боевых повозок, «с различными воинами бесстыдной страны Хатти и многих ее союзников из Арадоса, Педеса, Кешкеша, Ируна, Киззувадана, Хереба, Икерета, Кадеша, Реке. По трое стояли на повозках воины…»

Хеттское царство просуществовало более тысячи лет, и даже после его разгрома в небольших государствах, возникших на его развалинах, жили хеттские традиции. Между тем, еще 150 лет назад наука не знала о хеттах ничего.

В 1902 году норвежский ученый Кнудсон заявил, озадачив весь научный мир, что им открыт новый, доселе неизвестный индоевропейский язык. Он утверждал, что обнаружил его на двух глиняных табличках с клинописью, найденных пятнадцать лет назад в Египте, в Эль-Амарне, среди дипломатических документов времен фараона Эхнатона (1379–1362 гг. до н. э.) и его отца Аменхотепа III (1417–1379 гг. до н. э.). Поскольку одна из табличек была обращена к царю доселе неизвестного государства Арцава, язык получил название «арцавского». Гипотезу Кнудсона о том, что это один из индоевропейских языков, несмотря на приведенные аргументы, современники встретили с большим недоверием. Но было известно, что в Богазкёе (центральная Анатолия, Малая Азия) найдены отдельные фрагменты табличек с надписями на том же языке. В 1906 году там начались активные раскопки, и вско ре был обнаружен целый архив из тысяч глиняных табличек, многие из которых содержали надписи на «арцавском» языке.

Еще в середине XVIII века английский путешественник Мондрелл обратил внимание на то, что на территории нынешней Сирии вблизи Харрана – города, расположенного в излучине Евфрата, встречаются камни, испещренные какими-то неведомыми знаками. То, что камни эти древние, а письменность – иероглифическая, очевидно. Но чья это письменность? Что означали диковинные знаки, не похожие на египетские иероглифы? Судя по находкам, создатели этих иероглифов некогда населяли Северную Сирию примерно там, где Евфрат делает петлю, круто сворачивая на юг. Это был район двух древних городов – Харрана и Каркемиша. Если первый существует и сейчас, то местонахождение Каркемиша, упоминаемого в Библии, долгое время оставалось загадкой.

В 1876 году английский ученый Джордж Смит начал поиски древнего города. Руководствуясь указаниями ассирийских глиняных табличек, он добрался до холма Джераблус в Двуречье, где находились какие-то древние руины. Смит успел исследовать их и понять, что перед ним – не что иное, как развалины Каркемиша. Он подробно описал гигантские руины и загадочные иероглифы, которые нашел здесь. Через несколько месяцев Смит умер от холеры, и только в 1911 году стало окончательно ясно, что Смитом найден Каркемиш – город, располагавшийся на южном рубеже одного из самых загадочных государств древности.

В 1870-х годах наука не имела никакого представления о хеттах. А между тем об этом народе упоминали египетские, ассирийские, вавилонские тексты. Из них следовало, что хетты были могучим народом, что их государство являлось грозным соперником Египта, что в середине XI века до н. э. оно было великой державой Востока.

Но кто такие хетты? Где находилось их государство?

В 1903 году вышла книга английского языковеда Сейса «Хетты, или история забытого народа». В ней Сейс заявил, что все или почти все древние монументы и надписи, найденные в Северной Сирии и в Малой Азии, имеют хеттское происхождение. Сейс обратил внимание археологов на то, что таинственные иероглифы хеттов встречаются не только в Сирии, но и в северных областях Малой Азии, в том числе на скалах Язылыкая, близ деревни Богазкёй, расположенной в 150 км к востоку от современной столицы Турции Анкары.

Турецкое название Язылыкай означает «расписанные скалы». Здесь, среди нагромождений камней и горных расселин, сохранились высеченные на скалах изображения богов, крылатых демонов, воинов в островерхих шапках и вырезанные на камне иероглифы – знаки неведомого древнего языка. А рядом, на окраине забытой богом турецкой деревушки, заросшие кустарником холмы скрывали развалины огромного города…

Еще в 1882 году Отто Пухштейн, будущий глава немецкого Археологического института, составил план руин Богазкёя. Но только в 1906 году другой немецкий археолог, Гуго Винклер, начал здесь систематические раскопки. И одной из первых его находок стало письмо на глиняной табличке, написанное на вавилонском языке: письмо фараона Рамсеса II Великого, адресованное хеттскому царю Хаттусилису II о договоре между египтянами и хеттами, заключенном после битвы при Кадеше.

За этой находкой последовали другие. Вскоре в руках Винклера оказался весь хеттский государственный архив. Сомнений больше не было: Богазкёй – столица древней Хеттии, легендарный Хаттушаш, укрытый в горах Анатолии…

Весть об открытии Винклера облетела всю мировую печать. Более 15 тысяч глиняных табличек с клинописными надписями на хеттском, аккадском и других древних языках Азии, найденных в развалинах Хаттушаша, оказались хрониками, сводами законов, договорами, астрологическими предсказаниями, шумерско-аккадско-хеттскими словарями и т. д. Эти документы дали ценнейшие сведения о цивилизации, существовавшей на территории Анатолии еще в III тыс. до н. э.

Исследования показали, что в XVII–XIII вв. до н. э. город Хаттуса являлся столицей обширного и богатого царства, которое соперничало с Египтом за господство в Передней Азии. С ростом могущества хеттов город достиг площади свыше 121 га. С трех сторон он был окружен массивной оборонительной стеной циклопической кладки, с четвертой стороны естественной границей города являлась неприступная скальная гряда. Из пяти городских ворот трое были украшены монументальными рельефами с изображениями бога-громовержца («царские ворота»), львов и сфинксов («Львиные ворота»). Особенностью ворот Хаттусы была арка из двух циклопических монолитов.

Сам город состоял из двух частей – верхней и нижней, разделенных каменной крепостной стеной. На высокой скале была сооружена цитадель. В верхнем городе располагались многоколонный царский дворец с большим парадным залом и храмы, посвященные различным богам. Самый значительный из храмов был сооружен в честь бога ветров и бурь. Он имел длинный внутренний двор, на который выходила колоннада, украшавшая зал святилища. В ярко освещенном помещении храма стояла статуя грозного божества.

Сейчас факт существования одной из могущественных цивилизаций древности не вызывает сомнений. Хеттское наследие напоминает искусную мозаику, рассыпанную на Анатолийском плоскогорье: чем больше фрагментов собрано, тем больше остается собрать. Понятен хеттский язык – расшифровано несколько сот письменных памятников, относительно известно их мироустройство: государственный уклад, семейные отношения, есть информация о том, во что они верили, к кому обращали свои молитвы, с кем воевали и дружили, как умели ваять, рисовать, что выращивали и что ели на обед.

Но кто были их предки? О них ли – о «хеттеях» и «хеттеянках» – упоминается в Ветхом завете? Откуда пришли они в Анатолию, действительно ли разгромивших хеттов мушков можно считать их наследниками?

Вопросов много. Но даже при таких белых пятнах жители исчезнувшего царства оказались для хеттологов, в общем-то, достаточно щедрыми: из многих сотен хеттских деревень и городов около десятка уже раскопано и исследовано.

Итак, хетты. Регион обитания – Анатолийское плоскогорье на полуострове Малая Азия. Время – XVIII–XII в. до н. э. Форма государственности – царство с «неабсолютной монархией». Язык – индоевропейский. Предки – неизвестны. Этническая родина – неизвестна. Потомков нет.

Если говорить о предыстории, то на месте образования Хеттского царства в IV–III тысячелетиях до н. э. проживало несколько десятков народов. В горах и лесах Причерноморского Тавра от устья реки Галис и по направлению к Западному Закавказью жил народ каска, или каскейцы. Южнее каска, в излучине реки Галис и к югу от нее жили хатты. Впервые под таким именем они упоминаются в XXIII в. до н. э. Их не следует смешивать с собственно хеттами: название «хатты» относилось первоначально к жителям города Хатти (по-хаттски), или Хаттусы (по-хеттски). Язык хаттов известен по записям религиозных обрядовых текстов в найденных дворцовых архивах Хеттского царства. Хеттские писцы, записывавшие эти тексты и часто даже приводившие их хеттский перевод, сами-то хаттского языка, вероятно, уже не понимали, и их записи, скорее всего, просто неточны. Кроме того, система клинописи в том виде, в каком она применялась для записи хаттских текстов, совершенно не приспособлена для передачи звукового состава хаттского языка. Она позволяет различать только 13–14 согласных, хотя в хаттском их было несколько десятков. Поэтому до сих пор было невозможно восстановить звуковую систему хаттского языка, а это делало невозможным и решение вопроса о его принадлежности к определенной языковой семье.

Южнее хаттов, в горах Малоазийского Тавра и к северу от него, жили лувийские племена, а в долине верхнего Евфрата уже с III тысячелетия до н. э. проживали хурритские племена. Эти племена говорили на неиндоевропейских языках. Хатты, а также хурриты создали в Малой Азии на рубеже III–II тысячелетий до н. э. такие города-государства, как Пурусханда, Амкува, Куссара (Кушшар), Хатти, Каниш, Вахшушана, Мама, Самуха и многие другие. Они заключали соглашения с чужеземными торговцами, вели между собой войны и вступали в союзы. От ашшурских торговцев они восприняли особую разновидность клинописи и ашшурский диалект аккадского языка, которым пользовались в своей официальной переписке.

По мнению некоторых исследователей, первые носители индоевропейских языков появились в этом районе в III – начале II тысячелетия до н. э. Но откуда и каким образом эти племена пришли на территорию древней Анатолии – до сих пор невыяснено.

Случайные обстоятельства развития истории науки привели к тому, что вокруг терминов «хетты» и «хеттский» возникла большая путаница. Еще в XIX веке было обнаружено, что в египетских источниках времен Нового царства (XVI–XIII вв. до н. э.) в качестве главного врага Египта в Палестине и Сирии называется царство «ht» (условное чтение – «Хета»). Это название было сопоставлено с названием одного из народов Палестины, упоминаемого в древнееврейском тексте Библии под именем хитти. В различных европейских переводах Ветхого завета это название передавалось как Chetaioi (по-гречески), Hittites (по-английски), Hethiter (по-немецки), хетеяне, хеттеяне (по-русски). Тогда же, в XIX веке, этот термин был обнаружен и в ассирийских надписях I тысячелетия до н. э. в форме «мат-Хатти» – «страна Хатти». Так называли ассирийцы все области к западу от большой излучины Евфрата, включая сюда Малую Азию, Сирию и Палестину. Естественно, что Хеттское царство стали искать в Сирии. Поэтому, когда в конце XIX века в Сирии и юго-восточной части Малой Азии стали находить надписи, сделанные посредством особого иероглифического письма, отличного и от клинописи, и от египетских иероглифов, его приписали предполагаемому народу той великой державы, которая соперничала в Сирии с Египтом, т. е. народу царства «Хеты» – хеттам.

В 1915 году чешский ученый Б. Грозный расшифровал хеттские клинописные тексты и доказал принадлежность хеттского к индоевропейской семье языков. Действительно, его слова близки не только греческому и латинскому, но даже немецкому и английскому. Например: хеттское Vatar соответствует немецкому Wasser, английскому Water и русскому Вода; хеттское Petar – немецкому Feder, английскому Feather и русскому Перо. Правда, многие другие слова стоят ближе к кельтскому языку или вообще не находят параллелей.

Открытие Грозного стало сенсацией, и за короткое время появилось громадное количество серьезной научной литературы, в которой этот язык обозначался как «хеттский». Но в 1919–1920 годах швейцарцем Э. Форрером и тем же Б. Грозным было установлено, что так называемые хетты обозначали термином «хеттский» только свое царство – по его столице Хатти, или Хаттусе, основанной, однако, не ими, а народом хатти, который им предшествовал; свой же собственный язык они называли «неситским»; а подданные Хеттского царства сами себя считали «хеттами» вне зависимости от языковой принадлежности. Таким образом, за более древним народом хатти оставили обозначение хаттов, «неситский» же язык продолжают называть «хеттским», а его носителей – «хеттами».

Одновременно выяснилось, что в богазкёйском архиве, помимо документов на индоевропейском «хеттском» («неситском») и «хаттском» («протохеттском») языках, содержались еще и письменные памятники на шумерском, аккадском и хурритском языках. Были тексты и на двух родственных «хеттскому» языках – палайском и лувийском; из них на первом говорили в северной части Малой Азии, а второй был распространен по всему югу полуострова. Возможно, существовали и другие древнеанатолийские языки, не зафиксированные письменно.

Оставался еще вопрос о «хеттских» иероглифах Сирии и юга Малой Азии. Они были прочитаны лишь в 40—50-х годах XX века. Наиболее древние тексты, написанные этими иероглифами, и сейчас непонятны, но более поздние (XIII–VIII вв. до н. э.) написаны на диалекте лувийского, отличающемся от «лувийского клинописного» архивов Богазкёя. Вероятно, жители Царств, пользовавшиеся этой иероглифической письменностью, сами себя, как и «неситы», тоже называли «хеттами», и точно так же их называли их восточные соседи на Армянском нагорье и в Месопотамии.

Таким образом, вопрос происхождения того народа, который сейчас называют хеттами, очень сложный даже с точки зрения исторических понятий. Термин «Хатти» может обозначать: 1) город на месте нынешнего городища Богазкёй – Хатти, или Хаттуса, по-аккад-ски Хаттуша; 2) местный народ, для которого этот город был центром до начала II тыс. до н. э., – «хаттов», или «протохеттов»; 3) державу, имевшую этот город своей столицей, а официальным языком – индоевропейский язык хетто-лувийской, или древнеанатолийской, ветви, так называемый «хеттский», или «неситский», а также население этой державы в целом, независимо от языка; эту державу в науке сейчас принято называть Хеттским царством, а всех ее жителей – хеттами; 4) государства, возникшие на руинах Хеттского царства с XII в. до н. э. («позднехеттские царства»), население которых тоже называло себя «хеттами»; 5) все население территорий к западу от Евфрата в первой половине I тыс. до н. э.

Существование же самого Хеттского царства относится к периоду 1750–1180 гг. до н. э. Три века в истории этого царства – с XVIII по XVI в. до н. э. – называют Древнехеттским периодом. Именно в это время, как считают многие специалисты, пришедшие в область Хатти индоевропейцы под условным названием «хетты» объединились с автохтонным населением – хаттами.

Что же представляло собой Хеттское царство в начале своей истории?

Верховную власть в Хеттском царстве представлял «великий царь», который в период расцвета государства был наделен божественным статусом и титуловался «солнцем».

Однако вначале цари хеттов не были такими всемогущими «великими богами», как владыки Египта, Вавилона или Ассирии. Они правили совместно с так называемым панкусом. Первоначально это было народное собрание всех воинов, но затем, по мере разрастания государства, оно превратилось в совет, включавший граждан-воинов столицы Хаттусы, а также всех мужчин – родичей царя и важнейших царских военных и административных должностных лиц, которые нередко также были его родственниками. Судя по всему, первоначально в полномочия именно панкуса входило избрание царя, вероятно, из членов одного определенного рода. Панкусом руководил совет – тулия, который представлял и защищал интересы родовой аристократии, в большей степени – членов царского рода: братьев царя, его сыновей и других родственников. Наследовал царю поначалу не родной сын, а усыновленный племянник – сын его сестры. Поскольку панкус и тулия весьма ограничивали власть царей, то на этой почве между ними нередко возникали разногласия.

Примечательно, что если царь умирал, а царица переживала его, то она сохраняла за собой титул царицы в правление нового царя, а супруга последнего называлась лишь «женой царя» и только после смерти вдовствующей царицы приобретала ее статус. Наибольшим наказанием для родственников царя была почетная ссылка, в которой они пользовались всеми благами, им выделялись дворцы, земли, скот.

Хеттское могущество было порождено разведением и содержанием лошадей. Те, кто пересел на повозку, на несколько голов стали выше простых людей, ходивших пешком. Тот, кто был большим господином, становился еще бóльшим, ибо у него хватало богатства держать свиту из вооруженных воинов на колесницах, с помощью которых он мог заставить подчиняться себе кого угодно в любых далеких землях.

Хетты были не первым народом, приручившим лошадей. А вот научиться этому искусству они могли у хурритов. Этот народ жил к юго-западу от Каспийского моря. Ученые предполагают, что именно они превратили лошадь во мчащегося с повозкой боевого коня, участника войн, решавшего исход сражений. В Богазкёе были найдены глиняные таблички с клинописным текстом почти в тысячу строк, написанным поселившимся в столице чужеземцем «Киккули из Земли Митанни». Весь текст посвящен тому, как разводить и приручать лошадей. В написанных на табличках советах предписывается семимесячный срок приручения. Митанни – государство, основанное хурритами и завоеванное хеттами. Хурриты же стали одной из составляющих многоцветной мозаики Хеттского царства.

Шествие богов подземного царства, барельеф, святилище Язылыкая

Ростом своего могущества хетты были обязаны не только лошадям и боевым колесницам, но и железу. Олово плавится при температуре 232 градуса по цельсию, медь – при 1083 градусах, железо – при 1530. Поэтому человек гораздо раньше, чем железо, научился плавить медь и, добавляя к ней олово, получать бронзу. Для этого достаточно было использовать в качестве мехов простую трубку, а тому, кто раздувал древесный уголь, – мощь собственных легких. Выплавить из железной руды чистое железо было делом более трудным: для этого требовалось сооружение для раздувания огня – мехá, которые можно было бы приводить в движение руками или ногами. Мы не знаем, кто и как додумался до того, что красновато-коричневые, темно-серые или другого цвета тяжелые «камни» скрывают в себе железо, «небесный» металл, который до того встречался лишь в виде упавших с неба метеоритов и ценился дороже золота и серебра. Но, по-видимому, первооткрывателем или, по крайней мере, первым производителем железа было одно из племен Малой Азии. Известно, что жители горной местности Киззувадана первыми начали строить железоплавильные печи и из выплавленного металла ковать оружие и орудия труда. Вскоре выяснилось, что новые боевое оружие и инструменты более крепки, прочны, чем бронзовые, и что делать их легче, дешевле и к тому же можно изготовлять в большом количестве. И все же внедрялось новшество довольно медленно.

Кузнецы Киззувадана не спешили делиться своими секретами с другими народами, а у господствовавших над ними царей Митанни, а затем Хеттского государства хватало ума самим пользоваться преимуществами, даруемыми железом. Торговать железом могли только доверенные царские люди, и когда отправлялись посольства в чужеземные страны, в качестве царского дара они брали с собой несколько выкованных из железа предметов. В гробнице фараона Тутанхамона, например, наряду с множеством золотых и серебряных изделий археологи нашли всего лишь 19 предметов из железа. Но и спустя сто лет после смерти Тутанхамона владыки Египта и Ассирии напрасно просили хеттских царей подедиться с ними железом. Все равно они не получали от них столько железа, сколько им хотелось. «Что касается железа доброго качества, о чем ты писал мне, – отвечал, например, на одно такое письмо царь Хаттусилис III (около 1275–1250 гг. до н. э.), – в настоящее время на наших киззуваданских складах доброго железа нет. Погода в данный момент не благоприятствует изготовлению железа. Оно еще не готово, однако как только будет изготовлено, пошлю тебе. А пока что посылаю тебе одно железное лезвие для меча».

Подлинной причиной этого вежливого отказа вряд ли была нехватка железа. Хеттские войска всегда имели в достатке железного оружия. С ним отправлялись они во все новые и новые грабительские походы, на охоту за людьми. «Когда я, Солнечное Светило, покорил всю страну Арцаву, – читаем мы в одной из царских годовых записей, – привел я в царский дом в качестве добычи людей, всего 66 000 человек. А сколько людей и скота всякого захватили военачальники, воины и колесничие – и сосчитать было невозможно».

Жители покоренных долин платили хеттам дань зерном, соломой, шерстью, скотом, дровами, сообща работали: пахали, копали, возили, строили крепости, мосты, водопроводы, оросительные сооружения. Десятки тысяч людей подчинялись сотням, сотни тысяч – тысячам. Хетты были быстры на расправу всякий раз, когда где-то кого-то надо было наказать. Если вельможа отправлялся в поход, то дома всегда оставлял достаточное число воинов с боевыми повозками, чтоб было кого бояться безоружным земледельцам, было перед кем дрожать надрывающимся в тяжком труде рабам. А отправлялся он в поход часто: не только в грабительские походы в соседние страны, но и на собрания знати, где решались важнейшие вопросы, касающиеся общегосударственных дел. Территория самого Хеттского царства, без подчинявшихся ему стран, была не очень велика, члены панкуса, собрания воинов, или более узкого совета знати, тулия, могли съехаться за один-два дня.

Царь мог вершить приговор над знатными вельможами, лишь если собравшаяся на совет знать передала их в его руки: «Если кто поступает злоумышленно, будь то отец дома, будь то начальник дворцовых слуг, будь то начальник виночерпиев, будь то начальник телохранителей, будь то предводитель военных отрядов, состоящих из знати, – должно их арестовать и передать в целях наказания», – записал в законе царь Телепинус. А состоящий из многих разделов хеттский свод законов предписывал: «Если кто воспротивится приговору, вынесенному царем, – у того уничтожат всю семью. Если кто выступит против приговора, вынесенного военачальником, тому отрубят голову».

Правящий совместно, дисциплинированный народ коневодов сплачивал воедино лоскутное Хеттское царство. Здесь не обращали внимания на то, кто на каком языке говорит, какому богу поклоняется, лишь бы платил подати, выполнял предписанные законом общественные работы.

В конце XVIII в. до н. э. династия первого царствующего рода Анитты уступила власть другому царскому дому. Один из царей этого дома, Лабарна I (ок. 1675–1650 г. до н. э.), проявил себя, как выдающийся военный деятель и реформатор. Ему удалось расширить границы Хеттского царства «от моря до моря». Из договора между хеттским царем Муваталлисом и Алаксандусом, царем Вилусы, видно, что Лабарна добирался и до этого отдаленного уголка Малой Азии. Современники Лабарны по достоинству оценили его деятельность: имена царя и его супруги Таваннанны стали титулами всех последующих хеттских царей и цариц. Его преемник, племянник Хаттусилис I (ок. 1650–1625 гг. до н. э.), продолжил реформаторство: он перенес столицу царства в некогда бывший главным центр хаттов, Хаттусу, после чего государство стало называться Хеттским. Хаттусилис I еще более расширил владения хеттов вплоть до Сирии.

О Хаттусилисе более поздний текст царя Телепинуса рассказывает так: «Затем царил Хаттусилис. Его сыновья, его братья, его родичи, его свойственники, а также его воины были объединены, и, куда он ни отправится в поход, там он держал ту вражескую страну покоренной сильною рукой: он разорял страну, он страну обессиливал. Он оттеснял их к морю. Когда же он возвращался из похода, каждый его сын шел (правителем) в какую-либо страну; великие города находились в его руке».

От Хаттусилиса I дошли и собственные весьма интересные тексты. Один из них, аккадско-хеттская билингва (двуязычная надпись), представляет собой описание его деяний, главным образом военных; этот текст является как бы зачатком позднейших анналов хеттских, ассирийских и урартских царей. Хаттусилис говорит о походе на важное царство Арцава, которое надо искать в западной части Малой Азии и которое включало в свою сферу влияния также и Вилусу, то есть, возможно, Трою. (Хеттские цари правили всей этой территорией не непосредственно, а путем подчинения местных царей или сажали в каждый город-государство своих родичей.) Если не считать этого и еще двух походов (один из них опять в Арцаву), все военные кампании Хаттусилиса I были направлены в Северную Сирию. Хеттский царь хвастает, что он первым из царей после Саргона аккадского перешел здесь Евфрат и что город Хахху не удалось сжечь даже Саргону, между тем как он, Хаттусилис, не только сжег Хахху, но и запряг царя этого города в повозку.

Помимо удачных завоевательных походов, этот царь вошел в историю зачинщиком дворцовой смуты, хотя сам себя он, конечно, таковым не считал. Из письменных источников известно, что Хаттусилис I, игнорируя традиции, отстранил от наследования своего племянника. Причем предлог для этого он отыскал более чем убедительный: племянник равнодушно отнесся к болезни дяди. В результате ссоры царь ополчил против себя многих членов рода, даже собственных детей. Разбираться в таких давних перипетиях весьма любопытно: писцы зафиксировали по этому вопросу многие «выступления» Хаттусилиса I – красноречия ему было не занимать.

Весьма интересно сохранившееся политическое завещание Хаттусилиса I, записанное по-аккадски и по-хеттски, когда он лежал больной в Куссаре. Согласно завещанию, от наследования отстранялись два его мятежных сына и дочь, а также назначенный самим Хаттусилисом племянник (сын его сестры) Лабарна II. Все они были отправлены в ссылку, а своим «сыном» и наследником Хаттусилис сделал Мурсилиса – по-видимому, своего внука; право его на наследование престола должен был утвердить панкус. Хаттусилис I обращается к Мурсилису и к панкусу с такими словами: «Блюди слово отца! Пока ты будешь так поступать, ты будешь есть хлеб и пить воду. Когда (для тебя) наступит возраст зрелого мужа, ешь дважды и трижды в день и заботься о себе! Но лишь когда старость западет тебе в сердце, то пей досыта. А вы будете моими верховными слугами – и мои, царя, слова вы должны [соблюдать], – тогда вы будете есть хлеб и пить воду. [Тогда] возвысится [город Хаттуса, и страна моя упокоится в мире]! Но коль вы не станете соблюдать слово царя, то вы не останетесь в живых…» Хаттусилис наказывает своим ближайшим сановникам воспитывать наследника в строгости, а вельможам, гражданам Хаттусы и других городов, запрещает наговаривать друг на друга перед царевичем.

Государство Хаттусилиса было весьма рыхлым образованием; даже на важнейших государственных чиновников и военачальников он не всегда мог полагаться: до нас дошли известия об их изменах и о понесенных изменниками жестоких наказаниях.

После всех передряг новым престолонаследником стал усыновленный внук царя – Мурсилис, с которым, по всей видимости, он быстро нашел взаимопонимание. Мурсилис I (ок. 1625–1590 г. до н. э.) продолжил дело Хаттусилиса. По сообщению дошедших до нас исторических текстов, он «отомстил Халебу за кровь своего (приемного?) отца» (возможно, раненного в бою с халебскими войсками, когда он, по словам того же текста, «покончил с достоинством великого царя», которым до тех пор обладал правитель Халеба). царство Халеб было при Мурсилисе I вовсе упразднено, и им были разрушены «все» города хурритов. Согласно тексту Телепинуса, Мурсилис «разрушил Хальпу и доставил пленных и имущество Хальпы в Хаттусу; затем он пошел на Вавилон и разрушил Вавилон; он побил хурритов и удержал пленных и имущество Вавилона в Хаттусе». Однако главный трофей – статуя вавилонского бога Мардука – в Хаттусу не попал, а остался в Хане на Евфрате, может быть, в связи с ударом хурритов по отходящим войскам Мурсилиса.

Но его блестящим победам радовались немногие. Хеттская знать понимала, что тем самым царь укрепляет и без того сильную власть. В результате заговора некоего цитандаса, а также Хандилиса, зятя Мурсилиса, царь был убит. В Хеттском царстве началась полоса упадка и постоянно следовавших друг за другом заговоров и цареубийств. После убийства Мурсилиса I на престол взошел Хандилис, женатый на царице Харапсилис. Хандилис, не будучи сыном царской дочери (он был чашником), по-видимому, нe принимал царского титула, действуя как регент вместо своего сына (или сына своей жены) Кассениса. После смерти Хандилиса Кассенис и его родичи были умерщвлены цитандасом, убийцей Мурсилиса I, женатым на дочери Хандилиса и Харапсилис. Однако сын цитандаса Аммунас, вероятно, желая противодействовать принципу наследования престола не сыном царя, а мужем или сыном его дочери, «взошел на престол своего отца», убив его.

Хандилис, преемник Мурсилиса I, пытался поддерживать власть хеттов в Сирии, но хурриты сами совершили вторжение в Малую Азию, причем царская жена Харапсилис и ее дети были уведены в Сирию, в город Шуксию, где она и умерла. При Хандилисе же пришли в движение и стали наступать на Хеттское царство племена каска. Именно в это время они навсегда отрезали хеттов от Черного моря, и прежнее утверждение древнехеттских царей об их владычестве от моря до моря в хеттских текстах не повторяется. Хандилис был вынужден срочно укреплять хеттские города, в том числе и Хаттусу, однако ряд важных городов, как, например, культовый центр Нерик, были потеряны, хотя Хандилис и не дал каска перейти реку Кумесмаха. При Аммунасе хетты продолжали терпеть поражения и потеряли еще ряд городов и областей, в том числе Арцаву, на западе полуострова.

При Телепинусе (он правил около 1530–1500 гг. до н. э.) панкус был вновь возрожден, что доказывает «Указ» этого царя. Еще одним важным нововведением в «Указе» было запрещение царю предавать смерти кого-либо из остальных членов своего рода. Приказав умертвить родных, сам царь подлежал бы суду панкуса и мог быть предан смерти. В случае серьезной вины кого-либо из членов царского дома тот тоже подлежал суду панкуса, причем особо оговаривался принцип только личной ответственности: члены семьи виновного не должны были подвергаться каре или лишаться имущества. Все эти постановления Телепинус представил на утверждение панкуса.

Тем временем знать получала все большую власть. Во времена Телепинуса тулия добилась права не только судить, но и казнить царей. Причем без согласия тулии царь не мог казнить ее членов и отбирать их имущество. Но это было не единственное поражение царя. Около 1450 г. до н. э. удачливый сановник не хеттского происхождения захватил трон и основал новую хеттскую династию. С этого времени начался так называемый Новохеттский период – середина XV – начало XII в. до н. э. Теперь царь стал абсолютным правителем: он сам назначал себе преемника.

В начале XIV в. до н. э. в Хатти приходит к власти узурпатор Суппилулиума I (ок. 1380–1335 гг. до н. э.) – талантливый политик и полководец, покоривший почти всю Малую Азию и в итоге трех больших войн сумевший победить Египет и завоевать все Восточное Средиземноморье вплоть до южных рубежей Палестины. В итоге Хеттское царство вместе с зависимыми территориями простерлось от Закавказья до Южной Палестины и от Эгейского моря и Кипра до ассирийских и вавилонских границ. Вавилония и Ахейская держава считали необходимым поддерживать дружбу с Суппилулиумой. Все эти успехи, однако, грозили хеттам роковыми последствиями. Государственные таланты Суппилулиумы поставили под власть хеттов огромные пространства, контроль над которыми намного превышал возможности народа-гегемона. Поэтому существование огромной державы, основанной Суппилулиумой, его преемникам приходилось поддерживать почти непрестанными походами против мятежных окраин и посягавших на владения Хатти других держав. Кипевшие войны медленно, но верно истощали силы Хеттского царства. При последних хеттских царях – Тудхалии IV и двух его сыновьях – царство ведет борьбу на два «фронта» – в Верхней Месопотамии и Западной Малой Азии, где, помимо ахейцев, сталкивается с вторгшимися сюда с Балкан фригийцами. Тудхалия IV смог в конце концов отбросить ахейцев и разгромить Илион. Гомер в «Илиаде» упоминает неудачную войну Илиона и союзных ему сангарийских фригийцев против амазонок в дни молодости Приама. Ученые же полагают, что малоазиатские амазонки были в греческих преданиях отражением хеттов. При последнем хеттском царе, носившем имя Суппилулиума II, хетты снова захватили Кипр, но их дни были уже сочтены.

Как жили, как выглядели хетты? Повседневная жизнь Анатолии II тыс. до н. э. почти полностью была связана с сельским хозяйством. Письменные источники и археологические свидетельства позволяют нам составить достаточно ясное представление о флоре и фауне Анатолии, о ее одомашненных и диких животных и растениях.

Основными злаками были разновидности пшеницы и ячменя; кроме того, здесь произрастали горох, фасоль, чеснок, лен, фиги, оливки, виноград, яблоки, а также, возможно, гранаты и груши. Жители Анатолии содержали коров, свиней, коз, овец, лошадей, ослов, собак и буйволов, а также разводили пчел. В дикой природе встречались львы, леопарды, волки, олени, лани, дикие буйволы, кабаны, горные козлы, орлы.

Повседневная пища анатолийцев состояла в основном из всевозможной выпечки, сыра, молока, меда, разных каш и либо мясных, либо овощных похлебок.

В различных поселениях сохранились свидетельства сельскохозяйственной деятельности. В словаре хеттов мы находим такие названия: ферма, овчарня, свинарник, козий загон, стойло, молотильный ток, дровяной сарай, фруктовый сад, луг, пасека, зернохранилище, мельница, водоотвод, плуг, лопата, телега, сбруя. Иными словами, жизнь земледельцев древней Анатолии мало чем отличалась от жизни их современников на всем Ближнем Востоке и весьма походила на жизнь их преемников в современной Турции.

Однако сельское хозяйство было не единственным занятием хеттов. Сохранились свидетельства того, что среди них были врачи, строители, плотники, каменщики, ювелиры, медники, гончары, пекари, сапожники, прядильщики, портные, ткачи, рыбаки, повара, носильщики и стражники, хотя в основном все эти люди состояли на службе во дворцах или храмах.

Земля в Хеттском царстве принадлежала государству. На большей ее части располагались крупные хозяйства, которые обеспечивали царя и членов его рода. То есть работали на «дом царя», «дом царицы», «дом дворца» – местную администрацию. Был и общинный сектор, где землевладение уходило корнями в доклассовую эпоху. В нем, по всей видимости, можно было покупать и продавать участки земли. Старейшина общины имел довольно широкий круг полномочий, связанных с судебной и административной властью. И на государственных, и на общинных землях широко использовался труд рабов. Обязательная служба царю и уплата ему натурального налога называлась саххан, трудовая повинность – луцци. По-видимому, они распространялись на большую часть населения страны, в том числе и на общинников.

Все население делилось на две группы. В число «свободных» входили лица, освобожденные от повинностей в пользу государства и храма. Это были члены общин коренных хеттских городов. Из них же набиралась правящая верхушка. Вторая группа – «несвободные» – то есть лица, на которых распространялась государственная и храмовая эксплуатация. Среди «несвободных» производителей, стоящих вне общин, были рабы, кабальные должники, наемники, зависимые земельные собственники. Они иногда были достаточно богаты и имели собственных рабов.

Обычной, повседневной одеждой для хеттов служила похожая на рубаху туника, которая доходила до колен, имела длинные рукава и носилась без пояса. По праздникам хетты надевали более длинную и роскошную тунику, известную под названием «хурритская рубаха». Обычно эту одежду украшали вышивки или металлические аппликации, а иногда пояс и манжеты с вышитым на них орнаментом.

Легкая туника и «шотландская» юбка были, по-видимому, формой легковооруженных воинов, а длинная хламида или плащ, также часто встречающиеся на памятниках, обычно служили облачением царей и жрецов во время священных церемоний. Кроме того, цари и жрецы носили на головах круглые шапки или головные повязки. Иногда цари по случаю важных государственных торжеств надевали высокую коническую шапку – символ божественного происхождения.

Башмаки или сапоги с загнутыми кверху мысками изготовляли из разноцветных кож, со всевозможными украшениями. Хетты носили также чулки или гетры.

Одежда городских женщин, как правило, состояла из плаща, в который они закутывались с головы до пят, и легкой туники под ним. Оставаться в одной тунике женщины могли только дома. В длинную тунику, ниспадающую складками, с вышитым поясом и высоким головным убором, вероятно, первоначально облачали только богинь в Язылыкае, но позднее так стали одеваться и царицы, исполнявшие функции верховных жриц.

Все эти одеяния, как правило, скреплялись на плечах одной или двумя бронзовыми булавками. Обычно хетты носили длинные волосы, спадающие на шею и затылок, иногда заплетали их в косицу. Мужчины брились. И мужчины, и женщины носили ювелирные украшения – иногда серьги, но чаще браслеты и ожерелья. Особенно популярны были подвески, очевидно, игравшие роль амулетов: солнечные диски, полумесяцы, изображения диких животных или быков. Носили хетты и кольца. Один найденный экземпляр, видимо, служил личной печаткой, но в целом кольца с печатками, как и цилиндрическая печать, были у хеттов редкостью.

Во всей истории хеттов значительную роль играла армия. Насчитывавшая иногда до 30 000 человек она состояла из двух основных частей – пехоты и колесниц. В пехоту входило сравнительно небольшое число постоянных отрядов, из которых одни представляли личную охрану царя, другие патрулировали границы и подавляли мелкие бунты. О том, как формировались эти отряды, нам ничего не известно, но мы знаем, что в отдельные периоды среди них были и наемные войска.

Во время военных кампаний пехота пополнялась за счет рекрутов из местного населения, а в случае необходимости – отрядов из вассальных государств. В пехоту входили также специальные подразделения «саперов», которых использовали при осадных работах, и горные войска. Колесницы были главной ударной силой империи хеттов, как, впрочем, и других держав Ближнего Востока той эпохи.

Главным военачальником был сам царь, и достоверно известно, что хеттские цари лично участвовали в сражениях. царь перепоручал кому-либо командование лишь в тех случаях, когда сам был болен, занят военными действиями в другом месте или же исполнял культовые обязанности верховного жреца. Тогда во главе войска вставал, как правило, член царской семьи, носивший какой-нибудь громкий дворцовый титул вроде «главного виночерпия» или «главы пастухов». В отдельных беспокойных районах, например на северной границе и в Каркемише, требовалось постоянное присутствие царского военачальника. В таких случаях одному из принцев присваивали титул «царя» данной области и наделяли правами более или менее самостоятельного командования.

О том, сколь искусны были хеттские цари в тактике ведения боя, лучше всего свидетельствует подробно описанное в египетском тексте и уже упоминавшееся нами сражение при Кадеше (1296 г. до н. э.). Хеттской армии, вставшей лагерем в Кадеше, удалось укрыться от египетских разведчиков. Ничего не подозревающие египтяне подошли к городу и принялись разбивать лагерь. В это время отряд хеттских колесниц незаметно для неприятеля покинул город через противоположные ворота, переправился через Оронт и нанес сокрушительный удар по центру египетской колонны. Вероятно, египетская армия была бы полностью уничтожена, если бы в этот момент на выручку ей не подоспел отдельный полк, который двигался к Кадешу с другой стороны и, в свою очередь, застал врасплох хеттов, разорявших лагерь. Благодаря этой счастливой случайности фараон спас остатки своей армии и сумел представить своим подданным битву с хеттами великой победой. Следует, правда, иметь в виду, что армия, выступившая против египтян при Кадеше, была самой мощной из всех, какие когда-либо удавалось собрать хеттским царям.

Иерархическую лестницу хеттской армии сейчас уже воссоздать почти невозможно, но, по всей видимости, командные должности распределялись в соответствии со знатностью, а сама организация строилась по десятичной системе, где низшим было объединение из десяти человек, далее – из ста и, наконец, тысячи.

Так же мало мы знаем и об оплате воинов. Во многих случаях военная служба была одной из повинностей, но хетты наверняка рассчитывали на победы, за которыми немедленно следовал раздел захваченной добычи. Опасность этой системы ярко проявилась в битве при Кадеше, где сравнительно легкая победа хеттов едва не обернулась их поражением, когда колесничие бросились грабить египетский лагерь, не убедившись в том, что враг полностью разбит. Находясь на вражеской территории, хеттские воины наверняка старались поживиться за счет местных жителей. Гарнизоны пограничных крепостей, очевидно, собирали дань с местного населения, и, вероятно, та же система применялась, когда крупные воинские контингенты перемещались из одного конца хеттского царства в другой. Но, помимо этого, у хеттских воинов были большие обозы из вьючных ослов и влекомых быками повозок, в которых за ними следовало не только вооружение, но и, вполне возможно, провиант. Главной проблемой и в Анатолии, и в Северной Сирии была вода. Во многих районах число дорог, по которым могли следовать даже небольшие отряды, резко ограничивалось отсутствием этого жизненно важного ресурса.

Вооружение хеттского войска вполне соответствовало основному принципу воинского искусства: «чтобы превзойти противника, необходимы три вещи: маневренность, превосходство в мощи и надежность защиты».

В первом хеттам, как и некоторым другим древним народам, помогали легкие колесницы. Они появились у хеттов около середины II тысячелетия до н. э. и быстро распространились по всему Ближнему Востоку. Усовершенствованная колесница была шедевром инженерного искусства – маневренная, развивающая большую скорость. Основу ее составляла деревянная рама, обитая кожей. Она стояла на широкой оси с деревянными колесами с шестью спицами. Из-под рамы выступало дышло, к которому с обеих сторон припрягали двух лошадей. Однако превосходство хеттов объяснялось не тем, что у них были колесницы, а тем, что хетты умело видоизменяли основную конструкцию применительно к обстоятельствам.

Главная проблема в конструкции колесниц заключалась в том, чтобы совместить скорость и маневренность с атакующей мощью и безопасностью. Для достижения этих задач конструктор был обязан обратить особое внимание на легкость рамы, длину и расположение оси, а также на достаточную устойчивость повозки, чтобы эффективно использовать применяемое с нее оружие. Необходимо было еще придумать какие-то приспособления для обороны, найти способ, с помощью которого воин на колеснице мог бы защищаться. Египетские фараоны разрешили эту проблему по-своему. Например, в битве при Кадеше Рамсес II изображен в кольчуге, вожжи привязаны у него к поясу, и, таким образом, обе руки свободны, что позволяет ему разить врагов из лука. Кроме того, сбоку его колесницы прикреплен колчан с дротиками. Сама колесница, подобно всем египетским колесницам того периода, имела ось в задней части кузова; такое расположение делало ее чрезвычайно маневренной даже на большой скорости. Однако далеко не все египтяне обладали «универсализмом» фараона, и на обычных египетских колесницах ехали двое – возница и воин, вооруженный луком и дротиками. Совершенно очевидно, что египтяне рассматривали колесницы как «летучие» боевые платформы, с которых можно было на большой скорости поражать врагов метательными снарядами, внося в ряды противника замешательство.

Отношение хеттов к боевым колесницам было иным. Для них колесницы представляли собой тяжелую наступательную технику, способную мощной организованной атакой прорвать и уничтожить оборонительные линии вражеской пехоты. Поэтому основным оружием хеттских воинов на колесницах были копья для ближнего боя. Ось колесницы располагалась не сзади, а в середине кузова, из-за чего колесницы могли перевернуться на большой скорости. Но такой недостаток маневренности с лихвой окупался более мощной поражающей силой, потому что благодаря среднему расположению оси хеттская колесница несла не двух, а трех человек: возницу, воина с копьями и воина со щитом, защищавшего всех троих. Таким образом, дополнительный вес усиливал мощь атаки, а в последующей рукопашной схватке у хеттов сразу оказывалось численное превосходство. У других анатолийских держав, таких как Арцава, Аххиява и Каска, тоже были колесницы, но они лишь упоминаются в хеттских текстах, и мы ничего не знаем об их конструкции и вооружении. Дело в том, что в такой пересеченной местности, как Анатолия, от колесниц в сражениях было немного толку. По-видимому, они служили в основном для быстрого передвижения царей и высокопоставленных чиновников и, конечно, для поспешного бегства врагов хеттов, которые после поражения «бежали в одиночку», бросая свои войска и даже детей и жен на милость великого хеттского царя. Примером может служить обращение фараона Рамсеса II к богу Амону в знаменитом гимне о битве при Кадеше: «Я взываю к тебе, мой отец Амон!.. Я одинок, предоставленный себе самому, и нет никого со мной. Я брошен своим многочисленным войском, и никто из колесничих не видит меня. Я кричу им, но не слышит меня ни один из них».

Об организации хеттской пехоты мы знаем меньше. В битве при Кадеше она играла весьма незначительную роль, в основном защищала обозы с провиантом и вооружением от внезапных налетов противника. Однако в горах Анатолии пехота играла самостоятельную роль, и хеттская армия и здесь превосходила своих противников. Это превосходство достигалось не огневой мощью, а лучшей тренированностью и дисциплиной, позволявшей военачальникам скрытно и быстро передвигать свои войска на большие расстояния, пользуясь естественными складками местности или темнотой. Это давало им элемент внезапности, столь важный для успешного развития боя. А когда начиналась атака, маршевую колонну с хода разворачивали в боевые порядки, которые прорывали ряды врагов, прежде чем те успевали организовать оборону. Некоторое представление о быстром продвижении хеттских боевых колонн дает скульптурная галерея Язылыкая, где изображены зловещие в своем однообразии стремительно шагающие воины-боги.

Главное оружие хеттской пехоты варьировалось в зависимости от характера местности. В Северной Сирии, где сражения происходили на открытых равнинах, воин был вооружен длинным копьем. В Анатолийских горах хеттские воины использовали рубящие мечи – страшное оружие в форме больших серпов с режущим наружным краем. И только почти в самом конце II тысячелетия до н. э. мастерство кузнецов настолько возросло, что появились длинные прямые мечи. Кроме того, у хеттских воинов были короткие колющие мечи или кинжалы, которые часто изображались на скульптурах. Эфесы их часто имеют изогнутую серпообразную форму или искусно украшены головами животных.

В начале II тысячелетия до н. э. рукоятка мечей и кинжалов крепилась к лезвию с помощью заклепок, но позднее появилась более усовершенствованная форма: лезвие и основа рукоятки ковались из одного бруска металла, а уже к основе рукоятки заклепками и загибающимися краями крепили инкрустированные пластины из дерева или кости. Часто эфесы мечей и кинжалов были украшены головками из камня, кости или металла, которые сохранялись гораздо дольше, чем само лезвие. Еще одно оружие хеттских воинов – боевые топоры. Они имели две основные формы: первая – с отверстием, куда вставлялась рукоятка, и вторая – плоский топор, который вклинивали в расщепленное топорище, а затем привязывали для прочности.

Огромную роль в Хеттском государстве играла религия. Не случайно культовые функции царя считались важнее военных. Буквально каждое повседневное действие человека, а особенно царя, не говоря уже о каких-либо важных событиях общественной или личной жизни, было обставлено сложнейшей сетью ритуалов, заговоров, заклинаний, магических обрядов. Но культы играли свою роль и в экономике, ведь храмы сами были крупными хозяйствами. Божества обслуживал обширный штат разнообразнейших служителей – мужчин и женщин.

Хеттская религия складывалась в результате взаимодействия традиций многих народов – индоевропейских (хеттских и лувийских), хаттских и месопотамских. Подавляющее большинство божеств древнехеттского пантеона по своему происхождению хаттские, и прежде всего главные божества хеттского пантеона – небесный бог грозы (имя которого неизвестно) и богиня Солнца, покровительница города Аринна – Вуруму. Популярны были боги и богини плодородия, например Телепину – умирающее и воскресающее божество, связанное со сменой времен года. Исключительным влиянием пользовалась богиня любви, разрушения и войны Сауска. Второстепенный бог ворот Апуллуна стал, по-видимому, прообразом греческого Аполлона. В XIII в. до н. э. был создан единый пантеон богов, который представляют скальные рельефы города Язылыкая близ Хаттусы, изображающие две встречные процессии мужских и женских божеств, стоящих на зверях и птицах.

Вообще в древнехеттском государственном пантеоне очень мало собственно хеттских (индоевропейских) богов – бог дневного света Сиусумми, бог, восседающий на лошади, Пирвас (его имя считается родственным хеттскому «перуна» – «скала», славянскому Перун, литовскому Перкунас – «бог грозы») и некоторые другие.

В Новохеттский период в государственном пантеоне появляются лувийский бог Сантас, месопотамские божества Ану, Анту, Энлиль и Нинлиль, Эйя и другие. Некоторые исследователи отождествляют также хеттского бога по имени Акнис с индоевропейским богом огня Агни. Божествам хеттского пантеона, как правило, поклоняются в человеческом обличье, но известны и зооморфные образы. Так, бог грозы иногда фигурирует в образе быка (или горы). Обычно божество изображается стоящим на священном животном – льве, леопарде, лошади, олене, баране. Атрибуты – палица, жезл, копье, щит – подчеркивают функции бога.

Руины храма бога дождя

Боги принадлежат к одной из частей макрокосма – небесной, земной, подземной. По принципу «земной – небесный» могли различаться однотипные божества: небесный бог Солнца (Истанус) противопоставляется в ритуалах подземной солнечной богине земли (Вурусему). Любопытно, что одно и то же божество у людей называется одним именем, а среди богов – другим, то есть «язык богов» и «язык людей» отличаются друг от друга.

Божествам посвящали многочисленные праздники. Например, в хеттской столице Хаттусе их отмечалось восемнадцать. В древнем хаттском культовом центре Нерик в начале года (весной), при первых громовых раскатах, проводился праздник грозы. Для бога грозы города Нерика и бога грозы города цахалукка, божеств Инарас, Телепину и Хасамилиса устраивали также весеннее и осеннее празднества, а в честь бога Вурункатте – только осеннее. Кроме того, в текстах из Нерика говорится, например, о двенадцати ежемесячных праздниках бога грозы города Нерика и бога грозы города цахалукка. Эти последние происходили в середине месяца, по-видимому, в течение трех-четырех дней. В Нерике отмечались еще праздник урожая и факельный праздник.

Совершались также ритуалы и магические обряды по любому возможному случаю – сооружения нового дворца и храма, установления во дворце нового засова, очищения войска, потерпевшего поражение, изгнания болезней, восстановления функций органов тела, прекращения раздора в доме и т. п. Обряды же черной магии были запрещены. Согласно хеттским законам: «Если свободный человек убьет змею и (при этом) скажет имя другого человека, (то) он (должен) дать (в качестве возмещения) одну мину серебра. А если (совершит это) раб, (то) он сам умрет (будет умерщвлен)».

Во время ритуалов и обрядов приносились в жертву животные: бык, корова, козел, овца, свинья, собака (или какая-нибудь часть животного в сыром или жареном виде); напитки: вино, разные сорта пива, молоко или мед и масло; мучные изделия, фрукты. Некоторым богам можно было приносить в жертву только определенных животных. Иногда в жертву приносили человека («пленного», «уведенного» – арнувалас).

Богослужение, включая жертвоприношения, сопровождалось песнопениями (совершавшимися на языке того народа, к традиции которого относилось божество, фигурировавшее в обряде), танцами (иногда в подражание какому-либо животному) под аккомпанемент струнных и ударных инструментов.

Совершение ритуалов было основной обязанностью служителей храмов. Жрецы ежедневно совершали омовение божества (его статуи), снабжали его едой и питьем, услаждали песнями и танцами. Вся жизнь их была ограничена определенными запретами, и если они нарушали, например, особые правила взаимоотношений с семьей или обращения с огнем и т. п., то они сами, а также члены их семей могли быть осуждены.

Вместе со жрецами в ритуалах принимали участие придворные. Особенно часто упоминаются придворные с титулами «сын дворца», «виночерпий», «стольник», «повар», «чашник», «привратник», «брадобрей», «человек жезла». Придворные и служители культа нередко участвовали в ритуалах и ритуальных праздниках, проводившихся под непосредственным руководством царя и царицы. К царским ритуалам прежде всего относится новогодний ритуал Вуруллия, а также многодневные, до нескольких десятков дней, весенний – антахшум (по названию какого-то растения, возможно шафрана) и осенний – нунтариясха (от глагола нунтарну – «спешить»). Во время антахшума и нунтариясхи царь и царица ездили в важнейшие храмы Хеттского государства, где совершались обряды, посвященные различным богам страны.

Считалось, что от благополучия царя и царицы зависит благосостояние всего населения страны. Поэтому многие хеттские обряды посвящены «обновлению» сил царя и царицы, дарованию им и их потомству долгих лет жизни. С этой же целью проводились так называемые обряды «возмещения». В них пленный мужчина, одетый в царские одеяния, рассматривался в качестве ритуальной «замены» царя, а пленная женщина – в качестве «замены» царицы, для ритуальной «замены» использовали и статую.

Личности царя и царицы были окружены рядом ритуальных запретов. Ритуально нечистым лицам нельзя было приближаться к царю. Сапожники, скорняки, изготовлявшие кожаные предметы для царя и его колесницы, могли использовать шкуры, полученные только из «дома повара». Крайне осторожными должны были быть и лица, доставлявшие воду царю: «Вы, водоносы, которые внутри (во дворце)! И в деле воды будьте очень осторожны, и воду ситом процеживайте! Как-то я, царь, в городе Санахвиттас в медном сосуде обнаружил срезанный волос. И (моя) царская душа разгневалась, и на водоносов я рассердился: «Это-де осквернение!» Так ответил Арнулис: «цулияс был послан (за водой)». Так сказал я, царь: «Пусть цулияс пойдет к реке! Если он чист, то он очистится, а если же осквернен, то пусть он умрет!» Впрочем, существовали и предписания религиозного характера, которые ограничивали свободу действий самого монарха.

Царь и царица находились под покровительством богов, которые защищали их от козней подданных и внешних врагов: «Лабарна-царь богам угоден да будет! Страна принадлежит богу грозы. Небо, земля, воины принадлежат богу грозы. И он Лабарну-царя своим наместником сделал, и ему страну Хаттусу целиком отдал. И страной всей Лабарна рукой своей да управляет! Кто же к нему, Лабарне-царю, и к его области приблизится, того бог грозы да поразит!» Считалось, что боги оказывали содействие царю в сражениях. Например, хеттский царь Мурсилис II так сообщает о своем завоевании страны Арцава: «Когда горы Лаваса я достиг, и могучий бог грозы, господин мой, явил свою божественную власть, и показал палицу, и войско мое палицу видело, (и) страна Арцава (ее) видела. И палица пошла (разить врагов), и страну Арцава она поразила, и город Апасас Уххацитиса она поразила». Если правитель какой-нибудь страны, имевший договор с хеттским царем, нарушал условия соглашения, то «тысяча богов» хеттов должна была погубить виновного вместе с его домочадцами, «странами, городами, виноградниками, пустошами, угодьями, быками, овцами – со всем, что бы ни было у него».

Отношение к царской власти древними хеттами подразумевает определенную двойственность. С одной стороны, во время царского праздника «царь надевает «одежду божества», рубашку, праздничный наряд адупли и поясом [под]поясывается», то есть царь «становился богом» не только после своей смерти, но и выступал в роли божества при жизни. Тем не менее, другие хеттские тексты не содержат явных признаний божественности правителя, например, древний «Текст Анитты» отмечает лишь: «Он (царь) был мил небесному богу бури…». Хотя у хеттского царя и бога грозы много общих функций и атрибутов, основное проявление связи между ними состоит в том, что бог вручает царю царственность, делает его своим наместником, но не богом. Вот как говорит о себе царь Хаттусилис III (XIII в. до н. э.): «Хаттусилис, великий царь, царь страны Хатти, сын Мурсилиса, великого царя, царя страны Хатти, внука Суппилулиумы… потомок Хаттусилиса, царя Куссара». Он признает себя человеком и потомком людей, но «Иштар, госпожа моя, дала… царскую власть над страной Хатти, и я стал великим царем».

В случае смерти царя, когда он, по выражению хеттов, становился «богом», над телом совершался в течение четырнадцати дней погребальный ритуал. Сначала труп сжигался в так называемом постоянном огне, огонь поливался вином и пивом. Обгоревшие останки опускались на некоторое время в сосуд с маслом. Затем они заворачивались в ткани и красивые одеяния. Впоследствии прах помещался в «каменный дом» (личную усыпальницу, мавзолей). Здесь устраивалось угощение для участвовавших в ритуале, делались жертвоприношения в честь умершего и важнейших божеств страны. В дальнейшем новоявленному богу воздавались в «каменном доме» те же почести, что и другим божествам государственного пантеона. Сходным образом устраивались и похороны царицы. Хетты хоронили своих покойников либо в земле, либо в сосудах.

Некоторые заимствования из хаттского языка сохранились и в хеттском, и в других языках вплоть до настоящего времени. Это прежде всего относится к названию железа, изобретателями способа выплавки которого были хатты. Задолго до того, как началось широкое использование этого металла в различных частях света (IX в. до н. э.), у хаттов уже было налажено производство изделий из него. В «Тексте Анитты» (XIX в. до н. э.) говорится о железном троне и скипетре, которые в подтверждение своего «вассалитета» принес Анитте правитель Пурусханды, хаттского или хурритского города. Железо упомянуто и в документах ассирийских купцов. Именно с целью получения этого металла ассирийские купцы вели торговлю и создавали свои фактории в Анатолии. Существует предположение, что хатты делали свои изделия из метеоритного железа. Действительно, метеоритное железо было им хорошо знакомо, но исключительно важно именно то, что ими было освоено и производство железа сыродутным способом.

Другим заимствованием из хаттского является название леопарда. К хаттскому haprass восходит как хеттское название священного животного pars-ana – «леопард», так и название животного (со значениями «барс», «пантера», «тигр») в целом ряде языков Евразии. Существует и еще одна общая черта хаттской и хеттской культур – почитание льва. Лев наряду с другими «животными богов» часто упоминается в хеттских текстах. Хетты почитали его как божество, ему был посвящен специальный «львиный храм». Лев стал у хеттов одним из важнейших символов царской власти. В «Анналах» Хаттусилис I, описывая свою победу над страной Хассува, сравнивает себя со львом: «И страну Хассува, подобно льву, ногами [своими] я растоптал». В «Законодательстве» Хаттусилис I, требуя у «собрания» признать наследником престола Мурсилиса, заявляет: «[Только] льва божество может поставить на львиное место». Здесь перед нами не просто метафора. В обозначении наследника престола как льва явственно ощущается влияние хаттского обозначения царя как «правителя – отпрыска льва». В то же время под «львиным местом» подразумевается царский трон.

В хеттских мифах и ритуалах часто возникает мотив мирового дерева. В его корнях гнездится змей, символизирующий царский трон, на зеленой макушке сидит орел, воплощающий бога грозы, «середину же его пчела занимает» (сам царь). То есть царская власть священна, но царь ниже, чем орел-бог. На городской стене Аладжи-Хююка изображены участники странного ритуала. Один из них лезет по лестнице. По представлениям хеттов, лестница или дерево – это «дорога», по которой переходят из одного мира в другой боги и некоторые жрецы – посредники между богами и людьми. Видимо, на рельефе из Аладжи представлено восхождение жреца по такой лестнице.

Дерево для хеттов было и символом судьи. Существовал, например, высокий титул «глава лестницы». Он был ниже лишь статуса верховного правителя страны. «Глава лестницы» был помощником «верховного судьи» – царя; на него, видимо, возлагались функции в основном повседневного ведения судебных дел, в том числе и контроль исполнения решений царского суда.

Хетты многое о себе рассказали сами – в литературных произведениях, обнаруженных при раскопках хеттской столицы Хаттусы. Это прежде всего мифологические повествования, например сказание о борьбе бога грозы со змеем Иллуянкасом. Его рассказывали на празднике Нового года – Вуруллия. «Когда бог грозы и змей Иллуянкас в городе Кискилуссас сразились, и змей Иллуянкас бога грозы победил, бог грозы всех богов попросил: «Вы (ко мне) приходите!» И богиня Инарас устроила пир, и все во множестве она подготовила: сосуд с вином, сосуд с пивом марну-вандас, сосуд с пивом валхис. И с сосудом она вошла и устроила (праздник). Затем Инарас в город цигаратта пошла и (там) встретила Хупасияса, дитя человечества. Так (говорит) богиня Инарас Хупасиясу: «Смотри! Вот это дело я сделаю, и ты ко мне переселись!» Так (отвечает) Хупасияс богине Инарас: «Когда я с тобой как с женщиной посплю, (тогда) я приду и (то, что угодно) сердцу твоему, сделаю». Инарас с ним провела ночь, а потом увела Хупасияса и спрятала его. Затем Инарас принарядилась и змея Иллуянкаса из норы (то есть входа в подземный мир) позвала: «Смотри! Праздник я устраиваю. Приходи ты ко мне есть и пить!» Вот они – змей Иллуянкас вместе с сыновьями своими – вверх поднялись, и поели они, (и) выпили. Весь сосуд они выпили и упились, к норе уже не идут. (Тут) Хупаси-яс пришел и связал (с помощью) пут Иллуянкаса. Бог грозы пришел и убил змея Иллуянкаса. И боги были (вместе) с ним».

Один из любимых героев хеттских сказаний – Уликумми, человек из горной породы диорита, которого в детстве посадили на плечи великана, держащего на себе мир, и рос он в воде быстрых морских течений. В день вырастал он на локоть, как столп возвышался он над морем, и наконец он уже головой достал до неба. И тогда боги объединились против него. Сначала попытались они приручить его пением, потом послали ветры, дожди, молнии, чтобы разбить его на куски. Но напрасно: непоколебимо стоял каменный человек. Тогда семьдесят богов спустились в море, чтобы его свалить, но не смогли даже сдвинуть с места. Уликумми рос и рос дальше, как башня вздымался он ввысь, достиг он жилища богов и как легкое покрывало поднял небо. В вышину вытянулся он уже на девять тысяч миль. Тогда приготовился к новой схватке с Уликумми бог бурь. «Принесите-ка мне тот старый медный нож, – сказал он древним богам, – который в дни сотворения мира отрезал небо от земли! Я перережу им ноги Уликумми!»

Конец этой истории нам неизвестен, записи ее утеряны. Но лежащее на горах Хеттское царство в глазах соседних народов выглядело чем-то вроде великана, похожего на сказочного Уликумми.

Больше всего мифологических текстов связано с исчезнувшим богом. В роли божества чаще всего фигурирует бог Телепину, а в других – бог грозы. В мифах рассказывается, как, по-видимому, в результате какой-то ссоры со своим отцом, богом грозы, Телепину в гневе исчез. Гнев подчеркнут тем, что Телепину путает свою обувь. Правый башмак он надевает на левую ногу, а левый – на правую ногу.

После исчезновения Телепину «(густой) туман окутал окна, дым охватил дом. В очаге же замерли поленья, на постаментах замерли боги. Внутри скотного двора точно так же замерли овцы, внутри хлева замерли коровы. Овца отказалась от своего ягненка, корова же от казалась от своего теленка… Ячмень и полба не созревают, и коровы, овцы, люди не зачинают. (Те же), что зачали, не рожают. И горы высохли, деревья высохли, и побеги (на них) не появляются. Пастбища высохли, источники высохли, и внутри страны голод наступил, люди и боги от голода начали погибать». И далее повествуется о том, что бог Солнца организует «пир», на который собирается тысяча хеттских богов. Однако боги «ели, но не насытились, они пили, но не утолили жажды». Тогда боги (в том числе и отец Телепину) начинают разыскивать исчезнувшее божество, но нигде не могут найти его. На розыски Телепину «в высоких горах, глубоких долинах, черных волнах» отправляют «быстрого орла». Но и он не может нигде найти бога. Лишь пчела обнаружила Телепину на лугу и, ужалив руки и ноги бога, пробудила его. Возвратившись обратно в свой дом, Телепину «страну свою сосчитал. Туман покинул окна, дым покинул дом. На постаментах боги ожили, поленья в очаге ожили, внутрь скотного двора овец он впустил, внутрь хлева коров он впустил. И мать заботилась о своем сыне, овца заботилась о своем ягненке, корова заботилась о своем теленке, а Телепину – о царе (и) царице. И их жизнь и здоровье на будущее он сосчитал».

В этих мифологических сюжетах легко угадываются общие индоевропейские мотивы. Борьба бога-громовика с врагом в облике змея, умирающая и воскресающая природа – эти сюжеты напоминают хорошо известные истории греческих Зевса, Деметры и Персефоны.

Среди сохранившихся произведений хеттской литературы очень интересны назидательные рассказы, а также подробные царские «анналы» и «автобиографии», составлявшиеся, вероятно, писцами, но имеющие на себе явный отпечаток личности заказчика-царя. Эти тексты позволяют представить хеттов не только завоевателями, но и думающими, тонко чувствующими людьми. Они дают возможность даже выделить основной моральный принцип правителей этого государства – рыцарственное великодушие.

Хетты любили подчеркивать, что они не делали зла иначе, как в ответ на зло, и даже тогда могли отказаться от мести поверженному врагу, морально превозносясь над ним. В детальной «автобиографии» Хаттусилиса III, одной из первых в мировой литературе, этот царь считает нужным специально оправдать перед аудиторией свержение племянника, ссылаясь на нестерпимые притеснения с его стороны, а также санкцию богини любви Сауски, своей покровительницы. В доказательство этого он заявлял: «Если бы со мной он сам (первым) не начал враждовать, разве боги унизили бы праведного Великого царя перед малым царем? Но теперь из-за того, что он (стал) враждовать со мной, боги по суду его унизили передо мной».

Хеттская литература обращается прежде всего к человеку и его деяниям. Отдельный человек интересует ее как участник межчеловеческих отношений. Здесь хеттов занимает в первую очередь поступок – благо или зло, которое один человек может сознательно причинить другому, и проблема воздаяния за него со стороны этого другого. Человек, первым причиняющий зло, безоговорочно осуждался. Ко всему прочему, считалось, что такой поступок сам по себе обрушивает на голову виновного суд богов с тяжкими последствиями. Об этом суде даже не обязательно было просить, он творился автоматически. Хетты полагали, что неспровоцированное причинение зла возмущает самую природу мира, хранителями и средоточиями которой здесь и оказываются боги, которые сами по себе не более справедливые и благие, чем люди. В результате успех в спорном деле был для хеттов существенным свидетельством правоты победителя.

Хеттские государи, описывая свои войны, весьма настойчиво подчеркивают, что первый, причем неспровоцированный удар был нанесен не ими, а им. Указав на этот удар, они одновременно обращались и к суду богов, и к мнению людей. Например, в «Деяниях Суппилулиумы», составленных при его сыне, хеттский царь, враждуя с Египтом, считает необходимым оправдать свои действия перед самими же египтянами в следующих словах: «Я был к вам благосклонен. Но вы мне внезапно причинили зло! Вы напали на правителя Кинзы, которого я избавил от хурритов. Когда я услышал об этом, я прогневался, и я послал воинов и колесницы с военачальниками». Позднее, претерпев новые козни со стороны египтян, он немедленно обращается к богам со словами: «О боги! Я не совершал зла, но люди Египта его совершили, и они напали на границы моей страны».

В исторических предисловиях к договорам новохеттские цари стремились упомянуть, что они не делали никакого зла своим партнерам по договору. Так, Мурсилис II в договоре с одним из малоазиатских царей повторяет: «Я, Солнце, никогда никакого зла тебе не делал», «Я оберегал Масхуилуваса (твоего отца) и ему не делал никакого зла». Только нанесенный тебе неспровоцированный удар позволяет причинить ответное зло.

Что же, однако, делать, если ты все же подвергся неспровоцированному нападению? Особой доблестью, возвышающей человека, считался в этом случае отказ от мести. Предметом специальной гордости и похвальбы хеттов были ситуации, в которых они не ответили злом на зло. Примеров такого подхода, уникального для древнего Ближнего Востока, в хеттской литературе много. Еще древнехеттские государи оставляли в своих надписях пассажи такого рода: «Пусть она (речь идет о мятежной дочери царя Хаттусилиса I, помилованной им) ест и пьет! Вы же ей зла не делайте! Она делала зло. Я же в ответ ей зла не делаю! Но она меня не назвала отцом, и я ее не называю дочерью своей». Или другой фрагмент: «И сказал он (царь Телепинус о своих врагах, покушавшихся на его убийство): «Пусть идут они себе, и да будут они жить, и пусть едят и пьют. Зла же им никакого не причиняет Телепинус. И так я постоянно говорю: мне сделали зло, я же тем зла не делаю!»

Если в конце концов обиженный все же предпринимал справедливую расправу над обидчиком, для него считалось хорошим тоном подчеркивать свое долготерпение, выразившееся в том, что он долго сносил обиды, не желая воздавать злом за зло, но поневоле исчерпал все пределы миролюбия. Мурсилис II, проведя судебный процесс против своей мачехи Таваннанны, вдовы своего покойного отца, многократно повторяет в молитве богам, что он стерпел целый ряд злоупотреблений и преступлений обвиняемой и обрушился на нее только тогда, когда она поистине превзошла сама себя, уморив колдовством жену и детей самого Мурсилиса.

Близко к этому еще одно представление хеттов: считалось весьма достойным демонстративно предоставить противнику возможность оправдаться. Мурсилис II похваляется: «Я ему не делал зла, Масхуилувас же затеял со мной ссору, он подстрекал против меня страну Питасса и людей Хатти – моих подданных, и он пошел бы на меня войной. Когда я, Солнце, об этом услышал, я не замыслил на него никакого зла и не сделал ему ничего плохого, а сказал ему так: «Я пойду вновь привести в порядок это дело…» И я написал Масхуилувасу: «Приди ко мне!» Так как Масхуилувас видел свой грех, он ответил мне отказом и сбежал… тем самым вполне обличив свою вину перед всеми».

В самом воздаянии злом за зло считалось необходимым соблюдать определенную порядочность, не используя любые средства без разбора (тоже уникальный для Азии мотив). Конечно, описанная хеттская концепция не имеет ничего общего с привычными для нас христианским «всепрощением» и восходящей к нему современной «гуманностью», основанными на всечеловеческой любви к «ближнему». Любая культура отличает достойные поступки от особо доблестных. Люди не вправе их ожидать или требовать, но могут лишь восхвалять и превозносить. Именно таким актом свободной благой воли «сверхсправедливости» хетты считали прощение. Оно диктовалось не добротой, а великодушием: прощая врага, хетт руководствовался не состраданием, а презрительным пренебрежением к нему – по принципу «руки об тебя марать неохота».

Особенно ясно это видно в древнехеттском тексте об осаде города Уршу: «царь тогда сказал (полководцам о вражеском городе): «…Будьте осмотрительны! Не то (вражеский) город будет полностью разрушен и произойдет грех и (неоправданное) опустошение. Если же будешь осмотрителен, город не будет разрушен»… Они отвечали царю: «Мы будем внимательны и избежим греха опустошения города». Тогда царь сказал им: «Если город совсем погибнет, это будет грех, будет преступление!» И тогда они отвечали так: «Восемь раз мы шли на штурм, и теперь город, хотя и будет разрушен (в ходе столь ожесточенной осады), но греха мы не совершим (так как ожесточенность сопротивления делает разрушение оправданным)». И царь был доволен их ответами».

Итак, великодушие царя диктовалось вовсе не жалостью к жителям города (он доволен тем, что ему удастся истребить их как можно больше без ущерба для своей чести!), а стремлением не осквернить себя самого, свою честь неоправданной жестокостью. Поэтому прощение ни в какой степени не считалось обязательным: на деле получается, что достойным ответом на зло была как раз полномасштабная месть. Еще древнехеттский Хаттусилис I заявлял: «На вражду я отвечаю враждой!», а Хаттусилис III, который так подчеркивал свое великодушие, в том же тексте с нескрываемым удовлетворением пишет о других своих врагах, не видя здесь никакого противоречия: «Врагов моих и завистников богиня Иштар (…) в руку мне положила, и я с ними покончил». Или: «Богиня Иштар мне моих завистников, врагов и противников по суду в руки отдавала. Кто из них был убит оружием, кто умер в назначенный ему день, но я с ними со всеми покончил!» В самом деле, все оправдание Хаттусили в целом построено именно на том, что самооборона, ответный удар справедливы.

Если обидчик успевал сам отдаться в руки обиженного, признать свою вину и просить о милости, прощение считалось почти обязательным, во всяком случае, ожидаемым, хотя формально дело по-прежнему оставалось в воле обиженного. Именно такого прощения просит – собственно, почти требует – Мурсилис у богов в «Молитве во время чумы»: «Этот грех я признал во истину перед богами. Это истинно так, мы это сделали. Но после того как я признал грех, да смягчится душа богов. Я так скажу об этом: если раб совершает какой-либо проступок, но проступок этот перед хозяином своим признает, то хозяин его смягчится… и того раба не накажет». То есть повинную голову меч не сечет». Сам Мурсилис не только просил, но и с охотой давал такого рода прощение, всячески подчеркивая это в своих договорах и «Анналах»: «Когда люди (враждебного) города Туккама меня завидели издали, они вышли ко мне навстречу: «Господин наш! Не допусти, чтобы у нас все разграбили для (твоей) Хаттусы, как это было в городе Арипса… и не угоняй нас в Хаттусу, а сделай нас своими пешими воинами и колесничими! И тогда я, Солнце, не приказал разграбить город Туккаму, и те три тысячи пленных, что из Туккамы взяли (для угона) в царский дворец, я сделал своими пешими воинами и колесничими».

В разных текстах хеттской «политической царской публицистики» излагаются оригинальные моральные нормы. Если человек не делает зла первым, а в ответ на чужое зло щадит виновного «с позиции силы» (то есть предварительно победив его), а также ограничивает себя в выборе средств в ходе самой борьбы, то он пользуется особым уважением, дополнительно превозносится перед врагом и вправе хвалиться собой перед богами и людьми. Иными словами, он занимает «сильную позицию» в отношениях. Это позволяет ему гордиться перед окружающими.

Сами цари и поясняют логику своей морали. Мурсилис II в одном из договоров вскользь упоминает: «Затем, так как людям вообще свойственно поступать криво…» В «Молитве во время чумы» он же говорит: «Боги, господа мои, так все и совершается: кругом грешат». Если все люди грешат и совершают зло, то последовательное и полномерное воздаяние злом за зло окажется для них попросту путем к самоистреблению. Непрерывный круговорот зла должен быть где-то разорван, и особенный почет воздается как раз тому, кто способен разорвать его великодушным прощением. Но оставалась опасность, что подобный путь мог привести к одному лишь поощрению и умножению зла, поэтому прощение останется необязательным, и будет допускаться только «с позиции силы».

Царские ворота в Хаттусе

Многое о хеттах говорят и другие их творения. Самый выразительный вид хеттского искусства – каменный рельеф. Именно он наиболее ярко отражает дух Хеттской державы. За время ее существования не сложился единообразный канон, хотя какие-то основные принципы создания хеттских рельефов были, они придавали произведению собственное, неповторимое лицо. Рельеф всегда как бы возникает из массы камня. Это подчеркивается и его небольшой высотой, и ясностью и простотой крупных фигур, застывших в ритуальных «каменных» позах. Даже подробная разработка деталей на изображении бога Тархунтаса в царских воротах Хаттусы не нарушает целостности и монументальности изображения каменного стража, так как все узорные детали – орнамент на юбке, волосы на груди и т. п. – выполнены тонкой гравировкой и видны только вблизи.

Пропорции фигур и изображение лица были канонизированы уже в древнехеттское время: круглая голова всегда в профиль, чуть покатый лоб, резко выступающий вперед и слегка опущенный крупный нос, подчеркнутая носогубная складка, небольшой сжатый рот и несколько отступающий назад крепкий небольшой гладкий подбородок. Для хеттских мастеров этот канон – идеальный тип лица вне зависимости от пола и возраста. Египтяне изображали хеттов точно так же, поэтому можно предположить, что эти «портреты» созданы на основе непосредственного наблюдения.

Особенно интересен памятник конца эпохи Новохеттского царства – святилище Язылыкая. Оно представляет собой целую систему – сочетание созданных человеком храмов и естественных священных ущелий, покрытых рельефами. От трех храмов до нас дошли только фундаменты, позволяющие судить о планировке зданий. Храмы запирали вход в священные ущелья, в которых, вероятно, происходили главные действа. Изображения на рельефах свидетельствуют о богослужениях, посвященных различным божествам. (Божества эти хурритские, но имена их написаны лувийскими иероглифами.)

Ущелья Язылыкая говорят о культе священных мест. Многие рельефы связаны с такими священными местами – скалами, на которых высекались рельефы, с источниками, над которыми воздвигались кубические сооружения из обтесанных глыб, опять-таки покрытые рельефами. Судя по структуре расположения рельефов в Язылыкае, здесь был либо комплекс священных мест разных богов, либо одно священное место, где обитали разные боги. Все оформление Язылыкая соответствовало своему назначению и, должно быть, оказывало огромное воздействие на участников ритуала.

Львиные ворота в Хаттусе

Для хеттской архитектуры характерны строгость, монументальность, слитность с гористым, скалистым рельефом страны. Города, особенно столица Хаттуса, строились в виде мощных крепостей с одной или несколькими цитаделями, в которых размещались дворцы и главные храмы. Строители учитывали рельеф местности при возведении оборонительных сооружений, которые состояли из двух-четырех линий стен с башнями. Ворота помещались в проеме между двумя башнями.

Оборонительные сооружения возводились не только для того, чтобы остановить врага. Это вело бы к длительным осадам, когда защитники неминуемо оказались бы в невыгодном положении. Они должны были обеспечить защитникам превосходство в маневренности и огневой мощи. Это достигалось тем, что защитники находились над противником и на его флангах. Кроме того, их конструкция должна была позволять обороняющимся активно отвечать на любые действия противника.

Первое, что впечатляет при взгляде на остатки стен, – это их непомерная толщина. Именно она позволяла возводить достаточно высокие стены, чтобы обороняющиеся были недосягаемы для противника и господствовали над ним. Толщина фундаментов делала высокие стены устойчивыми и позволяла обороняющимся успешно защищать наиболее уязвимые места. Гребень делался широким, дабы защитники могли свободно по нему передвигаться и стрелять без помех. Отсюда необходимость в бойницах и в широкой дороге за ними. Подножие стены приходилось защищать от таранов и от атак нападающих со штурмовыми лестницами. Эта задача решалась так: нижнюю часть стены делали не вертикальной, а покатой, сооружая так называемые гласисы. Они давали еще одно преимущество – сброшенные сверху камни отскакивали от них во все стороны, нанося противнику максимальный урон и сея панику. Углы крепостных стен были наиболее уязвимы для подкопов, поэтому анатолийские строители старались обходиться вообще без углов. Их крепости явно тяготели скорее к круглым формам, а не к прямоугольным, и, если у крепости все же были углы, их, как правило, защищали массивные башни. То же самое относилось и к воротам – самому слабому месту любого укрепления. Кроме того, проход к воротам делался с несколькими крутыми поворотами, что мешало быстрому продвижению противника.

Наиболее крупные города, которые могут служить примером всех этих фортификационных ухищрений, это Богазкёй и Троя. Стены Богазкёя образуют неровный эллипс длиной более четырех километров. Они окружают участок, который поднимается от старого города на севере к высокому, скалистому хребту на юге. На насыпном фундаменте стояла главная городская стена. Она состояла из внешней и внутренней каменной кладки с разными перегородками, промежутки которой были заполнены щебнем. «Самая замечательная часть городской стены, – писал немецкий археолог Людвиг Курциус, – это сооружение на горе Джер Капу (1242 метра над уровнем моря). Здесь, на самом высоком месте акрополя, был сделан большой вал с укрепленными склонами, двойной стеной и башнями, к которым вели лестницы. От середины возвышенности начинался облицованный камнями туннель длиной около 70 метров, шириной 2,4 метра и около 3 метров высотой, который вел во внутреннюю часть города. Мы нашли этот туннель таким грязным и разрушенным, что сначала могли передвигаться в нем только ползком».

На гребне этого сооружения возвышалась еще одна стена из кирпича-сырца. Прямоугольные башни выступали из стен примерно на расстоянии трех метров друг от друга, а в некоторых местах дополнительные выступы нависали над крепостными стенами через каждые восемь метров над фронтальной стеной и усиливали бастионы между главными фронтальными башнями.

Центральные ворота охранялись высокими башнями, к которым примыкали с обеих сторон гребни главной стены. Между этими башнями стояли ворота, украшенные снаружи бронзовыми рельефами, но уже вторые ворота украшались со стороны города. К воротам можно было подойти только по пологому подъему, параллельному городским стенам, что заставляло атакующего противника подставлять открытый фланг защитникам. Кроме того, еще одна башня на внешней стороне прохода обеспечивала дополнительное прикрытие.

В самом южном районе города находились маленькие ворота («Ворота сфинксов») – только для пешеходов. Здесь крепостная стена возвышалась всего метров на десять, однако войти в эти ворота можно было лишь по двум лестницам, вырубленным в основании крепостной стены на некотором отдалении по обе стороны ворот.

Под этими воротами задолго до того, как появилась сама крепостная стена, был прорыт крытый туннель, который вел к центру города. Наверняка этот туннель не предназначался для сокращения пути ленивых горожан. Он был одной из характерных особенностей хеттской оборонительной архитектуры. Такие туннели использовались либо для контратак, либо для того, чтобы захватить противника врасплох, когда он уже ослабел. Но расположение этого туннеля в Богазкёе под южной стеной, противоположной обычному направлению постоянных налетов врагов, позволяет думать, что это – оставленный на крайний случай путь отступления в сторону дружественного юга во избежание позорного плена.

Внешнее кольцо стен Богазкёя – не единственная его оборонительная линия. Внутри город разделялся на отдельные кварталы, которые могли защищаться самостоятельно, если бы городская стена не устояла. Самым мощным из этих внутренних укреплений, несомненно, была цитадель, где располагались царские дворцы и архивы, самая высокая точка над старым городом. Естественное господствующее положение ее укреплялось такими же стенами, как внешняя. Еще одни стены делили город на отдельные меньшие кварталы, в которых иногда были укрепленные здания. Однако успех обороны любой фортификационной системы, даже самой продуманной, зависит от того, смогут ли защитники долгое время обходиться без общения с внешним миром. Это прежде всего означало, что крепость должна иметь достаточные запасы продовольствия и воды.

Продовольствие запасти сравнительно нетрудно. Например, в Трое в пол почти каждого дома были вкопаны многочисленные глиняные сосуды для хранения зерна и т. п. Другое дело – вода. Естественные источники внутри крепости тщательно оберегались, а если их не было, строили для сбора и хранения воды цистерны.

Охраняли города и сверхъестественные силы. В Хаттусе «царские ворота», «Львиные ворота», «Ворота сфинксов» были украшены рельефами, которые должны были отгонять от них злые силы и недобрых людей. Храмы и дворцы представляли собой целые комплексы помещений, предназначенных для самых различных целей, в том числе и склады.

Город не имел правильного геометрического плана. Но планы зданий достаточно легко читаются. Логическим центром дворца был огромный приемный зал. Его плоское перекрытие опиралось на ряды колонн. Храмовые помещения группировались вокруг главного двора, причем святая святых находилась в стороне, противоположной входу. Территория некоторых храмов явно делилась на две половины, может быть, предназначенные для богов разного происхождения.

Двухглавый орёл, барельеф, святилище Язылыкая

Простота и четкость хеттской архитектуры подчеркивались массивностью кладки стен и гладкостью оштукатуренных поверхностей. Они лишь иногда украшались «стражами ворот» и вертикально поставленными плитами с рельефами, изображавшими культовые сцены.

Трудно не обратить внимания на сходство оборонительных сооружений Хаттусы и городов Микенской Греции. «Львиные ворота», циклопическая кладка, туннели внутри крепостных стен – вот наиболее очевидные точки соприкосновения. Можно предположить, что и процесс строительства осуществлялся приблизительно одинаково. В Греции классической эпохи считали, что эти гигантские укрепления возвели пришлые мастера, циклопы, трудившиеся под надзором специалистов из далекой Ликии. цари Тиринфа, Коринфа и Аргоса – Прет, Беллерофонт и Персей – лица, несомненно, исторические и жившие в конце XIV – начале XIII в. до н. э., – по-видимому, пригласили для строительства укреплений целую армию наемных рабочих, которых традиция именует еще сторукими, гастрохирами или хирогастрами, то есть «теми, кто состоит лишь из рук и желудка».

Та же традиция различает четыре вида циклопов, сплошь чужеземцев и варваров, абсолютно необходимых микенскому миру: гиганты, несравненные металлурги, по легенде, сковавшие оружие богам-олимпийцам для битвы с местными божествами; чернорабочие и каменщики из Ликии, строители всех колоссальных памятников зодчества Греции и Сицилии; невиданно могучие пастухи, знаменитые скотоводы, державшие свои стада в пещерах, они же – большие любители поесть и выпить, а заодно превосходные музыканты; наконец, нечеловечески мощные воины – обитатели Горнего Края. Мастера-кузнецы, мастера-каменщики, мастера-пастухи и мастера-воины слыли необычайными умельцами, они якобы объединились в тайные братства и установили особые обряды посвящения для молодежи. Считалось, будто могуществом и умом циклопы были обязаны необычно расположенному глазу, наделявшему их ясновидением и мудростью.

Глядя на циклопические памятники, невозможно не думать о том, как их строили. Гигантские блоки известняка, обтесанные и необработанные, весят более 120 тонн и имеют 8,5 метра в длину. Четыре трехметровых каменных куба, обрамляющих знаменитые «Львиные ворота» в Микенах, весят никак не меньше. Во времена Троянской войны или незадолго до нее благодаря знаниям и энергии легендарных циклопов, инженеров и ремесленников был найден способ доставки этих махин из каменоломен в двух километрах к юго-западу от цитадели, поднять их более чем на 200 метров, обтесать, поставить и укрепить таким образом, чтобы стены устояли перед яростью стихий и натиском врагов.

Изучив египетские рельефы, микенскую отчетность, античные трактаты по архитектуре и античные надписи, можно хотя бы приблизительно представить, как работали строители малых и крупных сооружений второй половины II тыс. до н. э. На таком строительстве были необходимы мастера разных специальностей. В отличие от чернорабочих, чьи задачи сводились к трем операциям – идти, нести и тянуть, – бригадиры, старшие мастера и прорабы различных строительных работ должны были уметь обрабатывать как дерево, так и металл, глину или камень, быть одновременно макетчиками, угольщиками и плотниками, прокладывать дороги, возводить у стен крепости леса, строить печи, использовать известь, гипс, строительный раствор, мять глину, изобретать, обдумывать и управляться с разными инструментами – эталонами мер, транспортными средствами, ремесленными орудиями, приспособлениями для подъема и тяги.

Египет обожествил Имхотепа, строителя пирамиды в Саккара, Финикия почитала Котарава-Кази («Ловкий и хитроумный») как Повелителя всех ремесел. Микенская Греция также знала длинную череду демиургов-творцов, одни из которых превратились в богов (Прометей, Гефест, Афина), другие – в полумифических героев вроде Эвпалама («Ремесленника с ловкими руками»), Дедала («Мастера»), Эпея, сына Панопея, – художника, плотника и создателя Троянского коня. Все эти легендарные изобретатели владели многими ремеслами, и в их руках сосредоточивались все работы, которые в наши дни выполняют разные специалисты узкого профиля.

Предполагается, что строители циклопических стен пришли из Ликии, страны на юго-востоке Малой Азии. Именно в Ликии встречаются некоторые здания, святилища и гробницы, которые, скорее всего, вдохновили творцов микенских памятников. Деревянные балки составляли каркас зданий. Такая балка закладывалась в основание, на нее водружались вставленные в пазы угловые столбы и стойки. На разных уровнях находились поперечины, лежни или горизонтальные балки, которые поддерживали и выравнивали внешнюю поверхность камня, кирпича-сырца или глины. Кирпичные стены по углам укреплялись деревянной обшивкой. Дерево использовалось для изготовления дверных и оконных рам, обшивки стен внутри дворца, потолков, крыш, архитравов, опор и лестниц. Из него же делали сани, повозки, катки для перетаскивания камня, подъемники, приставные лестницы, леса и наклонные плоскости, по которым каменщики поднимали блоки и штукатурку.

Если были нужны крупные блоки для строительства храма или царского дворца, различных слоев укреплений или мола, приходилось поднимать и перевозить многотонные грузы. Вряд ли современники предводителя ахейцев в Троянской войне Агамемнона знали лебедку на шкиве, козловой подъемный кран, рычаги для переноски тяжестей, распространенные в классическую эпоху. Самое большее, что они могли делать, – это использовать ворот и подвижный деревянный цилиндр на оси, грузовую стрелу да колодезные журавли. Поставив рядом, ими поднимали тяжелые глыбы камня, которые, опутав канатами и обложив соломой, устанавливали на особого рода сани, если двигаться предстояло вниз, или на ломовые дроги, если требовалось перемещаться в обратном направлении. В первом случае сопровождающие придерживали сани канатами. Во втором – в дроги запрягали несколько пар волов или мулов (а то и людей): каждый такой «чернорабочий», перекинув канат через плечо, тянул изо всех сил. Ксенофонт в «Киропедии» уверяет, что упряжка тягловых животных по хорошей дороге могла перевезти около 900 килограммов. Диодор Сицилийский сообщает, что для перевозки на 19 километров тяжелых камней на строительство храма двух Богинь в Энне на Сицилии понадобилось 100 пар быков. Счета крупных святилищ показывают, что иногда 40 пар тягловых животных волокли всего один барабан для колонны. Но совместных усилий людей и животных не хватило бы, чтобы поднять 120-тонные каменные блоки некоторых циклопических укреплений приблизительно на 15 метров над землей, если бы инженеры не догадались установить, как в Египте, временные земляные платформы и опоясать, как на Сицилии, крупные глыбы, требующие транспортировки, множеством деревянных ободов. Их как бы заключали в гигантское колесо или цилиндр и потом катили, словно исполинские бобины. В конце пути доставить груз на место помогала система деревянных катков и рычагов. Наконец камень помещали между других блоков, а пустоты замазывали глиной.

Вероятно, хеттская культура стала посредницей между цивилизациями Ближнего Востока и Греции. Согласно одной из точек зрения, эти контакты осуществлялись через западную часть Анатолии, где, возможно, с глубокой древности существовали ахейские (греческие) поселения. С ними связывают царство Аххиява, которое неоднократно упоминается в хеттских документах XIV–XII вв. до н. э.

Среди ряда аргументов, которые приводятся в обоснование контактов хеттов и ахейцев, – возможное участие хетта или лувийца Муртила в обучении ахейцев езде на колесницах, несомненное хеттское влияние на тип колесниц, известных по памятникам микенской эпохи и микенским табличкам.

Особого внимания заслуживает влияние хеттских мифологических поэм на греческую мифологию. В языке раннего греческого эпоса сохранились заимствования из хеттского. Это, например, гомеровское противопоставление «языка богов» и «языка людей» в греческом эпосе при соответствующем различии и в хеттских текстах. Представления об особом «языке богов» и «языке людей» известны не только в греческой, но и в других индоевропейских традициях (древнеисландской, древнеирландской).

Возможно, заимствованными хеттскими образами были гомеровские образы Страха и Трепета, упомянутые и в хеттском гимне Солнцу. Когда Солнце объезжало четыре стороны света, справа от него бежали Страхи, слева – Ужасы. Аналогию этому образу видят в тексте «Илиады», где Страх и Трепет запрягают колесницу бога Арея.

Сходства обнаруживаются между хеттскими текстами и греческими мифами в «Теогонии» Гесиода, греческого поэта VIII–VII вв. до н. э. Например, во многом похожи греческий миф о борьбе Зевса со змееподобным Тифоном и хеттский миф о сражении бога грозы со змеем. Имеются параллели между этим греческим мифом и хурритским эпосом о каменном чудовище Улликумми из «Песни об Улликумми». В ней упоминается гора Хацци, куда переселяется бог грозы после первого сражения с Улликумми. Эта же гора Касион (по Аполлодору) – место сражения Зевса с Тифоном.

В «Теогонии» история происхождения богов описывается как сопровождаемая насилием смена нескольких поколений богов. Эта история, возможно, восходит к хеттскому циклу о царствовании на небесах, согласно которому первым в мире царствовал бог Алалу (связанный с нижним миром). Он был свергнут богом неба Ану. На смену ему пришел бог Кумарби, который, в свою очередь, был низвергнут с престола богом грозы Тешубом. Каждый из богов правил девять веков. Последовательная смена богов (Алалу – Ану – Кумарби – бог грозы Тешуб) представлена и в греческой мифологии (Уран – Крон – Зевс). Совпадает в мифах древних народов мотив не только смены поколений, но и функций богов (хеттский Ану от шумерского Ан – «небо»; бог грозы Тешуб соответствует греческому Зевсу). Среди отдельных совпадений греческой и хеттской мифологий – греческий Атлант, который поддерживает небо, и хеттский великан Упеллури из «Песни об Улликумми», поддерживающий небо и землю. На плече Упеллури росло каменное чудовище Улликумми. Бог Эа лишил его силы, с помощью резака отделив его от плеча Упеллури; согласно хурритской мифологии, этот резак был впервые использован при отделении неба от земли. Как и в «Песне об Улликумми», в греческих мифах специальное орудие (серп) используется для отделения от земли (Геи) неба (Урана) и его оскопления. Этот же серп впоследствии стал оружием Зевса в борьбе с его отцом Кроном.

После гибели микенской цивилизации греки «забыли» то, чему научились у хеттов. Но традиции хеттской культуры после падения хеттского государства продолжались в культуре «позднехеттских» царств. Так, наследие хеттской культуры сохранилось в Лидийском царстве. Согласно Геродоту, один из лидийских царей носил традиционное хеттское имя Мурсил (сын Мурса). Крез, царь Лидии, преподнес общегреческому святилищу в Дельфах статую льва из чистого золота; древний царь Мелес обнес льва вокруг стены столицы государства Сард, дабы сделать этот город неприступным. Эти сведения позволяют предположить, что лидийцы, вслед за хеттами, почитали льва как священное животное, символ царской власти. У лидийцев существовал обряд закалывания и последующего сожжения щенков. Этот обряд может быть прямым продолжением хеттских ритуалов сожжения жертвенных щенков. Следы этого культа обнаруживаются и в лидийском сказании о Кандавле – герое, удавившем пса (подобно ирландскому Кухулину). Лидийские сказания, особенно сюжет о Кандавле, были широко известны в античном мире благодаря сочинениям Геродота и Гипонакта, греческого поэта, уроженца Лидии. Некоторые исследователи проводят прямые параллели между лидийскими сказаниями, сохраненными античными авторами, и хеттскими историческими текстами периода Древнего царства. Возможно, что благодаря лидийской традиции наследие хеттского царства еще раз дошло до античной Греции.

Ход событий, в результате которых погибло одно из сильнейших государств древней Анатолии, до сих пор точно не установлен. Ясно одно: смерть Хатти пришла из-за моря, с Балкан.

Из сильно разрушенных анналов Тутхалияса IV (начало царствования около 1250 г. до н. э.) видно, что при нем запад Малой Азии отпал от хеттов; анналы сообщают о хеттских кампаниях. Военные действия, видимо, приняли очень широкий размах, так как хетты, по словам анналов, только в одном походе пленными взяли 10 тысяч пехотинцев и 600 колесничих.

Около этого же времени в северо-западной части Малой Азии, как раз там, куда были направлены походы Тутхалияса, врагами была разрушена Троя VIIa – гомеровский Илион.

Зачем ахейцы пошли на Трою? Они столько лет провели на азиатской земле, между Дарданеллами и горой Илион, что уже и не знали, удастся ли им вообще когда-нибудь покорить Троаду, Приама и его народ конеборцев. «Ах, если бы я мог поведать обо всех наших страданиях, о тесноте и узких закутках, где и лечь-то невозможно! Был ли хоть один час, когда бы мы не стонали? А на земле наступил еще худший кошмар. Мы ложились лицом к вражеским укреплениям, и вечный дождь превращал наши одежды в шкуры зверей. О, эта так называемая зима, убивающая птиц, и эти несносные снега Иды! Или знойное оцепенение лета, когда полуденное море засыпает в ложе своем без единой волны и ветерка!» – горько жалуется вестник Агамемнона в трагедии Эсхила.

Современному путешественнику окрестности Трои не покажутся романтичными. Иду от Трои не видно. Взгляд замечает лишь низкие холмы вдали, степь, заросшую тамариском и чертополохом, да редкие пятна травы. Меж илистых берегов, среди осин и олеандров змеится Скамандр. У мыса Ройтес он теряется в темно-синих водах пролива, за которым видна лиловато-серая громада Херсонеса. Слышатся звуки, обычные для анатолийской земли, когда она обитаема: лай крупных белых собак, бродящих от деревни к деревне, оглушительные крики ослов, песни и короткие переклички крестьян, скрип колес телег, влекомых быками. В небе очерчивают круги несколько ягнятников-бородачей да иногда пролетает журавль. Порывистый северный ветер приносит с собой горьковатый запах, такой непохожий на ароматы греческих лесов. С востока изрытое тело холма выглядит разве что пригорком, но с запада он прочно господствует над долиной. Город окружает довольно грубой кладки стена, своими сводчатыми проходами напоминающая микенскую.

Конечно, Гомер преувеличил и приукрасил действительность. На этом маленьком клочке суши меж двух морей не уместилось бы 1186 кораблей и 10 тысяч воинов легенды, не считая временных жилищ, повозок, женщин и пленников! Да и в Трою никогда не втиснулось бы 50 тысяч солдат (а именно такова была, согласно Гомеру, численность армии Приама), ведь в крепости рядом с нынешней деревней Гиссарлык жило максимум две тысячи обитателей! Издалека поэты склонны видеть все в более крупных размерах и творят города под стать героям. Но и действительность производит впечатление: громадные укрепления, хорошо охраняемые башни и куртины, система ворот, вынуждающая врага проходить между двумя стенами, где полным-полно защитников, тесно слепленные домики, набитые посудой, продуктами, золотом и серебром. Посередине – небольшой дворец с мегароном, где царь, будучи истиным азиатским владыкой, содержал роскошный гарем. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы подогреть алчность горстки солдат, которые, разграбив несколько городков на Лесбосе, явились разорять побережье Дарданелл. Черные корабли вытащили на песок и окружили деревянной стеной. Одновременно осажденные и осаждающие ахейцы выжидали момента, когда недальновидность противника, а также прихваченные с собой талисманы и милость Неба отдадут в их руки сокровища Трои.

Зачем они начали войну? В отместку, утверждает легенда. Но похищение пастухом с Иды Парисом супруги царя Менелая, имевшее место в весьма отдаленных землях, в самом сердце Пелопоннеса, служило лишь предлогом. Прекрасная Елена, дочь Леды и Зевса, представляется историкам скорее богиней, чем женщиной. Это был удобный повод, ведь множество пиратов, с тех пор как существуют сосновые корабли, взяли за правило похищать на берегах Эгейского моря женщин и детей для любви и для торговли. Поэтому, чтобы сделать преступление гнусным, позор Менелая – нестерпимым, а отмщение – необходимым, легенда добавляет, что Парис нарушил один из наиболее священных законов греческой земли: будучи в гостях, соблазнил жену хозяина дома. Это не первый случай, когда войну пытались оправдать соображениями нравственности. Но вопрос об оскорбленной чести и поруганной добродетели выглядит надуманным и второстепенным. Невольно приходит в голову, что его сочинил какой-нибудь поэт лет через 500 после битвы. Нет, в Троянской войне, как и во многих других войнах XIII в. до н. э., ахейскими воинами руководили иные побуждения, нежели поиски женщины и отмщение за честь ее супруга.

Они воевали потому, что научились это делать, и потому, что каста воинов жила лишь войной и лишь ради нее. В те времена это повсюду считалось почетным занятием. Полководцы и правители уверяли, что воевать выгодно. На относительно бедной и перенаселенной земле властители карликовых государств с легкостью вербовали гребцов и пехотинцев, суля им славу и богатство.

Воспитанные на постоянных конфликтах с соседями и стычках между молодежью, обученные нападениям в чащах лесов особыми наставниками (в легендах это кентавры, силены и циклопы), получая советы от старых щитоносцев вроде Нестора и Феникса, юные господа обзаводились все более многочисленной армией по мере возмужания и роста их жадности. Став главарями вооруженных банд, они совершали набеги, чтобы увеличить поголовье скота, расширить личные земельные владения, поживиться и разбогатеть. Разумеется, трофеи приходилось делить, но по закону вождь оставлял себе львиную долю добычи. В этом – его привилегия, его честь. Если речь шла о земле, вождю предоставляли право выбирать наиболее понравившиеся ему угодья, и он получал их в пожизненное владение. Точно так же он забирал свою долю из числа плененных женщин, угнанных стад и награбленной медной посуды. Остальное делили по жребию. Рассчитывая завоевать расположение воинов и понимая, что щедрость – наилучшая политика, вождь из своей доли наделял особо отличившихся. Но если дележка была закончена и совершены последние обмены, горе тому, кто вздумал бы покуситься на чужую наложницу или раба.

Войны начинались из экономических, а не из сентиментальных соображений. Само собой, если противник в Дарданеллах, в Ливии или на Сицилии упорно защищал свою собственность и людей, война могла стать вопросом жизни и смерти, но для воина она все равно оставалась способом доказать свое право наслаждаться благами мира сего и владеть ими. Чтение глиняных табличек из Микен, Пилоса, Кносса приводит к выводу, что Троянская война была вызвана желанием трех-четырех ахейских монархов выпутаться из экономических неурядиц. Завладев сокровищами Трои, они хотели вернуть процветание собственным дворцам.

Троянцы же сражались за сохранение трех главных источников дохода: транзита товаров, прежде всего золота; золотых, серебряных, свинцовых и Цинковых рудников, разрабатываемых у подножия Иды в дне ходьбы от города; наконец – бесценного леса, из которого делали обшивку жилищ и корабли. Ограбив Трою, в том числе храмы, ахейцы вовсе не собирались там селиться или основывать колонию по соседству, хотя и заключали союзы со многими местными царьками. Их честолюбие не простиралось даже до того, чтобы контролировать Дарданеллы, а учитывая ненадежность ахейских судов, сомнительно, что они могли торговать в Черном море. Воины жаждали только сокровищ, пленников, породистых лошадей, дерева для строительства новых судов и доступа к массиву Иды в Троаде, ибо он был в десять раз богаче ресурсами, чем Ида на Крите. Ну и, конечно, каждый мечтал после окончания войны спокойно вернуться домой, но не без того, чтобы на обратном пути прихватить кое-какую добычу на берегах Фракии.

Ахейскую коалицию, возникшую из временного соединения противоположных, по сути, интересов, не вдохновляла ни религиозная идея, ни патриотизм, ни общие цели. Ничего, кроме выгоды.

Нет ничего невероятного в том, что Трою, как и утверждают гомеровские поэмы, датируемые VIII в. до н. э., разрушила коалиция «ахейцев», или данайцев, напавших на Трою с моря во главе с микенским царем Агамемноном. Правда, если судить по греческим легендарным генеалогиям, Троянскую войну следовало бы датировать лет на 50–75 позже; однако подобные ошибки в легендах вполне возможны. Конечно, похищение спартанской царицы Елены, жены брата Агамемнона – Менелая, троянским царевичем Парисом-Александром, троянский царь Приам и его 50 сыновей, вещая Кассандра, ссора Агамемнона с Ахиллом, единоборство Ахилла с Гектором, гибель Ахилла от стрелы Париса в Скейских воротах Трои, троянский конь, с помощью которого Илион был взят, – все это пока относится к области неподтвержденных фактов – нет и вряд ли будет возможность проверить, есть ли во всем этом какое-либо историческое зерно. Однако в главном легенда о Троянской войне не противоречит фактам, известным из письменных и археологических источников.

Согласно гомеровским поэмам и более поздней греческой традиции, «ахейцы», разрушив Трою и полностью уничтожив или взяв в плен ее население (лишь немногие бежали), стали возвращаться в свои города, но почти все из их предводителей, каждый по своей причине, поодиночке погибли. Немногие оставшиеся в живых благополучно правили в своих городах, а за ними их сыновья и внуки, пока – примерно на третьем поколении после Троянской войны – не началось из глубины Балканского полуострова вторжение дорийских племен во главе с потомками Геракла. В результате нашествия дорийцев «ахейская» цивилизация погибла и начался новый период в истории Греции, завершившийся созданием классической цивилизации в I тыс. до н. э.

Представление о том, что греков-«ахейцев» после Троянской войны разбросало едва ли не по всему Средиземноморью, не подвергалось древними никаким сомнениям. По археологическим данным, после разрушения Трои VIIa на ее месте вновь, хотя и очень ненадолго, возник город – Троя VIIб, который погиб примерно тогда же, когда и Хаттуса. В материковой Греции микенские города-крепости просуществовали еще в течение 50—100 лет, а затем были покинуты.

Какими бы масштабными события Троянской войны ни выглядели в изложении Гомера, но вылазки «ахейцев» к Трое, в юго-западную часть Малой Азии и на Кипр были лишь небольшим эпизодом в истории Восточного Средиземноморья той эпохи. Грандиозное переселение народов началось в глубине Балкан; основными группами, двинувшимися на Малую Азию и Средиземноморье, были пеласги, протоармяне и т. п.; греков же это движение затронуло только незначительно, и поэтому они не сохранили в своей исторической памяти всего его размаха. Участвовавшие в движении племена в науке условно обозначаются как «народы моря», хотя лишь часть из них действительно была связана с морем. Первое из упоминаний одного из «народов моря» встречается в надписи фараона Рамсеса II: они служили наемниками в египетском войске. Во время войны фараона Мернептаха с ливийцами в числе их союзников были ликийцы, лувийское племя юго-запада Малой Азии, этруски, которым легенда приписывала малоазийское происхождение, – все они также могли быть теми самыми «народами моря».

К концу XIII в. до н. э. Хеттское царство переживало упадок. Непрерывные походы серьезно ослабили страну. В государстве царил голод: хлеб для хеттов доставляли Египет и финикийский Угарит. Тутхалияс еще мог уделять много времени и внимания строительству храмов и приведению в порядок культов, дворцовых и храмовых архивов. При нем были созданы знаменитые рельефы скального святилища Язылыкая. Преемник и сын Тутхалияса Арнувандас III процарствовал недолго и умер бездетным; на престол взошел его брат (вероятно, единокровный, от наложницы отца) Суппилулиумас II, поддержанный неким «начальником писцов на деревянных табличках». По– видимому, возвышение нового царя вызвало широкое недовольство, и, как обычно, множество окраинных областей отпало. Однако родич Суппилулиумаса Тальми-Тешшуб, царь Каркемиша, поддержал его. Между тем угроза нашествия с моря и с суши усиливалась; из Угарита все наличные сухопутные войска были вызваны в центр Малой Азии.

Основной удар по Хаттусе (около 1200 г. до н. э. или несколько позже) был, по-видимому, нанесен племенами пеласгов и мушков. Как и где были повержены последние отряды хеттского двора, неизвестно. Мушки разгромили Хаттусу, другие земли хеттов и заняли их, истребив значительную часть населения. Этнос хеттов перестал существовать. Малая Азия представляла тогда коридор, продуваемый всеми ветрами: на хеттов во время их существования посягало множество племен с севера, запада, востока, тогда как, например, Египет имел более выгодное географическое положение, да и населения там было многим больше, чем в Хеттском царстве: полчища, опустошающие Малую Азию, доходили до него реже и уже с подорванными силами.

Разрушения в Хеттском царстве были катастрофическими: исчезли старые городские центры, исчезла клинописная писцовая традиция. За период почти в четыре столетия, последовавшие за падением Хаттусы, до нас не дошло из срединных частей Малой Азии ни одного письменного памятника. Лишь на юго-восточной окраине хеттского мира сохранились государства, претендовавшие на продолжение истории хеттов: таковы были царства Хатти в Мальдии, Хатти в Каркемише и некоторые другие.

Продвижение племен-завоевателей продолжалось сушей и морем на юг, через Сирию и Палестину. В надписи фараона Рамсеса III (начало XII в. до н. э.) сообщается: «Ни одна страна не устояла перед десницей их, начиная от Хатти; Кеде, Каркемиш, Арцава, Аласия были уничтожены. Они разбили лагерь посреди Амурру, они погубили его людей… Они надвинулись на Египет… Они наложили руки на страны до края земли, сердца их были полны упования, и говорили они: “Преуспеют наши замыслы”». Тем не менее, Рамсесу III удалось задержать передвижение «народов моря» на подступах к Египту. Пеласги и сикулы, будущие жители Сицилии, осели на побережье Палестины. Предположительно, именно пеласги, известные истории в дальнейшем как филистимляне, дали этой стране свое название. Данайцы, по-видимому, осели в равнинной Киликии, недалеко от залива Искендерон (Искендерун), в юго-восточной части Малой Азии. Каркемиш и Амурру оправились от поражения, а на Кипре сохранилось прежнее, «ахейское» население. Судьба других «народов моря» неизвестна, по-видимому, они переселились на запад Средиземноморья.

Почти одновременно с хеттской погибла и соперничавшая с ней крито-микенская цивилизация. Непрерывные военные набеги и внутренняя нестабильность способствовали в течение XII в. до н. э. все большему ее упадку, а затем переселение в микенские области северогреческих племен дорийцев привело к ее окончательному крушению…

Кто вы, китайцы?

Китай – одна из самых древних и самых загадочных стран мира. Начать хотя бы с того, что многие из нас, говоря «китайцы», предполагают, что все население Поднебесной – китайцы, однако это не совсем так. В самой многолюдной стране мира проживают представители 56 национальностей. Сама крупная из них – хань, к которой принадлежит, согласно переписям, около 90 % населения Китая. Само название «хань» восходит ко времени династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Именно тогда сложилось централизованное китайское государство. В это время жители отдельных регионов Китая впервые ощутили себя единым народом. Искаженное слово «хань» стало названием Китая во многих европейских языках: Chine (например, английское Чайна, французское Шин). Другие исследователи предполагают, что слово Chine происходит от загадочного «города Синэ», известного по античным книгам, однако ученые до сих пор не могут определить его место на карте.

Как же сложилась китайская нация и можно ли сказать, что вся китайская цивилизация была создана ею?.

У Китая кроме общепринятых «Китай» и «Chine» есть еще несколько названий. Одно из них – древнегреческое Серес, известное по античным трактатам. Это название происходит от китайского «си» (шелк) и дословно означает «страна шелка». От этого же слова происходит и латинское слово «serica», которое наши предки затем исказили до современного русского слова «шелк».

Китайские империи часто назывались по-разному: Поднебесная (Тянься), Срединный цветок (Чжун-хуа), Срединная равнина (Чжунюань), Восточная заря (Чжэньдань) или Небесная династия (Тяньчао), но наибольшей популярностью пользовалось понятие «чжунго»[15].

Первый иероглиф этого слова – «чжун» – обозначает «центр» или «середину». Второй знак – «го» – «страну», «государство», «местность», «место». Начиная с XIX в. это название историки и китаеведы обычно переводят как Срединная империя или центральное государство.

Согласно представлениям древних китайцев, их страна находилась в центре мира, занимая особое срединное, центральное положение не только на Земле, но и во Вселенной. Интересно, что еще в конце XIX в. на кораблях с заморскими товарами, покупаемыми китайцами у европейцев, висели огромные транспаранты с надписями «Дань из такой-то страны китайскому императору». Еще каких-то сто с небольшим лет назад китайцы не могли себе представить иного места в мире, как только в центре Вселенной.

Термин «чжунго» возник в глубокой древности. В мифологии каждого народа есть миф о сотворении Вселенной из Хаоса. Согласно китайским легендам, самое древнее место, сотворенное богами, и есть то самое священное «чжунго», в котором обитают боги-покровители. В таком месте практически всегда располагали центральный городской храм. Однако каждый поселок или город считал, что именно их поселение было сотворено богами раньше всех на земле. Постоянно в беспрерывных войнах одни города, увеличивая свою территорию, росли, другие, некогда процветавшие, погибали. Как следствие, священный центр мира «перемещался» из менее удачливых в военно-политическом отношении городов в более удачливые.

Но со временем изменилось значение термина «чжунго». Уже в период Западное Чжоу (долина Хуанхэ, 1122—771 гг. до н. э.) слово «чжунго» обозначало дворец императора, возможно потому, что дворец правителей Западного Чжоу построили на месте древнего храма. Ничего удивительного в такой смене приоритетов нет. Дело в том, что император воспринимался простыми смертными как носитель божественной силы. Людям трудно было рационально объяснить исторические – например, победу одного полководца над другим – и природные – наводнения, засухи, землетрясения – явления, поэтому они считали, что правители и полководцы обладают некоей таинственной божественной силой, помогающей им побеждать противников и приносить плодородие земле, людям и скоту, а также избавлять народ от несчастий, эпидемий и стихийных бедствий. Следуя подобной логике, дворец правителя, находящегося под покровительством богов, должен располагаться в священном месте.

Впрочем, сам правитель не всегда обладал таинственной божественной силой, а только при определенных условиях, и мог ее потерять, если совершал неправедные действия или нарушал ритуальные запреты. Так, правитель не мог касаться ничего нечистого, иначе боги могли отказаться помогать ему, а на страну обрушивались внешние враги и природные катаклизмы. Если правитель нарушал запреты или на страну обрушивались эпидемии или стихийные бедствия, жрецы имели право убить такого правителя и избрать нового, поскольку прежний провинился перед богами. Кроме того, правителя могли убить и в том случае, если он терял свою половую силу. Ведь считалось, что половая сила императора была непосредственно связана с плодородием людей, полей и домашних животных. Так что пребывание правителя в священном дворце «чжунго» не было райской жизнью и образцом вседозволенности.

В знаменитой «Книге песен», написанной около 1000 г. до н. э., уже говорится, что словом «чжунго» обозначали не только дворец императора, но и округу вокруг столицы или императорских владений, урожаями с которых кормился императорский двор. Еще позднее так стали именовать все территории, подчиненные центральной власти. Жители «чжунго» противопоставляли себя соседям-варварам, но по мере покорения варваров их земли, присоединявшиеся к империи, тоже получали название «чжунго». Таким образом понятие «чжунго» расширяло свои границы по мере того, как росли и расширялись территории, подвластные китайскому императору.

В первые века нашей эры в Китай вторглись кочевники с севера. Они очень быстро захватили колыбель китайской цивилизации и создали на равнине реки Хуанхэ собственные государства. Новые, некитайские династии, происходившие из народов Северного Китая, подражая коренным китайцам, стали называть свои владения «чжунго», а вражеские южные правительства этнических (т. е. настоящих) китайцев Южного Китая – «варварами». В то же время подданные южнокитайских правителей называли словом «чжунго» свою землю (долину Янцзы), а некогда китайские территории, оккупированные северными варварами, стали для них чужими, варварскими. С этого времени понятие «чжунго» – «центральное государство» стало больше ассоциироваться с определенной географической и политико-цивилизационной общностью, чем с конкретным народом.

Тем не менее в средневековье слово «чжунго» не утратило окончательно своего этнического значения. После того, как в VII в. китайские земли Севера и Юга были объединены, так («чжунго») стали именовать всю страну. Набеги северных кочевников, возобновившиеся в XI–XII вв. вытеснили императоров на юг страны, а вместе с двором правителей и само понятие «центральная страна» переместилось в долину Янцзы.

Когда в начале XX в. китайское общество реформировалось по европейским образцам, правителям Поднебесной снова понадобилось общее название для подвластного им государства. Они воспользовались словом «чжунго» как наиболее удобным термином, объединяющим все китайские земли. Так «Срединное царство» появилось в названии Республики Китай (Народное государство Чжунго), а образованная в 1949 г. Китайская Народная Республика тоже вписала в свое официальное название это слово.

Сохранилось слово «чжунго» и в названии национальности – «китаец» (чжунго-жень, буквально «человек Срединной земли»). Сегодня само понятие «чжунго» способствует постепенной «китаизации» национальных меньшинств КНР, оно создает основу для особого китаецентрического мировоззрения жителей этой страны.

Теперь попробуем разобраться, как возникло русское название Китая? По одной версии, слово «Китай» происходит от слова «Катай», которое, в свою очередь, возникло от названия не китайского, а монгольского кочевого племени, обитавшего в Маньчжурии, – киданей (китаев). В 907 г. н. э. они захватили Северный Китай. Затем (в XII–XIII вв.) их место заняли другие кочевники – чжурчжэни и монголы, однако этноним их предшественников закрепился как название Северного Китая.

Кстати, есть гипотезы, согласно которым название Китая не имеет никакого отношения к киданям-китаям, а происходит от монгольского слова «стена», откуда, в свою очередь, попало в русский язык. Действительно, Великая Китайская стена была для монголов существенным препятствием, поэтому вполне возможно, что это слово и «приклеилось» к обитателям «Застенья».

Имеют ли в таком случае отношение к Поднебесной городские стены Москвы, Владимира и Пронска, называемые «Китай-город»? Одни историки предполагают, что это лишь простое совпадение звучаний. Другие считают, что раз название этих районов древнерусских городов происходит от монгольского слова «кита» (стена), то вполне возможно, что и монгольское название Китая, и название районов древнерусских городов происходит от одного общего слова.

В Европе название «Катай» прижилось благодаря Марко Поло. После его «Книги о разнообразии мира» вся Срединная империя получила у западноевропейских географов название «Катай» («Cathay») или «Китай», затем название попало в средневековую Западную Европу, вытеснив латинское China. Отсюда оно перешло в большинство славянских языков, где превратилось в Китай. В литературе на западноевропейских языках слово «Катай» иногда употребляется как поэтическое название Китая. Стоит обратить внимание, что сам Марко Поло словом «Катай» называл не всю империю, а только Северный Китай, область, в которой некогда обитали кидани-катаи. Южный Китай, который к тому времени завоевали монголы во главе с Хубилай-ханом, он назвал Манджи (буквально – «южные варвары»). Однако такие тонкости очевидца для европейских географов были не очень понятны, ведь ко времени установления регулярных политических и торговых контактов с Китаем в Китае было не несколько государств, а одно, а поэтому слово «Манджи» стало относиться не к единой империи, а к расположенным к югу от нее родственным современным вьетнамцам племенам. Ведь ничего «варварского» к тому времени в Китае уже не было.

В глазах современного европейца китайская цивилизация – это прежде всего цивилизация науки и письменности.

Сегодня образованный китаец должен знать 3 китайских языка: путунхуа (официальный литературный язык на основе мандаринского диалекта, сформированного на основе диалектов Пекина, Севера и Юго-Запада Китая), бэйхуа (разговорный китайский) и вэньянь (классический китайский язык). Некитайские языки признаны официальными в тех автономных регионах, где компактно проживают определенные этнические меньшинства. Однако сфера использования этих языков ограничивается домашним общением и начальной школой.

Словарь современных китайских иероглифов насчитывает свыше 50 тысяч знаков. Многие из иероглифов существуют более 5 тысяч лет. Каждый из них имеет удивительную историю, поскольку иероглифы довольно часто изменяли свое значение и стили написания, также менялось их произношение.

Однако грамотность для китайца – это не только знание иероглифов, но и искусство каллиграфии, особое умение красиво писать иероглифы. Это обыденное, казалось бы, занятие считается в Китае вершиной искусства, ведь большинство священных текстов буддизма, даосизма и конфуцианства написаны от руки, а значит, переписывание текста не простое действие, а прикосновение к божественному.

Понятно, что далеко не каждый китаец в те далекие времена был способен обучиться грамоте и каллиграфии, поэтому лишь самые образованные могли быть допущены к государственным должностям. Основанием для получения любой должности было успешное прохождение государственного экзамена на знание иероглифов: кандидат на должность был обязан знать классические тексты. Так в Китае впервые в мире была создана государственная система, способствовавшая воспитанию образованной государственной элиты, которая была организована не по сословному признаку, а по уровню образованности. Любой человек, независимо от своего социального происхождения, был способен стать чиновником, если сдавал государственный экзамен. Безусловно, бывали случаи, когда родители, желая улучшить результат своего сына на экзаменах, подкупали экзаменаторов или стражников, охранявших экзаменуемых, но в целом такая система подбора чиновников оправдывала себя. Для высших государственных должностей требовалось знание большего числа иероглифов, чем, например, для начальника провинции или тем более для должности сельского писаря. Грамотные люди имели в Китае более высокий социально-экономический статус, более того, они были своего рода закрытой кастой, смотревшей свысока на простолюдинов. Так, китайский писатель Шан Ян высокомерно писал: «Только умный может постичь то, что я здесь излагаю», явно предполагая, что лишь немногие способны подняться до его уровня.

Благодаря поддержке государства в Китае процветали точные науки, поэтому китайцы – авторы множества изобретений. Так, для учета имущества императорского двора была изобретена счетная доска (абак). Делать точные измерения помогал штанген-инструмент. Китайцам были известны механические часы, которые, в отличие от распространенных по всему миру солнечных, были полезны ночью, а также в пасмурные дни. Землетрясения жители Поднебесной предсказывали с помощью сейсмографа. Число пи было подсчитано с точностью до седьмого знака после запятой ученым цзу Чунчжи еще в 463 г. Десятичная система счисления использовалась в Китае с XIV в. до н. э., а математики Чу Шичен, Ян Хуи, цзу Сицзе и Лю Жусен открыли «треугольник Паскаля» за 500 лет до того, как его нарисовал сам Паскаль. Успехам Поднебесной, как в военных, так и в мирных делах, способствовали открытия настоящей (оловянной) бронзы[16], а затем и стали. Современное морское дело невозможно представить без таких китайских изобретений, как компас, винт и сухой док.

Главным военным изобретением китайцев по праву считается порох. Он кардинально изменил стратегию и тактику ведения войн, хотя долгое время и порох, и фейерверк, и ракеты использовались китайцами исключительно при дворе императора, на потеху подданным. Но впоследствии арбалеты (а их, кстати, тоже придумали китайцы) сменили системы залпового огня, отравляющие газы на основе горчицы, рельефные огневые шашки и ракеты, гранаты и даже пушки.

Военным целям служили и другие китайские изобретения, изначально имевшие мирное предназначение, – планер, воздушный шар, парашют и пропеллер. По сей день географы используют еще одно китайское изобретение – рельефные карты, а популярные в Поднебесной висячие мосты украшают современные города.

Важные мелочи, впервые созданные в Китае, такие, как веер, спички, туалетная бумага, зубная щетка и зонтик, облегчают быт современного человека. Воздушные змеи и шары до сих пор вызывают восторг детей всего мира.

Следует добавить, что именно в Китае впервые в истории появились бумажные деньги. И уж конечно нельзя не признать ценности открытия китайцами бумаги, лаковой миниатюры, фарфора и шелка.

Хотя, как считают некоторые исследователи, китайский приоритет в области некоторых из упомянутых выше открытий спорен, многие вещи китайцы действительно научились делать раньше, чем европейцы.

Еще одно изобретение китайцев – книгопечатание. Именно в средневековом Китае было придумано вырезать на деревянных досках иероглифы, смачивать доски жидкой краской, а затем прикладывать их к бумаге, в результате чего на бумаге оставался оттиск. Изготовление деревянной доски занимало немалое время, зато с такой доски можно было получить огромное по тем временам количество оттисков – несколько сотен. Кстати, от китайского книгопечатания пошло и искусство гравюры.

Но что же печатали? Официальные документы империи и полезные для подданных, по мнению цензуры, книги. Вредные же книги, напротив, уничтожались, прилюдно сжигались на площадях.

В основном под репрессии попадали трактаты двух враждующих между собой религий – конфуцианства и даосизма. Представители этих религий соперничали, но и те, и другие были полезны государству: конфуцианцы поддерживали уважение к авторитетам и подчинение младших старшим, а даосы были настоящими учеными и обладали тайными знаниями. Те и другие бывали в фаворе попеременно: когда император благоволил конфуцианцам, он приказывал жечь даосские трактаты, а в случае возвышения даосов их труды становились «полезными», а изымались у населения и прилюдно сжигались теперь уже конфуцианские сочинения.

В периоды гонений на представителей отдельных философских школ, в частности даосизма, их сторонники были вынуждены скрываться в уединенных монастырях на вершинах гор и в непроходимых лесах. (Императоры часто издавали указы не только о запрещении и уничтожении неугодных книг, но и их авторов.) В таких уединенных монастырях до сих пор сберегаются запрещенные книги прошлого, которые хранят свои тайны для будущих исследователей.

Но, конечно, множество древних книг было уничтожено, а оставшиеся цензурировались и редактировались. Страдали от этого и исторические сочинения. Каждый император заказывал ученым парадную историю своего государства, которая должна была прославлять этого императора и его преемников. За основу таких парадных историй брались «Шицзи» – «Исторические записки», созданные на рубеже II–I вв. до н. э. энциклопедистом Сымой цянем. Все последующие парадные истории династий, а их сохранилось до нашего времени 24, возводили их происхождение к великим императорам, упомянутым в «Шицзи». В периоды раздробленности таких парадных историй было несколько, по числу княжеств. Когда одно княжество побеждало другое, по приказу победителя предавали огню и исторические трактаты, прославлявшие проигравших. Императоры и члены императорской семьи нередко принимали участие в ученых советах: они лично указывали ученым, как именно тем следует писать исторические труды и философские произведения, а неправильные, по их мнению, трактаты уничтожались. Так в огне погибли многие исторические труды, которые могли бы поведать нам об истории древних китайских царств.

Кроме того, китайские историки должны были составить историю предшествовавшей династии. Такая история должна была достаточно объективно изложить исторические события и подвести читателя к выводам, которые должны были подтвердить легитимность правящей династии. Понятно, что такие доказательства вынуждали переосмыслить в нужном для новой династии свете события прошлого. Таких историков иногда называют «чиновниками по ведомству истории», и это в общем-то справедливо, хотя следует отметить, что перед ними стояла сложнейшая задача – пересказать в нужном ключе достаточно известные события недавнего прошлого так, чтобы и факты сохранились (факты-то еще были свежи в памяти современников), но и при этом дать им нужное для правящей династии объяснение.

Дополнительную путаницу в исторические трактаты вносило то, что каждый китайский монарх в истории был известен сразу под несколькими именами. Часто это делалось сознательно: благодаря использованию нескольких имен жрецы пытались оградить императора от действия злых духов и магов враждебных государств или, например, опальных даосских мудрецов. Кроме того, бывало, что одинаковые имена носили правители различных династий. Таким образом они пытались привлечь на свою сторону удачу, сопутствовавшую их предшественникам на троне. Кроме того, при помощи имен прежних императоров правители, не имевшие права на трон, пытались придать своей власти хотя бы видимость законности. При этом они часто объявляли себя инкарнацией (воплощением души) прежнего великого императора. Хотя, справедливости ради, следует заметить, что такие инкарнации были лишь бледной тенью былых могущественных властителей. Впрочем, некоторые исследователи древнекитайских исторических трактатов считают, что такие повторы делались переписчиками сознательно – в результате история династии искусственно удлинялась. Другим возможным способом удлинения истории было сведение двух правивших параллельно друг другу в различных областях Китая династий в единый список, в котором обе династии были представлены как правившие всем Китаем последовательно, в результате чего время их правления «растягивалось» практически вдвое. Такие манипуля ции с «исправлением истории» могли иметь и чисто утилитарный смысл – из перечня годов правления изымались неугодные владыки, а время их правления «передавалось» более приятным и правильным императорам.

По меткому замечанию историка Меликсетова, «история в Китае с начала Чжоу[17] была настолько политизирована, что подчас активно создавалась заново, практически из ничего, почти на пустом месте. Отголоски событий далекого прошлого, заимствованные у соседей предания и имена, историзованные легенды – все это умело интерпретировалось, вписывалось в линейную хронологическую схему и обретало облик древней истории».

Но загадки в истории Китая начинаются намного раньше, чем те времена, которые интересовали китайских историков прежних лет. Первая загадка относится к доисторическим временам, а именно – к эпохе палеолита.

Примерно 100 лет назад археологи договорились весь период существования человечества разделить на несколько значительных периодов – эпох, определяемых по основному материалу, из которого изготовляются орудия труда, – палеолит (древнекаменный век, до 10 тыс. до н. э.), мезолит (средний каменный век, 9–7 тыс. до н. э.), неолит (новокаменный век, 7–4 тыс. до н. э.), энеолит (медный век, 4–3 тыс. до н. э.), бронзовый век (3–2 тыс. до н. э.) и железный век (конец 2 тыс. до н. э. – наше время). Принято считать, что история человечества начинается в Восточной Африке несколько миллионов лет назад. Однако китайская наука имеет на этот счет иное мнение, китайские ученые утверждают, что якобы колыбелью человечества был Китай.

Загадка синантропа

Со школьных лет нам известно, что один из ископаемых видов человека – синантроп был открыт в Китае. Однако мало кто знает, что с синантропом связано множество загадок и тайн.

Удивительная находка в одной из пещер близ небольшой железнодорожной станции Чжоукоудянь в 45 км к юго-западу от Пекина[18], стала одной из научных сенсаций XX века – сторонники теории Дарвина видели в нем промежуточное звено между обезьяной и современным человеком.

Первые случайные находки костей древнего человека в пещерах Чжоукоудяня относятся к началу XX в., однако серьезные археологические раскопки начались лишь в 1923 г., благодаря финансированию американского миллионера Рокфеллера. Раскопки в течение 4 лет производили немецкие археологи. За весь период их работы были открыты костные останки более чем 40 синантропов[19]. Немцы в общем-то всегда славились своей пунктуальностью и точностью, однако записи их раскопок куда-то исчезли, и единственными свидетельствами раскопок служат лишь публикации об открытиях в европейских научных журналах. Впрочем, вполне возможно, что загадка отсутствующих дневников объясняется очень просто – археологи должны были вывезти из Китая для коллекции своего патрона Рокфеллера ценные археологические находки, и потому они постарались максимально засекретить всю информацию, связанную с раскопками и находками в пещерах Чжоукоудяня.

Можно выдвинуть и другое предположение о том, почему пропали дневники: их вообще могло не быть, так как Рокфеллера интересовали вовсе не археологические древности, а полезные ископаемые, которые могли быть обнаружены в горах Чжоукоудяня. И эти дневники, если они и сохранились, повествовали об ископаемых, а не о костях древнего человека.

Но в любом случае найденными костями заинтересовалась европейская научная общественность. В 1928 г. Китай посетил молодой ученый-антрополог, француз Тейяр де Шарден. Именно он определил по предъявленным ему китайцами костям, что речь идет об отдельном подвиде рода Homo, поэтому именно Тейяр де Шарден считается в европейской литературе открывателем синантропа, а фамилии немецких археологов практически неизвестны широкой публике.

Но пропажа записей археологов была только, если можно так выразиться, «цветочками». Следующее звено в этой цепи – загадочное исчезновение костей синантропа. Американские антропологи скептически отнеслись к открытию в гротах Чжоукоудяня. И китайские ученые, продолжавшие работу немцев, по просьбе американских коллег переслали останки синантропа для исследования в США. Только вот при транспортировке ценный груз пропал. Дело было в 1941 году. Как пропал груз, неизвестно: то ли корабль потопили воюющие стороны, то ли груз разбомбили на Гавайях, то ли он был уничтожен во время военных действий, происходивших в самом Китае. Можно высказывать множество предположений, но так или иначе, а кости, которые пролежали в земле сотни тысяч лет, пропали в горниле войны. Кстати, о пропаже отосланной посылки китайцы вспомнили значительно позже (в конце 1940-х – начале 1950-х гг.). Это загадочное исчезновение породило слухи о том, что синантроп был фальшивкой с самого начала, фальшивкой, от которой было необходимо срочно избавиться. Ведь в 1948 г. появился радиоуглеродный метод датирования органических останков, позволявший с поразительной точностью определять время, в которое жили люди, чьи органические останки исследовались.

Именно поэтому ответить на вопрос, когда же жили синантропы, достоверно невозможно: ведь нельзя провести ни один лабораторный опыт по датировке костей синантропа. Первоначально ученые предполагали, что синантроп жил на земле около 80 тыс. лет назад, позднее датировка постепенно увеличилась до 100, 200, 400 тыс. лет, а ныне некоторые антропологи считают, что синантроп как биологический вид мог появиться даже около 800 тыс. лет назад.

Все, что мы знаем о том, как выглядел синантроп, из-за исчезновения костей тоже невозможно подтвердить, используя современный научный уровень. Что же говорит об этом официальная наука? Синантроп, согласно антропологической классификации, относится к ископаемому виду Homo Erectus. Его название вызывает дружный смех у школьников и студентов, но обозначает оно всего лишь «человек прямоходящий», именно так его назвали ученые более 100 лет назад, поскольку считали прямохождение главным отличием человека от обезьяны. Более того, синантроп – не единственный представитель Homo Erectus на Земле. Так, в 1950-х гг. антрополог Эрнст Мэйр предложил считать яванского питекантропа, синантропа и схожих африканских существ представителями одного общего вида – Homo Erectus (правда, позднее африканских ископаемых людей выделили в самостоятельный вид), то есть именно Мэйр «поднял» его по эволюционной лестнице до уровня человека.

Однако внешне этот человек, за исключением прямохождения, был не очень похож на современного. Он выглядел, скорее всего, как большая прямоходящая обезьяна. От нас его отличал очень покатый «обезьяноподобный» лоб, да и волосяной покров синантропа делал его похожим скорее на животное, чем на человека. Строение тела в целом напоминает строение тела современного человека, правда, Эректус имел более плотное телосложение, нежели современные люди.

Длительный период существования Homo Erectus был временем активного развития головного мозга: так объем мозга ранних Erectus составлял 750–900 см^3, а у поздних – 1100–1250 см^3[20]. Примечательно, что, как выяснили китайские антропологи, левая половина мозга синантропа была больше правой. Это значит, что он, как и наши современники, был правшой и, следовательно, руководствовался больше логикой, чем чувствами.

Антропологи нашли на нижней челюсти Homo Erectus ямочку и бугорок, к которым крепятся особые мышцы языка человека, отвечающие за членораздельную речь. (Эти мышцы отсутствуют у животных.) Значит, Homo Erectus умел говорить.

Какой же образ жизни вел синантроп? Когда мы говорим, что он жил в «пещере», то обычно наше воображение рисует огромные пустоты в горах, полностью лишенные света. Пещеры Чжоукоудяня, строго говоря, следует, скорее, считать гротами и даже скальными навесами – они представляют собой не очень глубокие выемки в скалах. Такие укрытия позволяли людям на некоторое время укрыться от дождя и ветра. Также эти гроты могли служить привалом, временной стоянкой охотников на копытных, местом разделки туш.

Следующая загадка синантропа – владел ли он огнем? Возможно, владел: среди костей, найденных в гротах, есть обгоревшие, поэтому некоторые ученые полагают, что синантропы умели разводить костры и готовить на огне пищу. Тем не менее, существует версия о том, что пещеры Чжоукоудяня могли самовозгораться вследствие скопления в них органических останков. Такую гипотезу выдвинули Льюис Бинфорд и Чан Кунь Хо – антропологи из Университета штата Нью-Мексико. Вот что они заявляют по поводу слоев пепла, найденных в пещерах Чжоукоудяня: «Нам кажется, что по крайней мере некоторые из этих пещерных отложений являются гигантскими скоплениями разложившегося в условиях сухого климата помета морских птиц и других животных (гуано). Иногда такие грандиозные органические отложения могли самопроизвольно возгораться <…> Гипотеза о человеческом происхождении огня представляется нам необоснованной, как и утверждения о том, что обгоревшие кости и другие предметы свидетельствуют о применении человеком огня для приготовления себе пищи». По мнению Бинфорда и Чан, пекинский человек, скорее всего, питался падалью – ел мясо животных, убитых и оставленных хищниками в огромной пещере, где горели скопления органических веществ. Возможно, что и сам пекинский человек становился жертвой населявших пещеру хищников, так как маловероятно, что он, даже питаясь падалью, полез бы в такую пещеру добровольно.

Вопрос о том, использовал ли синантроп орудия труда, тоже остается открытым. Обоснование использования древним человеком тех камней, которые археологи обнаруживают рядом с останками человека, как орудий труда, для историков вообще является большой проблемой. Как возникли сколы на этих камнях? Взял ли древний человек камень и сделал из него орудие труда или же он взял природный камень, подходящий для его деятельности? Далеко не всегда можно ответить на этот вопрос достоверно. Одно дело, когда в верхнем палеолите (40—9 тыс. лет до н. э.) встречаются погребения человека с орудиями труда, однозначно ему принадлежавшими и необходимыми ему в посмертии. Но есть и более спорные случаи: если в пещерах вместе с человеческими останками находят каменные орудия, то это не означает, что орудия синхронны останкам, – они могли быть потеряны в пещере несколькими тысячелетиями позже.

В той же местности сотни тысяч лет спустя после синантропа обитала другая охотничье-рыболовная культура – шаньиньдунская, которая исторически достоверна. Эта культура была открыта китайским археологом Пэй Вэньчжуном практически одновременно с синантропом, да и образ жизни ее представителей был очень похож на образ жизни синантропа. Шань-иньдунцы питались продуктами охоты и рыболовства, использовали каменные оббитые орудия, поделки из кости и рога, носили одежду из звериных шкур. Украшениями им служили ожерелья из зубов дикой собаки и каменных бус. У них был выработан особый погребальный обряд, а значит, у них была своя религия. Поэтому противники синантропа считают, что обнаруженные орудия труда, кости животных и даже так называемые кости синантропа могут относиться не ко времени синантропа, а к 20 тыс. до н. э. – времени существования шаньиньдунской археологической культуры. Места обнаружения костных останков синантропа поразительно вписываются в ареал расселения этой культуры.

Самое смелое предположение относительно «уровня культуры» синантропа – гипотеза о наличии у него зачатков магии. Китайские археологи делают такой вывод на основании того, что некоторые кости копытных, найденные в самой большой из пещер Чжоукоудяня (она называется Коцентанг), имеют искусственные насечки. Значит, по их мнению, синантроп умел наносить на кости гравировку – по всей вероятности, это были магические символы.

Вот то, что известно о синантропе, если, конечно, находка его костей не была инсценирована или его не перепутали с каким-нибудь более поздним видом.

И, наконец, следует заметить, что если предположить, что речь идет о настоящем представителе рода Homo, то существует ряд обстоятельств, которые невозможно объяснить с точки зрения современной науки, но которые не были очевидны во времена открытия синантропа.

В первой трети XX в. открытие представителя рода Homo в Китае не казалось ученым удивительным. Дело в том, что в конце XIX – первой половине XX в. считалось, что процесс превращения обезьяны в человека происходил где-то в центральной или Южной Азии, возможно, в Тибете или в соседних с ним районах Индии или Китая. Эта так называемая азиатская гипотеза основывалась на поверьях тибетцев, которые считали, что где-то в горах обитают большие волосатые двуногие чудовища, очень похожие на человека, только крупнее и сильнее его[21]. Эти легенды, известные в Европе большей частью в пересказах солдат английской колониальной армии, были очень популярны, поэтому доверчивые антропологи того времени надеялись найти в Китае или Тибете вид человекообразных обезьян, который был бы самым близким родственником Homo Sapiens. Исследовав и изучив этих мифических обезьян, ученые получили бы возможность понять процесс становления человека как биологического вида. И, казалось, кое-какие факты подтверждали азиатскую гипотезу.

Так, одним из предков человека, превосходно укладывавшимся в эту теорию, был найденный в 1930 г. в Индии рамапитек («обезьяна Рамы»). Множество останков особей этого вида обнаружили и в китайской провинции Юньнань. По мнению исследователей, рамапитек жил приблизительно 14 млн лет назад. Итак, ученые середины XX в. сочли рамапитека нашим предком, однако современные исследователи склонны видеть в нем прародителя орангутанга. Рамапитеки имели рост около 110 см и были в самом деле достаточно развиты: предположительно, они уже могли некоторое время передвигаться на задних конечностях, к тому же форма черепа рамапитека была иной, чем у более древних обезьян. В середине прошлого столетия останки подобных животных были обнаружены и в других регионах земного шара – в Венгрии, Турции, Греции, Кении. После открытия рамапитецидов (так называют аналогичные виды ископаемых обезьян, обнаруженные в других регионах Земли) некоторые ученые стали предполагать, что процесс «очеловечивания обезьяны» происходил во многих областях Старого Света параллельно и независимо друг от друга. Националистически настроенные ученые стали говорить, что венгры произошли от рудапитека (венгерского рамапитека), каталонцы – от обнаруженого близ Барселоны пьеролапитека, греки – от грекопитека, индусы – от рамапитека и шивапитека и т. д. Однако дальнейшие исследования показали, что несмотря на широкое распространение рамапитецидов 14–10 млн лет назад, большинство из них оказались тупиковыми ветвями в эволюции и вскоре вымерли под воздействием неизвестных нам факторов, не оставив после себя в подавляющем большинстве регионов Старого Света последующих видов, которые могли бы привести к «сотворению» человека разумного. Да и в самом Китае не обнаружено никаких следов промежуточных видов между рамапитеком и человеком.

Однако научная общественность продолжала считать колыбелью человечества Азию до начала 60-х гг. XX столетия, пока английский антрополог Луис Лики не обнаружил переходный между обезьяной и человеком вид на ином континенте. Вслед за Луисом Лики другие ученые совершили ряд удивительных открытий в Южной и Юго-Восточной Африке. Более того, выяснилось, что человекоподобные существа обитали вдоль южной части Великого Африканского разлома несколько миллионов лет назад, тогда как еще в середине XX в. считалось, что превращение обезьяны в человека произошло за десятки, максимум – сотни тысяч лет. Гигантский, вытянутый в меридианальном направлении – от ЮАР до Сирии, – разлом земной коры, появившийся десятки миллионов лет назад, привел к тому, что из недр планеты вышли на поверхность радиоактивные элементы. Это оказало огромное воздействие на обитавших там животных. Радиация стимулировала генные мутации, в результате которых появилось много существ с измененными генами, а значит и с новыми биологическими характеристиками. Под влиянием радиации в генах обезьян накапливались те изменения, которые позднее привели к возникновению человека разумного: прямохождение, изменение строения речевых органов (необходимые для возникновения речи), превращение передней конечности в руку (необходимое для орудийной деятельности), увеличение левого, отвечающего за абстрактно-логическое мышление, полушария головного мозга. То есть можно с уверенностью утверждать, что «сотворение человека» происходило именно в этом регионе – между Эфиопией и ЮАР.

Человечество того времени занимало очень небольшую часть поверхности Земли. Вероятнее всего, причиной, сдерживавшей расселение древнего человека, были генетические мутации, продолжавшиеся в популяции. Получавшееся потомство часто оказывалось нежизнеспособным, поэтому древний человек и не мог освоить бóльшую территорию. Именно по этой причине превращение обезьяны в человека происходило на сравнительно небольшом участке вдоль разлома земной коры. И лишь с появлением человека современного вида, обладавшего устойчивым набором генов, численность населения стала постоянно увеличиваться, что сделало возможным расселение людей по планете. Это произошло около 100 тыс. лет назад. Как же в таком случае представитель рода Homo оказался в Китае значительно раньше – 400–800 тыс. лет назад?

Тем не менее, если верить в существование синантропа, миграция ранних представителей рода Homo из Африки в Китай должна была иметь место. Обычно историки говорят о миграции какой-то группы людей, если есть «цепочка следов» – несколько промежуточных стоянок, которые говорят о последовательном переселении. Но таких следов, увы, нет. Кроме того, в процессе своего переселения предки современного человека (будь то человекообразные обезьяны или представители рода Homo) должны были эволюционировать (т. е. приобретать новые свойства), аналогично тем, которые возникали у их «собратьев», оставшихся в Африке. Однако никаких костных останков, свидетельствующих об их последовательной мутации, на пути из Африки в Азию ученые не обнаружили.

Есть и другие аргументы, ставящие под сомнение возможность подобной миграции. Например, нет ответа на вопрос о том, что же побудило предков синантропа на такое далекое путешествие? Недостаток пищи? Так ведь на долгом пути было много охотничьих угодий и много дикорастущих съедобных растений. Путь переселенцев был очень тяжелым, уже на Аравийском полуострове начинались непроходимые джунгли. А как они перебрались через Красное море? Единственный сухопутный путь – через узкий перешеек Синая. Синайский полуостров исследован археологами весьма тщательно, ведь это места библейской истории, однако каких-либо следов предков человека, которые были бы древнее синантропа, там не обнаружено. Предположим даже, что предки синантропа прошли через Синай. Но удивительно, что они пошли не на север, в более спокойные нагорья, а на восток, будто бы четко знали, куда им нужно идти. В дальнейшем они прошли через весь Иран, поднялись по Инду к предгорьям Тибета и, лишь пройдя через его пустынные области, они могли оказаться в долине Хуанхэ. Честно говоря, такой путь кажется совершенно невероятным.

Для того, чтобы разумно объяснить явную несуразность миграции предков синантропа в Китай, некоторые ученые выдвинули предположение о том, что на Земле было два центра «очеловечивания» обезьяны. По мнению сторонников этой теории, синантроп происходит от иного вида человекообразных обезьян, чем африканский Homo – то есть от древних обезьян, обитавших в Азии миллионы лет назад. Некоторые азиатские антропологи даже утверждают, что современный человек представлен на земном шаре не единым видом, разделенным на несколько рас, а двумя скрещивающимися между собою видами – «западным» и «восточным». Существенным доказательством происхождения монголоидов от синантропа для китайских антропологов служит тот факт, что у синантропа, как и у современных монголоидов, обнаружены характерные лопаткообразные резцы. Главное возражение против этой теории заключается в том, что столь древнее разделение видов противоречит законам генетики и эволюции. С течением времени в рамках каждого вида накапливалось бы значительное число отличающихся друг от друга генов, которые привели бы к невозможности скрещивания между видами. Кроме того, эти виды должны были бы существенно различаться между собой внешне, по способу питания и т. п. Напротив, мы видим настолько существенную близость «западного» и «восточного» Homo Sapiens, что предположения о том, что представители монголоидной расы «стали людьми» независимо от европеоидов, кажутся вымыслом. Но самый главный аргумент против теории двух центров появления человека – никаких останков переходных видов между обезьянами и представителями рода Homo в Китае не найдено.

Может быть, китайские историки в полном соответствии с заветами Конфуция подредактировали историю, ведь после открытий в Африке Китай стал утрачивать позиции одной из древнейших стран мира. В результате серьезной дискуссии вокруг синантропа, ЮНЕСКО все же включило гроты Чжоукоудяня в число памятников мировой истории, а сам синантроп занял свое место в эволюции человека. Поэтому, несмотря на имеющиеся оговорки и возражения, у нас нет оснований подозревать немецких археологов прошлого века и современных китайских ученых в сознательной фальсификации. Наиболее логичным и взвешенным решением загадки синантропа было бы следующее утверждение: да, такой подвид рода Homo некогда обитал в Азии, и его останки, хоть и очень фрагментарные, позволяют считать его промежуточным звеном эволюции между обезьяной и человеком. Но как бы там ни было, люди современного вида заселили Китайскую равнину менее 100 тыс. лет назад, вытеснив синантропов и их потомков. Древнейшие останки современного человека на территории Китая (стоянка Люцзян) датируются 67 000 годом до н. э. И хотя люцзянский человек более чем в 10 раз моложе синантропа, он известен ученым намного лучше.

Любопытно, что более поздние люди намного меньше похожи на монголоида, чем синантроп. Антропологи отмечают, что у этих черепов еще только начинал складываться монголоидный тип лица. Похоже, что современный человек, расселившийся в Восточной Азии в то время, уничтожил потомков синантропа, а возможность скрещивания между потомками синантропа и современным человеком является весьма дискуссионной.

Древние китайцы

Итак, точно известно, что в Китае человек появился более 40 тыс. лет назад. В это время значительная часть Евразии – от устья Луары на Атлантическом побережье до Камчатки на Тихоокеанском побережье – была покрыта ледником. Граница ледника многократно менялась, но условную среднюю границу ледника принято проводить по 50° с. ш. Обитавшие к югу от ледника люди охотились на крупных животных – ма монта, пещерного медведя, саблезубого тигра и других. Для охоты на таких крупных животных было достаточно оружия, сделанного из крупных камней. Также из довольно крупных камней изготовлялись и прочие орудия труда. Такие орудия и являются основной особенностью палеолита. Одним из простых орудий труда того времени был универсальный «чоппер» – слегка оббитая галька.

Около 12 тыс. лет назад ледник начал таять. Таяние ледника было довольно длительным процессом и по оценкам геологов продолжалось примерно одну-две тысячи лет. Причины этого явления до сих пор точно не известны. В научной и популярной литературе было высказано на этот счет много гипотез, начиная от изменения орбиты Земли и кончая прилетом инопланетян. Самой популярной ненаучной гипотезой считается гипотеза, согласно которой около 12 тыс. лет назад огромный астероид попал в остров посредине Атлантического океана (платоновская Атлантида), в результате чего сформировалось течение Гольфстрим, которое стало размывать ледник. Падение астероида привело к выбросу в атмосферу нескольких тысяч тонн вулканического пепла и пара. Грязевые потоки (сели) просто смыли обитавших в долинах рек мамонтов и других древних копытных. И хотя многие историки и геологи возражают против такой гипотезы, трудно достоверно сказать существовала Атлантида или нет.

Но так или иначе, около 10 000 г. до н. э. на Земле начались глобальные природные изменения. Таяние ледников вызвало подъем уровня Мирового океана на 100–150 м., практически доведя его до современного уровня. Значительное потепление климата в Северном полушарии кардинально изменило ландшафт практически всех регионов Евразии, так, например, в Западном Средиземнорье субарктический климат ледникового периода сменился на современный субтропический. На ранее занятых ледником огромных пространствах от Атлантики до Тихого океана выросли леса. Эти леса постепенно заселили новые животные. Из прежних объектов охоты человека остались только северные олени, да и те откочевали вслед за отступающим ледником. Зато теперь в лесах водилось много мелких животных, значительно больше стало птиц, зайцев, белок и другой мелкой живности, охота на которых требовала иного оружия, более мелкого «калибра». Соответственно изменялись и орудия труда. Во многом это было связано с тем, что выросла численность населения и ресурсы (твердые породы камня, из которых изготовляли оружие и орудия труда) ценились теперь больше. Если ранее орудие изготовлялось из цельного куска кремня или обсидиана, то теперь основу орудия делали из дерева или оленьего рога, в которую вставляли небольшие кремневые пластинки. Такие куски кремня, ученые называют «микролитами». Именно микролиты и составляют основу мезолитических орудий труда. Кроме того, важную роль в рационе людей Евразии стали играть растительные продукты – съедобные плоды, орехи, корни, дикорастущие злаки, которые могли расти в суровом приледниковом климате. Для их обработки также требовались небольшие орудия труда.

Китайский мезолит считается одним из древнейших в мире. Но датировка китайского мезолита XIV–XII тысячелетиями до н. э., т. е. тем временем, когда еще существовал ледник, выглядит несколько сомнительно, поскольку появление мезолита, как было сказано ранее, было во многом связано с природными изменениями. Похоже, что китайские археологи из патриотических соображений значительно удревняют время существования своих археологических периодов. Им приятно, что их цивилизация тысячелетиями была передовой и прогрессивной. В данном случае речь идет об удревнении китайской цивилизации на несколько тысяч лет. Интересно, что появление мезолитических орудий в разных регионах Китая происходило не одновременно – когда в Северном Китае и в долине реки Хуанхэ уже вовсю использовали микролиты, в Южном Китае еще долгое время пользовались чопперами.

Если в мезолите люди только собирали съедобные растения и охотились на крупных копытных, то в неолите они стали сами выращивать растения и одомашнили животных. Такую перемену в образе жизни археологи называют неолитической революцией. Однако появлением земледелия и скотоводства нововведения этой эпохи не ограничиваются. Появляются такие занятия, как прядение и ткачество. Если ранее люди просто сшивали жилами животных несколько шкур, то теперь появляются новые одежды – хлопковые, шерстяные, шелковые. Человек стал оседлым. Если ранее он переходил с места на место в поисках богатых дичью и съедобными растениями лесов, то теперь он стал жить в долговременных поселениях. Эти поселения были прообразами будущих городов, поэтому древние цивилизации историки называют протогородскими. Само слово «цивилизация» происходит от латинского слова «civis» (город). Конечно, и ранее люди строили дома, но теперь жилища становятся долговременными, прочными, в них становится больше комнат, а в центре городов возвышаются дворцы правителей. В городах появляются люди, непосредственно не занятые производством пищи, это ремесленники, жрецы, чиновники и торговцы. Ремесленники производят товары, которые обмениваются на рынке на еду. Первыми ремесленниками были гончары и камнерезы, добывавшие в горах ценные породы камня. Также появляются в неолите ремесленники, вытачивающие из мягкого камня сосуды и полирующие их до блеска. Такая полировка сохраняется даже после того, как черепки сосуда пролежат в земле несколько тысяч лет. Именно поэтому археологи называют неолит «эпохой полированного камня». Часто несколько семей ремесленников обслуживали округу площадью в сотни километров. Торговцы, подчас рискуя жизнью на дорогах и реках, перевозили товары из одного селения в другое. Если в мезолите в каждом роду старшие родственники сами приносили жертвы своим родовым богам, совершали ритуалы и читали им молитвы, то теперь строятся большие просторные храмы божеств, покровителей города, а служение богам становится важной и доходной профессией. Кроме того, выделяются особые люди, в задачу которых входит координация действий горожан по строительству укреплений, каналов, дорог и мостов. Из них позднее вырастет чиновничество, которое на протяжении всей истории Китая будет играть очень важную роль. Перед китайской цивилизацией стояли две главные проблемы – своенравная река Хуанхэ, часто менявшая свое русло и уничтожавшая города и посевы, и набеги кочевников с севера. Китайские чиновники смогли организовать население Китая на борьбу с этими проблемами – на строительство ирригационных каналов и Великой стены, призванной защитить Поднебесную от пришельцев с севера.

Начало китайского неолита датируется приблизительно VI тысячелетием до н. э., хотя, как уже отмечалось, иногда китайские археологи приводят и намного более ранние даты. Китайский неолит называют собирательно культурами Яншао, по первому поселению, открытому в 1921 г. немецким археологом Ю. Г. Андерсоном. Распространены культуры Яншао на значительной площади вдоль реки Хуанхэ. Локальные варианты Яншао (Баньпо, Шицзя, Мяодигоу, Чжуншаньчжай, Хоуган, Мацзяяо и др.) весьма разнообразны, но в целом, поселения этой культуры отличаются незначительно.

С культурой Яншао связана одна из самых больших загадок истории Древнего Китая, ибо неизвестно, откуда родом были ее носители. Археологи выделили эту культуру по характерной для нее керамике. В неолите появился первый искусственный материал, созданный человеком, – обожженная глина. Именно в неолите гончары открыли много секретов своего ремесла, научились покрывать посуду лаком и краской. Яншао относится к так называемым «культурам расписной керамики». Культуры расписной керамики распространены в Евразии, Африке и Америке и датируются примерно одним временем – 6–3 тыс. до н. э. Многие историки отмечают поразительное сходство между керамикой Яншао, Триполья (Украина, Румыния) и Анау (центральная Азия). Такое сходство отмечается как в формах керамической посуды, так и в изображенных на ней мифических существах. Часто встречающиеся на такой посуде волнистые линии некоторые историки принимают за мифические существа, которые в дальнейшем стали соответственно змеем в европейских сказках и драконом в мифах и сказках Китая.

Визуальное сходство расписных сосудов во всех культурах и вправду поразительное. Некоторые исследователи даже предполагают, что расписная керамика была создана одним народом, который, мигрируя по земле, заселил все континенты (за исключением Австралии и Антарктиды) и принес отсталым народам земли неолитическую революцию. Однако, если посмотреть на карту мира, то окажется, что расписная керамика известна далеко не во всех регионах земного шара, более того, она занимает несколько разрозненных областей – Евразийскую (Египет, Ближний Восток, Балкано-Дунайский регион, Средняя Азия), Дальневосточную (Китай, Корея, Япония), централь-ноамериканскую (Мексика, Гватемала, Гондурас, Белиз) и Южноамериканскую (Перу, Эквадор, Колумбия). Между этими областями лежат непреодолимые природные границы, так, например, между Средней Азией и долиной Хуанхэ расположены обширные полупустыни и высокие горы и нет никаких исторических свидетельств контактов между этими регионами в столь давнее время. Ни в Средней Азии нет исконно китайских предметов, ни наоборот – ни один характерный среднеазиатский предмет не обнаружен в Китае того времени. Но самое главное возражение против такой гипотезы состоит в том, что создавали расписную керамику люди разных антропологических типов, иначе говоря, люди с разными генами и их невозможно возвести к единой волне переселенцев-мигрантов. В Египте и на Ближнем Востоке расписную керамику создавали европеоиды средиземноморского типа, потомки которых до сих пор проживают по всему Средиземноморью. На Балканах, в Средней Азии и на Кавказе к культурам расписной керамики принадлежат люди арменоидного типа. Творцами дальневосточных культур Яншао и появившейся несколько позднее и, возможно, независимо от нее культуры Дземон (Корея, Япония) были монголоиды. И, наконец, американские культуры расписной керамики были созданы индейцами, которые хотя и близки к монголоидам, но все же выделяются антропологами в самостоятельную «красную расу». Практически все эти культуры были культурами оседлых земледельцев, а для земледельца покинуть обжитые края, дом и поле означало голод и смерть. Единственная мореходная культура из перечисленных – культура Дземон – достаточно самобытна и уникальна, чтобы говорить о ее сходстве с культурой Яншао. Некоторые исследователи даже предполагают, что именно культура Дземон мигрировала в Америку, создав там местные культуры расписной керамики. Однако в Тихом океане лежит много островов, порой достаточно крупных, и странно, что ни на одном из них нет никаких следов пребывания Дземон. Почему же они пренебрегли, например, Гавайями или Филиппинами по пути в долину реки Улуа (Гондурас), где также обнаружена расписная керамика?

Мастера Яншао расписывали глиняные сосуды черной краской по красно-коричневому фону. На такой посуде археологи обнаружили загадочные значки[22], которые иногда принимают за первые иероглифы, однако попытки прочитать их до сих пор не увенчались успехом. Некоторые исследователи считают, что «иероглифы» Яншао подозрительно похожи на трипольские, балкано-дунайские или даже на древнеегипетские, и на основании такого сходства делают выводы, будто цивилизация была принесена в Китай из Европы или из Египта. Впрочем, для такого сходства существуют и более простые объяснения – во множестве культур одинаковые символы изображают одни и те же вещи. Например, солнце во всем мире рисуют как круг с лучами не потому, что эта идея родилась в одной из древних культур, а потом распространилась по всей земле, а потому, что солнце и вправду круглое и лучистое. Поэтому более естественно объяснить сходство как орнаментов, так и «иероглифов» общностью мировоззрения древнего человека, старавшегося при помощи таких ритуальных изображений оградить себя от зла.

Что же нам известно о Яншао доподлинно? Археологических данных об этой культуре достаточно для того, чтобы в общих чертах восстановить ее облик.

Люди культуры Яншао пользовались как каменными, так и костяными орудиями труда. Из камня они делали тщательно отполированные топоры, ножи, тесла, долота, молотки, зернотерки, серпы, песты и т. п. А такие орудия, как шилья, иглы, крючки, наконечники, вкладыши, пилы, ножи, были костяными. Камень и кость наряду с раковинами служили материалом для украшений.

Жилища Яншао представляли собой в основном квадратные или круглые полуземлянки с крышей из жердей, с небольшим очагом и обращенным к югу входом. Рядом располагались загоны для свиней[23] и амбары. По остаткам зерна в амбарах археологи определили рацион жителей долины Хуанхэ, и, как выяснилось, он не сильно отличался от рациона современного китайца. Основой питания в то время служил рис, который за несколько тысяч лет существования культуры Ян-шао вытеснил чумизу (злаковое растение, которое еще называют головчатым просом, или черным рисом) и клубнеплоды[24]. Поселок состоял из нескольких домов, в поселках располагались также и мастерские ремесленников.

Одно из зданий в поселке обычно выделялось размерами. О назначении таких домов историки спорили довольно долго. Обычно такие дома в зависимости от обнаруженных в них вещей считают либо храмами, либо жилищами вождя, однако советские археологи пытались доказать, что это были места народных собраний – ведь религия в Советском Союзе официально считалась довольно поздней выдумкой, а вот человек – коллективистом от природы. Современные археологи уже не пытаются оспорить культового предназначения таких зданий, хотя и в маоистском Китае тоже случались подобные перегибы.

Неподалеку от поселений располагались кладбища[25]. Покойников клали головой на запад и снабжали в дорогу самым необходимым, в частности, одной или несколькими мисками с едой.

Каждое поселение существовало несколько сотен лет, а затем люди переселялись на другое место. Возможно, это происходило из-за того, что земля истощалась.

Просуществовала культура Яншао примерно до 2000 г. до н. э., когда в долине Хуанхэ появились племена кардинально иной культурной традиции. Эта культура получила свое название – Луншань – по месту в провинции Шаньдун, где были обнаружены первые свидетельства ее существования. Поселения этой культуры распространились и в двух соседних провинциях, Хэнань и Аньхой.

Происхождение и этой культуры остается загадкой для историков.

Облик Китая изменился. Селиться луншаньцы предпочитали на вершинах или склонах холмов, примыкающих к речным долинам. Деревни зачастую располагались на расстоянии прямой видимости друг от друга. Такое расположение поселений свидетельствует о том, что луншаньцы были захватчиками, которым нужно было контролировать лежащие, в буквальном смысле, у их ног земли. По-видимому, восстания местных жителей-яншао были весьма часты, и луншаньцам часто приходилось их подавлять.

Ритуальная сосуд для пищи. Династия Шан

Полуземлянки времен Яншао сменили дома из утрамбованной глины и земли, беленные мелом. В помещении была обогреваемая лежанка-кровать, подобные ей до сих пор существуют в домах Северного Китая.

Появилась и новая ритуальная практика – гадание по лопаточным костям жертвенных животных. Вначале кости просто клали в огонь открытого очага или костра и смотрели на образующиеся под влиянием огня трещины. Трещины по своей форме напоминали иероглифы, а значит, боги таким образом говорили людям, что с ними будет дальше. Видимо, далеко не всегда боги давали ясные ответы, и не все трещины соответствовали иероглифам, поэтому в дальнейшем ритуал усовершенствовали: люди стали вырезать на костях, а также на панцирях черепах отдельные иероглифы возможных ответов богов и следить, какой иероглиф первым расколется в огне. Такие иероглифы и были предшественниками современной китайской письменности.

Примечательно, что разведение неизвестных ранее в Китае животных (овец, коз, коров), одомашненных где-то далеко к западу от Китая, так же, как и лежанки в домах, выдает в луншаньцах скотоводов, пришедших не то из монгольских, не то из среднеазиатских степей. О скотоводческом происхождении луншаньцев свидетельствуют и ритуальные сосуды «ли» с тремя ножками в форме вымени.

Однако загадочные луншаньцы привнесли в Китай и новшества как раз не скотоводческого характера – например, гончарный круг. Керамика луншань очень хорошего качества – серая, лощеная, будто подражающая каменным сосудам. Также им был известен секрет изготовления тонкостенной (иногда толщиной с яичную скорлупу) чернолаковой посуды.

Факты свидетельствуют о том, что луншаньцам была известна и металлургия – бронза появилась в Китае внезапно, без промежуточных неудачных опытов. Примечательно, что первые китайские бронзовые вещи, которые датируются временем луншаньского вторжения, были импортированы в Китай откуда-то с запада.

Естественно, любое ремесло, а особенно гончарное и кузнечное, у кочевников развито очень слабо – ведь кочевнику необходимо перевозить с места на место не только свою семью и домашний скарб, но и орудия труда. Гончар и кузнец должны были построить на новом месте печи, на что должно было уйти много времени, а максимум через полгода бросить эти печи, с большими трудностями перекочевать на новое место, а затем все начать сначала.

Также невероятно, чтобы скотоводы научили жителей долины Хуанхэ сеять пшеницу – злак западного происхождения, также известный в Китае именно со времен Луншань. Ведь кочевники в своих бесконечных кочевках никогда не задерживались более чем на полгода в какой-то местности, а значит не могли овладеть навыками сева и сбора урожая. Более того, перевезти собранный урожай во время следующей кочевки было бы делом весьма затруднительным.

Вопрос о том, как же в Китай проникали и скотоводческие, и земледельческие навыки, некоторые историки предлагают решать так: в долине Хуанхэ появлялись разноплеменные переселенцы, одни из которых принесли одни нововведения, другие – иные. Возможно, они правы – память о вторжениях сохранилась в легендах. Но это не объясняет западное происхождение нововведений, ведь в легендах речь идет о вторжениях отнюдь не с запада. Так, например, в одном предании, сохранившемся в древних книгах, речь идет о переселении племен с юга, вероятнее всего из низовий реки Янцзы и с побережья Тихого океана. Якобы около 7 тыс. лет назад к берегу Китая причалила флотилия, на которой находились странные существа. Первой на новые земли вступила дочь Великого владыки Юга Шеньнуна, девушка со змеиным телом и человеческой головой, обнаженная Нюйва. Она держала в руках зерна риса, собираясь вручить их как дар людям. И люди с благодарностью приняли этот дар. Спутники Нюйвы объединились с аборигенами, и родившиеся от них потомки стали называть себя мань-и (народ дракона). По примеру Нюйвы они не отягощали себя одеждой, украшая обнаженные тела сплошной татуировкой. Их дома располагались на больших участках выжженного леса вдоль берега океана. Они жили на одном месте до полного истощения земли, а затем переходили на другой участок, благо плодородных земель вокруг имелось достаточно. Деревни мань-и состояли из двух установленных на сваи домов с крышами, изогнутыми в форме лодки. В одной из построек спали мужчины-охотники, а две половины другой занимали дети и женщины, обрабатывавшие землю. «Народ дракона» не признавал господства мужчины. Постепенно земледелие избавило их от необходимости убивать себе подобных, а значит, мужские функции стали не нужны. Женщины служили богиням плодородия, а дочери вождей сами выбирали себе мужей и правили своими деревнями. Но самую красивую женщину рода в качестве ценного дара каждый год преподносили духам реки. Вот как совершался этот ритуал. Из храма выходила жрица, которая должна была выбрать подходящую жену для духа реки. Найдя девушку, она объявляла ее невестой бога. Жертве давали деньги в приданое, купали ее, одевали в новое платье и селили в отдельный дом, где ей 10 дней давали вино и мясо. К свадьбе девушку наряжали. Родственники в ее честь приносили жертвы на берегу реки. Мать плакала, обнимая дочь в последний раз. После этого красавицу укладывали на постель из Циновок, несли к реке и бросали в воду.

Другая легенда рассказывает о нашествии с севера таинственных великанов с головами буйволов. Против них выступило китайское войско под предводительством императора Хуанди. Северян защищали медведи, тигры, барсы, ягуары, правда, в виде рисунков на племенных стягах. Незваные гости проиграли, а их вождь попал в плен и был казнен. В плен попали и многие пришельцы, которые принесли в Китай обычай поклонения полудрагоценному минералу нефриту.

Говоря о Хуанди, мы сталкиваемся с еще одной загадкой древней китайской истории: а существовал ли вообще этот правитель? Согласно позднейшим конфуцианским хроникам, его правление венчало так называемую эпоху Трех властителей и пяти императоров[26]. Современные китайские историки склонны полностью верить этим хроникам и считают, что у них есть неоспоримые свидетельства правления этих императоров. Правда, китаеведы других стран не согласны с ними и склонны считать первых императоров Китая легендарными, т. е. вымышленными. Однако вероятность существования правителей, способных подчинить большую территорию, в это время уже реальна: наличие настоящего бронзового оружия (независимо от того, кто именно принес его в Китай – луншаньцы или же другие племена) давало возможность одерживать крупные победы. Может быть, именно таким царем и был Хуанди.

Согласно древнему преданию, матерью Хуанди была птица-феникс, которая обитает в западной части Тяньшаня, а сам император обладал сверхчеловеческими способностями. Так, если верить легендам, у него было четыре лица.

После трудной борьбы с соседними племенами Хуанди, как утверждают древние книги, сумел подчинить себе вождей отдельных племен и создал свое государство в горах Куньлунь (к западу от долины Хуанхэ). Однако многие историки, которые верят в то, что этот император – историческое лицо, считают, что Хуанди построил свою столицу не в долине Хуанхэ, а несколько севернее, чтобы защитить плодородную долину от вторжений варваров. Установив мир, Хуанди принес жертвы богам, назначил чиновников и ввел первый свод законов.

Хуанди, гласят предания, был великим изобретателем, он внедрил такие новшества, как лук и стрелы, керамику, повозку, ступку и пестик, лодку и весло. Хуанди считают первым человеком, создавшим одежду и обувь или, как минимум, узаконившим определенные виды одежды и обуви. Кроме того, он создал музыкальные инструменты и способы прорицания. Одним из способов гадания, изобретенных Хуанди, была и знаменитая «И цзин» («Книга перемен»). Также Хуанди усовершенствовал календарь, создав из четырех природных сезонов пятый.

Как известно, в основе китайского мышления лежит учение о том, что всем миром управляют пять стихий: огонь, дерево, металл, вода и воздух (ветер). Аналогичным образом делятся на пять составных частей и многие целостные понятия. Так, весь мир китайцы делят на 5 сторон света – 4 традиционных и центр, – причем роль центра мира китайцы скромно отводят Китаю, а точнее – его столице, главному городу Вселенной, в котором пребывает император или глава государства. Небесные созвездия китайские астрономы распределили по 5 дворцам – северному, южному, восточному, западному и, конечно же, центральному. И хотя климат регионов, в которых складывалась китайская цивилизация и в которых жил Хуанди, достаточно похож на климат Европы, китайцы разделили свой год не на 4 сезона, как мы, а на 5. Кроме привычных нам зимы, весны, лета и осени, легендарный император выделил пятый сезон – «конец лета» – август, поэтому китайцы считают Хуанди богом этого месяца. Что дало основание для отделения августа от других летних месяцев? Предположительно то, что август – период жары и засухи, отличающийся от плодородного и влажного начала лета.

Если верить легендам, изобретательны были и приближенные императора. Так, супруга Хуанди открыла секрет изготовления шелка, практически в то же время некто И Ди впервые создал сладкое вино, а Бо И научил людей строить колодцы. Ко времени, когда жил Хуанди, согласно древним книгам, относят такие события, как начало разведения буйволов, изобретение гончарного круга и открытие торговли расписными вазами.

По преданию, после смерти Хуанди стал божеством – верховным владыкой центрального Небесного дворца, а четырнадцать из двадцати пяти сыновей Хуанди стали родоначальниками известных китайских кланов.

Некоторые историки, считающие Хуанди реальным лицом, полагают, что этот император – законодатель и изобретатель – сам был не китайцем, а пришельцем-завоевателем. Они предполагают, что Хуанди был вождем одного из племен, обитавших во Внутренней Монголии.

Еще одного легендарного императора по имени Шунь[27] (2256–2205 гг. до н. э.) иногда считают бывшим князем луншаньцев, поскольку в мифах его называют варваром, явившимся из «страны гончаров». Однако те же мифы указывают, что эта «страна гончаров» находилась на востоке, а не на западе. А ведь, судя по характеру принесенных в Китай нововведений, луншаньцы пришли именно из западных земель.

Правление Шуня было недолгим, так как он был вынужден отречься от власти в пользу «укротителя наводнений» Юя. Если этот император был историческим лицом, то можно предположить, что он создал какую-то мощную систему сооружений, защищавшую Китай от губительных разливов Хуанхэ[28]. Однако предание приписывает ему еще большую заслугу: якобы именно Великий Юй спас землю от потопа.

Версий мифа о потопе в китайской культуре несколько. Примечательно, что китайская оценка потопа отличается от христианской. Автора китайского мифа о потопе совершенно не волнует, из-за чего он приключился. Природная катастрофа для него была данностью. Необходимо было не размышлять, а чего это вдруг бог (или боги) на нас разгневались, а срочно исправлять положение.

Согласно одной версии мифа, великий Небесный император Шанди послал на усмирение потопа супругов-великанов Пу-фу. И хотя эта работа была им вполне под силу, они отнеслись к ней халатно. Тогда император вместо великанов послал героя Юя, который усмирил потоп, проложив русла рек на Земле. Так трудолюбие победило стихию. В этом случае Юй, конечно же, не был простым человеком, он обладал божественной силой, которая как раз и проявилась в решении сложной, фактически непосильной задачи.

У этого мифа есть два продолжения, которые хорошо характеризуют китайское мышление. Во-первых, нерадивые великаны были наказаны Небесным императором Шанди. Он оголил их тела и, совершенно обнаженных, поставил рядом друг с другом посреди обширной пустыни на юго-востоке. Ни в холод, ни в жару они не пили и не ели, лишь небесной росой утоляли свой голод и жажду. И только когда очистилась вода в Хуанхэ, этим супругам было разрешено «вернуться к своим обязанностям». Интересно, что наказание в китайских мифах никогда не бывает вечным, как это свойственно христианской мифологии, для китайца наказание – временное ущемление, которое через какое-то время отменяется, и человек вновь возвращается к прежнему состоянию. Любопытно и то, что в мифологии китайцев великаны, карлики, драконы, оборотни занимают очень важное место, они всегда находятся вблизи человека, они в каком-то смысле «одомашненные животные», помогающие человеку в его делах (таковы, например, великаны Чию, Куафу, Синтянь, которые участвуют в военных походах и народных восстаниях вместе с людьми).

Второе продолжение мифа о потопе рассказывает о судьбе самого Юя. Он, желая проникнуть на недоступную простым смертным гору Хуаньюаньшань, принял облик медведя, но по возвращении с горы не смог вернуться в свое человеческое тело. Его жена Тушаньши не признала в ломившемся в ее дом медведе своего супруга, испугалась и убежала на гору Сунга-ошань. Юй нагнал ее, но она превратилась в камень. Впоследствии из этого камня родился их сын ци. Итак, мы видим совсем другого Юя – возгордившегося и наказанного за нарушение запрета.

Есть и совершенно другой миф о спасении мира от потопа. Его главным героем выступает вовсе не Юй, а некто Гунь. Вероятнее всего эти мифы, известные в двух различных регионах Китая, были позднее объединены. Поэтому многие средневековые тексты указывают, что Гунь и Юй действовали вместе, хотя действия каждого из героев настолько отличны по смыслу, что трудно себе представить, что они объединились. Более того, некоторые китайские авторы даже предполагали, что было два разных потопа – «потоп Гуня» и «потоп Юя». Причем «потоп Гуня», согласно китайским трактатам, был намного раньше, нежели «потоп Юя». Гунь спас людей от потопа тем, что проник на небо и украл в Небесном Дворце сижан (саморасширяющуюся землю). Спустившись с небес, он бросил сижан в бурные воды потопа. Сижан стал вбирать в себя воду и расти. Люди, беспомощно барахтавшиеся в воде, смогли выйти на сушу. Однако в дальнейшем он вел себя очень вызывающе и дерзко, потому что считал, что за спасение от потопа все ему должны быть благодарны. Он никогда не совершал добрых дел, поскольку считал, что и так для людей сделал много. В конечном счете люди не могли справиться с героем и были вынуждены убить своего спасителя.

В более поздних трактатах, таких, например, как «Исторические записки» Сымы Цяня, авторы противопоставляют Гуня-неудачника и успешного Юя. Вот как описывает этот эпизод Сыма Цянь:

«Юй носил имя Вэнь-мин. Отца Юя звали Гунь, отца Гуня звали император Чжуаньсюй, отца Чжуаньсюя звали Чан-и, а отца Чан-и звали Хуанди. [Таким образом], Юй являлся праправнуком Хуанди и внуком императора Чжуаньсюя. Прадед Юя Чан-и и его отец Гунь не занимали императорского престола, а были простыми подданными. Во времена Яо воды потопа разлились до небес, они на неоглядных пространствах окружили горы и залили холмы, и народ, живший в низинах, пребывал из-за этого в печали. Тогда Яо стал искать человека, способного обуздать воды. Все [приближенные к нему] чиновники и помощники сказали, что это сможет сделать Гунь. Яо возразил: “Гунь – тот, кто нарушает приказы и вредит сородичам, [он] не годится”. Его помощники ответили: “Если сравнить его [с другими], то нет таких, кто был бы мудрее Гуня. Желательно, чтобы вы, император, испытали его”. Послушал Яо своих помощников и поручил Гуню обуздание вод. Прошло девять лет, но наводнение не утихало, и усилия [Гуня] не увенчались успехом. Тогда император Яо опять стал искать подходящего человека и на смену [Гуню] обрел Шуня. Шунь был выдвинут и использован [в делах], он стал править от имени Сына Неба и объезжать владения. Во время поездок [он] увидел, что в обуздании вод Гунь ничего не добился, поэтому выслал Гуня пожизненно в горы Юйшань.

В Поднебесной все считали наказание, наложенное Шунем [на Гуня], правильным. После этого Шунь выдвинул сына Гуня Юя и повелел ему продолжить дело Гуня. Когда Яо умер, император Шунь, обратившись к помощникам, спросил: “Есть ли среди людей такой, кто мог бы завершить и прославить деяния Яо, чтобы поставить его на должность чиновника?”. Приближенные ответили: “Если Бо-юя поставить начальником земляных работ, он сможет завершить их и прославить деяния Яо”. Шунь, сказав “О, правильно!”, отдал приказ Юю: “Ты будешь приводить в порядок воды и земли. В этом будь старателен!” Юй, поклонившись до земли, стал уступать [должность] Се, Хоу-цзи и Гао-яо, но Шунь сказал: “Ступай и занимайся порученным тебе делом!” Как человек Юй отличался острым умом и усердием, добродетели никогда не покидали его, его человеколюбие вызывало любовь к нему, его слова [всегда] заслуживали доверия. Голос [Юя] служил основой тонов, тело его служило основой мер длины. В мерах веса тоже исходили из него. [Юй был] неутомимым в делах, сохранял величественный вид и служил [для всех] образцом и примером. Затем Юй, удостоившись вместе с И и Хоу-цзи повеления императора, приказал владетельным князьям и байсинам поднять тягловых, чтобы они занялись устройством земли. [Он] объехал горные хребты и обозначил их вехами, определил высокие горные вершины и большие реки. Юя огорчало, что его предшественник – [родной] отец Гунь не добился успеха [в обуздании вод] и был наказан, поэтому он упорно трудился и напряженно обдумывал [порученное ему]. Тринадцать лет [Юй] жил вне дома и, даже проходя мимо ворот своего дома, не смел заходить в него. [Юй] одевался скромно, ел просто, [но зато] с крайней почтительностью служил духам людей и небесным духам. Живя [сам] в бедном жилище, [он] ничего не жалел для устройства каналов и рвов. По суше [Юй] ездил в повозке, по воде передвигался на лодке, по грязным местам ходил с помощью мокроступов цуй, по горам ходил в обуви с шипами. [Около Юя] слева [всегда находились] уровень и веревка, справа – циркуль и угольник. [Юй] вел записи четырех сезонов года. Так Юй создал девять областей, проложил девять дорог, оградил [насыпями] девять озер и измерил девять горных хребтов. Юй приказал И выдать народу рис и разрешил людям сеять его в низких и сырых местах. Повелел Хоу-цзи выдать народу ту пищу, которая добывалась с большим трудом. При нехватке пищи приказал переправлять излишки [из других мест], чтобы снабжать друг друга и тем уравнять положение владетельных князей. После этого Юй поехал ознакомиться с тем, что производит земля, чтобы установить подношения правителю; ознакомиться с удобствами и выгодами, даруемыми горами и реками».

Нельзя не заметить, что это описание значительно отличается от изначальных версий. Примечательно, что Сыма Цянь не столько рассказывал современникам и потомкам миф о потопе, предполагая, что он и так им известен, сколько пытался внушить читателям конфуцианскую мысль о том, что в основе благого существования государства и отдельного человека лежат чистые помыслы, скромность и умеренность.

Великий Юй считается основателем первой китайской династии Ся. Согласно древним книгам, 17 императоров этой династии правили несколько сотен лет, однако объективные историки и эту династию считают легендарной. Время ее правления разные исследователи обозначают весьма произвольно. Одни считают, что династия Ся правила в 2205–1557 гг. до н. э., другие – в 1989–1756 гг. до н. э., третьи – в 2070–1600 гг. до н. э.

Многие современные китайские историки предполагают, что именно династии Ся принадлежит город и дворец, найденный при раскопках в Эрлитоу. Однако существование второго крупного города и дворца в Эрлигане предполагает, что династия Ся (если, конечно, ей принадлежал дворец Эрлитоу) правила примерно половиной Китая. Кто же владел второй половиной страны и правил в Эрлигане? Возможно ли, что после победы одного из враждующих царств над другим, его история была уничтожена вместе с его защитниками? Или, может быть, умные китайские хронисты составили свою последовательность царей из двух правивших параллельно династий? Впрочем, возможно, что историки после победы одной из династий попытались спасти память о проигравших, внеся их в хроники под видом династий более раннего времени.

Откуда же взялось название династии-фантома? Согласно традиционной версии, к роду Ся принадлежал Юй. Однако можно предположить и другое. Дело в том, что иероглифы Хуа Ся на момент написания «Шицзин» (древнейшие фрагменты датируются около 1000 г. до н. э.) – главного исторического сочинения, повествующего о китайской древности, – обозначали весь известный и освоенный Китай и были синонимом более позднего понятия «Поднебесная» (Тянь Ся). Вот второй иероглиф этого слова (буквально – «земля», «страна», «край») и стал обозначением древней династии.

Согласно летописям, всей полнотой власти пользовались лишь первые поколения правителей государства Ся, а затем императоры остались лишь духовны ми наставниками, верховными жрецами бога Неба и хранителями таинственной силы жизни и плодородия всей страны. Таких правителей историки называют царями-жрецами, поскольку они не столько правили страной, сколько выполняли жреческие функции. В то же время реальная власть находилась в руках вождей племен, которые, договариваясь между собой, сохраняли единство династического правления таких царей-жрецов. Одним из секретов императоров династии Ся было их умение составлять календарь.

Тайны «темной» династии

Конфуцианские трактаты не уставали подчеркивать, что упадок Ся начался, когда императоры стали пренебрегать своими жреческими обязанностями и, в частности, ошибаться в составлении календаря[29]. В результате правитель области Шан по имени Ли поднял восстание против нарушившего свои обязанности императора из династии Ся и основал собственную династию[30]. Впрочем, у этой династии есть и другое название – Инь. История двойного имени этой династии довольно любопытна. «Инь» («темная») ее впервые в истории назвали преемники – чжоуские правители. Весьма вероятно, что во времена Чжоу и позднее таким образом подчеркивали ее темное, злое начало. Хронисты-конфуцианцы очень не любили династию Шан-Инь: вполне возможно, что шанский двор был местом формирования даосизма, и именно поэтому история этой династии так пострадала от конфуцианских историков. Однако существует и другое объяснение. Вполне возможно, что тела шанцев имели несколько иной цвет, нежели у жителей долины Хуанхэ: их кожа была темнее, нежели кожа коренных китайцев. Но поскольку слово «инь» имеет второе значение – «луна», кожа шанцев могла быть, напротив, светлее, чем кожа «настоящих» китайцев.

Если сравнить два независимых китайских источника, то годы правления императоров Шан-Инь в них не совпадают. Тем не менее ученые практически единодушно считают ее первой исторически достоверной династией. Они утверждают, что династия Шан-Инь контролировала восток долины Хуанхэ в XVIII–XII вв. до н. э. (по другому источнику: начало XVI – середина XI вв. до н. э.). Лучше известен историкам поздний период истории Шан-Инь, когда столица империи располагалась близ современного города Аньяна. В конце 1920-х гг. здесь нашли городище и могильники шанского времени. При раскопках был обнаружен огромный архив гадательных костей, расшифровка которых дала специалистам материал необычайной ценности – это были древнейшие китайские письменные тексты. Однако каких-либо сведений о том, что же представляла собой эта древняя династия до того, как столица империи была перенесена в Аньян, ученые не обнаружили.

Более десятка императорских гробниц в Аньяне поражают размахом погребений: рядом с царственным покойником и многими сотнями сопровождавших его на тот свет сподвижников, жен и слуг были обнаружены великолепные изделия из бронзы, камня, кости и дерева (оружие, украшения, сосуды с многофигурными композициями и богатым орнаментом), боевые колесницы с тонкими и прочными колесами со множеством спиц, а также запряженные в эти колесницы боевые лошади.

Именно с этими колесницами связана одна из загадок династии Шан-Инь. Дело в том, что в период Яншао в Китае не было ни колесниц, ни повозок, ни просто колес. Возможно, что это было связано с культом Солнца, которому поклонялись народы Яншао. Единственным исключением был гончарный круг, но его появление, видимо, было связано с тем, что сама работа гончара считалась священнодействием, а обжиг в печи глиняной посуды напоминал в какой-то мере палящие лучи солнца. Не было в период Яншао и одомашненной лошади, ведь ближайшим районом обитания диких лошадей были степи Зауралья. А вот боевые колесницы вообще неизвестны у окружавших Китай кочевников. Историки отмечают, что подобные колесницы известны за десятки тысяч километров от шанского Китая – в Анатолии (современная Турция), их использовали современники Шан-Инь митаннийцы и хетты. Сама форма боевых колесниц настолько близка по форме ближневосточным, что иногда китайские колесницы считают их точной копией. Поэтому некоторые исследователи даже предполагают, что династия Шан была основана ариями (индоевропейцами), совершившими гигантский по своему размаху бросок с Ближнего Востока в долину Хуанхэ. Впервые об этом заговорили накануне Второй мировой войны немецкие исследователи, однако позднее их выводы были поставлены под сомнение китайскими археологами.

Насколько справедлива эта гипотеза? Действительно, ариям принадлежит приоритет в одомашнивании лошади. Трудно не согласиться и с утверждением, что боевая колесница является арийским изобретением. О боевых колесницах индийских богов мы знаем из ведических трактатов. Но являются ли колесницы в аньянских гробницах достаточным основанием для того, чтобы считать всю династию Шан-Инь арийской? Навыки ухода за лошадьми и управления боевыми колесницами не являются исключительно арийским умением. После того, как хетты и митаннийцы на своих боевых колесницах завоевали Анатолию и верховья Тигра и Евфрата, боевыми колесницами пользовались и ассирийцы, и вавилоняне, и египтяне. Вспомним, что на боевых колесницах воевали с врагами и охотились в дельте Нила египетские фараоны с такими неарийскими именами, как Рамзес и Аменхотеп. На стеле, посвященной победе над хеттами в Кадешской битве, Рамзес II изображен поражающим врагов как раз на такой колеснице. Более того, антропологи единодушны – скелеты императоров и ближайших подданных, погребенных вместе с императором, – однозначно монголоиды, по облику близкие к современным китайцам, обитающим в окрестностях Аньяна и севернее его. Арийский миф в очередной раз оказался дутым.

Ритуальный сосуд для вина. Династия Шан

Современные научные представления действительно допускают, что ряд арийских племен мог попасть в Китай в луншаньское время, когда впервые на территории Китая появляется домашняя лошадь. Колесницы того времени еще не обнаружены, но вполне возможно, что как раз тогда они и появились в Китае. Луншаньские традиции, как мы уже говорили, были сильны в шанское время, но и луншаньские, и шанские погребения представлены исключительно монголоидами, а значит, несомненная арийская примесь в луншаньской культуре была незначительной, хотя такое арийское изобретение, как колесница, было усвоено китайцами. Также указывает, по мнению некоторых исследователей, на якобы арийское происхождение шанской династии стилистика изображений на шанской бронзе. Она действительно напоминает присущий историческим скифам «звериный стиль». Но вот только скифы впервые увидели боевые колесницы, когда на них напал в середине 1 тыс. до н. э. персидский царь Дарий. А боевые колесницы попали в войско Дария после того, как он завоевал Ближний Восток, где боевые колесницы действительно были очень популярны. Интересно и другое несоответствие – скифы никогда дальше Алтая не продвигались, а на территории Азии восточнее Алтая колесного транспорта никогда и не было, кроме как в самом Китае. Да и на самом Алтае речь идет не о боевых колесницах, а о двух-, реже, четырехколесных повозках кочевников.

Есть и другой аргумент против арийского происхождения шан-иньцев. У ариев не было развернутого культа мертвых. Так, иранские племена вообще старались отгородиться от мертвых, они клали тела своих покойников на особые ритуально нечистые «башни молчания» и оставляли их птицам-падальщикам. Арии Индии и Европы кремировали покойников, также считая, что мертвецы вредят миру живых. Погребения жен, еще реже слуг арийского вождя известны, но они связаны скорее с развитием рабства, поскольку встречаются в то же время и у неарийских народов. Напротив, сама идея того, что покойный правитель, находясь в гробнице, помогает живым, довольно часто встречается в культурах Средиземноморья, например, в Древнем Египте, вся жизнь которого была пронизана необходимостью обеспечения загробного существования. Но опять-таки нет никаких свидетельств о контактах египтян и китайцев в те далекие годы, и уж конечно у египтян никогда не было гадания по лопаткам жертвенных животных. К тому же заупокойные верования китайцев существенно отличались от верований египтян. Для китайских императоров важным было сохранение своего земного существования при помощи волшебной «пилюли бессмертия», тогда как египтяне стремились обеспечить себе вечное счастливое посмертие. И даже жизнь умерших императоров в аньянских гробницах была полной аналогией земного существования, поэтому требовалось присутствие при дворе мертвого императора всех, кто был мил ему при жизни. Не было, конечно, у египтян и практики умерщвления слуг и придворных умершего фараона. Поэтому можно говорить лишь об отдаленных аналогиях между этими двумя великими культурами.

Не доказывается арийская теория и на лингвистическом уровне. В то время как некоторые лингвисты находят параллели между языком сменившей Шан династии Чжоу и индоевропейским, сравнение, к сожалению, с шанским языком невозможно – от Шан сохранились лишь надписи на костях, тогда как от Чжоу сохранилась рифмованная книга песен «Шицзин»[31]. Есть и более простое объяснение арийского влияния на позднюю империю Шан и Чжоу. Дело в том, что к западу от Чжоу в эпоху Шан жило индоевропейское племя тохаров. В 1966 г. историк Э. Паллиблэнк предположил, что именно это племя могло быть посредником между Китаем и западной цивилизацией.

Но все-таки даже происхождение Шан-Инь до сих пор остается загадкой. Согласно общепринятой среди китайских историков версии, племена Шан пришли из северных районов центрального Китая.

Археологи часто связывают формирование традиций династии Шан с более древними династиями, правившими в Эрлитоу и Эрлигане. Дело в том, что коллекция обнаруженных в Аньяне роскошных бронзовых изделий очень близка по манере исполнения с этими древними бронзами. Еще два важных момента сходства – техника гадания и царские гробницы. Письменность аньянского архива предстает перед нами в виде хорошо развитой системы иероглифов, сохранивших до наших дней свое начертание. Историки утверждают, что такая сложная иероглифическая система не могла возникнуть в краткий промежуток времени, а складывалась в течение многих столетий. Письменность более древних гадательных надписей практически не поддается расшифровке, значит, иероглифика, близкая к современной, сложилась между Эрлитоу-Эрлиганским периодом и династией Шан.

Что же представлял собой Китай в период Шан? Благодаря археологам мы знаем, что шанцам были известны пшеница и ячмень, знакомые китайцам еще с луншаньского времени, местные злаки – чумиза и рис, а также бобы и фасоль. Из этих злаков и бобов шанцы варили каши и похлебки. Дополнением к кашам были различные овощи и фрукты. В пищу также употребляли грибы, ягоды, коренья и травы. Конопля шла и на масло, и на ткани, однако ткани в то время уже умели изготовлять и из шелка. Основными домашними животными были свинья и собака. Видимо, собак, так же, как и позже, выращивали на мясо. Коровы и лошади, овцы и козы, куры, утки и гуси также были известны шанцам, но были довольно редки на столах того времени. Зато много ловили рыбы и дичи. Основными объектами охоты были кабаны, олени, тигры. Возможно, в то время китайцам удалось приручить обитавшего на юге Китая слона. Слонов не ели, а использовали для перевозки грузов и расчистки местности от завалов. Большое военно-хозяйственное значение имели лошади.

Простые шанцы жили в таких же хижинах-полуземлянках, что и их предшественники яншао и луншаньцы. Среди таких хижин величественно возвышались императорские дворцы, которые были построены уникальным, нигде в мире более не известным способом, носящим название «ханту». Отличие этого способа от приемов кирпичного или каменного строительства, распространенных в Средиземноморье и Междуречье, столь разительно, что не позволяет говорить о каком-то западном заимствовании. Дворцы и крепостные стены Китая, начиная с самых первых дворцов Эрлитоу и Эрлигана, возводили уникальным способом: в специальные длинные деревянные формы клали слои мокрой земли и глины, которые затем утрамбовывали каменными пестами. Когда получившиеся длинные лепешки высыхали, то их укладывали друг на друга. Такую толстую глиняно-земляную стену, снаружи напоминающую кирпичную кладку, изнутри укрепляли камнями и деревянными балками. Длинные лепешки ханту слегка напоминают кирпичи, но, во-первых, при производстве кирпичей не использовался обычный грунт, а во-вторых, получившиеся ханту не разрезали на отдельные кирпичи, а выкладывали как есть.

В шанском Китае впервые наглядно произошло разделение страны на два мира – мир крестьян и мир императорского двора. В столичной зоне, простиравшейся на несколько десятков километров, располагался один или несколько крупных городов. В столице жил император и его приближенные. Также в столице и соседних городах расселялись воины и чиновники, ремесленники и слуги. Здесь располагались дворцы и мастерские, амбары и склады, казармы и поля, принадлежавшие двору вана (правителя).

Император-ван, возглавлявший шанцев, был, как уже упоминалось, не только светским главой страны, но и царем-жрецом, он совершал ритуалы в честь шанди (покойных предков, живущих на небе). Он был символом благополучия и счастья всего шанского народа и подчиненных ему территорий. Он, и только он один («Я, Единственный», как он обозначал себя в гадательных текстах) мог быть посредником между миром живых и умершими. Интересно, что такими способностями, согласно верованиям тюркских племен, обладали шаманы. Шанди были наиболее почитаемыми богами при дворе шанского императора, они обладали высшей святостью и неоспоримым могуществом. Их оповещали обо всем, что происходило на земле с их наследниками-ванами и всем народом империи. Императоры обращались к ним за советом и содействием по любому поводу, будь то урожай, война или благополучные роды супруги вана.

Известно также, что шанцы поклонялись лесным духам, духам-покровителям животных и духам, превращавшимся в животных. Именно со времен Шан-Инь в китайский фольклор вошли легенды и сказки о лисицах-оборотнях. Такие оборотни, если верить сотням легенд, собранных древнекитайским историком Пу Сун Лином, способны превращаться то в лисиц, то в прекрасных девушек. В человеческом облике они сожительствуют с приглянувшимися им одинокими мужчинами и за это могут наградить сожителя богатством, славой и высоким социальным положением, однако они не прощают измены и приводят предателя к ужасному концу – бедности, краху торговли, падению с социальных высот и даже к опале и публичной казни. В религии шанских племен главную роль занимала богиня земли Она, иногда представлявшаяся в виде черной кобылицы. А вот мужское божество Неба не пользовалось у шанцев большой популярностью.

Вокруг столицы располагались «большие поля», о которых не раз императоры спрашивали у покойных предшественников с помощью гадательных надписей. На таких полях нередко работал даже сам император и его двор, а урожай предназначался как для ритуальных целей, так и для кормления двора. Эти поля были настолько священными, что простолюдин не мог подходить к ним, а когда становилось ясно, что император и его свита не могут засеять поля или убрать с них урожай, то для приглашения крестьян (чжун) на эти поля специально испрашивали разрешение у покойных императоров. Были ли случаи, когда покойники отказывались дать добро на приглашение крестьян, достоверно неизвестно, во всяком случае близ Аньяна археологи обнаружили склад, в котором хранилось 3500 казенных серпов, выдаваемых крестьянам для сбора императорского урожая. Возможно, что крестьяне попадали на эти обязательные работы по жребию или даже добровольно – за пропитание и одежду. Во всяком случае свидетельств, что в шанском государстве было много рабов, использовавшихся на уборке урожая или для других нужд, историки не находят.

Гадательные таблички не упоминают о привлечении к уборке урожая военнопленных или рабов, напротив, упоминались только свободные крестьяне. Впрочем, это совершенно логично для такой мистической династии, как Шан: император и его двор не могли есть зерно, собранное иноплеменниками или рабами, которые по определению нечисты. Нечистому человеку (рабу, иноплеменнику) запрещено было даже приближаться к священному полю вана. Предки вана (шанди) могли обидеться на него за то, что он кормит их нечистыми продуктами, а значит, всю страну могли ожидать большие несчастья, эпидемии и природные катаклизмы. Кстати, с больших полей кормился не только сам император и его двор, но и многочисленный чиновничий аппарат. Также в императорские зернохранилища и склады поступали многочисленные налоги от подвластных земель.

Вокруг императорских полей располагались обширные охотничьи угодья – луга и непроходимые леса, охотиться в которых разрешалось только вану и его свите, а возможно, и особым императорским охотникам, поставлявшим дичь ко двору вана. Такая зона нетронутой природы служила своего рода ритуальным и физическим буфером между двором правителя и простыми людьми.

Основной административной единицей шанского Китая была «И». Самым удачным переводом иероглифа «И» служит слово «местность», поскольку в гадательных табличках он обозначает и крестьянские деревни, и города, и столичный округ, в котором находилась резиденция императора. Крестьянская община каждой «И» была обязана следить за порядком в своей местности. Это включало и работы по, так сказать, благоустройству территории – строительство мостов, дорог, прокладывание каналов. Крестьяне по жребию определяли тех, кто должен был идти на такие государственные работы. Опять-таки дороги и мосты не могли быть построены руками «нечистых», а значит, строить их приходилось крестьянам.

Вокруг столичного округа располагались владения приближенных императора, которым эти владения выдавались для защиты императорского двора. Такие владения были буферной зоной, ограждавшей императорский двор от нападений извне. В более поздние времена подобные земли назывались «поясом нэй-фу». Одновременно, согласно надписям на гадательных костях, было около 200 таких владений, различавшихся названиями (хоу, бо, фу, цзы, тянь и нань), однако чем именно один тип владения отличался от другого историкам неизвестно. Двор наместников был образован по образцу двора вана, но со значительно меньшим размахом. Владения наместников были меньше и проще, чем владения правителя. При каждом наместничестве стоял довольно большой гарнизон. Вполне вероятно, что наместники частенько воевали друг с другом, надеясь расширить свои владения за счет соседа, также они плели интриги, устраивали заговоры, создавали и разрушали коалиции.

Историки предполагают, что владения наместников вана были не очень велики и занимали в целом территорию радиусом не более 150 км вокруг столицы. Численность собственно шанского населения, обитавшего на этой территории в начале правления династии, историки оценивают в 150–200 тыс. человек.

За поясом владений наместников императора располагалась третья зона, или как ее называли в последующие времена – внешний «пояс вайфу». Согласно гадательным надписям, войны с племенами этой зоны практически не прекращались. Но так было не всегда. Дело в том, что аньянский архив сообщает лишь о вре менах позднего Шан, когда древняя династия шаг за шагом сдавала позиции под натиском с запада.

В государстве Шан была профессиональная армия, вооруженная бронзовым оружием – мечами, наконечниками для стрел и копий. Сейчас, конечно, бронзовое оружие кажется игрушечным, но в то время железо еще не было известно в Китае, значит, даже бронзовые мечи представляли собой грозную силу. Мощной ударной силой были шанские конные лучники, которые буквально засыпали противника градом стрел, а благодаря своим быстрым коням они были мобильны и появлялись перед противником в самый неожиданный момент. Боевые же колесницы шанцы использовали для дезорганизации войска противника.

Благодаря сильной и хорошо организованной армии границы Китая в эпоху Шан значительно расширились. Шанцы дошли до реки Янцзы и стали постепенно заселять ее долину, а возможно расселились и вплоть до ее устья. Итак, империя Шан-Инь охватывала большую часть современных провинций Хэнань, Шаньси, Шэньси, Хубэй, Хэбэй, Шаньдун, Аньхой и Цзянсу. Императоры Шан предоставляли вождям племен неограниченные права в пределах владения каждого из них с условием, что они не станут выступать против центральной власти и через определенные периоды времени будут являться ко двору с подарками, символизирующими преданность шанскому правителю.

Именно мощь государства Шан ослабляли междоусобицы. Дело в том, что в начале правления династии трон шанского вана наследовался иначе, нежели это практиковалось в более поздние времена: власть передавалась не от отца к сыну, а от брата к брату либо от дяди к племяннику с учетом старшинства и поколения. Возможно, что при наличии нескольких равных в своих правах на трон претендентов происходили выборы. Об этом достоверно ничего не известно, но в китайских исторических трактатах есть некоторые указания на то, что право выбирать из нескольких кандидатов могли наместники окрестных земель. Вполне вероятно, что существовали особые ритуалы, в которых шанди благословляли избрание того или иного вана. И только в аньянское время нормой стала передача власти от отца к сыну, что свидетельствовало о победе дома вана над каноническим кланом со множеством его боковых линий. Историки предполагают, что отход от традиционной системы престолонаследия мог стать причиной падения династии Шан.

Метафизически попытки реформы престолонаследия были для народа Шан отходом от традиционного миропорядка. Исторически же эта реформа привела к тому, что вокруг наследственного императорского двора объединилось несколько обиженных кланов, состоявших из родственников императора, потерявших право на престол. В прежних условиях коллективная ответственность сплачивала их вокруг действующего вана, они стремились расширить империю и способствовать благополучию страны в призрачной надежде на то, что они или их потомки смогут стать императорами. Теперь же они могли получить трон лишь в том случае, если правящая линия прервется и погибнут все более реальные претенденты на трон. Империя Шан вступила в период династических склок. Согласно гадательным табличкам, наследники формально принадлежали к одному клану Доцзыцзу (клан сыновей ванов), но внутри его они образовывали союзы и плели интриги друг против друга. Ради призрачной надежды на трон они подрывали основы государственности, уничтожали друг друга в войнах и наветах. Исходя из всего этого, представляется вполне возможным, что основателями династии Чжоу, которая сменила династию Шан, были члены императорской семьи, потерявшие по новому закону право на шанский трон.

Во всяком случае так описан приход династии Чжоу в «Исторических записках» Сымы Цяня. Он рассказывает о девушке Цзян, которая зачала от того, что наступила на след великана. Родившийся мальчик рано стал проявлять магические способности, особенно в сфере земледелия. За них он получил от легендарного императора Шуня должность-титул хоуцзи (князь проса), прилагавшиеся к должности земли в местности Тай и новое родовое имя цзи. Его потомки (будущее племя чжоу), кочуя по Китаю, то теряли свои земледельческие навыки, то обретали их вновь, пока при императоре Гунлю не переселились на берега реки Вэй (приток Хуанхэ, близ современного г. Сиань). Там они пасли свои стада несколько поколений, пока наконец при Гугуне Даньфу чжоусцы прочно осели на земле. Даньфу женил своего младшего сына цзили на шанской аристократке Тайжэнь и сделал его своим преемником, т. к. Тайжэнь происходила из императорского шанского рода, но ее потомки не могли претендовать на трон. Древние китайские историки могли придать истории благовидный облик ради подтверждения собственных убеждений. Браки дочерей императора должны были замирить «проблемные» провинции и сделать их более лояльными. Впрочем, так ли происходили события на самом деле или Тайжэнь была собирательным образом, сказать сложно.

Итак, цзили правил племенем чжоу и получил от шанского вана почетный титул сибо (правитель Запа да). Его сын Чан получит прозвище Вэньван (император-ученый). Он правил своим племенем более 50 лет. При его правлении чжоусцы переняли письменность, научились пользоваться боевыми колесницами и изготавливать изделия из бронзы, а также освоили много других шанских умений. Впрочем, нам представляется, что этот портрет изрядно идеализирован. Вэньван занимался тем, что постепенно сколачивал антишанскую коалицию и незадолго до своей смерти предпринял неожиданный шаг – провозгласил себя императором. До этого в Китае был лишь один император – шанский. Но теперь то ли антишанская коалиция стала столь сильна, что шанский правитель не мог покарать своего зарвавшегося вассала, то ли шанский двор разрывали проблемы и склоки, но самопровозглашенному вану все сошло с рук. Впрочем, вскоре он умирает при загадочных обстоятельствах: то ли шанские шанди убили предателя, то ли кто-то подсыпал Вэньвану яду. Наследовал Вэньвану его старший сын Уван (царь-воин), который продолжил дело отца и в битве при Муе разгромил войско последнего шанского вана Дисиня.

История умершего в 1122 г. до н. э. последнего императора Шан-Инь, известного под именем Ди-синь, подробно описана в «Исторических записках» Сыма Цяня. Дисинь, сын императора Диюя, взошел на престол в 1155 г. до н. э. и проявлял незаурядные способности в управлении империей. В нескольких успешных войнах с пограничными племенами ему удалось увеличить размеры своей империи. Он обладал также необыкновенной физической силой. Однако с возрастом в нем стали проявляться негативные черты характера – заносчивость, свирепость, женолюбие и склонность к пьянству, а самомнение императора достигло такой степени, что он провозгласил себя Небесным правителем и приказал строить на горе в своей столице Чаогэ «Оленью башню» гигантских размеров. По свидетельству Сыма Цяня, за семь лет строительства неустанно работавшие на стройке десятки тысяч рабов возвели ее «выше облаков». Эта башня была окружена отделанными нефритом гигантскими дворцами, а вокруг них он разбил многочисленные сады для увеселений. В этих садах Дисинь приказал устроить винные озера и мясные леса. Забавы ради он сгонял в озера и сады своих слуг и рабов и наблюдал, как они напиваются и тонут. Дисинь разослал по всей стране своих солдат, чтобы они для него разыскивали и похищали красивых женщин. Также Дисинь прославился как изобретатель изощренных пыток. Одна из таких пыток, описанная Сымой цянем, состояла в том, что над большим костром подвешивали бронзовый столб, обильно смазанный маслом. Осужденного заставляли идти по этому столбу, а император вместе со своими наложницами наблюдал, как несчастные падали на раскаленные угли и сгорали заживо. Часто в опалу попадали владетельные князья и высшие чиновники государства, которые пытались порицать его безумное поведение. Так были казнены князья цзюхоу и Аохоу, а чжоуский князь Вэньван чудом избежал смерти, но провел много лет в подземной тюрьме Юли. Спас ему жизнь огромный выкуп, собранный приближенными князя. Сын Вэньвана Уван, как уже говорилось выше, поднял восстание против Дисиня, собрал под свои знамена войска всех 800 удельных князей Китая (за исключением княжества Гучжу) и выступил в поход. В сражении у столицы империи Чаогэ войско Дисиня было разгромлено, сам он бежал в столицу, поднялся на «Оленью башню», надел императорскую одежду, украшенную драгоценными камнями, разжег в башне огонь и бросился в него. Когда в город вступило войско победителей, то воины нашли тело Дисиня, и новый император Уван приказал отрубить трупу деспота голову и выставить на всеобщее обозрение.

Итак, Уван занял столицу Шан. Там он, согласно официальной версии китайских исторических трактатов, совершил жертвоприношение в храме шанди. По непонятной причине Уван не смог сам занять шанский престол, а был вынужден передать трон императора сыну Чжоусиня Угэну, назначив присматривать за ним своих братьев Гуаньшу и цайшу. После этого он щедро наградил своих воинов и союзников захваченными в шанской столице драгоценностями и возвратился домой.

Вроде бы у Сымы Цяня речь идет об устранении недобродетельного правителя Дисиня. Но что-то тут не сходится. Если Уван действительно был наследным ваном Чжоу, то коронация марионеточного правителя Шан была бы глупостью. С другой стороны, вызывает сомнение то, что Уван принес жертвы в храме шанди. Скорее всего он просто вошел в этот храм и осквернил и ограбил его, а затем, опасаясь гнева шанди и самих шанцев, ретировался домой. Вполне возможно, что как раз падение столицы и осквернение храма и привело к необходимости строительства новой столицы Шан в Аньяне.

Перенести столицу из одного места в другое было делом непростым. Ведь, как известно, для древнего человека центром мира был расположенный в центре его поселения дом правителя. Такой правитель был одновременно и светским главой общины, и жрецом. Древние легенды гласили, что именно этот клочок суши был сотворен богами и духами из Хаоса в начале времен первым. Это место почиталось особо священным, в нем, если верить мифам, находилась мистическая лестница, по которой небесные божества спускались на землю, а сам правитель мог попасть как в мир небожителей, так и в подземное царство к духам предков.

Таким образом, перенос столицы из одного города в другой был для всех жителей империи тяжелым испытанием, ведь император отказывался от покровительства одних богов и духов и вступал под сень других божеств. Не будут ли прежние духи мстить правителю? Удастся ли ему задобрить новых покровителей? Эти сложные теологические вопросы мучили китайских философов, когда возникала потребность в переносе столицы, и для умилостивления прежних и новых божеств они разработали сложный многодневный ритуал.

Ритуальный сосуд. Период Чжоу

Так или иначе, но именно при императоре Пань-гэне, изменившем закон о престолонаследии, столицу государства перенесли из неизвестного современным историкам места в Аньян. К сожалению, местонахождение прежней столицы Шан так и остается для историков загадкой. Возможно, что во времена Чжоу или в более позднее время остатки древней столицы были разрушены, а само место, где она возвышалась, перепахано.

Древняя столица, если бы ее обнаружили археологи, могла бы рассказать намного больше об истории династии Шан. Ведь историческая амнезия этой династии просто поразительна – в шанских надписях, найденных в Аньяне, напрочь отсутствуют сведения об историческом прошлом государства. Упоминаются имена предков (шанди), которым приносили жертвы, у которых испрашивали совета, но ни разу не упоминаются их прижизненные деяния, ни один из сохранившихся текстов не содержит ни одного их деяния, реального или мифического. Нет в надписях и упоминаний о важных событиях прошлого: ни войн, ни миграций, ни катаклизмов. Историки склонны объяснять это тем, что шанская династия старалась забыть свое прошлое.

Но, возможно, это не совсем верно. Прежде всего потому, что до нас дошли не все шанские тексты. Подавляющее большинство их было утрачено. Сохранившиеся же памятники шанской письменности представляют собой очень специфические тексты ритуального предназначения и в них было невозможно отступать от сложившегося жесткого канона. Текст иньских надписей имел одно единственное предназначение – испросить у мертвых предков разрешение на некие деяния и получить от них совет и прогноз на будущее. В таких текстах просто не может быть никаких отсылок к прошлому. Например, «И цзин», китайская «Книга перемен», гадательная книга более позднего времени, также не содержит каких-то исторических отсылок. Она не описывает то, как спрашивающий оказался в нынешнем положении, она рассказывает о том, что будет с ним дальше. Вполне возможно, что при шанском дворе были и свои историки, чьи труды не дошли до нас потому, что они истлели в аньянских архивах или были сознательно уничтожены чжоусцами, а сохранившиеся на более прочном материале (кости) тексты имели иное предназначение.

Но следует вспомнить, что рубеж XIII–XII вв. до н. э. (а это время предположительного переноса столицы) был катастрофическим для многих регионов Старого Света. Именно тогда пала Троя, а дорийцы завоевали Грецию, многие народы в то время покинули районы своего обитания и двинулись в более южные края. Причиной этого переселения народов считается временное похолодание и вызванные этим неурожаи и голод. Вполне возможно, что династия Шан-Инь столкнулась с подобной цепочкой бедствий. И как ни молились шанцы своим богам, они не смогли предотвратить катастрофу, – боги оказались глухи к их мольбам. Возможно также, хотя и недоказуемо, что прежняя столица Шан, до сих пор не обнаруженная археологами, была смыта сильным наводнением Хуанхэ. А тут еще и взбунтовались вследствие голода племена чжоу. Бежавший в Аньян двор императора смог отсрочить свою гибель на несколько сотен лет, но уже к концу XI в. пала и эта столица Шанской империи.

В последующий – чжоуский – период, как считают исследователи, и сформировалась как таковая единая китайская нация и цивилизация: именно к концу правления династии Чжоу население Китая стало настолько однородным, что перестало чувствовать себя членами отдельных племен.

Конфуцианские историки любили подчеркивать, что шанцы приносили в жертву богам или умершим императорам военнопленных и рабов. Следует отметить, что часто о чужих злодеяниях кричат преступники. В истории Китая было немало периодов, когда центральная власть особенно лютовала и людей казнили тысячами за малейшую провинность. Именно в такие времена имперские историки Китая и вспоминали, что во времена Шан-Инь злые жрецы совершали человеческие жертвоприношения.

Интересно, что человеческие жертвы, приносимые шанскими жрецами, очень напоминают ритуалы, совершаемые другими народами на другом континенте, а именно ацтеками. У ацтеков существовало учение о смене эпох, что связано с гибелью и возрождением жизни на земле. Такие эпохи они называли «солнцами». Первое солнце, по их мнению, погибло во время восстания животных – его съели ягуары, второе погибло от ураганов, в третий раз мир погиб в результате всемирного пожара, в четвертый раз – в результате потопа. Современная ацтекам эпоха «Пятого солнца» должна была завершиться страшными землетрясениями. По легенде, когда боги создали «Пятое солнце», оно по непонятной причине не смогло перемещаться по небосклону, и для того, чтобы привести его в движение, боги опять пожертвовали своей кровью. Предвидя скорый конец мира, ацтеки стали приносить человеческие жертвоприношения солнцу, ведь в крови людей есть некоторое количество божественной крови[32]. Таким образом ацтеки пытались отсрочить неизбежную гибель всего человечества. Кроме того, такие жертвы благотворно действовали на мир: они могли вызвать дожди в засуху или обеспечить благополучие людей. Иногда жертвы кровью ограничивались кровопусканиями посредством шипов растения магуэй, но часто жертву жрецы убивали, распарывая ножом ей грудь и вырывая сердце. При одних обрядах в жертву приносили избранника, которому выпала честь воплощать собою божество, при других убивали множество пленников.

Сходство ацтекских и шанских обрядов настолько поразительно, что некоторые исследователи даже считают, что ацтеки – потомки династии Шан-Инь. Согласно этой гипотезе, оказавшись в плотном кольце врагов, сплотившихся вокруг Западного Чжоу, последний китайский император Шан приказал построить много кораблей, и на них императорский двор отплыл куда-то на восток. Течение прибило шанские корабли к центрально-американским берегам, где китайцы и высадились. В дальнейшем шанцы смешались с местным населением и передали потомкам свои верования и обычаи. Более того, сходство месоамериканских культур и китайской культуры эпохи Шан касается не только религии и мифологии, оно прослеживается в сходстве керамики, орнаментальных узорах, одежде, форме жилых домов и даже храмов, ведь многие шанские гробницы имели форму усеченной пирамиды. Такие сооружения вполне могли быть прототипами месоамериканских пирамид[33].

Интересно, что эта гипотеза находит любопытные подтверждения в истории китайского мореплавания в Америку. Согласно некоторым исследователям, при императоре Юнлэ (1402–1424) китайцы достигли тихоокеанского побережья Мексики, тем самым повторив путь императоров Шан. Что именно они нашли в Америке, неизвестно, но вскоре после этого плавания все документы были сожжены, а их участники казнены. Это позволяет предположить, что мореходы, посланные Юнлэ, могли найти в Америке свидетельства пребывания там последних Шан.

Однако против этой гипотезы прежде всего свидетельствуют сами индейские народы. Согласно эпосам майя, киче и историческим преданиям ацтеков, их родина находилась к востоку от Америки, т. е. примерно там, где Платон разместил свою Атлантиду, но ни один из этих народов не считал своей родиной земли к западу от Америки. Правда, согласно майянскому эпосу «Пополь-Вух», к западу от Мексики лежит загадочная страна смерти Шибальба. В Шибальбе побывали два майянских героя – Хун-Ахпу и Шбаланке, которые смогли победить богов смерти и вернуться оттуда живыми. Совершив свои подвиги в Шибальбе, герои вознеслись на небо и стали Солнцем и Луной. Именно младший, «лунный» брат, согласно эпосу, оказывается более устойчивым к ударам зла, он остается жив, в то время как старший, «солнечный» брат, гибнет. Младшему брату удается воскресить старшего, и они вдвоем доводят поединок с демонами смерти до победного конца. Кстати, имя «солнечного брата» переводится как «стрелок». Стрелком был и китайский герой И, который получил цветок бессмертия, но умер, поскольку этот цветок был украден у него женщиной, которая спряталась от него на Луне. Что же, получается – круг замкнулся и в месоамериканских мифах мы слышим отголоски китайских преданий?

Возможно. Но историки сомневаются в достоверности обоих китайских плаваний в Америку. Дело в том, что до сих пор не обнаружено свидетельств такого плавания ни в Китае, ни в Америке. Самым надежным доказательством такого плавания было бы обнаружение шанского или минского поселения на мексиканском берегу, но увы, оно до сих пор не обнаружено. Менее надежным, но все же убедительным доказательством были бы находки комплекса китайских предметов в Мексике. Но, бесспорно китайские предметы появляются в Месоамерике лишь в XVII–XVIII вв. и связаны они с контрабандой китайских товаров.

И прежде, чем закончить рассказ о Древнем Китае, расскажем еще о двух неправдоподобных гипотезах, связываемых как с Древним Китаем, так и с древними цивилизациями вообще.

Вокруг каждой цивилизации складывается множество неверных, но внешне достаточно правдоподобных гипотез. Не минула эта участь и китайскую цивилизацию. Одна из таких гипотез была высказана английским антропологом Графтоном Эллиотом-Смитом. Он был большим знатоком Древнего Египта и, анализируя развитие других древних цивилизаций, нашел в них немало черт, напоминающих древнеегипетские. Поскольку методов надежной научной датировки археологических памятников в то время еще не существовало, он предположил, что вся человеческая цивилизация произошла из Египта. По мнению

Эллиота-Смита, носители цивилизации расселились по всей Земле, неся аборигенам свет знаний. Эту мигрирующую культуру он назвал «гелиолитической», поскольку предполагал, что в ее основе лежит культ «солнечных камней» – обелисков, служивших для поклонения Солнцу и для расчета солнечного календаря. Также к числу элементов гелиолитической цивилизации относятся такие элементы, как строительство пирамид, обычай мумифицирования или иного посмертного сохранения тела царей и жрецов, капитальное строительство, письменность, астрономия, математика, социальная организация, строительство ирригационных каналов и дорог. Особое внимание он уделял мегалитам, сооруженным в различных регионах Земли и как бы указывавшим путь расселения «гелиолитической расы». Несмотря на искусность, проявленную Эллиотом-Смитом при обосновании своей гипотезы, она, конечно, не была принята другими историками. Прежде всего потому, что определенные им признаки цивилизации присущи разным культурам и возникали сами по себе. Так, ирригация могла быть открыта в любом регионе Земли совершенно самостоятельно в силу наступления степей и пустынь и для защиты от наводнений и разливов рек. Кроме того, как раз азиатские мегалиты указывают на ошибочность его теории. Да, в Восточной Азии есть мегалиты (в Японии и Корее), но они расположены достаточно далеко от древнейшего центра китайской цивилизации (долины Хуанхэ), в то время как материальная культура Дзёмон, соответствующая восточноазиатским мегалитам, не демонстрирует сколько-нибудь существенных признаков высокой цивилизации.

С древними китайскими царствами связана еще одна тайна. Некоторое время назад в умах двух математиков родилась гипотеза, утверждающая, что историки сфальсифицировали исторические документы и что всемирная история намного моложе, чем это считалось совсем недавно. Авторы этой гипотезы убеждены, что сейчас идет не третье, а второе тысячелетие от Рождества Христова, а история древних цивилизаций Старого Света просто выдумана. Но ведь китайские исторические трактаты рассказывают нам о событиях более чем четырехтысячелетней давности. Возможно ли считать их позднейшей фальсификацией? Неужели фальсификаторы настолько хорошо знали древнекитайский язык, чтобы написать на нем многостраничные трактаты? Или авторы этой гипотезы сами фальсифицируют историю? Есть в этом и еще один любопытный нюанс – в китайских исторических трактатах рассказывается о солнечных и лунных за тмениях, происходивших около 4000 лет назад. Причем приводимые в трактатах даты затмений подтверждаются современными астрономическими данными с точностью до дня. Если эти трактаты – позднейшие подделки, то кажется странным и невероятным, что средневековые фальсификаторы могли столь точно рассчитать древние затмения.

Китайские пирамиды

О том, что в Китае есть пирамиды, знает далеко не каждый.

Западный мир ничего не слышал о них еще каких-то сто лет назад. Славу первооткрывателей приписывают теперь двум австралийцам. Их звали Фрэд Мейер Шродер и Оскар Маман. Были они отнюдь не учеными и прибыли в Поднебесную, чтобы купить шелк, а потому и посетили провинцию Шэньси, которая издавна славилась великолепными изделиями из этой истинно китайской ткани. Негоцианты никак не ожидали, что по дороге им встретятся пирамиды. «Это зрелище потрясло нас даже больше, чем если бы мы нашли их в пустыне. Но эти пирамиды находятся на глазах у всего мира, а в западных странах о них ничего не знают», – захлебываясь от восторга, писали Шродер и Маман в своем дневнике. Эта запись была сделана в мае 1912 года.

О существовании пирамид знал и французский поэт-символист Виктор Сегален. Он увлекался археологией и этнографией и видел пирамиды, когда в 1909–1914 гг. и 1917-м путешествовал по Китаю. Сегален измерил параметры одной из пирамид: ее высота равнялась 48 м, а длина стороны основания – 350 м.

В середине XX столетия пирамиды, наконец, сфотографировали. Первым это сделал американский пилот Джеймс Гаусман. В 1945 году ему удалось заснять одну из пирамид с высоты птичьего полета. Это была черно-белая фотография какого-то объекта пирамидальной формы.

«Пирамидный бум» начался на Западе после 1994 года, когда вышла в свет книга немецкого исследователя Хартвига Хаусдорфа «Белая пирамида». Хаусдорф является одним из сторонников Эрика фон Деникена, который утверждает, что в далекие времена Землю посетили инопланетяне. Множество памятников, которые мы теперь называем «загадочными», – египетские пирамиды, железная колонна в Индии и т. п. – он считает свидетельствами их визита.

Хаусдорф рассказывает, что отправился в Китай в марте 1997 года и сам убедился в существовании пирамид: недалеко от города Сианя он нашел шесть из них. В октябре того же года Хаусдорф вернулся в эти места с видеокамерой и отснял 18-минутный материал. Позже, когда он просматривал этот материал, он разглядел на заднем плане другие пирамиды. Хаусдорф уверяет, что в конечном итоге он обнаружил более 100 пирамид на площади 2000 квадратных километров.

Что же это за пирамиды-невидимки? Конечно известно, что Китай традиционно предпочитает политику изоляционизма, но ведь и ученые, и туристы там бывали. Почему же пристальное внимание на пирамиды обратили только в самом конце XX века?

Дело в том, что китайские пирамиды отличаются от каменных пирамид Египта и Месоамерики. Китайские пирамиды сделаны из земли и глины. Их часто именуют просто курганами. Но это, бесспорно, не курганы, а усеченные пирамиды с квадратным основанием. Однако понять, что они собой представляют, можно только увидев их с высоты птичьего полета. Так, сегодня туристы могут полюбоваться китайскими пирамидами, подлетая к аэропорту города Сианя и по дороге от аэропорта до города. Но этот аэропорт построили совсем недавно, поэтому раньше пирамиды не были так доступны для обозрения.

Хаусдорф пишет, что китайцы специально маскировали пирамиды. Вроде бы правительство велело посадить на их склонах быстрорастущие хвойные деревья. Как полагает исследователь, когда деревья вырастут, пирамиды будут больше походить на естественные холмы. Казалось бы, зачем властям скрывать пирамиды? Однако если мы внимательно посмотрим на фотографии (в Интернете их очень много), то увидим, что растительность на китайских пирамидах посажена ровными рядами – сразу видно, что это дело рук человека. Значит, пирамиды в самом деле озеленили по чьему-то приказу. С другой стороны, этот явно искусственный декор «под линейку» привлекает внимание к самому объекту. Может, это вовсе не маскировка? Но зачем тогда посадили деревья?

Хаусдорф говорит, что все пирамиды, о которых ему стало известно, находятся на равнине Цинь-Чуань и имеют высоту от 25 до 100 метров. Однако, по его сведениям, есть одно исключение. Это Большая белая пирамида. Она расположена на севере, в долине Цинь-Линь. Эта пирамида – самая большая из всех. Ее высота достигает примерно 300 метров. Исследователь называет ее матерью всех китайских пирамид. Однако сам Хаусдорф ее не видел, поскольку китайское правительство отказало ему в разрешении посетить этот район. Причину отказа археолог видит в том, что неподалеку от Большой белой пирамиды находится космодром, и потому иностранцев туда не пускают.

Хаусдорф пишет, что китайские власти не позволили ему также проводить раскопки. Археолога интересовало, что же скрывается внутри пирамид. Он убежден, что они полые. Дело в том, что на вершине одной из пирамид Хаусдорф нашел характерный «кратер», который свидетельствовал, что внутри пирамиды до того, как она начала осыпаться, было пустое пространство. Спутник Хаусдорфа Питер Крэсс – соавтор книги «Спутники богов» – поинтересовался у профессора Хиа Наи, почему же никто не проводит исследования внутри пирамид. И Хиа Наи, один из ведущих археологов Китая, ответил, что это работа для будущих поколений.

Хаусдорф предполагает, что китайцы относятся к подобным исследованиям с осторожностью, так как боятся уронить авторитет науки. Ученые могут обнаружить в пирамидах свидетельства того, что история мира выглядит совсем не так, как мы ее представляли до сих пор. Однако есть и более прозаическое объяснение. Например, что ученые боятся разрушить пирамиды, ведь эти сооружения очень старые. Они и так подвержены эрозии, и любое вторжение внутрь пирамид может оказаться для них губительным.

Что же на самом деле находится внутри пирамид? Обратимся к пирамидам, расположенным близ Сианя. Сиань был столицей Китая во времена династий Хань, Суй и Тан. Тогда он был известен как Чан-Чань («Вечный мир»).

Большинство исследователей полагает, что пирамиды – это гробницы императоров и высокопоставленных чиновников. Как и в Древнем Египте, пирамиды, по мнению ряда исследователей, возводились в два периода: в правление Цинь-Хань в конце ІІІ столетия до н. э. и гораздо позже, при династии Тан в VII–VIII столетиях.

Как и в Египте, возле пирамид располагаются так называемые спутниковые могилы. Некоторые из них уже исследованы. Например, доступна для посещения могила принцессы Йонгтай. В могилу спускается длинный коридор. В стенах расположены маленькие ступенчатые ниши, которые заполнены черепками глиняной посуды. На стенах – изображения женщин и слуг, несущих свечи и цветы в качестве подношения. В конце коридора – погребальная камера, на потолке которой нарисованы звезды. Саркофаг принцессы сделан из камня.

Раскоп захоронения императора Цинь Ши-Хуанди

Недалеко от могилы есть также маленький музей, в котором можно увидеть каменных животных, которые когда-то обрамляли подход к одной из могил – могиле Хуо Кубинга. В экспозиции есть и другие реликвии: кирпичи, украшенные драконами, тиграми, черепахами и змеями, а также керамические статуэтки: утки, овцы, модели крестьянских домов.

Исследователи даже рискуют делать предположения о том, кто погребен в той или иной пирамиде. Так, «Мавзолей Маолинг» считается могилой императора Вуди из династии Хань, который правил в 157–187 гг. до н. э. В другой пирамиде, как полагают, похоронен император Цинь Ши-Хуанди, который жил между 259 и 210 гг. до н. э. В миле от этой пирамиды в 1974 году обнаружили знаменитое захоронение статуй – терракотовую армию, которая, видимо, должна была служить императору в загробном мире. Войско Цинь Ши-Хуанди состоит примерно из восьми тысяч воинов – пехотинцев, лучников и колесничих. Все статуи – абсолютно разные. К сожалению, деревянные колесницы не сохранились, зато сохранились лошади. Они, как и солдаты, сделаны в натуральную величину из обожженной глины. Каждая лошадь весит около 200 кг. Статуи людей легче – примерно 135 кг.

О самой гробнице Цинь Ши-Хуанди много интересного рассказывают легенды и хроники. Ее строительство длилось тридцать восемь лет. Огромное сооружение возводили и украшали более семисот тысяч человек.

На полу погребальной камеры – карта империи с реками из ртути. А на потолке нарисованы звезды. Вместе с императором погребены несметные сокровища. Но от злоумышленников могилу защищают арбалеты со спиральными спусковыми механизмами.

Однако пока это лишь предания. Раскопки в пирамиде Цинь Ши-Хуанди не проводились, и она все еще хранит свои секреты.

2 июля 2007 г. агентство печати «Синьхуа» сообщило, что археологи исследовали пирамиду пять лет, используя дистанционные методы. В результате они убедились, что внутри нее есть сооружение высотой в 98 футов. Древние зодчие засыпали это сооружение землей, придали получившемуся холму форму пирамиды и покрыли его глиной.

Некоторые исследователи также интересуются взаимным расположением пирамид. Так, китайский археолог Вонг Шипинг обнаружил, что пирамиды ориентированы по сторонам света. Причем главная ось, вдоль которой располагались пирамиды времен династии Хань, имеет направление восток – запад. А вот более поздние пирамиды ориентированы по линии север – юг. Вонг ставит вопрос, почему же изменилось направление оси, но не берется на него ответить. Однако исследователь уверен, что это должно иметь значение, поскольку китайцы не строили никаких сооружений без согласования с системой фэн-шуй.

Другой исследователь – Лаура Ли – полагает, что когда все пирамиды наконец нанесут на карту, наверняка выяснится, что вместе они напоминают какое-то важное для китайцев созвездие (так же, как египетские пирамиды привязаны к созвездию Ориона).

Изучение китайских пирамид только начинается, и ученым предстоит сделать еще много удивительных открытий, а пока пирамиды обрастают легендами.

Мифы древнего Китая

Каждый народ создает уникальную мифологию, в которой, как в зеркале, отражается его образ мышления. В китайских мифах сплелись древние верования и легенды, философские учения буддизма и даосизма, народные предания и легендарные события, ведь древние китайцы предполагали, что мифические события в действительности происходили много-много веков назад.

В этом разделе нам предстоит встретиться с мифическими персонажами китайской истории. Некоторые из них нам уже знакомы: женщина-змея Нюйва, императоры Фуси и Хуанди. Однако если до сих пор мифология интересовала нас как отражение возможных исторических событий, то теперь мы постараемся посмотреть на нее с другой точки зрения. Ведь с помощью мифов можно увидеть, чем китайцы похожи на другие народы и что делает их абсолютно уникальными. Начнем с самого начала – от сотворения мира.

Миф о сотворении мира есть у каждого народа. Такие мифы часто являются попытками пытливого ума представить, что было до того, как все появилось. Но есть и другая точка зрения на мифы о сотворении мира. Согласно работам востоковеда и писателя Мирчи Элиаде, мифы о сотворении мира использовались в ритуалах новогоднего празднования. Человек, утверждает Элиаде, боится времени, за его спиной остались ошибки прошлого, перед ним – неясное и опасное будущее. Чтобы избавиться от страха перед временем, человек создавал новогодний ритуал, в котором прежний мир разрушался, а затем при помощи особых магических формул воссоздавался вновь. Таким образом человек освобождался от грехов и ошибок прошлого и мог не бояться опасностей, ожидающих его в будущем, ведь каждый последующий год полностью похож на предыдущий, а значит, и он будет прожит, как прежние.

Согласно китайским верованиям, мир был сотворен из первоначального водного хаоса, который по-китайски называется «хуньтунь». Этот водный хаос был наполнен страшными чудовищами, один облик которых вызывал ужас: у этих чудовищ были сросшиеся ноги, зубы и пальцы рук. Интересно, что похожим образом выглядели, по представлениям китайцев, некоторые из их мифических первопредков.

Сборник изречений философов из Хуайнаня (Хуайнаньцзы) рассказывает о тех временах, когда не было еще ни неба, ни земли и лишь бесформенные образы блуждали в кромешной тьме. В те далекие времена из хаоса возникли два божества.

Еще один миф рассказывает, что первым событием сотворения мира было отделение неба от земли (по-китайски – кайпи). В написанном в III в. философом Сюйчжэном трактате «Хронологические записи о трех и пяти правителях» («Сань у лицзи») рассказывается, что небо и земля пребывали в хаосе, подобно содержимому куриного яйца. Из этого куриного яйца и вышел на свет первый человек Паньгу: «Вдруг небо и земля отделились друг от друга: ян, светлое и чистое, стало небом, инь, темное и нечистое, стало землей. Небо стало каждый день подниматься вверх на один чжан, а земля за день становилась толще на один чжан, а Паньгу за день вырастал на чжан. Прошло восемнадцать тысяч лет, и небо поднялось высоко-высоко, а земля стала плотной и толстой. И сам Паньгу стал высоким-высоким». По мере того как он рос в водном хаосе, небо все дальше удалялось от земли. Каждое деяние Паньгу порождало явления природы: с его вздохом рождались ветер и дождь, с выдохом – гром и молния, он открывал глаза – наступал день, закрывал – наступала ночь. После смерти Паньгу его локти, колени и голова превратились в пять священных горных вершин, а волосы на его теле – в современных людей.

Этот вариант мифа стал наиболее популярным в Китае, что отразилось в традиционной китайской медицине, физиогномике и даже в теории китайского портрета – художники стремились изображать реальных людей и мифические персонажи таким образом, чтобы они были в той или иной мере похожи на мифологического первого человека Паньгу.

Даосская легенда, содержащаяся в «Записках о первых бессмертных», рассказывает о Паньгу иначе: «Когда земля и небо еще не были разделены, Паньгу, первый, кто назвался небесным царем, бродил среди хаоса. Когда небо и земля разделились, Паньгу стал жить во дворце, стоявшем на Горе яшмовой столицы (Юйцзиншань), там он питался небесной росой и пил ключевую воду. Через несколько лет в горном ущелье из собравшейся там крови появилась девушка невиданной красоты по имени Тайюань Юйнюй (первая яшмовая дева). Она стала женой Паньгу, и у них родились первенцы – сын Тяньхуан (Небесный император) и дочь Цзюгуансюаньнюй (Чистая дева девяти лучей) и много других детей».

Сравнивая эти тексты, мы видим, насколько мифы со временем менялись и переосмысливались. Дело в том, что всякий миф, в отличие от исторического факта или официального документа, допускает несколько толкований и интерпретаций, поэтому он может быть понят разными людьми по-разному.

Следующий миф рассказывает об уже знакомой нам полуженщине-полузмее Нюйве. Она не творила Вселенную, но создавала все вещи и была праматерью всех людей, которых она вылепила из дерева и глины. Видя, что созданные ею существа умирают, не оставив потомства, и земля быстро пустеет, она научила людей сексу и создала для них особые брачные ритуалы. Как мы уже упоминали, китайцы изображали Нюйву в виде фигуры с головой и руками человека и с телом змеи. Ее имя означает «женщина – улиткообразное существо». Древние китайцы верили, что некоторые моллюски, насекомые и рептилии, способные менять кожу или панцирь (домик), обладают силой омоложения и даже бессмертия. Поэтому и Нюйва, переродившись 70 раз, 70 раз преобразовывала Вселенную, а облики, которые она принимала в своих перерождениях, дали начало всем живущим на земле существам. Считалось, что божественная магическая сила Нюйвы была столь велика, что даже из ее внутренностей (кишечника) родились 10 божеств. Но главная заслуга Нюйвы состоит в том, что она создала человечество и разделила людей на высших и низших: те, кого богиня вылепила из желтой глины (желтый цвет в Китае – цвет небесного и земного императоров) и их потомки образовали впоследствии правящую верхушку империи; а те, кто появился из кусков глины и грязи, разбросанных Нюйвой с помощью веревки, – это крестьяне, рабы и прочие подчиненные.

По другим мифам Нюйва спасла Землю от гибели во время катастрофы, когда небесный огонь и потоп могли уничтожить все живое. Богиня собрала разноцветные камни, расплавила их и залепила небесные дыры, через которые на землю изливались вода и огонь. Затем она обрубила ноги гигантской черепахе и этими ногами, как столбами, укрепила небосвод. Тем не менее небосвод несколько покосился, земля ушла вправо, а небо влево. Поэтому и реки в Поднебесной текут на юго-восток. Супругом Нюйвы считается ее брат Фуси (именно он отождествляется с одним из первых императоров). Их часто изображают с переплетенными змеиными хвостами, обращенных лицом друг к другу или отвернувшимися. Знаком Нюйвы, который она держит в руках, является компас. В ее честь строились храмы, где во втором месяце весны приносились обильные жертвы и устраивались праздники в ее часть, как богине любви и бракосочетаний. В позднем Китае изображения Нюйвы и Фуси высекали также на надгробных плитах для защиты могил.

Историки предполагают, что в древности Паньгу и Нюйва были божествами различных племен, позднее слившихся в нацию хань, а потому их образы столь непохожи друг на друга. Так, известно, что культ Нюйвы был распространен в Сычуане и на юго-восточных окраинах китайской империи, а культ Паньгу – на юге. В истории часто случается так, что два сходных по своим функциям образа сливаются в брачные или близкородственные (мать – сын, отец – дочь, брат – сестра) пары божеств, однако в случае с Паньгу и Нюйвой этого не произошло, вероятнее всего потому, что они были слишком уж отличны друг от друга.

Сотворенный мир для китайца не был перечнем расположенных на разных расстояниях друг от друга природных объектов, но был населен многочисленными духами. В каждой горе, в каждом ручье и в каждом лесу обитали добрые или злые духи, с которыми происходили легендарные события. Китайцы верили в то, что такие события действительно происходили в далекой древности, и поэтому историки записывали эти легенды в хроники наравне с реальными историческими событиями. Но в соседних поселениях одну и ту же легенду могли рассказывать по-разному, и писатели, услышав ее от разных людей, заносили в свои записи различные легенды. Кроме того, историки часто переделывали старинные мифы, стараясь подать их под нужным углом зрения. Так легенды вплетались в исторические события, а происшествия, имевшие место в далекое мифическое время, становились современными для великих династий Китая.

Духов, которым поклонялись китайцы, было великое множество. Среди них было много духов предков, т. е. духов людей, некогда живших на земле и помогавших после своей смерти своим родственникам и односельчанам. В принципе любой человек после смерти мог стать божеством, войти в местный пантеон и получать положенные духам почести и жертвоприношения. Для этого он должен был обладать определенными магическими способностями и душевными качествами. Китайцы были убеждены, что после смерти все злое, что было в человеке, уходит, когда истлевает тело, а очистившиеся кости служат вместилищем силы умершего. Итак, когда мясо на костях истлевало, умершие превращались в духов. Люди верили, что часто встречают их бродящими по дорогам или в местах, любимых ими при жизни, причем они выглядели так же, как и раньше, когда были живы. Такие духи могли прийти к односельчанам и попросить, а часто даже потребовать, чтобы те приносили им жертвы. Если жители этой местности отказывались приносить жертвы, духи могли причинять живым множество неприятностей: наслать наводнение или засуху, испортить посевы, нагнать тучи с сильным градом, снегом или дождем, лишить плодовитости скот и местных женщин, вызвать землетрясение. Когда люди приносили необходимые жертвы, духи должны были отнестись к живым благосклонно и прекратить вредить людям.

Часто люди устраивали духам проверку, прося их выполнить какие-то магические поручения разного уровня «сложности» – обеспечить плодородие скота и посевов, победу в войне, удачный брак детей. Если после жертв духам желаемые события не наступали, духи назывались самозванцами и жертвы им больше не приносили.

Древние китайцы поклонялись множеству богов, культы которых сохранились до наших дней. До сих пор наиболее почитаемой богиней Китая является богиня милосердия Гуаньинь, называемая еще Гуаньшиинь или Гуаньцзыцзай. Китайская пословица «Амитофо в каждом месте, Гуаньинь в каждом доме» свидетельствует об огромной популярности Гуаньинь в народе. Ее почитают представители всех религиозных течений страны, а буддисты Китая считают ее воплощением Авалокитешвары. Согласно буддийскому изобразительному канону, ее изображают как бодхисатву в женском обличии, что в общем-то противоречит религиозным догматам буддизма, утверждающим, что бодхисатвы бесполы. Буддисты считают, что божественная сущность бодхисатвы может проявиться в форме любого существа или даже предмета. Его предназначение – помогать живым существам постигать всемирный закон (Дхарму), а значит, нет оснований изображать бодхисатв в женском обличьи. Буддисты верят, что главное предназначение бодхисатвы Гуаньшиинь состоит в том, чтобы нести всем людям учение об их истинной природе и о том, как они могут реализовываться в окружающем мире, чтобы идти по пути просветления. Но популярность этой богини была столь велика, что буддисты пошли на прямое нарушение своего же канона.

Буддийское имя Гуаньинь – Авалокитешвара – происходит от индийского (палийского) глагола «смотреть вниз, исследовать, осматривать» и означает «Владычица мира, которая глядит на мир с жалостью и состраданием». Близко к этому и китайское имя богини: «гуань» означает «рассматривать», «ши» – «мир», «инь» – «звуки». Таким образом, ее имя означает «Рассматривающий звуки мира». Тибетское имя богини Спрянраз-Гзигс – «Владычица, созерцающая глазами» – также обращает внимание на визуальный, зрительный аспект богини.

Традиционное китайское свадебное платье из шелка

Согласно же буддийскому трактату «Маникабум», Авалокитешвара – мужчина, а не женщина. Он родился на созданной Буддой чистой священной земле Падмавати, в которой царствовал идеальный правитель по имени Цзангпохог. У этого правителя было все, чего только можно пожелать, но у него не было сына, и он страстно желал получить наследника. Ради этого он сделал много подношений святилищу Трех Драгоценностей, но его желание не осуществлялось, хотя для каждого подношения он приказывал собирать цветы лотоса. Однажды его слуга сообщил своему повелителю о том, что он нашел на озере гигантский лотос, лепестки которого были, как размах крыльев коршуна. цветок вот-вот собирался расцвести. Правитель посчитал это добрым предзнаменованием и предположил, что божества поддерживают его в желании иметь сына. Цзангпохог собрал своих министров, приближенных и слуг и пошел с ними к озеру. Там они увидели цветение чудесного лотоса. И случилось необычное: среди его лепестков сидел мальчик лет шестнадцати, одетый в белые одежды. Мудрецы осмотрели мальчика и нашли на его теле основные физические признаки Будды. Когда стемнело, выяснилось, что от него исходит свечение. Немного погодя мальчик произнес: «Я чувствую жалость ко всем разумным существам, которые погружены в страдания!» царь и его подданные поднесли мальчику дары, пали перед ним на землю и пригласили его жить во дворце. царь дал ему имя «Рожденный лотосом», или «Сущность лотоса», из-за его удивительного рождения. Явившийся во сне будда Амитабха сообщил царю, что этот мальчик является проявлением добродетелей всех Будд и сущностью сердец всех Будд, а также он сказал, что небесное имя мальчика – Авалокитешвара и его предназначение состоит в том, чтобы помогать всем живым существам в их бедах и страданиях, сколь бесчисленными они не были бы.

Согласно древней легенде, дочь царя одного из китайских государств по имени Мяошань была столь праведна в своей земной жизни, что получила прозвище «Да Цы да бэй цзю ку цзю нань на мо лин гань Гуань ши инь пуса» (премилосердный, спасающий от мук и бедствий, прибежище прибегающих, чудотворный владыка мира бодхисатв). Считается, что именно Мяошань была одним из первых воплощений Гуань-инь на земле.

Явления Гуаньшиинь были многочисленны в Китае, но особенно часто являлась она людям в X в., во время правления пяти династий. В этот период она являлась то в образе бодхисатвы, то в образе буддийского или даосского монаха, но ни разу в виде женщины. Но в более ранние времена она принимала свой изначальный женский облик. Именно так ее изображали на картинах раннего времени. Так изобразил ее, например, Удаоцзы, знаменитый художник Танского императора СюаньЦзуна (713–756).

В Китае считают, что Гуаньинь обладает чудодейственной силой, позволяющей избавиться от уз и оков, а также и от казни. По поверьям, стоит только произнести имя Гуаньинь, как оковы и узы сами спадают, мечи и другие орудия казни ломаются, и это происходит всякий раз независимо от того, является ли осужденный преступником или невинным человеком. Также она освобождает от страдания от оружия, огня и пожара, демонов и воды. И, конечно же, Гуаньинь молятся женщины, желающие родить ребенка, и ребенок, которого они смогут родить в назначенное время, будет обеспечен благословениями добрых божеств, достоинствами и мудростью. Женские качества Гуаньшиинь проявляются в ее качествах «великой печальницы», подательницы детей, спасительницы; а также в облике воительницы, активно борющейся со злом. В этом случае она часто изображается вместе с божеством Эрланшэнем.

Функции божества, как и его облик, могли со временем меняться. В качестве примера можно привести богиню Сиванму – повелительницу Запада, хранительницу источника и плодов бессмертия. В более древних мифах она выступает грозной владычицей страны Мертвых, находившейся на Западе, и хозяйкой небесных кар и болезней, в первую очередь чумы, а также стихийных бедствий, которые она насылает на людей. Художники изображали ее женщиной с длинными растрепанными волосами, хвостом барса и когтями тигра, сидящей на треножнике в пещере. Пищу ей приносили три синих (или зеленых) трехногих священных птицы. В более позднее время Сиванму превращается в небесную красавицу, живущую на крайнем Западе, в горах Куньлунь в нефритовом дворце на берегу Яшмового озера, возле которого растет персиковое дерево с плодами, дарующими бессмертие. Ее всегда сопровождает тигр. Богиня здесь является покровительницей «бессмертных» даосских святых. Ее дворец и находящийся рядом сад с персиковым деревом и источник бессмертия окружает золотой вал, охраняемый волшебными существами и чудовищами.

Китайцы часто мифологизировали и реально существовавших людей. Один из них – Гуаньюй – военачальник царства Шу эпохи Троецарствия. Впоследствии он стал одним из главных героев средневекового романа «Троецарствие», в котором представлен как идеал благородства. Историки китайской литературы даже называют его восточным Робин Гудом. По легенде он и два его друга (Чжанфэй и Любэй) поклялись стоять друг за друга горой после того, как изготовитель соломенных сандалий Любэй разнял драку Гуаньюя с мясником Чжанфэем в персиковом саду. Когда судьба высоко вознесла Любэя и он основал царство Шу, он сделал Гуаньюя своим верховным военачальником. Однако отношения между реальными Гуаньюем и Любэем не были столь идиллическими. Около 200 г. первый сражался в армии Цаоцао, а Любэй был на стороне его главного недруга (Юаньшао). Девятнадцать лет спустя реальный Гуаньюй вместе с сыном и оруженосцем был схвачен Суньцюанем и казнен. СуньЦюань после казни отправил голову Гуаньюя императору Цаоцао, который с почестями и похоронил ее. Вскоре после погребения головы появились легенды, говорившие, будто бы Гуаньюю удалось после убийства нечистоплотного судьи пройти неузнанным мимо стражи, так как его лицо фантастическим образом изменило цвет. С XVII в. Гуаньюя стали почитать и в Корее. По местным легендам Гуаньюй якобы защитил страну от японского нашествия. Позднее его стали почитать и в Японии.

Со времен династии Суй Гуаньюя стали почитать не столько как реального человека, сколько как бога войны, а в 1594 г. его официально обожествили под именем Гуанди. С тех пор в Поднебесной ему были посвящены тысячи храмов. Кроме военных функций Гуанди-Гуаньюй выполнял и судебные функции, так, в его храмах хранился меч, которым казнили преступников. А кроме того считалось, что дух покойного не дерзнет мстить палачу, если тот совершит очистительные обряды в храме Гуаньди.

Гуанди изображают в сопровождении оруженосца и сына. Его лицо красного цвета, а одет он в зеленое облачение. В руках Гуанди держит исторический трактат «цзочжуань», якобы заученный им наизусть. Благодаря этому считается, что Гуаньди покровительствует не только воинам и палачам, но и писателям. Вполне возможно, что на образ воина-писателя оказал большое влияние тибетский бог Гэсэр (Гэсар), который был и божеством и исторической личностью – полководцем области Линг. Позднее образ Гэсэра был воспринят монголами и бурятами, для которых он стал главным эпическим героем.

Как и во всякой древней культуре, в мифологических представлениях китайцев тесно переплелось реальное и фантастическое. Какова доля реального в мифах о создании и существовании мира, сказать невозможно. Как нельзя сказать, какова доля фантастического в описаниях реальных правителей (если, конечно, они реальны). Скорее всего то, о чем рассказывается во многих китайских мифах, – это аллегорическое воплощение власти, мужества, богатства, злобы и разрушения и т. п.

Конечно, в книге, столь небольшой по объему, невозможно сколь-нибудь подробно рассказать о мифологии Китая. Но и то, о чем мы успели рассказать, позволяет утверждать, что китайская цивилизация уникальна своим отношением к мифологии, к взаимоотношениям мифа и реальной истории. Поэтому в истории Китая часто можно видеть, что китайцы создают из реальной истории некий миф и живут в нем, твердо веря, что это и есть реальность. Наверное, можно сказать, что китайцы живут в мифах и создают мифы о жизни. Это мифотворчество истории и историчность мифов и является, на наш взгляд, главным отличием китайцев от остальных народов мира.

Таинственные хунну: прошедшие сквозь стену

Этот загадочный народ до сих пор вызывает споры ученых и притягивает к себе внимание читающей публики. Многие события, связанные с хунну, кажутся спорными и допускающими неоднозначное толкование.

Хунну известны в истории под тремя именами – хунну (Китай), гунны (Западная Европа), сюнну (Средняя Азия, Сибирь). Это и есть первая загадка гуннов: а действительно ли под всеми этими именами скрывается один и тот же народ или, может быть, речь идет о двух или трех разных народах, которых называли похожими именами?

Итак, хунну (гунны, сюнну) заслужили общемировую известность, правда, со знаком «минус». Тем не менее их можно считать одним из величайших народов в истории человечества, ведь они подчинили себе огромные пространства от Тихого океана до Альп. Гунны создали величайшую по площади империю Старого Света. Империи Александра Македонского и даже Чингисхана уступают по величине империи хунну. К тому же не раз высказывалось предположение, что путь Чингисхана был всего лишь повторением пути Аттилы.

В Европе хунну, или гунны, как их называли европейцы, появились в конце IV в. н. э. Они положили конец многовековому пребыванию в степях Евразии иранских народов (киммерийцев, скифов, саков, сарматов) и открыли длительный – почти тысячелетний – период истории тюркоязычных кочевников в их переселении с востока на запад. Именно гунны дали первоначальный импульс Великому переселению народов, перекроившему политическую карту Европы. Именно гунны были одной из основных причин падения Римской империи.

Важную роль сыграли они и в истории Китая. Китай часто именуют Страной драконов. Один из них – «каменный дракон», как называют его китайцы, – защищал страну от инородных варваров. Этот «каменный дракон» – Великая Китайская стена. Те варвары, которые проникали за Стену, переваривались во чреве китайского дракона. Даже если они не уничтожались физически, то уже в первом-втором поколении их племенное и культурное сознание поглощалось китайской культурой и китайской идентичностью. Они становились китайцами, которые начинали воспринимать все находящееся за пределами Китая как чужеродное и варварское.

Китай был замкнут сам на себя, его жители не интересовались ничем, происходившим за границами их государства, и в сознании многих китайцев он оставался Срединным царством – центром Земли и Вселенной.

Когда первые европейцы, преодолевая огромные расстояния и невероятные препятствия, попадали в Китай, их воспринимали на землях Срединного царства почти так же, как нелегальных мигрантов в современных странах Золотого миллиарда (современные западные страны). Никто в Китае не воспринимал серьезно их страны, культуру и научные знания. Их жалели, но считали, что для них не все потеряно, ведь у них еще есть шанс стать людьми – стать китайцами. Когда первые европейские корабли появились в портах Китая, то по требованию местных китайских властей на них вывесили огромные транспаранты китайскими иероглифами: «Носители дани из стран западных варваров». Естественно, все транспаранты были привезены с берега.

И уж тем более китайские власти были заинтересованы в китаизации «варваров», непосредственно включенных в орбиту культурного влияния Китая. Долгое время включенными в эту систему были и племена хунну.

Но история хунну не заканчивается в Китае. Облик, нравы, жестокость гуннов, стремительность их побед и скорость продвижения на Запад поразили цивилизованый Рим. Античные историки, писатели и поэты ужасались и восхищались гуннами. Один из вождей гуннов – Аттила – стал символом варварства и жестокости и даже получил у христианских писателей прозвище Бич Божий.

Некоторые современные историки пытаются преуменьшить степень бедствий и разрушений, причиненных гуннами в Причерноморье и центральной Европе. Если верить сочинениям такого рода авторов, то гунны, конечно, пробегали по Евразии, но исключительно с экскурсионно-ознакомительными целями, а пожары и разрушения в городах Евразии совпали с появлением гуннов вблизи них совершенно случайно.

Самая экзотическая из подобных гипотез утверждает, что разрушения городов были связаны не с захватнической политикой кочевников, а с совпавшими с их приходом разрушительными землетрясениями и другими природными катаклизмами. Действительно, природные катастрофы в истории частенько совпадали с катастрофами военными и политическими, только вот оснований для миролюбивой прогулки гуннов от Китая до Альп историки не находят, ведь гуннам многократно приходилось пересекать чужие пастбища и поля. И невероятно, чтобы это происходило мирно.

Но легенды и остроумные гипотезы не отменяют настоящей истории гуннов…

Загадки происхождения гуннов

Впервые гунны появляются на исторической арене как грозная военная сила за несколько веков до нашей эры. Однако союз их племен начал складываться значительно ранее.

Само слово гунны (хунну), скорее всего, изначально означало не принадлежность к народу, а проживание на определенной территории. Дело в том, что китайские представления о мире были весьма условны – весь мир, располагавшийся за пределами Китая, они условно разделили по сторонам света на четыре царства варваров и считали, что все народы в пределах каждого царства похожи друг на друга[34].

Территория империи гуннов

Позже, когда гунны настолько окрепли, что стали причинять китайцам неприятности, китайцы стали отделять их от других варваров. Согласно правилам китайского языка, это племя (или к тому времени уже племенной союз) называлось «хиунгну» или «сюнну-хунну». (Общепринятое сегодня название гунны – сюнну, хунну – является результатом договоренности ученых.)

Еще одно название, которое долгое время приписывалось гуннам, – жунны. Дело в том, что один из первых востоковедов, исследовавших историю гуннов, – Ф. Хирт – считал, что первые упоминания о гуннах в китайских исторических трактатах датируются XXIII–XIX вв. до н. э. Именно в эти годы на долину Хуанхэ нападают некие племена жун. Отождествив гуннов и жунов, Ф. Хирт положил начало научной традиции. Некоторые историки до сих пор считают, что жуны и есть те самые гунны, которые проявили себя почти через две тысячи лет, покорив пол-Евразии. Эти историки предполагают, что иероглиф, читавшийся в более позднее время, как «жун», в конце ІІІ тыс. до н. э. читался, как «гун».

По мнению других исследователей, иероглиф «жун» обозначал один из гуннских родов. И, наконец, есть историки, которые вообще склонны думать, что жуны были кочевым народом, который не имел никакого отношения к гуннам, а сходство их названий не более чем простое созвучие.

Китайские хроники достаточно запутаны и, как известно, содержат множество неточностей. Так, в китайских исторических трактатах часто встречаются упоминания о том, что некоторые китайские земледельческие племена или семьи в голодные годы уходили из долины Хуанхэ на север. Если верить хронистам, именно из родов китайцев, ушедших на север, вырастали племена, позднее возвращавшиеся в Китай великими завоевателями – гуннами, монголами, маньчжурами. Придворных историков можно понять – такие легенды служили оправданием побед кочевников над цивилизованным Китаем.

Более того, китайцы считали гуннов потомками легендарных китайских императоров. Правда, источники расходятся во мнении, кто именно был предком гуннов: одни считают их потомками Шуньвэя, сына последнего императора вымышленной династии Ся (умер в 1764 г. до н. э.), другие возводят гуннов к еще более мифическим предкам – императорам Тану и Юю (правили, согласно традиционной историографии, примерно в 2353–2255 гг. до н. э.).

Однако современная наука говорит, что гунны не могли быть одичавшими китайцами: эти народы относятся к разным антропологическим типам. Кем же были гунны на самом деле?

Гипотез о происхождении гуннов очень много. Некоторые исследователи склонны считать их известным из библейской истории Вениаминовым коленом сынов Израиля. Другие, интерпретируя спорные места из китайских трактатов, всерьез пытаются доказать, что раскосые монголоиды-гунны были блондинами с арийской внешностью. Да, безусловно, гунны, как жители степей к северу от Китая, были намного более светлокожими, чем китайцы, обитавшие в долине Хуанхэ. Но можно ли считать их блондинами или русоволосыми?

Столь же нелепы попытки отождествить гуннов со славянами, основываясь на сходстве легендарных биографий Аттилы и князя Кия.

Большинство историков считает, что гунны были тюркоязычным народом, сформировавшимся на рубеже ІІ—І тыс. до н. э. в степных районах центральной и Северной Азии, в частности в Казахстане, Монголии, на Алтае и в Минусинской котловине. Их предками были монголоидные жители этих мест, смешавшиеся с европеоидными выходцами из Северного Китая – ди.

Но попытки найти в гуннских археологических памятниках черты, присущие «своим» археологическим культурам, свойственны ученым многих стран. Так, например, финские ученые посчитали гуннские захоронения своими. Граница расселения финно-угорских племен действительно проходит поблизости от гуннских земель, поэтому финские ученые поддались искушению и сочли, что их народ имеет какое-то отношение к великим завоевателям.

Советские историки очень любили подчеркивать роль скифов в формировании культуры гуннов и вообще китайской цивилизации. Особая роль в доказательстве скифского влияния на Китай и гуннов отводилась украшениям, выполненным в так называемом «зверином стиле», действительно характерном для гуннов. Археологи считают скифскими особые кинжалы с перекрестиями в виде усиков, поясные пряжки с крючком, а также ножи и кинжалы, рукояти которых украшены изображениями зверей.

Дополнительную остроту дискуссии о скифском факторе в истории Китая придавала конфронтация двух социалистических государств – СССР и КНР – в 1950—1970-х гг. Для идеологов от истории доказательство «скифского следа» в китайской культуре означало доказательство вторичности китайской культуры и (в каком-то смысле) ущербности современных им маоистов.

Как же решается проблема «скифского следа» в наши дни?

Действительно, в курганных погребениях предков гуннов[35] часто находят бронзовые изделия, выполненные в «зверином стиле»: это и бронзовые бляшки, нашиваемые на стеганую куртку для предохранения от стрел и копий, и многочисленная бронзовая посуда. Такие бронзовые вещи были богато украшены изображениями диких животных. Но можно ли считать, что в этих курганах были погребены скифы? Антропологи отвечают на этот вопрос отрицательно: нет, черепа большинства погребенных монголоидные. Эти люди при жизни принадлежали к желтой расе и были практически неотличимы от современных монголов и хакасов, тогда как скифы-арии имели европеоидные черепа белой расы.

Откуда же тогда взялись бронзовые изделия, выполненные в «зверином стиле»?

Вряд ли предки гуннов сделали их сами. Дело в том, что изготовление бронзовых изделий в условиях кочевого быта практически невозможно. Оно требует строительства стационарных плавильных печей, постоянного подвоза сырья. И наладить такой процесс производства можно лишь в постоянных поселках и городах. В то же время на Алтае и в Средней Азии было много древних поселений как скифов, так и других арийских народов. Их жители занимались изготовлением бронзовых изделий на продажу, и предки гуннов охотно покупали такие изделия.

В более поздних, уже собственно гуннских, захоронениях археологи тоже обнаруживают предметы, сделанные в «зверином стиле». Действительно, с появлением у гуннов городов стала развиваться металлургия и ремесленники освоили выплавку бронзы[36]. Они научились делать множество вещей, из которых наиболее ценились бронзовое оружие и фигурные бляхи, нашиваемые на кожаные и стеганые кафтаны.

До появления кольчуги в позднем средневековье такие кафтаны довольно надежно предохраняли своих владельцев даже от стальных клинков.

Замечательным памятником искусства является найденная в одном из гуннских курганов бронзовая прорезная бляха. Она изображает сцену проводов воина-переселенца: он и его жена стоят возле запряженной двухколесной повозки, готовой отправиться в путь, жена прощается с собакой, еще минута-другая – и они поедут в Китай, в неизведанный мир.

Среди гуннских мастеров были китайцы – многие ремесленники, отчаявшись найти работу в Китае, уходили к гуннам и работали на них. Получавшиеся изделия по технологии изготовления не уступали китайским образцам, а вот украшены они были в «зверином стиле»[37]. Заимствованный некогда у скифов, со временем он стал традиционным для гуннов.

Претенденты на культурное родство с гуннами есть не только на Западе, но и на Востоке. Так, археологи, исследующие расположенную в Японии и Корее мегалитическую культуру Дземон находят у гуннов много черт и особенностей, заимствованных у этой культуры.

Историкам не всегда легко определить пути влияния народов древности друг на друга и в силу того, что древние культуры часто имеют случайное сходство. Поэтому порой затруднительно сказать, какие черты действительно заимствованы у другого народа, а какие возникли у двух народов независимо друг от друга. Доказательства родства культур должны быть предметом серьезного научного исследования, в то время как беглый анализ формальных признаков часто приводит к ошибкам.

Кочевники и земледельцы

Как народ гунны формировались на большой территории: от Восточного Туркестана на западе до Южной Маньчжурии на востоке, от Гоби и Ордоса в излучине Хуанхэ на юге до Тувы и Забайкалья на севере. Эти земли отличались резко континентальным климатом. Во время короткого, но жаркого лета в степях выгорала почти вся растительность, а жара сопровождалась частыми песчаными бурями. Напротив, морозной зимой, когда температура воздуха часто держалась неделями у отметки – 40 °C, были нередки снежные бураны. В таких условиях единственно возможные способы пропитания – охота и кочевое скотоводство. Благо в окружающих лесах и степях было много копытных, охота на которых давала мясо.

Интересно, что гунны пасли огромные стада лошадей, коров, овец, верблюдов, ослов и лошаков, но в пищу употребляли преимущественно мясо убитых на охоте животных. Домашний скот разводили ради молока, шерсти и кожи. Также скот был основным объектом торговли с китайцами – гунны выращивали и поставляли китайским императорам отличных боевых скакунов. Китайцы были в восторге от гуннских лошадей, которые были выносливы, легко взбирались на горные кручи и преодолевали водные преграды. «В восхождении на склоны гор и спуске с них, при входе в горные реки и выходе из них лошади Срединного царства уступают гуннским», – писал китайский сановник Чаоко.

Китайцам гунны продавали и стада овец и коров, которых в Китае было мало.

К северу от гуннов в бесконечной, простиравшейся до самого Ледовитого океана тайге жили охотничьи племена. Гунны торговали с ними, а время от времени и нападали на них, требуя дани. Меха, добываемые этими племенами, очень ценились в Китае, их приносили в дар императорскому двору, ими торговали с китайскими купцами.

Гуннские города вообще были крупными рынками. Сюда приходили и китайские купцы с диковинными товарами. В городах также селились ремесленники, приехавшие из Китая и Средней Азии. Они славились не только предметами из бронзы, но и изделиями, которые изготовлялись из продуктов скотоводства, – шерсти, кожи, кости, рога.

На территории гуннской прародины было несколько городищ, таких, как, например, Иволгинское городище в Забайкалье, но о них известно очень мало – раскопки этих поселений начаты археологами совсем недавно. Жители таких городищ, кроме скотоводства, занимались и земледелием. Но оно, и это признают многие историки, было развито у гуннов крайне слабо.

Китайские хронисты неоднократно то с ужасом, то со злорадством сообщают о голоде в гуннских землях. В летописях есть множество упоминаний о том, что Китай снабжал гуннов зерном и другими продуктами земледелия. Смысл такой «гуманитарной помощи» был очевиден – голодные гунны могли напасть на Китай, поэтому императоры таким образом откупались от своих опасных северных соседей. Отметим, что китайские поставки зерна гуннам были дополнительным «бонусом», они не входили в плату за воинскую службу, а значит, были чем-то экстраординарным. К тому же зерно не занимало значительного места в рационе гуннов. Поэтому, вполне возможно, что такие поставки предназначались не гуннам, а их стадам, пострадавшим от суровой зимы, сухого лета или затяжной весны. Таким образом императоры предотвращали падеж скота, а значит и повышение цен на мясо и боевых лошадей.

Против значительного распространения земледелия у гуннов свидетельствует и тот факт, что земледельческие народы редко способны на столь значительный поход, какой совершили гунны. Скорее всего, зерно и другие продукты земледелия доставляли гуннам китайские торговцы и подвластные гуннам племена, обитавшие в сибирской лесостепи – на границе тайги и степей. А земледелие было сезонным занятием, не распространенным повсеместно. Горожане обрабатывали землю весной и осенью, когда гунны-кочевники были заняты перекочевкой своих стад.

Единственной культурой, известной гуннам, было просо. Некоторые историки предполагают, что гунны-кочевники тоже сеяли просо близ своих зимних стоянок, причем работали на полях в основном рабы-военнопленные. Такая гипотеза кажется невероятной. Во-первых, посадка озимых – слишком сложный процесс, чтобы его можно было поручить военнопленным. А во-вторых, по сохранившимся у китайских хронистов сведениям, рабов у гуннов было очень мало.

В советские годы считалось, что у гуннов складывалось рабовладельческое общество. В доказательство этого приводились свидетельства китайских хроник, согласно которым только за один набег на одну из китайских провинций гунны увели с собой 40 тыс. человек. Эта цифра выглядит сомнительно – вряд ли в одной провинции могло проживать столько людей одновременно. При существовавшем тогда уровне хозяйства провинция просто не могла прокормить столько народу.

Вполне возможно, что в данном случае речь идет о банальных приписках – наместники императора, практически бесконтрольно управлявшие провинциями, списывали на гуннский разбой все, что было украдено ими. В этом случае приписки угнанного в рабство населения должны были подчеркнуть размах вторжения, сделать достоверными размеры причиненного кочевниками вреда. Впрочем, в число «угнанных» гуннами китайцев могли входить и те жители провинции, которые разбежались от непосильных работ, к которым их принуждал наместник императора. Таких беглецов часто ловили и казнили изощренными способами, однако люди все равно бежали. Кстати, сами по себе гуннские набеги предоставляли возможность улизнуть незамеченными на фоне всеобщего хаоса.

К вопросу о гуннских рабах можно подойти и с другой стороны. Если данные китайских хронистов правдоподобны, то куда же делись эти рабы? Археологи не находят свидетельств проживания в гуннских землях такого большого числа китайцев. Скелеты, обнаруживаемые ими при раскопках даже самых бедных погребений, относятся не к китайскому, а к гуннскому антропологическому типу[38]. Где же эти китайские рабы?

Кроме того, как известно, рабский труд неэффективен[39]. Раба нужно кормить, но при этом он работает плохо, его работу необходимо контролировать. А еще раб норовит сбежать, зарезав при этом и надсмотрщика, и хозяина да еще прихватив что-нибудь ценное из хозяйского имущества. А если рабов много, как с ними совладать?

Если не к каждому рабу, то хотя бы к их десятку должен быть приставлен надсмотрщик с нагайкой. Где у гуннов столько надзирателей, ведь только после упомянутого нами набега в гуннских землях должно было появиться около 4 тыс. новых надсмотрщиков. Ни китайские хронисты, ни археологические исследования, ни свидетельства европейских письменных источников не зафиксировали наличия у гуннов ярко выраженного класса надсмотрщиков.

Зачем же гуннам угонять столько рабов, если они не в силах их контролировать? Жадность? Да, гунны были весьма жадным народом. Золото, драгоценности, дорогие вещи – все это гунны грабили в западном походе тоннами. Но зачем им рабы, которые могут восстать?

Странным кажется даже то, что гунн, вместо того чтобы увозить с собой в степь телегу с китайским добром, ведет за собой раба. И китайские, и европейские источники единодушны в том, что гунны были свободолюбивым народом, ценившим и свою, и чужую свободу. Убить побежденного было для гунна в порядке вещей, но вот брать многочисленных пленных, которых потом нужно стеречь, обеспечивать работой и контролировать?! Это кажется противоестественным для гуннов, какими мы их знаем из сочинений их европейских и китайских современников.

Китайские послы и торговцы многократно посещали гуннские земли, но по загадочной причине не обнаруживали у гуннов ни большого числа надсмотрщиков, ни большого числа рабов-соплеменников. Что же, сразу по возвращении из гуннских земель их посещала амнезия? Странно, но китайские хронисты, называя порой гигантское количество угнанных соплеменников, совершенно ничего не знают о столь значительной китайской диаспоре в стране гуннов. Создается ощущение, будто китайские рабы вопреки всем законам физики растворялись в воздухе, лишь только пересекали китайскую границу.

Для того, чтобы объяснить эти противоречия, историки предположили, что гуннскими рабами были земледельческие народы – все те же жуны и дунху. Мол, гунны, не имея возможности контролировать такое количество рабов, стали селить их на дальних северных окраинах своей страны, чтобы они занимались там земледелием. Историки называют это устойчивым выражением «сажать на землю». Это действительно практиковалось, например, в Римской империи, когда императоры стали понимать, что государство не справляется с большим количеством обращенных в рабство в длительных войнах людей. Им возвращали личную свободу и право иметь личное имущество. Этих людей, формально уже свободных, «сажали на землю» бывшего рабовладельца с тем, что они обязаны были отдавать хозяину земли значительную часть своего урожая.

Китайские императоры практиковали нечто подобное при перемещениях населения непокорных провинций в другие регионы страны. Да и сами лично свободные китайские общинники были четко привязаны к своей деревне, а беглецов казнили помногу и со вкусом, чтобы другим было неповадно.

Но практиковалось ли нечто подобное у гуннов?

Сведения о наличии земледелия у жунов и дунху в китайских источниках весьма противоречивы, над авторами хроник, видимо, довлеет авторитет предшественников, которые считали эти племена потомками земледельцев, переселившихся из долины Хуанхэ.

О жунах – одном из гуннских родов или же отдельном народе, говорилось выше. Что же касается дунху, то на самом деле это не единый народ или группа племен, а собирательное название всех племен, живших к востоку от долины Янцзы. Само слово «дунху» не указывает на этническую принадлежность, а дословно означает «восточные варвары». Китайцы не интересовались всеми народами окружавших их стран, в памяти китайских историков оставались лишь те из них, которые, подобно гуннам или маньчжурам, оставили неизгладимый след в их истории. Эти имели собственные названия, а все прочие обозначались по сторонам света.

В Древнем Китае (среднее течение Хуанхэ) словом «дунху» обозначали полудикие племена охотников и рыболовов, которые обитали в самом устье Хуанхэ и на прилегающих к устью побережьях. Когда же Поднебесная разрослась и вышла к Тихому океану, слово «дунху» было перенесено на обитавшие к северо-востоку от Китая народы. Эти народы были очень пестрыми и в этническом плане, и по образу жизни. Среди них были и земледельцы, и кочевники, родственные гуннам и монголам, и народы охотников и рыболовов побережья Шандуньского полуострова и залива Бохай. В последующие времена китайцы называли «дунху» даже подданных царства Коре (современная Корея).

Таким образом, как мы видим, к дунху нельзя отнести китайских рабов, якобы угнанных злыми гуннами, хотя среди дунху было немало беглецов из долины Хуанхэ, покидавших свои земли из-за непосильного гнета правителей провинций.

Известные по китайским гравюрам изображения жунов и дунху однозначно свидетельствуют, что они даже внешне не похожи на китайцев, а принадлежат к тому же антропологическому типу, что гунны и монголы. Археологи, раскапывавшие земледельческие поселения северных гуннских окраин, где якобы жили «посаженные на землю» китайские военнопленные, не нашли ничего китайского не только в облике их обитателей, но и в предметах быта. Обычно переселенцы стараются на новых землях подражать быту на прежней родине. Однако китайские изделия доходили сюда реже, чем до основной гуннской территории. Здесь было меньше подражаний китайским изделиям, и инвентарь (оружие, орудия труда, посуда), и постройки, найденные археологами, свидетельствуют о продолжении местных традиций.

Женская серьга, найденная в гуннском захоронении в пойме р. Кумы

Множество сведений о гуннах получают археологи и при раскопках могильников.

Так, любопытные загадки связаны с могильником близ Оглахты (Минусинская котловина). Он был расположен на берегу Енисея. Могилы не выделялись над уровнем земли курганами, и сам могильник был обнаружен случайно, благодаря тому, что обвалился потолок в одном из погребений. Стенки могильных камер были сложены срубом, перекрытым бревенчатым накатом. Покойников укладывали в вытянутом положении на спине, а под голову часто клали бревно. В таких могилах часты парные погребения покойников, а, значит, у обитавших здесь гуннов был обычай ритуального убийства жен после смерти мужчины. Но вот загадка – практически все черепа погребенных здесь трепанированы, а из черепа изъят головной мозг. Для чего гунны извлекали головной мозг у покойников, остается загадкой, мы можем лишь строить предположения. Может быть, по поверьям гуннов, магическая сила человека содержится как раз в головном мозгу, а значит, путем такой манипуляции гунны пытались обезопасить себя от превращения покойника в злого духа, который мог бы вредить соплеменникам? Но возможно, речь идет о более сложной системе верований и ритуалов, чем мы предполагаем? Ответить на эти и другие вопросы мы сегодня не можем. Интересно и другое – все тела, обнаруженные в этом могильнике, мумифицировались настолько хорошо, что, например, у одного из покойников хорошо сохранилась даже ступня. Поверх лиц покойных накладывали раскрашенные гипсовые маски неизвестного назначения. Такие посмертные маски широко известны в разных регионах земли, но что они означали для гуннов, неизвестно.

Практически на всех мужских и женских мумиях оглахтинского могильника есть косы. Такие же косы есть в ноинулинских княжеских погребениях[40]. Кроме настоящих и накладных кос на мумиях вождей обнаружены и многочисленные накладные парики, представлявшие собой подношения подвластных вождю племен. Считалось, что при помощи таких кос умерший вождь из могилы мог управлять подвластными ему при жизни народами. Такие косы, сделанные из конских волос, позволяют утверждать, что обычай ношения париков связан с гуннским культом лошади. Надевая такие парики, гуннские вожди и воины уподобляли себя коню.

Лошадь вообще играла важную роль в жизни гуннов. Предполагалось, что на том свете гунну понадобится конь, поэтому любимого коня убивали и клали в могилу вместе с гунном. Однако со временем кони стали настолько ценны, что убивать их ради покойников стало непозволительной роскошью. Да и гибло гуннских всадников настолько много, что захоронение каждого из них с настоящим конем было бы слишком большой растратой. Поэтому настоящего коня в погребении заменили их каменные, деревянные или бронзовые изображения.

В гуннских погребениях находят много оружия (мечи, луки, стрелы, копья), самое загадочное из которых – гуннская булава, или пест. Гуннская булава представляла собой литую медную или бронзовую палицу длиной 30–36 см с утолщениями по краям. Китайские источники называли ее «чи» (фут, единица измерения, примерно равная китайской длине ноги взрослого человека), поскольку длина была примерно равна единице длины «чи». Согласно Сыма цяню, это оружие скорее всего было ритуальным и предназначалось для убийства соплеменников, которые подняли оружие против своих. Такого рода преступления конечно же встречались в гуннском обществе, однако, скорее всего, они были не настолько часты, как об этом говорит Сыма Цянь, поэтому вполне возможно, что чи выполняло и другие ритуальные функции. Оно могло быть символом власти вождя или главы рода и использоваться и в других ритуалах. По своей форме чи напоминало фаллический символ и поэтому могло быть знаком власти мужчины, могло использоваться в свадебных обрядах, для оглушения скота и для многих других целей. Но это только предположение. Загадка остается неразгаданной до сих пор. Отметим, что гуннская булава во время похода Аттилы на Запад вполне могла быть позаимствована восточными славянами. А затем она превратилась в гетманскую булаву.

Друзья-враги Китая

Вполне возможно, что гуннская держава, представлявшая собой союз 24 племен и делившаяся на две части (восточную и западную), сложилась задолго до начала новой эры. Во всяком случае, к 822 г. до н. э. гунны были уже достаточно сильны – именно этим временем датируется их первый набег на Китай.

На рубеже VI и V вв. до н. э. Поднебесная вновь переживает целую серию гуннских нападений. Это связано с тем, что сам Китай был в то время охвачен междоусобной войной между несколькими небольшими княжествами. И пока те самозабвенно сражались друг с другом, кочевникам удалось добиться значительных побед: они смогли захватить 25 китайских городов-крепостей и обосноваться в них. В это время их влияние в Китае было столь велико, что правившая в одном из китайских государств принцесса Сюань-тайхэу вышла замуж за гуннского князя. Принцесса хотела заполучить на свою сторону мощную гуннскую конницу, при помощи которой мечтала покорить соседние государства. Частично это ей, конечно, удалось, она действительно расширила свои владения, но теперь в ее царстве жило много кочевников, чей образ жизни и быт отличался от быта китайцев долины Хуанхэ. В поступке Сюаньтайхэу проявляется одна любопытная особенность китайской политики в отношении кочевников, которая и в последующие времена причиняла стране немало неприятностей: китайские императоры и удельные князья будут использовать кочевников в междоусобных разборках, привлекая на свою сторону мобильную конницу кочевников, натравливая их на своих китайских противников. Когда же деньги в императорской казне заканчивались или же соседний император перекупал наемников, гунны нападали на своего прежнего благодетеля.

Сами гунны были сплоченным народом. Каждое гуннское племя владело собственной территорией, по которой оно и кочевало, переселяясь с зимних стоянок на летние в течение года в поисках лучших пастбищ, но три раза в год вожди племен съезжались вместе на совет. В эти дни они совершали жертвоприношения за весь гуннский народ, вершили суд, решали геополитические проблемы, объявляли войну или мир, а в случае смерти прежнего верховного вождя избирали нового. Такого верховного вождя в китайских хрониках именуют на китайский манер «шаньюй». Именно под таким титулом известны гуннские вожди в китаеведческой литературе, однако историки предполагают, что в действительности этот титул – «дзену», а «шаньюй» – это позднейшее искажение титула верховного князя.

Объединителем державы Хунну был дзену по имени Модэ. Странно, что историки не сохранили имен прежних гуннских вождей, которые опустошали Китай за более чем 600 лет до Модэ. Впрочем, после того – первого – прихода гуннов Поднебесная пережила длительный период войн и разрухи, и более древние исторические хроники могли просто погибнуть в пламени междоусобных войн. Да и кому в условиях практически непрекращающейся войны всех против всех нужны сведения о династиях, правивших соседним, пусть даже и опасным народом несколько сот лет назад?

История Модэ рассказывается в 110 главе «Исторических записок» Сыма Цяня[41].

Отца Модэ по имени Тумань он также называет шаньюем, что, возможно, является ошибкой, ведь именно Модэ считается первым шаньюем гуннов. Но так или иначе, либо Модэ был первым известным верховным вождем (шаньюем) и объединителем гуннов, либо первым был его отец Тумань. О предшественниках Туманя (если таковые и были) история не сохранила никаких сведений. Впрочем, возможно, что в данном случае Сыма Цянь пытался скомпилировать несколько недошедших до нас источников. Согласно одному из таких источников, первым шаньюем гуннов был Модэ, согласно другому – Тумань. Также вполне вероятным представляется и то, что хронист произвольно скомпоновал двух исторических гуннов в образе правивших последовательно отца и сына. Можно даже предположить, что каждый из этих шаньюев правил в одной из частей гуннского государства (восточной или западной), и лишь позднейшая компиляция превратила их в династию. Но, какая из версий является правильной, нам, к сожалению, неизвестно. Тем не менее, согласно «Шицзин», Тумань безуспешно пытался убить сына, послав к нему убийц, но когда Модэ выжил, победив в поединке несколько сильных воинов, отец, восхищенный храбростью сына, отдал под его командование тьму (десять тысяч) воинов[42].

Сыма Цянь

Из вверенных ему воинов царевич создал новую армию, правда обучал он своих солдат весьма своеобразно. Главным правилом стало беспрекословное повторение действий своего командира. Чтобы проверить своих солдат, царевич выстрелил в собственного великолепного коня. Тем, кто заколебался и отказался сделать то же, немедленно отрубили головы. Через какое-то время Модэ выстрелил в свою молодую красавицу-жену. И опять отказавшиеся последовать его примеру были казнены. Таким образом лишь самые верные воины остались с царевичем, и когда во время большой охоты Модэ выстрелил в своего отца, войско Модэ сделало то же самое – и его отец Тумань погиб, сплошь утыканный стрелами. Хронист утверждает, что это произошло в 209 г. до н. э.

С такого варварского, по мнению Сымы Цяня, поступка началась история гуннской династии. Хроники сохранили и другие странные поступки Модэ. Когда правитель соседнего народа дунху под угрозой войны потребовал от Модэ, чтобы тот отдал ему своего лучшего коня и любимую жену, Модэ, не возражая, согласился, объяснив это так: «К чему жалеть для соседей одну лошадь и одну женщину?» Но когда тот же правитель позарился на небольшой клочок гуннской земли, совершенно бесплодной и, по сути, никому не нужной, шаньюй пошел на дунху войной и одержал победу. Повод к войне, каким он описан у Сымы Цяня, выглядит до смешного недостоверным, потому что проблема земли для степняков была не настолько существенна, как для оседлых земледельцев. Действительно, Китай с давних пор страдал от перенаселенности, однако гунны вполне могли обойтись и без того клочка земли, о котором говорил Сыма Цянь. Поэтому слова Модэ: «Земля есть основание государства, как можно отдавать ее?», которые правитель гуннов якобы сказал перед тем, как выступить в поход, скорее всего, просто легенда. Да и порядки, установленные Модэ, были таковы, что ему не нужно было отчитываться ни перед кем. Именно Модэ объявил себя «сенгиром» (высочайшим правителем) гуннской державы, и когда он правил, у него не было конкурентов, а в стране – несогласных.

Сенгир был окружен почти божественным почетом и носил несколько пышных титулов, таких как «танкиркут» («обладающий небесной благодатью») или же длинный и величественный титул «Рожденный небом и землей, поставленный солнцем и луной, хуннский великий сенгир». Сенгир был военным вождем, заключал мир и объявлял войну, подписывал договоры и единолично руководил внешней политикой государства, а также был первосвященником народа хунну.

Модэ, как первому сенгиру, приписывают создание изначального свода гуннских законов[43]. В нем впервые появляется смертная казнь за такие ранее не считавшиеся серьезными проступки, как нарушение воинской дисциплины и уклонение от службы в армии – война становилась для гуннов все важнее и важнее.

Дальнейшие завоевания гуннов также касались соседних с Китаем, преимущественно кочевых, племен. Хунну подчинили себе юечжи и усуней на западе, племена лоуфань и байян на юге. Гуннские владения теперь охватывали империю Хань полукольцом. К тому же гунны завоевали земли, на которые претендовали китайские императоры. Война между хунну и Китаем стала неизбежной. Теперь могущественная империя не просто осталась без поддержки гуннской конницы, но гунны стали врагами Китая. Война закончилась в 188 г. до н. э. сокрушительным поражением ханьских войск: войско во главе с императором Гаоди попало в окружение у горы Байден. Лишь великодушие Модэ, вероятнее всего связанного с ханьской династией династическими узами, позволило императору спастись. По условиям заключенного вскоре мира Китай был обязан выплачивать гуннам ежегодную дань. Через некоторое время Модэ умер и гуннская держава вступила в полосу междуцарствия, в течение которого гунны не нападали на Китай, а ханьские императоры продолжали выплачивать гуннам дань. Мир нарушил в 123 г. до н. э. император Уди. Новая война протекала с переменным успехом: китайцы смогли вытеснить гуннов из Ордоса, но в 90 г. до н. э. у горы Яньшань потерпели сокрушительное поражение. Условия перемирия, продиктованные китайцам сенгиром по имени Хулагу, были еще более кабальными для Китая, но в Поднебесной больше не было боеспособной армии, и императоры были вынуждены согласиться на них.

Вскоре ситуация для китайцев изменилась к лучшему – в 59 г. до н. э. уже в гуннском государстве начался период междоусобиц, а в 51 г. до н. э. сенгир по имени Хуханье стал вассалом Китая.

Используя гуннов, китайцы в то же время ослабляли их. В 1 г. до н. э. китайский император принял в Виноградном дворце гуннского вождя (шаньюя) по имени Учжулю и пожаловал ему 370 одежд, 30 тыс. отрезов шелковых тканей с затканным узором, вышитых и простых, а также 30 тыс. мер шелковых охлопков. Эти подарки были платой за военные услуги войск гуннских князей и делались неоднократно. Но договорные отношения, которые установились у императоров китайских «борющихся царств», были вредны гуннам, богатые подношения за уничтожение непокорных китайских провинций развращали гуннов массовыми убийствами и роскошью платы за это. Вот как жаловался другому гуннскому шаньюю китайский перебежчик: «Численность гуннов не может сравниться с численностью ни одной из китайских провинций, но сила их в том, что их пища и одеяние отличны от китайских и они не зависят от Китая ни в пропитании, ни в одежде. Ныне же ты, шаньюй, изменяешь обычаям своего народа, ты стал носить китайские вещи. Если же Китай пошлет вам даже десятую долю своих вещей, то все до единого гунны будут на стороне императорского дома Хань. Получив из Китая шелковые и бумажные одежды, рвите их, бегайте в них по колючим растениям, покажите всем гуннам, что китайские одежды непрочны и уступают в прочности шерстяным и кожаным. Получив китайскую пищу – пренебрегайте ею, чтобы показать всем, что вы предпочитаете китайской еде сыр и молоко».

Но постепенно силы Китая иссякли, и поэтому в начале I в. нашей эры хунну вновь обрели независимость. Но уже в 48 г. восемь южно-гуннских родов вновь оказались под властью Китая. Так хунну разделились на южных и северных. Северные хунну тоже недолго оставались свободными. В 87–93 гг. они были завоеваны коалицией китайцев, уже известных нам сяньби и их соседей динлинов. Другие северные племена откочевали на запад, где смешалась с угорскими племенами Приуралья и Приволжья. Потомки именно этих хунну позже завоюют большую часть Европы.

Еще одна часть северных хунну осела в Семиречье и Тарбагатае (Восточный Казахстан) и основала свое государство – Юебань. Эта держава существовала до конца V в., пока ее не разрушили тюрки – телесские племена. Большая часть оставшихся среднеазиатских хунну в VI в. покорилась тюркам Западного каганата.

А вот южные хунну, пополнившись в начале III века своими северными соплеменниками – беженцами, причинили Китаю много неприятностей.

Китай в это время переживал не лучшие времена. На рубеже II–III вв. Китай оказался на грани катастрофы, хотя еще совсем недавно было неуязвим для внешних врагов. Народом управляли достаточно умные чиновники и ученые. Был заметен прогресс в ремеслах и торговле. Границы страны защищала профессиональная, хорошо обученная и хорошо вооруженная армия, состоявшая как из молодых солдат-китайцев, так и варварской конницы, в которую входили кочевые племена хуннов, кянов, сяньбийцев. Кроме того, население Китая насчитывало 50 млн крестьян, которые могли в случае необходимости составить мощное ополчение. И вот это незыблемое величие рухнуло. Началось все с того, что евнухи-министры поссорились с учеными-конфуцианцами. Это закончилось массовыми казнями и изгнаниями конфуцианцев и членов их семей. Возрадовавшиеся разгрому своих давних противников-конфуцианцев даосы возглавили восстание «желтых повязок». Восстание продолжалось 5 лет (184–189) и было потоплено в крови армией и ополчением. Солдаты, почувствовав, что они являются весомой силой в стране, перебили министров-евнухов и своих же командиров, оставшихся верными императору. Развернуться им не дало ополчение, блокировавшее восставшую армию в Чанъани. Начавшийся солдатский мятеж был подавлен лишь в 196 г. После поражения восставших в решающей битве император приказал казнить всех оставшихся в живых мятежников. На фоне солдатского восстания в 191 г. началась нескончаемая вражда провинциальных аристократических семей.

К 210 г. наиболее сильные аристократические роды объединились вокруг трех царств. На северо-востоке правил Цаоцао, арестовавший последнего императора Хань и правивший от его имени. Своим девизом он избрал слова «Время и Небо», символизировавшие в китайской культуре судьбу, и привлек под свои знамена искателей удачи – отважных и бессовестных людей, которые могли в его царстве быстро сделать карьеру и разбогатеть. В 220 г. его сын Цаопэй захватил власть и назвал свою династию Цаовэй.

На юго-востоке полководец Сунь Цюань создал царство У, девизом которого стали слова «Земля и Удобство». И действительно, географическое положение его страны, прикрытой рекой Янцзы, было очень выгодным и в экономическом, и в военном отношении. Сунь Цюань и его преемники сделали ставку на конфуцианцев, но те лишь усиливали хаос в стране своими бесконечными дворцовыми интригами.

Третье царство (Шухань) образовали в Сычуани даосские вожди разгромленного движения «желтых повязок». Понимая, что обречены попасть под власть двух других государств, они договорились с полководцем Лю Бэем и его отрядом о борьбе с Цаоцао. Первоначально царство Шухань располагалось в междуречье Хань и Янцзы, но после поражения в нескольких битвах правители Шухань перебазировались в Сычуань – естественную крепость, окруженную горами. В Сычуане Лю Бэй был провозглашен императором, однако фактическим правителем Шуханя был даосский мудрец Чжугэлян. Девизом этого царства стали слова «Человечность и Дружба». В китайской историографии годы существования даосского царства не считаются удачными, а сама система правления даосов осуждается. Вместе с тем даосское царство просуществовало до 264 г., когда оно было завоевано, уже после смерти Чжугэляна, войсками Цао-вэй, оккупировавшими Сычуань. Однако победа над Шухань не принесла счастья династии Цао-вэй. Внутренние склоки при дворе императоров Цао-вэй привели к серьезному конфликту, в котором безродные, но хорошо вооруженные солдаты победили благородных аристократов. А один из цаовэйских генералов по имени Сыма Янь в 265 г. низложил последнего императора Цао-вэй и провозгласил себя императором новой династии Цзинь. В 280 г. Сыма Янь практически без боя завоевал остатки распавшегося государства У. Однако после таких длительных войн цветущая страна превратилась в пепелище.

Гунны, оставшиеся у Китайской стены, колебались вместе с китайским народом. Они приняли активное участие в восстании «желтых повязок», а затем, когда оно пошло на спад, – откололись от него, что и обусловило во многом крах восстания. Затем гунны примкнули к «солдатской» династии Цаоцао и снабдили ее в 203 г. отборными лошадьми для обновления кавалерии. В благодарность за помощь императоры Цао-вэй давали гуннам значительные привилегии. За ними были закреплены обширные пастбища, разделенные на пять уделов, во главе каждого из которых стоял потомок гуннских князей. И хотя при каждом таком князе состоял китайский чиновник-наблюдатель, отношения были весьма теплыми, а восстания вспыхивали лишь дважды: в 271 г. взбунтовался северный шаньюй Мэн. Однако он был убит наемным убийцей, и восстание таким образом было подавлено. А 20 лет спустя восстал гуннский шаньюй Хаосань, но и его восстание было подавлено в зародыше – его схватили и казнили свои же старейшины. Итак, хотя численность гуннов, обитавших в окрестностях Великой Китайской стены, составляла около 250 тыс. человек, ситуация была спокойной. До поры до времени…

И вот гунны, объединившись с другими варварскими племенами, восстали. Гуннское восстание возглавил Лю Юань, внук предпоследнего шаньюя южных гуннов по имени Юйфуло. В 290 г. он был назначен главнокомандующим всех гуннов на территории Китая.

Лю Юань был провозглашен гуннами великим шаньюем, а затем, в 304 г. он принял на себя титул императора Китая (вана) и присвоил своей династии имя Хань, на том основании, что его прабабка по женской линии была ханьской принцессой. Враждовавшие между собой Цзиньские принцы не смогли собрать армию для борьбы с самозванцем. А тем временем Лю Юань сделал своей столицей Пиньян и, укрепившись там, в 310 г. официально принял императорский титул под именем Гао-цзу и объявил войну династии Цзинь. В результате нескольких побед над Цзиньцами гунны овладели практически всем Северным Китаем вплоть до реки Хуай. Однако в том же году Лю Юань умер, оставив престол своему бездарному старшему сыну Люхо. Главной заботой нового императора стало устранение своего более талантливого и популярного брата Люцуна. Однако вскоре сам Люхо был убит. Вполне возможно, что эти внутригуннские склоки были инспирированы императорами Китая, не желавшими допустить возвышения гуннов. В 311 г. Цзиньская империя, воспользовавшись сменой гуннского императора, напала на гуннов, но военные действия приняли неприятный для китайцев оборот и Цзиньские войска были бесславно разбиты, а гунны под командованием Шилэ разграбили Цзиньскую столицу Лоян и взяли в плен Цзиньского императора Хуайди. Столица Цзиньской империи перебазировалась в Чанъань, где был избран новый император Миньди. Однако через 5 лет гунны овладели и этим городом, а захваченный в плен Миньди после многочисленных издевательств и пыток был казнен. Тогда Цзиньцы перенесли свою столицу в другой город – Цзянкан (ныне Нанкин).

В 318 г. умершему Люцуну наследовал его бездарный сын Люцань, но он вскоре был убит своим тестем китайцем Цзиньчжунем, истребившим также всех членов гуннской царской семьи. Цзиньчжунь призвал на помощь Цзиньские войска. Однако Цзиньские войска то ли нарочно, то ли в силу непредвиденных обстоятельств медлили, и против Цзиньчжуня выступили гуннские армии под командованием Люяо и Шилэ. Видя, что Цзиньская помощь опаздывает, приближенные Цзиньчжуня убили его и выдали гуннам его тело в надежде на снисхождение. В дальнейшем именно Люяо был провозглашен китайским императором, а основанная им династия получила название Ранней Чжао. В следующем году провозгласил себя императором другой гуннский военачальник Шилэ. Основанная им династия получила название Поздняя Чжао. В 319–321 гг. он вел тяжелую войну с Цзиньским военачальником Цзути, которая закончилась со смертью Цзути. Всего через пару лет после окончания этой тяжелой войны военачальники Поздней Чжао Шишэн и Шиху напали на земли Ранней Чжао и завладели северной частью Хуайхэ и Шаньдуном, а к 329 г. войска Шилэ победили династию Ранняя Чжао, Люяо был пленен и убит, а его империя перестала существовать. Во время долгой и тяжелой болезни, поразившей Шилэ в 330 г. и закончившейся его смертью в 333 г., главным человеком при дворе стал начальник дворцовой стражи, названный брат Шилэ по имени Шиху. По смерти Шилэ он захватил власть и уничтожил семью покойного императора. Опасаясь оставаться в городе, где было много сторонников Шилэ, Шиху перенес столицу из Сянго в Е (Ечэн). Шиху был неплохим полководцем, так в 334–339 гг. он успешно отражал нападения Восточной Цзинь, однако войны с небольшим китайским царством Ранняя Лян и с сяньбинским государством Ранняя Янь были для него неудачными. При этом Шиху стал крайне мнительным и подозрителен, так он казнил своих сыновей Шисуя (337 г.) и Шиюаня (347 г.) по подозрению в заговоре против него. В 349 г. Шиху умирает от нервного истощения, а наследником становится его сын от дочери Люяо, мальчик по имени Шиши. ШиЦзунь, другой сын Шиху, собрал большое войско и привлек на свою сторону приемного сына Шиху, китайца Жаньминя, и пошел на Шиши. После победы ШиЦзуня юноша-император и его мать были казнены. Вскоре Жаньминь поссорился с ШиЦзунем и убил его, а затем возвел на престол нового императора – его брата Шицзяня. Однако в начале 350 г. китаец низложил и этого императора и провозгласил новым императором себя. Основанная им династия получила название Вэй, или Жаньвэй. Один из первых указов нового китайского императора предписывал убивать в пределах царства всех варваров, в результате чего только в столице было убито более 200 тыс. гуннов, в числе которых были и члены императорского рода Ши, а народ Цзе был полностью истреблен. Однако уже через два года эта династия была уничтожена сяньбинцами.

И хотя период раздробленности в Китае продолжался еще несколько десятилетий, однако в это время гунны не играли большой роли в жизни страны, т. к. даже этнические гунны китаизировались, принимали китайские имена и становились китайцами в первом поколении.

Каменный дракон

С гуннами связана еще одна любопытная загадка. Дело в том, что многочисленным набегам гуннов на Китай должна была помешать Великая Китайская стена, однако гунны проходили «сквозь стену» практически беспрепятственно… Почему же «каменный дракон» не защищал своих хозяев?

Пожалуй, трудно найти человека, который никогда ничего не слышал о Великой Китайской стене. Как правило, каждая страна в массовом сознании ассоциируется с каким-то образом-символом. Великая стена является символом Китая как для самих китайцев, так и для иностранцев. У входа на отреставрированную часть Стены можно увидеть надпись: «Если ты не побывал на Великой Китайской стене, ты не настоящий китаец». И если подумать, это действительно так.

Великая стена не менее известна, чем Эйфелева башня. Однако, в отличие от Эйфелевой башни, образ которой не вызывает разночтений, мало кто представляет себе, что же такое на самом деле Великая Китайская стена (или вернее Стены, так как их несколько, но об этом позже).

Для начала немного истории. За всю историю Китая существовало три основных Стены, каждая протяженностью в 10 тыс. ли (5 тыс. км). Надо сказать, что это число (10 тыс.) имеет особое значение в китайской традиции. Связано это прежде всего с системой счета, принятой в Древнем Китае. Для 10000 существует особое название (Вань), которое близко по значению к русскому «тьма», т. е. «очень много».

В общей сложности строительство Стен заняло 2 тыс. лет (с VII в. до н. э. до XVII в. н. э.). Так появилась Великая Китайская стена длиною пять тысяч километров.

То, что Великая стена появилась именно в Китае, неслучайно. «Застенчивость» китайцев, их любовь к большим и маленьким стенам бросаются в глаза при первом же знакомстве с Поднебесной. Любое госучреждение, компания стремятся первым делом возвести вокруг своей территории внушительную ограду и выставить охрану. Традиционное китайское жилище – «сыхэюань», что можно перевести как «двор о четырех углах», непременно обнесено глухой кирпичной или глинобитной стеной, стороны которой одновременно служат и стенами внутренних помещений. Такой дом как бы обращен вовнутрь, к внутреннему дворику, где и проходит жизнь китайской семьи. Вход в сыхэюань для надежности охраняют каменные львы, отпугивающие нечисть, и опять-таки специальная стеночка – сразу за дверным проемом. Она же защищает обитателей от нескромных взглядов. Китайские государства начали обносить себя стенами еще со времен Конфуция, когда отдельные царства представляли собой скорее разросшиеся семейно-клановые поселения. Эти древние стены позволяли отгородить «все наше» от «соседского», «чужого». Но к строительству самого грандиозного фортификационного сооружения на Земле китайцы приступили, согласно официальной версии, для защиты от нападавших с севера кочевников, в частности, гуннов. Однако в последнее время возникло несколько гипотез о времени ее строительства.

Строительство первой Стены началось еще в VII в. до н. э. в период «Воюющих государств» (475–221 гг. до н. э.). Как уже говорилось, властители небольших царств ци, Янь, Цинь, Чжао, Вэй, Хань и других начали строить укрепления вокруг своих территорий, в основном, в виде земляных валов с патрульной тропой наверху и сторожевых башен.

Первая Стена связана с именем знаменитого «объединителя земли китайской», императора Цинь Ши-Хуанди (династия Цинь). В 221 г. до н. э. он приказал соединить обращенные к гуннским степям участки оборонительных сооружений бывших царств Цинь, Янь и Чжао в единую линию. Стена должна была служить крайней северной линией возможной экспансии самих китайцев, она должна была предохранять подданных Срединной империи от перехода к полукочевому образу жизни, от слияния с варварами. Стена должна была четко зафиксировать границы китайской цивилизации, способствовать консолидации единой империи, только что составленной из ряда завоеванных царств. Сооружение Стены в условиях сверхцентрализованного государства быстро приобрело характер национальной программы. Для строительства новых участков и укрепления уже возведенных на необжитый север были согнаны сотни тысяч безжалостно оторванных от земли и семей крестьян, которых стерегли почти столь же многочисленные войска. Понятное дело, привлекали и заключенных – военнопленных, осужденных преступников, должников со всех концов империи.

В строительстве участвовала пятая часть тогдашнего населения страны, т. е. около миллиона человек. Немалую роль в постройке сыграли и ученые-конфуцианцы, которых Цинь Ши-Хуанди задумал извести на корню. Тысячи ученых, заклейменных и закованных в кандалы, обеспечили своевременное окончание работ. Этот китайский «Беломорканал» (Стена фактически построена на костях людей, которых согнали со всей страны) в свое время имел огромное военно-стратегическое значение. В народном же сознании эта «великая стройка» была «стеной плача». В одной старинной повести, которую знает каждый китайский школьник, рассказывается о любящей жене, которая – узнав о гибели мужа, потоком своих слез разрушила стену.

Возведение ударными темпами «первой очереди» величественного сооружения заняло около 7 лет, за это время на строительстве погибли около двух миллионов человек. Их тела были зарыты в основание земляного вала, облицованного серым обожженным кирпичом. С тех пор сохранились предания о душах несчастных строителей, которые продолжают бродить где-то поблизости.

Уже при Цинь Ши-Хуанди Стена протянулась на 5 с лишним тысяч километров и была названа «Вань ли чанчэн» – «Стена в 10 тысяч ли». Позже ее строительство продолжалось при разных китайских династиях.

Вторая Стена (династия Хань, 206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) была построена в целях защиты от гуннов и прочих кочевников, которые совершали регулярные набеги на территорию Китая и порядком попортили Стену, сооруженную Цинь Ши-Хуанди. В период правления династии Хань Великая стена была серьезно укреплена и расширена на запад до Дуньхуана. Земляные валы на многих участках, особенно на наиболее угрожаемых в тот период – западных, обращенных к сегодняшним уйгурским территориям и Казахстану, были заменены каменными стенами (песчаник, гранит, известняк). Также была сооружена линия сторожевых башен, уходившая в глубь пустыни – для защиты торговых караванов.

На сооружение третьей Стены (династия Мин, 1368–1644) было направлено уже около 1 миллиона человек. На особенно важных участках трудолюбивые китайцы не ограничивались постройкой одной Стены, в отдельных местах их количество достигало десяти. В эту эпоху основными строительными материалами были кирпич и каменные блоки, делавшие конструкцию более надежной.

Последние крупные работы по обновлению Стены проводились при династии Мин, правители которой были одержимы идеей государственного величия и не жалели сил и средств на его внешние проявления. Династия Мин перестроила большую часть Стены. Гранитные фундаменты эпохи Хань были, однако, сохранены. В отличие от Хань, императоры Мин были больше озабочены северо-восточным участком, прикрывавшим Пекин от монголов и маньчжур. При постройке основное внимание уделялось тому, чтобы каждая из башен Стены находилась в зоне видимости двух соседних. Сообщения передавались с помощью дымовых сигналов или барабанного боя. Кроме того, на всем протяжении от Стены до центрального города, на расстоянии одного конного перехода друг от друга, располагались небольшие опорные пункты, на которых гонец со срочными известиями мог поменять коня. В XVI в. на укреплениях Стены появились пушки.

Те участки Великой стены, которые сохранились до нашего времени, были построены в основном именно при династии Мин. За время правления этой династии Стена протянулась с востока на запад от заставы Шан-хайгуань на берегу Бохайского залива Желтого моря до заставы Юймэньгуань на стыке современных провинций Ганьсу и Синьцзян-Уйгурского автономного района. По мнению экспертов, в эпоху Мин приблизительная протяженность Стены со всеми фрагментами и ответвлениями составила 6,5 тыс. километров. Средняя высота сохранившихся участков Стены достигает 7–8 м, ширина – до 5 м.

Характерно, что Стену строили только императоры «народных» династий, происходившие из этнических китайцев. Императоры из варваров, вроде Тан, Юань или Цзинь, не обращали на Стену никакого внимания. Мин, вложившая больше других труда в это сооружение, была как бы трижды «народной» династией: не просто китайской, а еще и происходила от вождя крестьянского восстания, к тому же свергнувшего монгольских завоевателей в 1368 году.

После завоевания Китая маньчжурами в 1644 г. и воцарения маньчжурской династии Цин (Цзинь) границы владений пекинских властителей отодвинулись на тысячу километров к северу и включили в себя именно те территории, откуда исходила угроза, против которой строили Стену. Цин, последняя императорская династия (1644–1911), завоевав Китай, отнеслась к Стене с пренебрежением. За три века правления Цин Великая стена почти разрушилась под воздействием времени. Лишь небольшой ее участок около Пекина поддерживался в порядке – он служил своего рода «воротами в столицу». Стена стала практически не нужна, ее забросили и не обращали внимания до начала XX века, когда любознательные европейцы заинтересовались этим сооружением как туристским аттракционом.

В 1984 г. стартовала программа по реставрации Великой Китайской стены, финансируемая из средств китайских и зарубежных компаний, а также частных лиц.

И сегодня Стена сохранилась в той или иной степени на всем своем протяжении. Крепости, форты и сигнальные башни по большей части срыты, а вот собственно стена и ее сторожевые башни стоят, лишь слегка тронутые временем, – в основном пострадали и обрушились зубцы. Сохранившиеся участки эпохи Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), в основном в западных пустынях, разрушены сильнее и выглядят скорее, как руины, чем как стены. Однако большая часть Стены и, в частности, весь тысячекилометровый восточный участок были, как уже сообщалось, основательно перестроены и поддерживались в порядке в эпоху Мин (1368–1644), а потому находятся в хорошем состоянии.

Несколько участков, наиболее удобно расположенных для туристов из Пекина или Тяньцзина, были отреставрированы еще в 1960—1990-е годы XX века, после включения Великой Китайской стены в списки китайских национальных памятников (1962) и Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО (1987). Реставрация заключалась в основном в восстановлении обрушенных зубцов и внутрибашенных перекрытий.

Долгое время считалось, что Стена – единственное заметное невооруженным глазом из космоса искусственное сооружение на планете. Это в немалой степени способствовало поддержанию национальной гордости китайцев. Но, вопреки распространенному заблуждению, из космоса Стена не видна, хотя на спутниковых фотографиях ее, разумеется, видно. Глубокое разочарование наступило после полета китайских космонавтов. Первый из них, Ян Ливэй, а также двое его товарищей – Фэй Цзюньлун и Не Хайшэн – по возвращении на Землю заявили, что без специальных оптических приборов Стена с орбиты «не видна». Власти поспешили разъяснить, что данный вопрос очень сложен и выяснение истины требует полетов многих космонавтов.

«У нас есть объективные данные, позволяющие утверждать обратное», – сказал один из чиновников, напомнив, что американский астронавт Юджин Сернан, последний из побывавших на Луне в ходе миссии «Аполлон-17», настаивал, что видел Великую Китайскую стену с поверхности нашего естественного спутника. Астронавт китайского происхождения Лерой Чао, побывавший на МКС несколько лет назад, даже представил снимок участка Стены, хотя некоторые эксперты говорят, что это отрезок шоссейной дороги…

По поводу возраста Великой Китайской стены есть и альтернативные мнения. Так академик Анатолий Фоменко считает, что ее построили между 1650-м и 1689 г. для обозначения границы между Китаем и Россией по Нерчинскому договору. Но некоторые пошли дальше: писатель Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было» (2002) настаивает на том, что Великая Китайская стена построена во времена Мао Цзэдуна, то есть в 50—70-е годы XX века.

Одно из наиболее распространенных сомнений, касающихся Стены, – это сомнение в целесообразности такого сооружения. «В самом деле, – рассуждают сомневающиеся, – стену длиной в тысячи и даже в сотни километров невозможно оборонять, большая орда кочевников за один день пробьет брешь, достаточную для прохода войска, и никто не в состоянии будет этому помешать. А мелкие группы степных налетчиков и грабителей попросту перелезут через стену». На самом деле собственно Стена – лишь часть грандиозного оборонительного сооружения на границе между сельскохозяйственной цивилизацией и кочевнической степью. Иероглифы «чан» и «чэн» (японское чтение «те» и «дзе»), образующие название Великой стены по-китайски и по-японски, означают вовсе не «великая стена», а «длинное укрепление» – разница заметна, не правда ли?

Можно выделить четыре основных компонента чан-чэн: форты и крепости при перевалах; цепь сторожевых башен; тыловые гарнизоны и сеть сигнальных башен; собственно стена, соединявшая сторожевые башни в единую линию.

Форты и крепости при перевалах охраняли основные дороги, ведущие в Поднебесную, самые опасные направления – от запирающего Великий шелковый путь форта Цзиаюгуань на западе до приморского перевала Шанхайгуань на востоке.

Цепь сторожевых башен, протянувшаяся на 5660 км, служила для наблюдения за приграничьем.

Каждая башня имела, как правило, два уровня: верхний служил наблюдательной площадкой, а на первом этаже отдыхали сменившиеся с поста воины. В эпоху Мин гарнизон башни составлял 16 человек (караульная, бодрствующая и отдыхающая пятерки и начальник), сменявшиеся каждые три месяца на свежих людей из тылового гарнизона.

Тыловые гарнизоны располагались на значительном удалении от цепи сторожевых башен (до ста километров). Немедленно по получении сигнала тревоги с одного из перевалов или со сторожевых башен войско выступало для прикрытия угрожаемого направления. Сигнал проходил сто километров в течение часа благодаря системе сигнальных (или телеграфных) башен, на вершине которых разжигались костры. Манипулируя дымом или прикрывая в темное время суток пламя тряпкой, «телеграфисты» сигнальных башен были способны передавать простые сигналы, сообщающие направление и величину угрозы.

Собственно Стена служила для патрулирования границы и надежно перекрывала миллионы горных троп. Приподнятая над самыми крутыми гребнями на высоту до 14 м, эта «патрульная тропа» обеспечивала хороший обзор и позволяла китайцам спокойно обрабатывать поля непосредственно в приграничной зоне. Для лучшего выполнения патрульной функции Стена (может, правильнее сказать «дорога») прокладывалась в основном по гребням горных хребтов. В этих местах она, кстати, никакой другой функции выполнять и не могла. Разные участки стены были построены для пешего и для конного патрулирования. Некоторые участки вблизи Пекина, например бадалинский участок шириною до 5 м, были достаточно широки для переброски подкреплений от одного форта к другому.

Гений и размах китайских фортификаторов вызывают восхищение. Только предательство могло преодолеть Стену (и делало это несколько раз). В эпоху холодного оружия сооружения Великой Китайской стены надежно защищали торговые пути, обеспечивали быструю концентрацию армии против вторгающихся захватчиков и охраняли труд крестьян в приграничье от набегов мелких групп кочевников. Хотя последняя фортификационная задача в настоящее время считается невыполнимой. Пресс-службы в зонах различных приграничных военных действий (афгано-пакистанская граница во время афганской войны и чеченский участок грузинской границы во время второй чеченской войны, ирако-турецкая граница во время курдского восстания, кашмирский участок индо-пакистанской границы и прочих) скорбно заявляют, что «тысячи горных троп невозможно перекрыть». А вот китайцы перекрыли не то что тысячи, а миллионы горных троп! Правда, для этого пришлось построить «стену» – приподнятую патрульную тропу прямо по гребням горных хребтов. Эта решительность и сосредоточенность на достижении цели достойны восхищения.

Все сказанное выше, однако, дает очень малое представление о том, что же такое Стена с, если можно так сказать, эстетической точки зрения. Прежде всего нужно отметить глагол, который употребляют китайцы для обозначения поездки на Стену. По-китайски он произносится как «па» и означает примерно то же, что английское «to climb», то есть «подниматься», «восходить», «карабкаться» и тому подобное. Надо сказать, что поездка на Стену действительно подразумевает именно вышеназванные действия. Сама Стена состоит из огромного количества ступеней, которые поднимаются или опускаются (почему-то очень редко) в соответствии с особенностями рельефа. Таким образом вы ползете вверх от башни к башне, напрягая последние силы, судорожно вдыхая горный воздух. Если это зима, то ступеньки к тому же покрыты тонким слоем льда, что делает подъем особенно увлекательным. А когда вы останавливаетесь передохнуть, какой-нибудь сухопарый китаец (на вид лет 60–70), которого вы вначале вообще не рассматривали в качестве конкурента, бодрым шагом преодолевая ступеньку за ступенькой, оставляет вас далеко позади. Особенность подъема на Стену (в отличие от восхождения на гору, а многие горы в Китае также «ступенчатые») состоит в отсутствии вершины, которую необходимо покорить. Башня вырастает за башней, одна ступенька сменяет другую, чем выше вы забираетесь, тем меньше людей вокруг, тем горный воздух более пьянящий, и прочие непременные атрибуты горной романтики все романтичнее.

Основной участок Великой Китайской стены повторяет силуэт гор, подчеркивая выразительность рельефа ландшафта. Китайцам с их «историко-поэтическим» воображением Стена напоминает летящего величественного дракона, что способствовало превращению этого сооружения в национальный символ. Ныне он украшает все что угодно – от космических ракет и автомобилей до гостиниц и свиной тушенки с тем же гордым названием – «Великая стена».

В древности Стена действительно являлась серьезным препятствием на пути всякого, кто пытался попасть в Срединное государство. Единственный путь внутрь вел через специальные пропускные пункты, которые наглухо закрывались на ночь (ночью их нельзя было открывать ни под каким видом, один раз пришлось подождать до утра даже китайскому императору). Для того чтобы быть пропущенным за Стену, путешественник должен был получить разрешение у вышестоящих органов. Для этого он подавал своеобразную таможенную декларацию на рассмотрение главы гарнизона, который, после соответствующей проверки, переправлял его своим непосредственным начальникам в центр. До получения разрешения центральных органов власти никто не имел права проникнуть внутрь, поэтому территория вокруг пропускного пункта была заполнена шатрами и палатками торговцев, ждущих разрешения на въезд (иногда ожидание затягивалось не на один месяц).

Но вернемся в наши дни. Вокруг Пекина находятся несколько участков Стены, доступных для туристов. Наиболее интересен неотреставрированный участок Сыматай. Справедливости ради стоит отметить, что отреставрированные и свежевыкрашенные части Стены производят гнетущее впечатление киношной декорации (как всякий новодел), и как-то не верится, что все это стоит здесь уже не одну тысячу лет. Но, несмотря на споры, сами китайцы и миллионы иностранных туристов продолжают паломничество к этому грандиозному объекту. Правда, Стена, выдержавшая набеги многочисленных кочевников, не может устоять перед армией туристов и хозяйственной деятельностью человека. «Самая большая угроза Стене – отсутствие чувства обеспокоенности по поводу ее сохранности у окружающих», – говорит генеральный секретарь Общества защиты Великой Китайской стены Дуняохуэй. Государство, по его словам, выделяет недостаточно субсидий на охрану и поддержание ее былого величия.

С декабря 2006 года вступили в силу специальные правила, касающиеся охраны Стены. Так, категорически запрещается уносить кирпичи, камни и даже горсть земли. Под угрозой крупного штрафа возбраняется оставлять на древнем сооружении любые надписи и рисунки. Не разрешается также возводить постройки и устанавливать оборудование, не имеющее отношения к сохранению национальной святыни. По Стене нельзя ездить на мотоциклах и велосипедах, устраивать презентации, выставки и цирковые представления. Виновные в нарушении этих запретов могут быть оштрафованы на сумму до 50 тыс. юаней (6,4 тыс. долларов) для отдельных лиц и до 500 тыс. юаней – для организаций.

Говорят, уже есть первая «жертва» этих мер – строительная компания в автономном районе Внутренняя Монголия. Прокладывая шоссе местного значения, строители, недолго думая, разрушили стометровый участок величественного сооружения, использовав древние кирпичи на… отсыпку дорожного полотна. Компания была оштрафована на максимальные 500 тыс. юаней.

Однако главная, наверное, загадка Великой Китайской стены состоит в том, зачем была нужна такая стена, если кочевники многократно преодолевали ее. На рубеже эр это несколько раз проделывали гунны, затем – монголы, а после них – маньчжуры. А может действительно, Стену начали возводить лишь в последние сто лет?

Итак, как мы говорили, считается, что основная часть Стены была построена при Цинь Ши-Хуанди. Но сегодня некоторые исследователи сомневаются в этом. Действительно, была ли возможна постройка столь грандиозного сооружения при том уровне строительной техники и той численности населения Китая? Есть историки, которые отвечают на этот вопрос отрицательно, ссылаясь на то, что кроме Стены у Цинь Ши-Хуанди был и другой грандиозный проект – терракотовая армия. Она была обнаружена простым китайским крестьянином в процессе самых обычных сельскохозяйственных работ – земля просела и в образовавшейся яме показалась голова глиняного, усатого, с волосами, завязанными в высокий узел на затылке, человека. Увидевший статую местный учитель догадался вызвать археологов. Из земли вытащили полную статую древнего глиняного воина, облаченного в старинные доспехи и вооруженного копьем с бронзовым наконечником. Начавшиеся в 1974 г. раскопки привели к удивительному открытию – на обширном поле было открыто более 7 тыс. статуй. В этой армии, замершей стройными колоннами, все было, как в армии настоящей, все солдаты и даже боевые колесницы были выполнены в натуральную величину. Люди и кони были сделаны из обожженной глины, а сбруя, оружие и детали вооружения были настоящими.

Археологи быстро сообразили, что терракотовая армия служила для охраны погребения императора Цинь Ши-Хуанди, останки которого покоятся в близлежащем холме. Следующий сезон раскопок открыл величественную гробницу императора.

Цинь Ши-Хуанди прожил долгую жизнь. В 13 лет он стал правителем в одном из мелких китайских государств. Долгие годы он воевал с соседними царствами, интриговал и лишь к концу своей жизни стал правителем объединенного Китая. Все силы его страны и покоренных им земель, считают некоторые исследователи, были направлены на нужды нападения, вся экономика была ориентирована на наступательные цели. Были ли в его государстве силы для столь масштабного оборонительного проекта? Неужели Стена действительно была построена при Ши-Хуанди? Ведь такое строительство потребовало пригнать на строительство Стены миллионы крестьян, которые, вместо того чтобы возделывать свои поля и снабжать страну зерном, занимались строительством, да и к тому же они ежедневно сами поглощали огромное количество пищи. Условия труда на строительстве были настолько тяжелыми (а это признают и сами китайские хронисты), что строители умирали тысячами, значит, целые районы могли обезлюдеть, а по дорогам Китая должны были бродить стаи людоловов, отлавливавших оставшихся в деревнях крестьян. А отсутствие крестьян приводило в свою очередь к голоду.

Историки-скептики утверждают, что даже простые арифметические действия показывают, что в результате строительства этой стены в стране должен был вспыхнуть голод и появиться его непременные спутники – эпидемии и мор. Сколько времени должно было продолжаться строительство Стены? Ведь император долгие годы воевал с соседними государствами, пока наконец не подчинил все китайские княжества. Это произошло, когда императору было более 40 лет. Времени на строительство оставалось не более 40 лет. Длина Стены, всех ее линий, учитывая дублирующие участки наиболее угрожаемых направлений, – 6350 км, следовательно, средняя скорость строительства должна была составлять более 130 км в год. Практически невероятно! И наконец, самый главный вопрос – какова была обстановка на северной границе Китая? Было ли там настолько спокойно, что можно было бы послать туда крестьян, не опасаясь, что кочевники придут и перебьют крестьян? Опять-таки ответить на этот вопрос весьма затруднительно. Да, гунны, поставлявшие коней и всадников в войско Цинь, были в дружественных отношениях с Китаем, но вряд ли они были бы обрадованы такой стройке, отрезавшей их от Китая. И чтобы окончательно развенчать «миф о строительстве Великой Китайской стены», скептики, в подтверждение своих сомнений, предлагают трезво взглянуть на главного героя этого строительства – императора Цинь Ши-Хуанди.

Став императором, он провел целый ряд реформ государственного управления. Многие из них действительно упорядочивали жизнь в государстве. Но самой главной заботой императора была вовсе не Стена или упорядочение жизни империи, его занимала лишь за бота о личном бессмертии. Он приказал собрать по всей стране мудрецов, кто хоть что-то знал об эликсире бессмертия. Им были предоставлены лучшие условия работы. Шли годы, но таинственное лекарство получить не удавалось. В ярости император приказал казнить конфуцианцев и сжигать их книги, он даже отправил в ссылку своего будущего преемника Фусу за то, что тот осмелился протестовать против репрессий. А когда император понял, что все усилия тщетны и ему придется умереть, – для гробницы императора и была сделана терракотовая армия, предназначенная для того, чтобы охранять императора в загробном мире.

Итак, все эти известные деяния, совершенные во времена Цинь Ши-Хуанди, не оставляют места для строительства Стены. И скорее всего, утверждают скептики, она была построена в более поздние времена, а тогдашние императоры Китая, повинуясь старинной традиции «удревнения» своих приказов и решений, приписали ее возведение первому императору, правившему Китаем после долгого периода раздробленности.

Марко Поло и загадка Великой Китайской стены

С Великой Китайской стеной связана еще одна загадка истории – загадка путешествия Марко Поло и его родственников. И действительно, по их собственным словам, венецианские купцы Марко и его отец Николо в конце XIII в. н. э. исходили Китай вдоль и поперек и несколько раз проходили в тех местах, где должна была находиться Великая Китайская стена, но вот загадка – ни разу в своей книге Марко Поло не упоминает о таком сооружении. Может быть, Стену действительно построили намного позже, например, в Маньчжурское или Минское время, а придворные историки, повинуясь обычаю, отодвинули время ее создания, приписав «авторство» проекта великим императорам древности? В пользу этой гипотезы говорит вроде бы и то, что кочевники, вторгаясь в Китай, подозрительно легко проходили через те регионы, где им должна была преграждать путь Стена. Но тут в спор вступают снова другие историки-скептики. Однако, в отличие от скептиков, о которых говорилось в предыдущей главе, эти сомневаются не в том, что Великая Китайская стена в тот период существовала, а в том, что Марко Поло и его спутники побывали в Китае. Возможно, знаменитые венецианцы просто не смогли (или не захотели) попасть в Китай, а написали свою «Книгу о разнообразии мира» где-нибудь в центральной Азии, Персии или Афганистане, пользуясь сведениями, полученными от купцов, ходивших в Китай, а потому, даже если они и слышали о Стене, то предпочли не упоминать о ней, как о вымышленном и явно недостоверном факте. Да и вообще, кто создал загадочную «Книгу о разнообразии мира», ведь написана она была на старофранцузском языке, а знавший несколько десятков восточных языков венецианец Марко Поло разговаривал на венецианском диалекте староитальянского языка и, по всей видимости, писать и читать на европейских языках не умел, что, кстати, весьма странно для средневекового купца, а тем более для купца столь высокого ранга из знаменитого торгового города. А кроме того, ни один из исторических документов XIII в. вообще не знает о существовании купцов по фамилии Поло. Однако обо всем по порядку.

Первые контакты между Китаем и странами Средиземноморья установились не позднее I в. до н. э., когда в произведениях римских писателей появляются первые упоминания о шелковых тканях, доставляемых из загадочной страны (по другим сведениям – города) Сера. Согласно некоторым источникам, в 166 г. уже нашей эры римский император Марк Аврелий Антонин (161–180) отправил в загадочную страну Сера посольство. Впрочем, по мнению ряда авторитетных историков, такое посольство исторически невозможно, кроме всего прочего свидетельства об этом посольстве в римских источниках отсутствуют, а выдвинутая гипотеза базируется на свидетельстве намного более поздних китайских хронистов, которые писали: «В 166 г. н. э. дациньский правитель Антунь отправил посланника, который вступил в Китай через Жинань (Аннам). Он преподнес двору слоновые бивни, рога носорога и черепашьи панцири. Впервые это сообщение открыто в архивах двора лишь сейчас. А то, что в числе даров нет драгоценностей, это произошло потому, что их опустил автор заметки». Действительно, перечень даров не свидетельствует о римском происхождении посла и можно предположить, что загадочная страна Дацинь – это вовсе не Римская империя, а одно из значительно более близких к Китаю государств Индии или Индокитая, да и совпадение имени дациньского правителя с именем одного из римских императоров может быть случайно.

Несмотря на то, что ко времени Марка Аврелия Антонина уже сформировался сухопутный торговый путь между Китаем и Средиземноморьем, известный как Великий шелковый путь, прямые контакты между этими двумя регионами были весьма затруднены. Виноваты в этом были, безусловно, купцы, сохранявшие в строгой тайне маршруты своих путешествий. Из опасения, что их могут обойти конкуренты, они не выдавали своих маршрутов, и получалось, что каждый купец хорошо знал лишь небольшой участок Великого шелкового пути. Кроме того, каждый город, охраняя секреты своих купцов, старался не пропускать дальше купцов из соседних городов и дальних провинций. Правителям городов было выгодно, чтобы купцы соседних городов продавали свои товары на их рынке следующим перекупщикам, а не везли свои товары в дальние земли транзитом. Зачастую транзит и даже вывоз определенных товаров правители городов облагали высокими пошлинами.

Ситуация изменилась к лучшему после арабских завоеваний. Арабские купцы освоили практически весь Индийский океан, они доходили в своих плаваниях до портов Ганьпу и Ханчжоу в Южном Китае, достигли Мозамбика и Мадагаскара. Арабские историки и географы на основе рассказов купцов составили подробные карты и описания многих регионов земли от Марокко до Филиппин и от Мадагаскара до Скандинавии и Новгорода. Однако европейцы вплоть до XIII в. по-прежнему ничего не знали о Китае. Скудные сведения, которые они могли почерпнуть у таких энциклопедистов, как Гай Юлий Солин или Исидор Севильский, были настолько фантастичны, что даже в то время в них почти не верили. И вправду, можно ли верить свидетельствам Исидора о том, что где-то далеко на востоке живут люди с песьими головами, которые не говорят, а лают. Скорее всего в этой загадочной легенде есть какое-то рациональное зерно – древние путешественники, а возможно даже послы Марка Аврелия, пытаясь объяснить, на что похож китайский язык, уподобили его лаю собак, а позднейшие интерпретаторы, не разобравшись, о чем идет речь, переврали изначальное сообщение, исказив его до неузнаваемости и придав ему столь неправдоподобный вид. Возможно даже, что это было сделано купцами Великого шелкового пути сознательно, чтобы отвратить купцов-конкурентов от путешествий в далекие восточные страны. Купцам вообще было свойственно преувеличивать опасности своей части пути, таким образом они отпугивали конкурентов от повторения их путешествия.

Ситуация для европейских купцов изменилась к лучшему, как ни странно, благодаря монголо-татарам. Благодаря тому, что они покорили огромные территории от Карпат до Тихого океана, на всех этих землях установилась единая власть, и теперь купцы и торговцы могли достаточно спокойно перемещаться по Азии, имея охранные грамоты единого правителя, тогда как раньше для пересечения каждой границы требовалось разрешение правителя каждого небольшого государства на протяжении всего Великого шелкового пути. Первым путешественником, оставившим подробные записки о восточных странах, был францисканский монах Плано Карпини, отправившийся в столицу монголов Каракорум в 1245 г., т. е. всего через несколько лет после финального броска монголов «к последнему морю». В том же году, но совершенно иным путем в столицу монголов отправилась делегация доминиканских монахов. Записки, оставленные после этих путешествий, являются древнейшими из известных нам описаний центральной Азии и Китая. Посольство доминиканцев, шедшее южным путем через Сирию, Ирак и Персию, закончилось в Хорезме. По причинам, не до конца понятным, ему не удалось достичь расположенной в Китае монгольской столицы Каракорума. А вот путешествие францисканцев было весьма удачным. Делегация во главе с Плано Карпини избрала северный путь. Они вышли из Лиона, перевалили через Альпы, пересекли Восточную Европу, вассальную Золотой Орде Русь и, спустившись в низовья Волги, достигли города Сарай, столицы золотоордынского Бату-хана. Бату предоставил монахам конвой до Каракорума. За Яиком послы впервые познакомились с народами, игравшими большую роль в центральной Азии домонгольского времени, – канглами и каракитаями (киданями). А мы помним, как китаикидане и дали свое имя всему Китаю. Путешественники были приняты в ставке каракитаев на одной из степных рек, впадающих в озеро Алаколь, а оттуда отправились в Каракорум. Весь путь от Сарай-Бату до Каракорума занял всего-то 3,5 месяца.

Францисканцы попали в Каракорум в один из самых беспокойных периодов в его истории – здесь продолжалось длительное междуцарствие, которое началось после смерти Чингисхана. Как раз в то время, когда монахи прибыли в Каракорум, на трон взошел хан Гуюк, которому суждено было пробыть ханом не более 3 лет. Гуюк принял чужеземцев весьма любезно и разрешил им присутствовать на церемонии принятия присяги подвластных хану народов. Именно здесь послы папы Иннокентия IV впервые познакомились с китайцами. Впрочем, Карпини был не первым европейцем, увидевшим китайцев, присутствовал на этой церемонии и русский князь Ярослав Всеволодович. Карпини хорошо отзывался о добрых нравах китайцев и искусстве их ремесленников. Вскоре после Карпини, а точнее – в 1249 г. – Каракорум посетил посол французского короля Людовика IX Святого, францисканский монах Андрэ Лонжюмо. К сожалению, его отчет не сохранился, а известны лишь редкие упоминания о нем в записках Гийома Рубрука.

Вообще-то говоря Рубрук был голландцем и носил другое имя и фамилию, а не то, под которыми вошел в историю. Его звали Виллем Рейсбрук, но он находился на французской службе, оттого и общепринятыми стали его искаженные имя и фамилия. Так будем называть его и мы. Рубрук был доверенным человеком Людовика Святого. Этот французский король активно участвовал в крестовых походах, за что и получил свое прозвище. Впрочем, активность Людовика не имела никаких последствий, и тогда, в 1253 г. он совершил неудачный крестовый поход в Египет. В этот момент Людовику и пришла в голову замечательная, как казалось ему, мысль, – заключить союз с монголами против мусульман и победить своих врагов руками монголов. С предложением о таком союзе и отплыл зимой 1253 г. из Акки (Северная Палестина) Гийом Рубрук. Второй целью Рубрука была задача установить контакты с загадочным царством пресвитера Иоанна. Дело в том, что в средневековой Европе получила распространение легенда о том, что будто бы где-то в Азии находится христианское королевство, которым правит царь и священник (пресвитер) Иоанн. Это загадочное королевство средневековые географы помещали то в Индии или Средней Азии, то в Восточном Китае или Сибири. Реальной подоплекой этой легенды был тот факт, что в XII в. христиане несторианского толка были активной группой среди каракитаев и когда каракитаям удалось в нескольких битвах разбить турок-сельджуков, весть об этой победе, дойдя до Палестины, обросла с легкой руки пересказчиков фантастическими подробностями, согласно которым загадочный царь Исаил, правитель христианского царства где-то в Азии, обладает огромным войском, которое может помочь единоверцам в Палестине. Вполне возможно, что царство пресвитера Иоанна придумали сами крестоносцы, чтобы при помощи этой легенды запугать своих мусульманских врагов в Палестине, а затем крестоносцы сами поверили в собственный вымысел. Кстати заметим, что монголы отличались удивительной для европейцев того времени веротерпимостью и в войске, и государственном аппарате монголов было довольно много христиан.

Возможно, что загадочное исчезновение Андрэ Лонжюмо как раз и связано с тем, что он, побывав в Средней Азии и Китае, убедился в отсутствии мифического царства пресвитера Иоанна, поэтому его политическая карьера прервалась, записи были уничтожены, а сам он был либо убит, либо сослан в далекий монастырь, подальше от мировой политики.

Европейские послы, видя своих единоверцев в рядах монголов, предполагали, что и сам монгольский хан склоняется к христианству, а уничтожение монголами сильных мусульманских государств в Средней Азии внушало крестоносцам надежду на то, что монголы-христиане смогут уговорить своего хана помочь единоверцам в Палестине. Христианкой, например, была сноха Чингисхана Соркуктани-беги – старшая жена хана Толуя, любимого четвертого сына Чинхисхана, и мать великих ханов Мункэ и Хубилая. Интересно, что в книге Марко Поло Соркуктани-беги называют племянницей пресвитера Иоанна. Ее третьим сыном от Толуя был Хулагу, хан которому удалось завоевать Иран, Месопотамию и соседние с ними страны. Сам он не был христианином, но христианкой была его старшая жена Догуз-Хатун. По словам арабского хрониста Рашид-ад-дина, «Хулагу-хан уважал ее волю и оказывал христианам покровительство и благоволение и приказал построить во всех своих владениях церкви, а при ставке Догуз-Хатун постоянно разбивали походную церковь». В истории осталось и другое любопытное свидетельство. Армянский историк Вартан Аревелци рассказывал, что в 1264 г. Хулагу-хан признался, что был крещен во младенчестве. Так ли это, сказать трудно, поскольку уже 8 февраля следующего, 1265 г., Хулагу умрет, а его преемники примут ислам.

Но вернемся к Гийому Рубруку. Его путь был долог: он миновал Константинополь, Солдайю (нынешний город Судак, Крым, Украина), однако в Сарай-Бату он не вошел, а Бату принял его в своей временной ставке на берегу Волги. Более месяца монахи оставались при ставке Бату, пока тот кочевал в низовьях Волги. Причина такой задержки в пути не очень понятна – то ли хан не доверял зачастившим в его владения послам, то ли послы старались выведать у него, где же находится загадочное царство пресвитера Иоанна, но так или иначе в середине сентября они отправились на восток в Каракорум. Быть может, Гийом Рубрук выполнял секретную миссию при дворе хана? Ханский проводник заботился о том, чтобы послам давали хороших, выносливых лошадей, их меняли 2–3 раза в день. Особенно старательно подбирали коня для самого Рубрука, поскольку этот нищенствующий монах был очень толстым. Вряд ли ханские проводники морили послов голодом, но тем не менее в записках прожорливого мо наха, привыкшего к королевским пиршествам, встречаются такие строки: «Как мы страдали от голода и жажды, холода и истощения, не поддается описанию. Только вечером бывал приличный ужин, а утром лишь пшено с молоком».

Их путь лежал через Яик, мимо Аральского моря и Сырдарьи, через Алатау в ставку нового монгольского хана Мункэ. В ставке французы встретили нескольких европейцев, парижанина, искусного ювелира и уроженку Лотарингии, захваченную монголами в плен в Венгрии и вышедшую замуж уже в Каракоруме за русского ремесленника. Столица монголов не произвела впечатления на монахов, ее укрепления состояли всего лишь из простого земляного вала, а дома удивляли простотой интерьера и внешнего вида. Поразила путешественников веротерпимость монголов: в их столице кроме «языческих» (буддийских) храмов располагались две мечети и одна христианская церковь. Брат Бартоломео, спутник Гийома, остался служить при этой церкви и дальше ничего о его судьбе неизвестно. Кстати, загадкой остается и дальнейшая судьба христиан в монгольской империи. Куда они делись? Путешественники XIII века доносят практически последние сведения о них. Но потом они бесследно исчезают. Согласно официальной историографии, их то ли насильственно обращают в ислам, то ли они делают это добровольно. Но вот загадка – во времена Ивана Грозного, как раз в те времена, когда Московское государство фактически вбирает в себя территорию Золотой и Сибирской Орды, в хрониках появляется довольно много татар-христиан. Уж не были ли они потомками христиан, живших в Каракоруме на границе Китая? Но почему-то русские летописи молчат о них…

Рубрук первым из европейцев получил сведения о Китае, который он называл Катаем. Эта страна, как утверждал он, прилегает на востоке к океану. Он первым верно предположил, что известные с античного времени «серы» и есть китайцы. А вот сведения о маньчжурах и корейцах, обитавших к северу от Китая, были не точны. Он предположил, что Маньчжурия и Каоли (точнее Коре, современная Корея) – это острова. Почему он принял расположенную между Китаем и Каракорумом Маньчжурию за остров, остается загадкой, а вот почему Корея стала островом можно объяснить: его информаторами были находившиеся при дворе монгольского хана китайцы, а основные контакты Китая с Кореей, как и с Японией, происходили по морю. Есть у Рубрука и упоминание о Великой Китайской стене, отсутствующие у Марко Поло.

На официальном приеме хан Мункэ принял письмо от Людовика Святого и вручил свое ответное письмо королю Франции. По традиции, свойственной всем восточным деспотам, Мункэ объявил себя владыкой мира и требовал, чтобы французский король присягнул ему на верность, если он хочет жить в мире с Мункэ. Так, во всяком случае, описывает переговоры сам Рубрук. Однако есть в его переговорах одна интересная загадка. Истинный предмет переговоров до сих пор неизвестен историкам. Но вот как развивались события дальше. Летом 1255 г. Рубрук покидает Каракорум и спешно возвращается в Европу. Проводники ведут его более быстрым путем, и уже к середине октября он оказывается в Сарай-Бату. Рубрук спешит, но целый месяц он проводит, кочуя вместе с ханом Бату. Может быть, он пробует уговорить Бату на поход на юг? Или же ждет новостей из Каракорума? Так или иначе, брат Гийом, покинув ставку Бату-хана, движется вдоль западного берега Каспия, через Дербентские ворота, Армянское нагорье и Эрзерум и наконец возвращается в Святую землю. Скорость, с которой Гийом двигался вдоль Каспия, весьма загадочна. Может быть, он нарушил обычаи татар и бежал от их гнева? Но нет, он торопился с радостной новостью. Ему удалось договориться с монголами, и он спешил сообщить своему королю, что уже весной следующего года монгольская орда хана Хулагу вторгнется в Иран с другого берега Каспия.

Хулагу, союзник Людовика Святого, захватит богатейшие города Ирана и Месопотамии и вплотную подойдет к Святой земле. Какова была бы дальнейшая история мира, если бы Хулагу соединился с крестоносцами, неизвестно, но вскоре после завоевания Месопотамии зимой 1264 г. Хулагу умрет при загадочных обстоятельствах. И вполне возможно, что его рывок на восток был результатом достигнутых в Каракоруме договоренностей.

И вот после успешной миссии Рубрука в отношениях между монголами и европейцами по загадочной причине наступает период охлаждения. Несколько десятков лет ни о Китае, ни о таинственном Каракоруме в Европу не поступает сведений. А в 1295 г. в двери одного из венецианских купеческих домов постучали трое людей, одетых в восточные одежды. Их лица обветрились и обросли бородой. Далеко не сразу их признали родственники и знакомые, ведь они странствовали по свету почти 26 лет. Впрочем, так ли это было на самом деле, сказать трудно. Дело в том, что единственные сведения, которые мы знаем о самом Марко и его родственниках, мы можем почерпнуть только из книги под замысловатым названием «Книга о разнообразии мира». Написал ее не сам путешественник, как этого следовало ожидать, а его сокамерник по тюрьме. Практически все годы, прошедшие со времени первой публикации книги Марко Поло, а произошло это в 1447 г. в Нюрнберге, среди историков возникали сомнения в достоверности путешествий Марко и его отца и дяди. Интересно, что как раз серединой XV в. датируются первые достоверные упоминания Марко Поло в венецианских источниках, но к тому времени никого из потомков этого рода в живых уже не было. Не было и достоверных свидетельств, а лишь городские легенды и неясные предания о событиях полуторавековой давности. А ведь основная загадка «Книги о разнообразии мира» состоит не в том, что в ней написано, а в том, чего в ней нет. Нет в записках Марко Поло упоминаний о Великой Китайской стене…

Собственно, в «Книге о разнообразии мира» описаний путешествия, как таковых, нет. Из 232 глав книги путешествиям посвящен лишь краткий пролог (первые 19 глав) да некоторые смысловые вставки, объясняющие очевидцев перемещения по свету. Тогда как вся книга представляет собой набор описаний различных азиатских стран и городов, нравов и быта их жителей. По загадочным причинам история не сохранила нам никаких достоверных сведений о Марко и путешествовавших с ним дяде и отце. Нет в венецианских городских документах ни упоминания о такой купеческой семье, ни упоминаний о доме, где жили люди с такой фамилией. В силу скудости упоминаний в тексте «Книги» историки с большим трудом могут установить хотя бы приблизительный маршрут странствий этих путешественников во время их двукратного посещения Катая. До сих пор их маршруты точно не установлены, а предположения, выдвигаемые одними исследователями, как это часто бывает в истории, оспариваются другими.

Предположительно путь старших Поло был таков. Из Венеции они на торговом корабле, минуя Грецию и Константинополь, дошли до Солдайи. Оттуда по Дону они поднялись до Сарая, затем еще выше – до Укека и, немного не доходя до Болгара, опустились к Яику. Пройдя между Каспием и Аралом, они вышли в долину реки Джон (ныне – Амударья, арабское название – Джейхун), посетили Бухару и Самарканд. Оттуда они пошли в долину реки Или, вдоль которой смогли проникнуть в Китайский (называемый еще Восточным) Туркестан. Их дальнейший путь, также весьма спорный, скорее всего прочего пролегал через крупные города того времени, такие, как Алмалык, Урумчи, Хами.

Миниатюра из «Книги о разнообразии мира»

От Хами братья Поло пошли на юг в оазис Шанчжоу (ныне – Дуньхуан, долина р. Сулэхэ). Именно здесь в древности соединялись две ветви Великого шелкового пути – северная, которой шли братья Поло, и южная (Таримская), шедшая через Кашгар и далее через богатые города Персии и Ближнего Востока. Именно здесь и обрывается более-менее достоверный маршрут старших Поло. Как именно они возвращались в Европу, неизвестно. Можно лишь предполагать два основных варианта их маршрута: по одной из ветвей Шелкового пути, но сказать что-то конкретное об их маршруте невозможно. Отметим, что остановились братья в таком месте, упомянув о котором, они вполне честно могли утверждать, что побывали в Китае – это Шанчжоу. И действительно, ряд исследователей предполагают, что путешественники не смогли проникнуть дальше на восток и описания стран, расположенных к востоку от Шанчжоу, были составлены ими не на основе собственных впечатлений, а по сообщениям побывавших там информаторов. Впрочем, даже если семье Поло удалось дойти только до Шанчжоу, это не умаляет их заслуг, ведь практически никто в то время не смог повторить их путь. Во всяком случае никаких подобных свидетельств, оставленных частными лицами, в то время не было или же они просто не дошли до нашего времени.

Второе путешествие старшие Поло совершили уже вместе с Марко, и именно благодаря ему мы узнали об этих странствиях. Их путь начался в городе Акка (Северная Палестина), где их встретил Марко. Морем они переправились в Аяс (в Малой Армении, ныне – Турция), оттуда они сухопутным путем поднялись на Армянское нагорье и, пройдя через Курдистан, спустились по Тигру, минуя Мосул и Багдад, дойдя до портового города Басры. Современный знаток географии, конечно, скажет, что им логичнее было бы идти напрямик из Палестины через Иордан, но политические реалии того времени были иными – государства крестоносцев вели в Палестине затяжные войны с окружавшими Святую землю мусульманскими королевствами, а потому идти в Басру прямиком было опасно – их могли принять за шпионов и казнить. Поэтому и пришлось семье Поло делать такой странный с точки зрения географии крюк. Дальнейший их путь из Басры неясен. Возможны несколько вариантов. Согласно первому, венецианцы пересекли Персию и достигли Тебриза на крайнем северо-западе этой страны, а оттуда опять-таки через всю страну спустились к Ормузу, что лежит у выхода из Персидского залива в Индийский океан. Другая версия утверждает, что они дошли из Басры до Ормуза на попутных судах. Первый маршрут кажется странным, поскольку им пришлось несколько раз пересекать персидские пустыни, но в «Книге» (глава 37) Марко пишет о «великом спуске», которым они шли в Ормуз из расположенного в горах над Ормузом Кермана. Похоже, что целью второго путешествия венецианцев был не Китай, а Индия. Однако до Индии они в этот раз дойти не смогли.

По свидетельству Марко, шедшие в Индию корабли, которые они видели в Ормузе, показались им очень ненадежными, и они не решились вступить на их борт. Впрочем, похоже, что купцов просто по какой-то причине не пустили на корабль. Может быть, виной этому стали религиозные проблемы – в Индии в то время мусульмане воевали с индийскими раджами, и ормузские власти не пустили путешественников, приняв их за шпионов. По той или по иной причине, но венецианцы были вынуждены вернуться в Керман, откуда их путь лежал через бесплодную пустыню Деште-Лут. Далее дорога привела путешественников в Кайен (ныне – Восточный Иран). Дальнейший их путь до Шибаргана (близ Балха, совр. Афганистан) также неясен. Более того, в описаниях Марко встречаются удивительные провалы, которые заставляют некоторых исследователей сомневаться в достоверности второго путешествия. Между Кайеном и Балхом были расположены такие крупные города, как Нишапур и Герат. Путешественники не могли пройти мимо них, а даже если они и были вынуждены скрываться, то не мог Марко не упомянуть о них. Как не мог он не упомянуть и о такой важной области Ирана, как Хорасан, крупнейшим центром которой был Нишапур. Итак, вновь в тексте путешествия встречается лакуна. И если в первом случае можно предположить, что отец и дядя Марко по какой-то причине не захотели рассказывать своему сыну и племяннику о пути из Шанчжоу или же Марко забыл об этом рассказе, как о не существенном, то почему Марко не помнит и о тех городах и землях, через которые он проходил сам, неизвестно.

От Балха путешественники пошли вдоль южных предгорий Гиндукуша в Бадахшан и Вахан (Южный Памир). Сделанное Марко Поло описание Памира настолько точно, что рассеивает все сомнения в том, что путешественники здесь были. Кроме того, оно было подтверждено лишь открытиями конца XIX – начала XX века, а значит, не могло быть позднейшей вставкой переписчиков и издателей. Оттуда маршрут венецианцев лежал в оазис Кашгар. Обогнув с юга пустыню Такла-Макан, они двигались от одного оазиса к другому вдоль предгорий Тибета и наконец достигли оазиса Шанчжоу, где уже побывали старшие Поло. По пути в Шанчжоу путешественники миновали город Лоб вблизи озера Лобнор. Ныне такой город неизвестен, и некоторые исследователи считают его выдумкой Марко Поло, однако первый из европейцев после Марко Поло, побывавший в районе озера Лобнор – Н. Пржевальский, – отмечал в своих записях, что видел в 1876 г. в нижнем течении впадающей в озеро Лобнор реки Черчен развалины старинного города, а от туземцев слышал о руинах двух других городов: одного – несколько выше по течению реки, другого – на берегу озера. А вся эта местность, как утверждал Пржевальский, называется Конешари, или Куняшаар, т. е. Старый город. Однако местные жители не могли вспомнить ни легенд, ни каких-то свидетельств о тех, кто жил в этих городах.

А вот дальнейший путь венецианцев, несмотря на то, что он хорошо описан в «Книге разнообразии мира», вызывает много вопросов и споров. Итак, их путь лежал через земли тибетского племени тангутов. Они поднялись вверх по р. Сулэхэ, а затем пошли вдоль северо-восточной окраины Тибетского нагорья в город Ганьчжоу (Чжанье, верховья р. Хэйхэ). Их путь много дней шел непосредственно вдоль западного рубежа Великой Китайской стены. И вот загадка: по непонятной причине Марко, в принципе человек очень наблюдательный и замечающий менее приметные вещи, вдруг не замечает Стены, вдоль которой шел… Объяснения этому странному факту может быть два. Первое – Марко Поло сам там не ходил (может быть, дожидался возвращения своих родственников в Шанчжоу?), второе – Стены во времена Марко Поло на том участке не было, а ее возвели намного позже, например в Минскую или в Маньчжурскую эпохи. Второе объяснение представляется в целом логичным, но Марко Поло, по его собственным словам, много лет прожил в Ханбалыке (совр. Пекин). Стена расположена совсем неподалеку от Пекина, но в рассказе и об этом регионе Марко по непонятной причине умалчивает о Стене. Столько лет Марко провел в Китае, и не верится, что ни один из расспрошенных им людей – монголов, китайцев, тибетцев или маньчжуров ни разу не упомянул о Стене. По сравнению с «исчезновением» Стены меркнет даже потерянный Хорасан. Объяснить пропуск Хорасана можно было бы ошибкой переписчика или сознательным утаиванием пути, чтобы создать трудности тем, кто захотел бы повторить его путь, но вот этот пробел весьма загадочен. Если Стены не было, то откуда тогда взялась Стена, о которой рассказывал Гийом Рубрук? Впрочем, если сам Марко Поло и не был в Китае, а ограничился посещением Шанчжоу или даже городов Восточной Персии, а вся его книга о восточных странах написана по сообщениям информаторов, то все равно странно, что ни один из них ни разу не упомянул о Стене. Может быть, Стена была, но она имела очень небольшую длину, этого было достаточно для того, чтобы о трудностях ее преодоления рассказывать иностранным послам, но при этом Стена не имела на самом деле никакого фортификационного значения? Может быть, захватившие Китай гунны или, что вероятнее, монголы, приказали разрушить ее, а восстановили Стену лишь при династии Мин? Но неужели никто из китайцев не шепнул на ухо чужеземцу: знаешь, мы были великой страной, у нас была Великая стена, но пришедшие с севера оккупанты приказали ее разрушить. Одни загадки, и похоже на них нет ответа. А каждая гипотеза порождает новые вопросы…

Великая Китайская стена

В Ганьчжоу венецианцы прожили целый год. И вновь загадка – что заставило их задержаться в этом городе? Сам Марко пишет об этом столь обтекаемо: «по делу о котором не стоит и говорить» (глава 12). Некоторые историки предполагают, что Марко в это время посетил основанный еще Чингисханом в 1220 г. Каракорум. Путь туда – в верховья притока Селенги Орхона – был не сложен и проторен ханскими сборщиками податей. Он проходил по долине реки Эдзин-Гол, затем через пустыню Гоби и восточные отроги Монгольского Алтая и Ханганского хребта. Однако возможны и другие, также вероятные предположения о задержке в пути – арест путешественников, болезнь одного или нескольких из них. А может быть, они пытались установить загадочное царство пресвитера Иоанна или же найти контакты с местными христианами? И опять путешественники задают историкам сложнейшие загадки… После годичной задержки путешественники по какой-то не совсем понятной причине не смогли продолжить свой путь на восток, а были вынуждены свернуть на юг в «Тангутскую большую область, в которой было много царств». Марко Поло особо отмечает тангутскую область Ергигул, которую некоторые считают районом озера Лобнор. А российский китаевед-монах Н. Я. Бичурин (Иакинф) вообще предполагал, что древние китайцы считали, что Хуанхэ вытекает из озера Лобнор, находящегося в области Ергигул (Эргюль), хотя в историческое время это не соответствовало действительности. Вряд ли возможно, чтобы Марко Поло настолько ошибся, тем более что другие местности и города в посещенной им тангутской местности он называет правильно – например, упоминает город Синин (известный также под именами Синги и Фингуи), расположенный на северо-восточной окраине Тибета на одном из верхних притоков Хуанхэ. Однако приведенная Бичуриным древняя легенда вероятно имеет под собой реальную почву. Вполне возможно, что несколько тысячелетий назад, когда климат в центральной Азии был намного более влажный нежели сейчас, из озера Лобнор могла вытекать ныне высохшая река, впадавшая в Хуанхэ. Вероятность этого весьма высока, но возможно ли, чтобы память китайского народа простиралась настолько в глубь веков?

Из Синина Марко отправляется во временную ставку хана Хубилая, называемую то Клеменфу, то Чи-анду. Путь этот был достаточно долог, а упомянутые в тексте «Книги» названия городов, такие как Егрегая или Тендук, не поддаются отождествлению. Это тем более странно, что путь Марко лежал через густонаселенные районы среднего течения Хуанхэ. В этих краях много различных городов, но отождествить их с указанными венецианцем населенными пунктами не представляется возможным. Кстати, в этой своей поездке в ставку хана Марко должен был пересечь Великую Китайскую стену, но снова память подводит великого путешественника. Попав ко двору Хубилая, Марко поступает на службу к хану. Это довольно странно для нашего представления о монголах, но монголы, как мы уже говорили, веротерпимы, кроме того, по всей видимости, хан или ханские чиновники предположили, что человек, которому удалось пройти тысячи километров из западных стран, может быть полезен при дворе, возможно, что он обладает сверхчеловеческими способностями. А вот по возвращении путешественника в христианскую Европу служба у хана-язычника могла стать несмываемым пятном на биографии Марко. Можно даже предположить, что он попал под пристальное внимание церковных иерархов, и, возможно даже, что его пребывание в тюрьме по возвращении в Европу было связано с обвинениями в вероотступничестве. Но об этом мы расскажем ниже. Во время своей службы у хана Марко Поло должен был много раз и в разных местах пересечь Великую Китайскую стену, но и снова путешественник, повинуясь какому-то странному и загадочному обету, забывает упомянуть о ней. В тексте «Книги» автор рассказывает о всего лишь двух таких поездках, причем обе начинались в Хан-балыке (Пекине).

В первый раз хан или какой-то крупный чиновник хана отправил его с не совсем понятными, но, вполне возможно, разведывательными целями в страну Манзи (Южный Китай), который оставался не зависимым от монголов. Этот путь пролегал через Хуанхэ, называемую Марко по-монгольски Караморан, затем вдоль Императорского канала, соединявшего Ханбалык с долиной р. Киан (Цзян, или Янцзы), где выращивали большую долю всего китайского зерна. Любопытно, что Марко, которому довелось повидать на своем веку много крупных рек, например По, Тигр, Шатт-эль-Араб, Инд, а возможно – Дунай и Нил, называет Янцзы величайшей рекой на свете. Проплывая мимо Кинсая (Ханчжоу), Марко остановился осмотреть этот красивейший город. И хотя автор преувеличивает его размеры, например, говорит, что в Кинсае есть 12 тыс. каменных мостов, многие европейцы XIV–XVI вв. верили описаниям Марко. За Кинсаем лежит горная страна Фуги (Фуцзян). Венецианец пересекает ее с севера на юг и достигает порта Цюаньчжоу, который он на арабский манер именует Зайтон (арабск. Зейтун). Это название будет служить одним из значительных доказательств сторонников гипотезы о том, что Марко Поло никогда в Китае не был, а воспользовался при написании книги арабскими лоциями или же сведениями, полученными у арабских информаторов.

Второе путешествие, описанное в «Книге о разнообразии мира», – это путешествие в Тибет и, возможно, в Северную Индию. Историки до сих пор спорят, как далеко к югу прошел Марко Поло. Практически все исследователи единодушны в том, что он посетил Тибет и достиг Северной Бирмы, а вот смог ли он попасть в Северную Индию – этот вопрос до сих пор остается открытым. Путь Марко снова начался в Ханбалыке, путешественник пересек густонаселенный Катай (Северный Китай), затем переправился на другой берег Хуанхэ в ее большой излучине, где река резко меняет свое направление с южного на восточное, и вступил в западные провинции страны Манзи (Южный Китай), которые, по его словам, столь же густонаселены, как Катай, и столь же плодородны, как и долина р. Киан (Янцзы). В стране Манзи Марко описывает обширную равнину, пересекаемую большой рекой. В равнине историки без труда опознают Красный бассейн Сычуани, через который протекает р. Миньцзян (левый, северный приток Янцзы). Любопытно, что именно эту реку Марко со слов китайских проводников называет рекой Киан, хотя в действительности это лишь ее крупный приток. Смог ли Марко Поло пересечь все Тибетское нагорье, достоверно неизвестно. Если верить его свидетельствам, он достиг реки Бриус, которую некоторые считают верхним течением Янцзы, другие – Гангом или одним из притоков Иравади. В зависимости от того, какую реально существующую реку исследователи отождествляют с рекой Бриус, разнится и локализация двух посещенных Марко Поло областей – плодородной области Караджан и высокогорной и лесной Зардандан. Их соответственно размещают в Южном Китае (провинция Юньнань), в Северной Бирме или в индийских предгорьях Гималаев.

Из описаний окружающих Китай стран следует отметить расположенную к востоку от Китая загадочную страну Чипанго, или Джапанго. По свидетельству монголов, это была страна несметных сокровищ и всяческих диковинок. Эта страна надежно отождествляется исследователями с исторической Японией. Дело в том, что как раз во время пребывания Марко Поло в Китае хан Хубилай, покорив империю Каоли (Коре, Корею), готовился к высадке в Японии. По существовавшей в монгольской армии традиции покоренные страны должны были выставлять внушительный гарнизон. Но в 1274 г. монгольско-корейские войска остановил небольшой гарнизон на островах Цусима.

Следующая высадка монголо-корейского десанта произошла летом 1281 г. Снова с боями взяв Цусиму, флот подошел к берегам острова Кюсю и стал ожидать подхода основной ударной силы, скопившейся в устье Янцзы. Однако корейские отряды были сформированы настолько наспех, что на кораблях не было достаточного количества продовольствия. Не желая возвращаться в Корею и не дожидаясь подхода основных сил, 21 июня монголо-корейский флот вошел в бухту Хаката (остров Кюсю). В результате многодневных кровопролитных боев десантникам удалось захватить узкую береговую полосу на отмели Сига. Однако развивать наступление монголы уже не могли, зато перешли в наступление японцы, которые вынудили оккупантов отвести свои войска на корабли и тревожили стоявшие на рейде боевые корабли непрерывными набегами на лодках. Неудачной была и вторая попытка монголо-корейского десанта, состоявшаяся 30 июня. В довершение всех несчастий на корейских кораблях вспыхнула эпидемия, которая унесла 3 тыс. жизней и значительно ослабила здоровье и боевой дух остальных воинов. Оба монгольских флота объединились лишь 12 августа – теперь уже южнокитайский флот ожидал, пока на корейских кораблях закончится эпидемия.

И вот после трехдневной подготовки утром 15 августа объединенный монгольский десант высадился в прибрежное мелководье. Самураи вышли им навстречу. Завязавшийся упорный бой продолжался до самого вечера. Монголо-корейские войска стали теснить японцев, теперь спасти страну Чипанго могло только чудо. Император и жрецы склонились в молитве своим бесчисленным богам и духам. И чудо случилось. Над морем стали быстро сгущаться облака. Холодало. Надвигалась буря. Флот монголов был уничтожен, в этой буре погибло около половины монгольского 100-тысячного контингента десантников, так и не вступивших в бой. Наутро вышедшие из укрытий самураи без труда добили рассеянных по острову монгольских солдат. Эту бурю, спасшую загадочную страну Чипанго от монгольской агрессии, в Японии назвали «Божественный ветер» (камикадзе).

Вполне возможно, что Марко Поло или его родственники принимали участие в этих десантах, но о своем участии в столь неудачных экспедициях автор «Книги» решил благоразумно промолчать. Поездка Марко в Манзи, описанная в «Книге о разнообразии мира», вполне могла соответствовать подготовке к высадке в Чипанго. Но это, конечно, лишь предположения. Кстати, эта загадочная страна Чипанго приковывала к себе умы многих выдающих людей европейского Возрождения, с мыслями о сокровищах Чипанго отправлялся в свои плавания Христофор Колумб. И даже умирая, открыватель Америки был крайне огорчен тем, что не смог достичь Чипанго.

Согласно изложенной в «Книге о разнообразии мира» версии, Марко Поло стал просить хана отпустить его домой, и хан согласился. Марко и его родственники якобы предпочли китайские корабли арабским и пошли морем вокруг Юго-Восточной Азии в Басру. Вместе с Марко Поло на корабле плыла монгольская царевна Кочекин-хатун, которая имела важное поручение к правившему в Персии монгольскому хану, потомку Хулагу. Зачем было хану отпускать приглянувшегося ему и вполне исполнительного и смекалистого чиновника? Весьма вероятно, что все было немного не так, как о том рассказал Марко Поло. Скорее всего, хан послал Марко и его родственников в свите царевны в качестве переводчиков и доверенных лиц – к тому времени монголы стали постепенно забывать родной язык, особенно в таких регионах, как Китай и Персия, где местная культура была намного выше монгольской – а затем уже венецианцы, улучив момент, бежали со службы и добрались на родину.

Китайско-монгольский флот двинулся из «великой гавани Зайтон» через Южно-Китайское море, названное в «Книге» «Чинским» на основании того, что Чин – это второе название Южного Китая (страны Манзи). В пути Марко узнал о существовании Индонезийского архипелага, состоявшего, по словам информаторов, из 7448 островов, не то разбросанных в Чинском море, не то окаймляющих его с юга. Здесь он узнал и о зимних и летних ветрах, дующих в разных направлениях. Флотилия прошла мимо лесистой страны Чамба (полуостров Индокитай). Где-то здесь Марко услышал об острове Ява, который, по словам «сведущих мореходов», был самым большим на свете островом «с береговой линией более чем 3 тыс. миль». Историки обычно смеются над этим указанием. И действительно, размеры Явы намного меньше, но может быть в сведениях китайских (или все-таки арабских?) мореходов есть какое-то зерно истины? Может, ошибся венецианец? Возможно, что ему рассказали о двух островах к юго-западу от Индокитая – Яве и другом огромном острове (Австралии!), чья береговая линия даже больше указанных в «Книге» 3 тыс. миль. Может, китайцы знали истинные размеры Австралии, но Марко сам уменьшил ее размеры, посчитав полученные данные завышенными. А может Явой китайских мореходов следует считать другой крупный остров Индонезийского архипелага – Новую Гвинею? В то, что китайцы открыли Новую Гвинею, а не Австралию, все-таки верится немного больше.

Дальнейший путь Марко пролегал мимо загадочного острова Кондор, локализация которого затруднительна, и через пролив, с одной стороны которого лежат большой остров, названный в «Книге» «Малой Явой». Эта Малая Ява лежит «так далеко на юг, что Полярная звезда там совершенно не видна <…> и хотя этот остров и меньше Явы, однако и не так уж и мал, в окружности он более 2 тыс. миль». Этот загадочный остров вполне четко идентифицируется – это, конечно, один из крупнейших островов Индонезийского архипелага – остров Суматра. Но если Малая Ява – это Суматра, то Большая Ява – это вовсе не нынешний остров Ява, а один из указанных выше вариантов – Австралия или Новая Гвинея. Здесь венецианцы встретили много арабских купцов, осевших в суматранских городах и распространивших ислам среди туземцев, а вот суматранские горцы – жаловались Марко мусульмане – так и остались яычниками. Китайцам, благодаря посредничеству венецианца, удалось пообщаться с арабскими мореходами, и, возможно, что арабские мореходы Суматры снабдили китайскую флотилию необходимыми картами или портуланами[44], с помощью которых китайцы и смогли дойти до Персии. В ожидании попутного ветра путешественники прожили на Суматре 5 месяцев. Они высадились на берег и построили деревянную крепость для защиты от островитян, которые, по словам арабских путешественников, часто бывавших здесь, «жрут людей, как звери». Такие каннибальские обычаи сохранились в отдаленных горных районах Индонезии и Новой Гвинеи и после описанного времени. Однако бросается в глаза другая интересная особенность мореплавания вдоль Суматры в те годы: флотилия отказалась останавливаться в существовавших в то время городах, а предпочла построить свою крепость на нейтральной земле. Видимо, и в городах Суматры было неспокойно. А возможно, что в данном случае монголы переняли китайские традиции, согласно которым принцесса, как хранительница императорской святости «дэ», не могла находиться в одном помещении с нечистыми чужеземцами.

Дождавшись попутных ветров, флотилия двинулась дальше вдоль островов, носивших арабские названия Некуверан (ныне – Никобарские) и Ангаман (Андаманские), и подошла к Тапробане (Цейлону). Этот остров Марко также относит к числу «самых больших на свете». Такая ошибка, возможно, объясняется тем, что опять-таки флотилия не обошла весь остров, а прошла проливом между Цейлоном и материком. Вместе с тем Марко очень достоверно описывает ловлю жемчуга в Полкском проливе. Дальнейший путь пролегал мимо мыса Комари (южный мыс Индостана), вдоль Малабарского и Гуджаратского берегов Индии, вдоль иранского Мекрана. Пока корабли останавливались на стоянку в портах, Марко собирал сведения о странах Индийского океана. Собранные в «Книге о разнообразии мира», эти сведения стали для европейцев первыми источниками знаний о восточном побережье Африки. Этих земель Марко, конечно же, не посещал, но даже такие знания о них были полезны для европейских географов и картографов. Из этих пересказов европейцы узнали о стране Абасии (Абиссинии, ныне Эфиопия) и об островах Мадейгаскаре (Мадагаскар) и Зангибаре (Занзибар). Интересно, что сведения арабских источников об этих землях частенько перемежаются с информацией из античных авторов, так автор «Книги» называет Абасию (вслед за Клавдием Птолемеем) «Средней», или «Второй» Индией. Основой такого заблуждения античных географов было то, что и южноиндийские дравиды и негры Африки имели черный цвет кожи, а значит, их считали родственными народами. Вторая ошибка Марко Поло связана с островами Мадагаскар и Зангибар, которые, согласно «Книге», являются большими островами вблизи Африки. Мадагаскар действительно крупный остров, а вот размеры Занзибара совсем крошечные, но ошибка Марко в данном случае понятна и очевидна. Дело в том, что на Занзибаре был большой торговый порт, куда стекались товары со всей Восточной Африки и в том числе и с Мадагаскара, поэтому «занзибарские товары», которых было много и в Индии, и в Иране, и в портах Персидского залива, были на самом деле африканскими.

Пройдя Ормуз, Персидский залив и Шатт-эль-Араб, китайская флотилия достигла Басры. В Басре венецианцы покинули монголо-китайскую делегацию (во всяком случае Марко Поло ничего не рассказывает о торжественном приеме, организованном при монголо-иранском дворе для монголо-китайской принцессы) и поспешили на запад, на родину. Дальнейший путь их был таков: они поднялись вверх по Тигру и, перевалив через Армянское нагорье, спустились не к Средиземному, а к Черному морю, т. к. государства крестоносцев в Сиро-Палестине уже пали под ударами соседних мусульманских государств. На генуэзском корабле путешественники добрались из Трабзона в Константинополь, а оттуда, уже на венецианском корабле вернулись в родной город, в котором не были долгих 26 лет. Такова история путешествий трех человек из семьи Поло. Однако она вызывает слишком много вопросов, которые важны, поскольку они могут подтвердить или опровергнуть сведения, содержащиеся в «Книге о разнообразии мира». В ней много загадок, которые могут помочь прояснить главную загадку Марко Поло – загадку отсутствия упоминаний в его «Книге» Великой Китайской стены.

Итак, первая загадка книги о путешествиях Марко состоит в ее авторстве. «Книга разнообразия мира» была написана не самим Марко Поло, а записана с его слов. По непонятной причине книгу написал не сам Марко, а другой человек. По распространенной версии, Марко Поло, «сидя в темнице в Генуе, заставил заключенного вместе с ним Рустичано Пизанца записать все это». Почему Марко не мог написать эту книгу сам? Он был неграмотен? Но это крайне странно для потомственного купца, которому постоянно приходилось иметь дело с документами. Может быть, он забыл латиницу за долгие годы пребывания в восточных странах? Возможно, но верится в это с трудом. О Рустичано (или Рустичелло) историки знают еще меньше, чем о Марко, ни в одном документе конца XIII – начала XIV в. он не фигурирует.

Где же была записана «Книга о разнообразии мира»? Как мы видим из слов фактически анонимного Рустичано Пизанца – в тюрьме города Генуя. Как попал в эту тюрьму венецианец? Что же он успел натворить за те недолгие дни, которые прошли после его возвращения на родину? Да и почему он попал в тюрьму другого города-государства, соперничавшего с его родиной? Вплоть до конца XIX в. комментаторы «Книги» предполагали, что Марко Поло участвовал в неудачном для Венеции морском сражении у острова Курцола (ныне – Корчула, Адриатика), состоявшемся 7 сентября 1298 г. После 1204 г. две морские торговые республики разделили сферы влияния: генуэзцы владели черноморскими рынками, а венецианцы средиземноморскими, однако они продолжали воевать между собой и в этом бою удача улыбнулась генуэзцам – они захватили в плен более 7 тыс. венецианцев. Но возможно ли, чтобы Марко менее чем за 3 месяца (а «Книга», как известно, была записана в 1298 г.) успел попасть в одну камеру с Рустичано, уговорить пизанца записать его рассказы, да и рассказать всю историю своих странствий полностью. Невероятно… Поэтому некоторые исследователи полагают, что Марко попал в генуэзский плен в результате другой, мелкой, а потому и не сохранившейся в истории стычки между генуэзскими и венецианскими кораблями, произошедшей в 1296-м или 1297 г. Правда, сведений о той стычке нет…

Кажется вообще очень странным, что в генуэзской тюрьме одному заключенному удалось записать столь обширные воспоминания другого заключенного. Каким именно образом в камеру к Марко и Рустичано попали дорогие в то время бумага и чернила?

Еще одна загадка – язык, на котором написаны воспоминания Марко Поло. Марко владел венецианским диалектом средневекового итальянского языка, Рустичано – тосканским, но записи были сделаны на средневековом французском. То есть получается, что Рустичано должен был, услышав от Марко какую-то фразу, тут же перевести ее на французский язык, а затем уже записать. Исследователи текста «Книги о разнообразии мира» отмечают, что «язык этих записей очень плохой, с примесью множества итальянских и некоторых восточных слов». Запись на итальянском языке была бы более логичной…

Что же произошло потом с Марко? По распространенной версии, он был освобожден из генуэзской тюрьмы и вернулся на родину в следующем, 1299 г., где доживал свой век весьма обеспеченным человеком. Умер великий путешественник, согласно этой версии, совсем уже древним стариком в 1324 г. Венецианцы любят вспоминать, что Марко с удовольствием рассказывал истории из своих странствий, и за его страсть прихвастнуть его прозвали Milione (Миллион). Только вот практически все данные о последующей жизни Марко в Венеции, известные по трудам его многочисленных биографов, основываются не на документах, а на городских легендах, которые были записаны намного позже, например, некоторые записаны даже в конце XVI в. Но при этом ни в одном из венецианских документов XIII–XIV вв. не сохранилось ни одного свидетельства ни о Марко, ни о его семье, что в общем-то очень странно, ведь семья Поло должна была принадлежать к весьма состоятельным купеческим домам города. Странно и то, что любивший прихвастнуть путешественник, многократно радовавший горожан историями о загадочных восточных странах, ни разу за четверть века не попытался записать свои воспоминания самостоятельно. Не нашлось желающего записать его рассказы и среди его слушателей. А что произошло с родственниками Марко – его отцом Николо и дядей Маффео? Их история заканчивается на том эпизоде, когда они переступают порог своего дома в Венеции.

Все эти загадочные факты и нестыковки создают впечатление, будто на самом деле Марко не вышел из генуэзской тюрьмы и был скорее всего казнен. За что же могли его казнить? Отношения между двумя городами-конкурентами были весьма натянутыми, но само венецианское гражданство не было основанием для тюремного заключения и казни. Скорее всего Марко, а возможно и Николо, и Маффео Поло, сев в Трабзоне на генуэзский корабль, попали вскоре в руки основанной в 1215 г. инквизиции. Главным преступлением путешественников было вероотступничество, ведь находясь в далеких краях, они не могли исполнять христианские обряды, а это квалифицировалось как страшное преступление. Вероятнее всего, инквизиция попыталась получить от путешественников интересовавшую ее информацию, а затем их казнили как вероотступников. Позже записи, пройдя определенную чистку, были переведены на старофранцузский язык и стали достоянием светских ученых. А может быть, записки воспоминаний Марко Поло попали во Францию вместе с документами папского двора, переселившегося под влиянием убедительной и настойчивой просьбы французского короля в Авиньон. Конечно, это всего лишь версия, но она может объяснить многие лакуны в тексте «Книги о разнообразии мира», в частности, «выпадение» из воспоминаний Марко такой важной детали китайского ландшафта, как Великая стена.

Гунны в Европе

Пройдя сквозь якобы неприступную Стену, гунны овладели всем Китаем, однако, каменный дракон переварил их в своей утробе. Но та часть гуннов, что откочевала на запад еще в I веке и слилась с угорскими племенами Приуралья и Приволжья, сыграла важную роль в истории Европы.

Европейцы знали о гуннах уже к середине II в. Географ Дионисий упоминает о них при перечислении племен, кочующих в Средней Азии и прикаспийских степях. Чуть позже, во второй половине II в., возможно, основываясь на свидетельстве Дионисия, пишет о них знаменитый александрийский географ и астролог Клавдий Птолемей. Конечно, эти авторы и представить себе не могли, что в самом скором времени кочевники, пасущие свои стада где-то на краю обитаемого мира, превратятся в угрозу для западной цивилизации, что даже непобедимый Рим дрогнет под натиском этих восточных варваров.

В начале III в. на северо-восточных границах Римской империи было спокойно. Кочевавшие в причерноморских степях скифские, сарматские и аланские[45] племена установили мирные отношения с принадлежавшими Риму греческими колониями. Досаждавшее римлянам Боспорское царство было принуждено к миру. Еще одни соседи Римской империи, спустившиеся из Южной Прибалтики, германские племена готов, расселились по лесной и лесостепной зоне Причерноморья, где мирно возделывали пшеницу на украинских черноземах. Но вскоре с востока пришла беда.

В 70-х гг. IX столетия гунны вторглись в Причерноморье. Вполне возможно, что кроме жажды наживы двигали гуннскими ордами и неблагоприятные природные условия, вызывавшие голод и падеж скота. Так, сохранились сообщения, что гунны напали на крымские города, перейдя по льду Керченский пролив. В принципе такое возможно лишь в очень суровые зимы.

В одну зиму 370 г. были сокрушены все греческие города от Боспора Киммерийского до Днестра и кочевавшие вблизи них племена. Часть кочевых племен бежала за Днестр, но некоторые влились в гуннские войска.

Современник и, возможно, очевидец гуннского нашествия римский писатель и историк Аммиан Марцеллин так описывает появление гуннов: «Невиданный дотоле род людей, поднявшийся, как снег, из укромного угла, потрясает и уничтожает все, что покажется навстречу, подобно вихрю, несущемуся с высоких гор <…>. Гунны превосходят всякую меру дикости <…> стали семенем всех несчастий и корнем разнородных бедствий <…> все они отличаются плотными и крепкими членами, толстыми затылками и вообще столь страшным и чудовищным видом, что можно принять их за двуногих зверей <…> кочуя по горам и лесам, они с колыбели приучаются переносить холод, голод и жажду; на чужбине они не входят в жилище, за исключением разве крайней необходимости <…> они плохо действуют в пеших стычках, но зато как бы приросли к своим выносливым, но безобразным на вид лошаденкам, и иногда, сидя на них по-женски, они исполняют все обычные свои дела; на них каждый из этого племени ночует и днюет, покупает и продает, ест и пьет и, пригнувшись к узкой шее своей скотины, погружается в глубокий сон <…> Если случится рассуждать о серьезных делах, они все сообща советуются в том же обычном порядке; они не подчиняются строгой власти царя, а довольствуются случайным предводительством знатнейших и сокрушают все, что попадается на пути <…> У них никто не занимается хлебопашеством и никогда не касается сохи. Все они, не имея определенного места жительства <…> кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых они проводят жизнь. Здесь жены ткут им жалкую одежду, спят с мужьями, рожают детей и кормят их до возмужалости. Никто из них не может ответить на вопрос, где его родина, он зачат в одном месте, рожден далеко оттуда, вскормлен еще дальше».

Как свидетельствует Аммиан Марцеллин, в 371 г. орды гуннов под предводительством своего вождя, чье имя известно в римской записи как Баламир, «внезапным натиском ворвались в обширные и плодородные земли Эрманариха[46] между Доном и Дунаем. Нападение было внезапным и шло одновременно по двум направлениям: часть гуннов напала на готов, переправившись через Дон, а когда готы собрали свои войска, чтобы разгромить оккупантов, им в тыл ударили гунны, пришедшие из Крыма. Долгих пять лет Эрманарих и его войска сдерживали натиск кочевников, но силы защищающихся таяли. Кроме того, готов предало союзное племя росомонов, перешедшее на сторону врага. Чувствуя свое поражение в войне со степными дикарями, Эрманарих покончил жизнь самоубийством и готский племенной союз распался.

Готы отступали на запад, бросая свои поселения. Преследуя готов, гунны подошли к Дунаю, разрушили несколько пограничных римских городов, но не смогли продвинуться далее – очевидно из-за слабости собственных войск, ведь до Дуная дошли лишь передовые части гуннов, остальные были заняты тем, что грабили покинутые готские жилища. Гунны вплотную подступили к римской границе, но вскоре откочевали в плодородные причерноморские степи.

Наступление гуннов на земли Римской империи началось зимой 395 г. По своему обыкновению они напали с двух сторон одновременно, обойдя Черное море с востока и запада из причерноморских степей. Одна волна захватчиков, пройдя сквозь римские приграничные укрепления, вторглась в Европу и захватила Фракию (Восточная и центральная Болгария), другая устремилась на юго-восток, громя богатые города Кавказа, Армянского нагорья, Малой Азии и дошла до Сирии – все это были римские земли.

Весной 396 г. гунны, разграбившие юго-восточные владения Римской империи, с богатой добычей вернулись из Малой Азии через Дербентский проход в Северное Причерноморье. В том же году сюда возвратились их соплеменники, участвовавшие в западном походе – вполне возможно, что римским войскам все-таки удалось выдавить кочевников в степь.

Однако уже в 400 г. гунны снова появились в долине Дуная. Передовым отрядам гуннов удалось закрепиться здесь. Постепенно основная масса гуннов заселила долину Дуная и Северную Паннонию, выдавливая оттуда остатки готов. Спасаясь от физического уничтожения, готы попросили убежища на территории Римской империи и, перейдя границу, расселились, с согласия римлян, в долине Дуная. Римляне надеялись на их поддержку в войне с гуннами, однако готы не стали воевать, а переселились дальше на запад, в Иллирию и в предальпийские области. Тем временем гуннские орды стали проникать и на территорию Южной Паннонии. Обитавшие здесь племена готов, вандалов и аланов частью присоединились к гуннам, а частью ушли дальше на запад.

Появление гуннов совпало с большими проблемами внутри Римской империи. Строго говоря, после 395 г. никакой единой Римской империи уже не было, а на ее месте существовало две империи – Западная и Восточная, возглавляемые родными братьями, сыновьями последнего общеримского императора Феодосия Великого. Несмотря на родство, императоры соперничали между собой и не могли собрать единое войско для того, чтобы разгромить зарвавшихся гуннов, напротив, они подкупали отдельных гуннских князей, чтобы те нападали на города противника: византийцы натравливали гуннов на города Западной Римской империи, а римляне – на города Византии. В целом повторилась ситуация, аналогичная китайской, когда императоры использовали гуннов в своих военно-политических разборках. В результате проиграли от этого римляне и византийцы, а в выигрыше оказались сами гунны, обогатившиеся таким образом сокровищами и Греции, и Рима.

Римская империя не смогла объединиться, а вторжение пришельцев с северо-востока только усугубило положение в провинциях. Паннония была очень удобным местом обитания для гуннов, поскольку оттуда было достаточно близко до богатых городов Италии и Греции.

Более полувека гуннские племена досаждали Италии и Византии. За это время разнородные племена кочевников, влившиеся в ряды гуннов, сплотились и стали единым целым. Справедливости ради следует отметить, что смуту в Римскую империю вносили не только гунны, но и германские племена, в частности согнанные со своих земель в Причерноморье готы. Имя другого германского племени – вандалов – стало нарицательным для обозначения бескультурья и жестокости. Они переселились с южного побережья Балтики, а затем осадили и захватили Рим, благодаря чему попали в работы римских историков, а имя стало синонимом бессмысленной жестокости.

К 420 г. гуннская орда прочно обосновалась в степях среднего Дуная. Она состояла из трех улусов, управляемых самостоятельными ханами, но один из трех ханов – Роила (Ругила) – считался главным ханом. Скорее всего два других хана были его родственниками, возможно даже братьями. Их звали Мундзук и Октар.

И первый Рим, и второй Рим (Константинополь) старались задобрить гуннов. Так, правивший в Константинополе византийский император посылал ежегодные «подарки» (дань) хану в размере 350 фунтов золота. Рим в качестве заложника послал в ставку хана Роилы молодого офицера Аэция, где тот провел несколько лет. Аэцию удалось завоевать расположение верховного хана и других влиятельных гуннских вождей. Установив контакты с гуннскими вождями, Аэций вернулся в Рим и использовал свои гуннские связи для политических целей. По смерти императора Гонория в 423 г. Аэций встал на сторону некоего Иоанна, которого собирались провозгласить новым императором. По просьбе Аэция Роила послал в Рим армию, но она прибыла слишком поздно, и императором провозгласили малолетнего Валентиниана, племянника покойного Гонория. Поддерживавшие Валентиниана византийцы послали в Рим сводный корпус, которым командовал алан Ардабур, и тому удалось уговорить войска хана Роила покинуть Италию. Битва не состоялась, а Аэций получил прощение и постепенно восстановил свое влияние при римском дворе. Западные гуннские ханы в отличие от восточных (видимо наученные опытом восточных гуннов) противились тому, чтобы рядовые гунны поступали на воинскую службу к императорам. Так, хан Роила послал свои орды во Фракию, потому что византийский император Феодосий II нанял и не увольнял с государственной воинской службы гуннов. Однако поход был неудачным – в пути Роила умер, возможно отравленный византийским агентом, а гуннское войско отступило в Паннонию для избрания нового хана. Избраны были три хана-соправителя: Мун-дзук и два его сына – Аттила и Бледа.

Имя Аттилы навсегда останется в истории, оно воспринимается как синоним жестокого вождя и кровожадного победителя. Есть две версии о происхождении этого имени. Согласно первой, оно происходит от тюркского «ата» – «отец» и переводится примерно, как «батюшка», по другой – оно является однокоренным с тюркским названием р. Волги (Итиль или Атиль) и происходит от слова «вода».

Гуннская ставка на Дунае стала крупнейшим дипломатическим центром Восточной Европы. Сам город был построен из дерева и окружен деревянной стеной. Просторный бревенчатый дворец Аттилы располагался в центре на высоком холме. Близ дворцов Аттилы, его главной жены и домов его гвардии располагалось множество вспомогательных сооружений – кладовые, жилища слуг, подсобные помещения, кухни и даже каменная баня, построенная в подражание римским.

Как и всякая дипломатическая столица мира, двор Аттилы был наводнен дипломатами разного калибра, среди которых были и обычные дипломаты, и агенты влияния, а также шпионы и диверсанты, возможно даже наемные убийцы. Чтобы не стать жертвой политических интриг, Аттила был вынужден создать собственную разведку. Так ему удалось раскрыть несколько покушений на свою жизнь, организованных византийцами.

Посетивший гуннскую столицу римский сенатор Приск с удивлением встретил там многих греков, попавших в гуннский плен, но отпущенных на свободу и оставшихся в варварской столице. Еще больше удивления у Приска вызвал тот факт, что греки добровольно не желали возвращаться на родину, так как, говорили они, жизнь у гуннов легче, чем жизнь в империи. Подданные Аттилы в отличие от римлян не платили налогов, ведь все необходимые богатства гуннский двор получал путем разбоя и грабежа.

Поддержки гуннов искали и король вандалов, и персидский шах. Одним из секретарей Аттилы был римский аристократ, направленный ему Аэцием, кроме того Аэций послал ко двору Аттилы своего собственного сына в качестве почетного заложника. Союз с Аттилой был выгоден Аэцию: благодаря гуннской коннице Аэций успешно разгромил в 435–439 гг. германские племена бургундов и вестготов в Южной Галлии.

В 441 г. гуннская конница, быстрым маршем пройдя по Причерноморью, вернулась в долину Дуная. Практически без боя сдались важные византийские крепости Сингидун (Белград) и Виминациум, которые должны были бы преградить путь к Константинополю, а гуннская конница устремилась дальше на юг, в долину реки Морава и вскоре достигла г. Наисса (Ниш). Вот как описывает взятие Наисса Приск: «Так как жители не осмелились выйти для сражения, [гунны], чтобы облегчить переправу своих войск, построили мост через реку [Нишаву] с южной стороны ниже города по течению и подвели свои машины к опоясывающим город стенам. Сначала они подвели деревянные платформы на колесах. На них стояли воины, которые расстреливали защитников на бастионах. Позади платформ стояли люди, которые толкали колеса своими ногами и двигали машины куда нужно, так что [лучники] могли успешно стрелять через экраны. Чтобы воины на платформе могли сражаться в безопасности, они были прикрыты экранами из плетеного ивняка с наброшенными поверх шкурами и кожами для защиты от метательных снарядов и зажигательных дротиков <…> Когда множество машин было подведено к стенам, защитники оставили бастионы из-за ливня метательных снарядов. Затем подвели так называемые тараны <…> Защитники со стен сбрасывали огромные валуны <…> Некоторые из машин были раздавлены вместе с обслугой, но защитники не могли выстоять против их большого количества <…> Варвары ворвались через часть стены, пробитой ударами таранов, а также посредством составных лестниц».

Не совсем понятно, каким образом попали к гуннам стенобитные орудия. Одни историки считают, что гунны познакомились с осадной техникой в Китае. Возможно также, что осадные орудия были трофеями, взятыми в захваченных гуннами греческих городах. Другие исследователи думают иначе: гунны могли пользоваться услугами персидских военных инженеров, которых предоставил в их распоряжение сасанидский шах. Постройкой осадных машин могли заниматься также римские и византийские инженеры – вольнонаемные, пленные и дезертиры. В любом случае факт использования осадных орудий говорит о том, что гунны быстро учились.

После взятия Наисса гунны по старой римской дороге двинулись на Константинополь и дошли до фракийского Херсонеса (Галлиполи). Византийцы не могли оказать сопротивление гуннам, поскольку императорских войск просто не было. Гунны пришли в самый неподходящий момент: войска византийского императора Феодосия были разбросаны на границах. Одна армия воевала в Персии против шаха Ездигерда II, другая была расквартирована на Сицилии и готовилась к высадке в Северной Африке, чтобы отвоевать Африку у короля вандалов Гейзериха. Константинополь остался практически беззащитным. Вне всяких сомнений, соседи Византии, страдая от постоянных нападений правителей Константинополя, договорились о совместных действиях.

В начале 442 г. император Феодосий заключил мир с вандалами и отозвал армию с Сицилии, которая вскоре высадилась во Фракии, недалеко от Константинополя. Не желая рисковать, Аттила отступил. Возможно, он просто не захотел посылать своих солдат на смерть, чтобы облегчить жизнь шаха и короля вандалов.

После замирения Византии основные силы гуннов были брошены в Северное Причерноморье, где они усмиряли непокорные племена. Вполне возможно, что византийские дипломаты, желая убрать подальше от своих границ молодого и амбициозного правителя гуннов, спровоцировали восстания кочевого племени акациров, предполагая, что чем сильнее Аттила увязнет в войне с другими варварами, тем легче и спокойнее будет жить в Константинополе.

После смерти в 445 г. своего родного брата Бледы Аттила становится единоличным правителем гуннов. Его могущество крепнет. Но в этот момент византийский император, видя, что войска Аттилы находятся далеко от Константинополя, перестал выплачивать дань. В 447 г., ураганом пройдя по Фракии и Иллирии, – Аттила разрушил там около 70 городов и крепостей – гунны двинулись на Константинополь. Когда до столицы оставалось несколько дней пути, император запросил у варваров мира. Византии удалось откупиться выплатой «долга» по дани в размере около двух тонн золота и клятвенным обещанием хану отлавливать в своих землях гуннов-дезертиров. Византия исправно платила дань и подталкивала Аттилу к войне с Римом. Но новый император Византии Маркиан вдруг отказался выплачивать дань, воспользовавшись обострением отношений между гуннами и Римом.

В 450 г. римский император Валентиниан III по политическим соображениям насильно помолвил свою сестру Гонорию с нужным ему человеком в сенате. Но Гонория, презиравшая своего будущего супруга, решила обратиться за помощью к Аттиле. Она послала к хану своего доверенного евнуха с обручальными кольцами и просьбой о помощи. Аттила заглотил наживку – он тут же послал в Рим своего посла с требованием руки Гонории, а в качестве приданого – ни много ни мало, половины Западной Римской империи. Валентиниан отказался от такого альянса и отправил Гонорию под домашний арест. Назревала война. Аэций, ранее использовавший гуннов для борьбы против германцев в Северной Италии, Галлии и в Альпах, теперь, наоборот, стал искать среди германцев союзников в борьбе против гуннов. Германская коалиция оказалась весьма внушительной: на сторону Рима встали вестготы, бургунды и франки. Правда, Аттиле удалось подорвать единство франков, а также сохранить верность испанских и провансальских остготов и вандалов, бывших на стороне гуннов. Война за руку и сердце римской принцессы и половину империи в придачу проходила в Галлии. Аттила ринулся к городу Аврелиан (Орлеан), которым владел осевший в Арморике аланский хан Сангабан. Аттила предполагал, что Сангабан перейдет на сторону гуннов, но быстрее к Орлеану успел с вестготским отрядом Аэций. Аттила, обойдя город, расположился близ современного города Труа. Здесь в июне 451 г. состоялась битва, вошедшая в историю как «Битва народов». На стороне Аттилы, кроме гуннов и восточных аланов, были гепиды, остготы, герулы и часть франков. На стороне Аэция, кроме римских легионов, набранных кстати не в Риме, а в Галлии и Германии, были еще вестготы, бургунды, франки и часть арморикских аланов. Битва была кровавой, но безрезультатной. Аэций твердил, что одержал победу, это же говорили и гунны, но никто на следующий день не решился повторить атаку, а через несколько дней Аттила с войском ушел в Паннонию, а вестготы отошли к Тулузе.

Удача не всегда сопутствовала Аттиле, как, например, Александру Македонскому. Не блистал он и военной тактикой, а его сила была в практически бесчисленном резерве, который он мог ввести в действие после казалось бы сокрушительных поражений. Его власть распространялась не только на Паннонию, то и на тех гуннов, которые кочевали в понто-каспийских степях, именно оттуда он пополнил ряды своей конницы после тяжелых потерь в битвах с римлянами. Весной 452 г. Аттила двинулся на Рим. Пройдя через Юлийские Альпы, он взял Аквилею и Медиолан (Милан). По христианской легенде, в Медиолане Аттилу посетил в сопровождении двух сенаторов Римский Папа Лев. Он, якобы с помощью заступничества апостолов Петра и Павла, смог уговорить Аттилу отступить. Действительно, после этого визита гунны ушли из Италии и вернулись в Паннонию. Правда, причина отступления хана была намного прозаичнее: вследствие прошлогоднего неурожая и голода в Италии свирепствовали страшные эпидемии, в том числе и чума. Впрочем, возможно, что папа просто предложил Аттиле сделку – согласие на брак с сестрой Валентиниана в обмен на помощь в походе против Византии. Возможно, папа убедил Аттилу отступить еще и тем, что пояснил ему, что византийские города-крепости в Иллирии (ныне – Словения и Хорватия) имеют очень сильные гарнизоны, которые могут ударить в спину ушедшим в глубь Италии гуннам.

В 453 г. союзные Риму племена вестготов (западных готов) и аланов[47] в битве на р. Лигер (Луара) наносят Аттиле очередное сокрушительное поражение. Его конница разбита, и Аттила, бросив свое разбитое войско, бежит с поля боя.

Проиграв войны с Римом, Аттила в 453 г. решает укрепиться на Западе путем династического брака с одной из германских княжон. Выбор пал на молодую бургундскую красавицу Ильдико. Одновременно с примирением с Западом Аттила готовит поход на Византию. Но утром после брачной ночи с Ильдико Аттила, прозванный Бичом Божиим, был найден мертвым. Скорее всего наемный убийца подсыпал в питье яд. Унаследовавшие после смерти Аттилы его власть сыновья не смогли справиться с восставшими (к этому их подстрекал и Рим, и Константинополь) прежними союзниками гуннов. Остатки гуннских орд ушли из Паннонии в причерноморские степи. В течение последующих 100 лет византийские и римские агенты влияния натравливали на гуннов соседние племена алан, германцев, славян. Остатки гуннов постепенно растворяются в среде местного оседлого населения и прибывающих с востока тюрков-кочевников.

Но вернемся к Аттиле. Нам остается остановиться на последней загадке гуннов – загадке могилы Атиллы. Она до сих пор не найдена, и исследователи выдвигают несколько гипотез о том, где она может находиться. Причем, интерес к могиле Аттилы проявляют как профессиональные археологи, так и охотники за сокровищами, ведь в ней хранятся все сокровища, награбленные Аттилой в многочисленных походах. По самой распространенной версии его могила находится под одним из холмов на территории нынешнего Будапешта. Другие теории предполагают, что могила находится где-то в степях Украины. Третьи – что тело Аттилы и принадлежащие ему сокровища гунны увезли на повозках еще дальше – в Поволжье, Туркестан или даже в Северо-Восточный Китай.

Гуннский хан Аттила и после своей смерти продолжает жить в эпосе германских народов – его увековечили в «Песне о Нибелунгах» и в некоторых исландских сагах.

С гуннским наследием связана одна смешная история в национал-социалистической Германии. Немецкие идеологи были убеждены в исключительности арийской расы, причем собственно арийцами признавались только этнические немцы. Все остальные народы объявлялись «недочеловеками» и подлежали принудительной стерилизации или физическому уничтожению. За основу для расологических исследований немецкие расисты взяли внешний облик немцев Северной Германии – высокий рост, светлые волосы, голубые глаза. Для того, чтобы доказать свою теорию, они в 1930-х гг. получили из госбюджета рейха огромные ассигнования на антропологические исследования всех немцев Германии. Данные, полученные из Северной и Западной Германии, в целом укладывались в арийскую гипотезу. Однако в Южной и даже центральной Германии (в основном в любимой национал-социалистами Баварии, а также в Австрии, Саксонии и Тюрингии) антропологи к своему ужасу обнаружили среди этнических немцев невысоких брюнетов с раскосыми глазами и скуластыми монгольскими черепами. Дело в том, что в этих областях Германии осели гунны, и их онемеченные потомки все еще сохраняют черты далеких предков-монголоидов. Расологическую кампанию пришлось потихоньку свернуть, не привлекая к ней излишнего внимания.

Но больше всего гуннов осталось в Венгрии. До сих пор имя Аттила является там популярным мужским именем. Более того, в 2008 г. потомки гуннов собрали более 2400 подписей за то, чтобы считать их народ в Венгрии национальным меньшинством. Что ж, вполне возможно, что исчезнувшие гунны скоро станут одним из европейских народов. И судя по всему, потомки гуннов восстанут из небытия не только в Венгрии, но и в Австрии, Германии и Швейцарии.

Удивительная эпоха Мин – Belle Epoque по-китайски

Тем, кто хоть немного знаком с канонами фэн-шуй, истоками и глубинным смыслом китайских традиций, философии или истории, не раз приходилось удивляться, насколько причудливо и неожиданно соотносятся в них культура, природа и человек. Простота и совершенство, изящество и здравый смысл становятся целью и средством во всем: в поэзии, театре, живописи, архитектуре. Не в этом ли корни нынешнего «китайского чуда»?

Эпоха Мин – это время действительно стало «золотым веком» китайского искусства. В минскую эпоху кардинальный эволюционный толчок получили практически все стили, жанры и явления культурной и обыденной жизни: от архитектуры до ландшафтного дизайна, от живописи до фарфора, от техники обработки шелка до кулинарии…

Чем же был вызван этот «культурный взрыв», такой нехарактерный для декларирующего плавную эволюционность Китая? Почему именно эпоха Мин стала «золотым веком» для Китая? И действительно ли это так?

Как все начиналось

Когда в середине XIV века власть монгольских императоров рухнула, Китай был переполнен восставшими армиями. Они не только штурмовали императорские цитадели, но и вели непрерывную борьбу между собой. Эти внутренние раздоры продлили агонию монгольской династии, но когда у китайцев появился способный лидер, ее участь была предрешена.

Основатель династии Мин Чжу Юань-чжан родился в области, лежащей между реками Хуанхэ и Янцзы, в 1328 г. в бедной крестьянской семье. Еще ребенком он лишился родителей и почти всей родни, умершей от голода. Карьеру свою он начал пастухом, а затем стал буддийским монахом. Однако монастырская жизнь оказалась амбициозному юноше не по душе, он покинул обитель, стал нищим, а потом, как часто случается, разбойником – это больше соответствовало его яркой натуре, чем просить подаяние. В рядах бунтовщиков, начавших плодиться в то время повсюду, Чжу Юань-чжан и нашел свое место. Он быстро поднимался по карьерной лестнице, пока не возглавил большой отряд, а затем, порвав со своим начальником, превратился в независимого партизанского вождя.

Подобная карьера достаточно типична для всех неспокойных периодов китайской истории. Правда, Чжу Юань-чжана от многих соперников отличало умение пользоваться плодами побед и объединять подвластные ему земли в хорошо управляемое государство. Пока другие вожди разбойников метались по стране, просто грабя города и отнимая ценности, Чжу Юань-чжан не просто захватывал населенные пункты ради их богатств, а занимал стратегически важные и использовал их как опорную базу для расширения своей власти. В 1356 г. он одержал решающую победу, захватив Нанкин, который стал вначале столицей его сторонников, а затем и столицей всего Китая.

Чжу Юань-чжан прекрасно владел основами тактики и стратегии. В те годы он пока не трогал укрепленные твердыни монголов, направив все силы на подавление своих соперников, бесчинствовавших на юго-востоке Китая. Десять лет спустя он уничтожил последнего из них, оставшись единственным претендентом на престол и признанным лидером китайского сопротивления. Два года спустя, в 1368 г., после захвата всего восточного побережья от Кантона до Шаньдуна, в армии его полководца Су Да насчитывалось около четверти миллиона человек. Монгольский император не стал дожидаться их появления. Он бежал на север, оставив Китай победоносному основателю династии Мин. Пекин капитулировал.

Потребовалось еще несколько лет войны в западных и юго-западных провинциях, пока новую династию не признали во всех частях Китая. Монголы также пытались вернуть утраченную империю, но военное превосходство уже было за китайцами. В 1372 г. генерал Су Да пересек Гоби, сжег Каракорум, столицу Чингисхана, и дошел до северных склонов Яблонового хребта в Сибири. Ни одна китайская армия прежде не заходила так далеко на север. В 1381 г. монголы были выбиты и из Юньнаня, где они оставались в изоляции со времени основания династии. Десять лет спустя минская армия заняла Хами в центральной Азии, чем и завершила воссоединение империи.

Таким образом, впервые со времен Тан границы отодвинулись далеко на север, а в целом минская империя была обширнее любой другой предшествовавшей ей китайской империи. Ляодун (Южная Маньчжурия) стал частью провинции Шаньдун. Юго-западные Юньнань и Гуйчжоу, лишь частично заселенные при Хань и Тан, стали полноправными областями империи, находящимися под провинциальным контролем. Их города и долины стали центрами китайской колонизации.

Минские армии явно превосходили армии монголов и других кочевников, но императоры династии никогда не пытались установить китайское господство в центральной Азии. Они довольствовались удержанием Хами, первого города по караванному пути, охранявшего подходы к провинции Ганьсу. Дело в том, что Великий шелковый путь пришел в упадок, и поэтому император Мин не последовал примеру своих ханьских и танских предшественников, столетиями пытавшихся завоевать центральную Азию. Усиление значения морского пути и разорение северо-запада монголами, последствия которого видны до сих пор, обесценили Туркестан в глазах китайцев.

Чжу Юань-чжан, отказавшись от внешней политики танской империи, во всех остальных отношениях сделал ее образцом для подражания. Управление было организовано по танской модели, и даже провинции, насколько позволяли территории и численность населения, были изменены, чтобы соответствовать десяти «дао» Тай-Цзуна. В минский период утвердились многие из нынешних границ и названий провинций, хотя тогда их было лишь 15 (при маньчжурах – 18). Перед войной японцы, завоевавшие Маньчжурию и провозгласившие там государство Маньчжоу-го, заявляли, что эта территория никогда не была собственно китайской. Однако минская провинция Шаньдун включала в себя не только одноименный полуостров, но и территории к северу от Великой стены от побережья Бохайского залива до Шэньяна и вплоть до границы с Кореей, проходившей по реке Ялу. Эти земли были в то время полностью заселены китайцами, минская провинция цзинши (нынешняя Хэбэй) простиралась на север до реки Ляо. За этими исключениями несколько нынешних провинций составляют одну минскую, границы и названия их также большей частью были установлены при Мин.

Практический дух административных преобразований проявился и в другом. Предыдущие династии получали имя в соответствии с древним названием той области, откуда родом был основатель, или же по названию удела, которым он (или его предок) управлял. Так Лю Бан назвал свою династию Хань, ибо в период междувластия, после падения династии Цинь он управлял эфемерным государством Хань. Первый император Тан был при династии Суй владельцем удела Тан в Шаньси. Династия Сун получила название от древнего царства Сун, находившегося в восточной части Хэнани.

Другие, менее известные династии, тоже следовали такой практике. Основатель Мин, бывший прежде главарем разбойников, не мог, как и его предки, похвастаться владением или уделом, поэтому, выбирая название для династии, он порвал с веками освященной «территориальной традицией» и назвал ее Мин. Историки пишут, что Чжу Юань-чжан стал одним из лидеров мессианской секты «Мин цзяо» («Учение Света»), буддо-манихейского характера, ожидавшей прихода мессии – царя Света (мин ван). Отсюда и название основанной им династии – Мин: «светлая», «сияющая», «просвещенная».

Еще одно его важное нововведение коснулось девизов правления, по которым шла датировка событий. Если ранее этот девиз менялся каждые несколько лет, то минские императоры сохраняли его на протяжении всего царствования. Поэтому период Юнлэ, например, полностью совпадает со временем правления императора Чэн-цзу. Ранее, с тех пор как ханьский У-ди ввел девизы правления, дело обстояло иначе. Тем самым минские императоры возвращались к древним обычаям чжоуских ванов и Цинь Ши-Хуанди. Такое изменение имело очевидное преимущество, ведь прежние императоры за время царствования порой меняли девизы по 5–6 раз, под каждым из которых летоисчисление начиналось заново, поэтому без математических подсчетов просто нельзя было узнать, сколько же правил тот или иной император. Впоследствии этому же новому правилу следовали и маньчжуры, поэтому императоров этих двух династий чаще всего и называют по девизам правления. Общеизвестные девизы Вань-ли и Цянь-лун почти что превратились в имена собственные, и немногие вспомнят, что под первым правил император Шэнь-Цзун, а под вторым – маньчжурский император Гао-цзу. Девизы правления этих императоров знакомы европейцам по надписям на фарфоре, что и положило начало такому устоявшемуся, но ошибочному обычаю.

Первой столицей минской династии был Нанкин. Город и сегодня таков, каким он стал после того, как его перестроил Чжу Юань-чжан. Хотя от самого дворца сохранились лишь ворота, обозначающие место его нахождения, городская стена более двадцати миль в длину и шестьдесят футов в высоту остается самой длинной в мире. Выбирая столицей Нанкин, первый император Мин хотел, видимо, чтобы управленческий аппарат находился в наиболее ему знакомой части Китая, из которой он сам был родом. Этот мудрый выбор, быть может, позволил бы в будущем сохранить династию, следуй его преемники такой же логике.

После падения власти Сун на севере множество самых влиятельных и образованных людей бежали на юг, и север утратил свою культурную и торговую значимость. Нанкин, располагавшийся на берегу Янцзы, куда легко могли приставать лодки с данью и торговые суда, идеально подходил для управления самой населенной и богатой частью империи, ведь в силу географического положения он был защищен от нападения с севера и в то же время не столь уж удален от северных провинций.

К сожалению, вышеперечисленные причины проигнорировал третий минский император Юнлэ, вновь перенесший столицу в Пекин. Это увеличило основную внутреннюю слабость новой династии – все усиливающееся расхождение между Севером и Югом и, как следствие, взаимную ненависть чиновников – выходцев из различных частей империи. Разделение империи на две половины стало более явным, чем когда бы то ни было прежде. Пока Юг не был колонизован при Тан, а затем обогащен и окультурен при Южной Сун, сколько-нибудь значительного соперничества быть не могло, ибо и культура, и власть, и население концентрировались в северных провинциях. После чжурчжэньских и монгольских завоеваний баланс нарушился. Север был разорен, а юг стал богатым и многонаселенным.

Началась масштабная миграция самого «культурного» населения. На юге нашли убежище все известные ученые кланы, на протяжении столетий управлявшие империей. Вплоть до конца Северной Сун такие фамилии, как Сыма, Сыду, Шангуань, Оуян, обозначавшие в древнюю эпоху должности, были распространены на Севере и участвовали в общественной жизни.

Сегодня их можно встретить только в Кантоне (Гуанчжоу). Поскольку эти кланы возникли в Шэньси, ясно, что предки их нынешних представителей бежали с севера. Едва ли можно встретить в Кантоне сколько-нибудь влиятельную семью, чьи предки не «пересекали Мэйлин» – горный хребет, разделяющий бассейны Янцзы и Западной реки (Сицзян). Все эти переселения большей частью происходили во время чжурчжэньского и монгольского нашествий.

К воцарению Мин различия между двумя половинами империи стали уже слишком очевидными. Выходцы с юга занимали на государственных экзаменах все более высокие места, в то время как северяне не были даже представлены на них пропорционально количеству населения. Неудовлетворенность такой ситуацией заставила императоров «резервировать» за северянами одну треть всех мест, вне зависимости от уровня знаний, но даже эта пропорция сама по себе весьма показательна.

Барельеф с драконом и львов из гробницы эпохи Мин

Перенос столицы в Пекин еще более усилил это соперничество. Юнлэ сделал это потому, что здесь находились его владения до того, как он вступил на трон, и здесь он находил опору и поддержку. Однако Пекин был плохим местом для столицы. Он расположен на песчаной и достаточно сухой равнине и не связан водными путями с экономически развитыми провинциями. К тому же он находится всего в сорока милях от проходов в Великой стене, по которым кочевники во все времена просачивались в Китай. Наконец, он расположен на крайнем северо-востоке империи и удален от основных производящих и населенных центров. Естественно, что монголы и чжурчжэни выбрали этот пограничный город столицей. Ибо они в этом случае оставались вблизи своих родных земель и не были окружены со всех сторон враждебно настроенным населением. Однако подобные «преимущества» для китайской династии не только не давали никакой выгоды, но, напротив, представляли серьезную опасность.

К тому времени, как военная мощь империи иссякла, столица оказалась открытой для нападения. Кочевникам не нужно было совершать длительный поход в глубь Китая. Достаточно было простого пограничного набега, чтобы угрожать двору и дезорганизовать управление. Поэтому минский двор был всецело поглощен пограничными проблемами в ущерб подлинным интересам империи. Деньги и войска, которые требовались на охрану незащищенной столицы, могли бы пойти на надзор за провинциями. Двор, изолированный на северо-востоке, утратил понимание нужд юга и запада, которые с течением времени становились все более и более безразличны к судьбам минской династии. Положение столицы явилось одной из главных слабостей империи и главной причиной ее падения.

Чжу Юань-чжан, основатель династии, правивший под девизом Хун-у, умер в 1398 г., после тридцати лет царствования, характеризовавшихся внутренней стабильностью и успешными внешними походами и увенчавшихся долгим миром. К сожалению, его старший сын и наследник умер, так и не взойдя на трон, поэтому престол перешел к его внуку Хуэй-ди, которому было лишь 16 лет. Однако власть молодого императора немедленно оспорил его могущественный дядя, принц Янь, командовавший войсками Севера и правивший в Пекине. В итоге, спустя всего поколение после основания династии, империя оказалась ввергнутой в долгую и разрушительную гражданскую войну. После борьбы, шедшей с переменным успехом, поддерживавшие императора силы разбежались, и войска яньского принца заняли Нанкин (1402 год). Поначалу считалось, что молодой император погиб в пылающем дворце, однако позднее стало известно, что Хуэй-ди, переодевшись буддийским монахом, бежал из города в сопровождении горстки сторонников. Несмотря на все усилия, яньскому принцу, ставшему императором, не удалось поймать беглеца – нищего монаха, странствующего по всему Китаю. Лишь много лет спустя, в 1441 году, он был опознан, арестован и отправлен в Пекин. В это время на троне сидел Ин-Цзун, правнук Чэн-цзу[48]. Старый евнух узнал в монахе бывшего императора, которому, чтобы замять дело, позволили тихо дожить до конца дней в Пекине.

Недостатки Пекина как столицы в правление Чэн-цзу не были столь очевидны. Сам он – опытный и способный воин – долгие годы воевал с монголами. Он всегда был готов лично принять командование, если со стороны кочевников возникала какая-нибудь угроза, и совершил много походов во Внешнюю Монголию, доходя до Сибири. При нем вопрос о возможности вторжения кочевников в Китай попросту не стоял, ибо китайская военная мощь оставалась непревзойденной. Однако минская империя благополучно избежала опасности, которая подвергла бы тяжелому испытанию военные таланты Чэн-цзу. Тимур, великий покоритель Азии, сокрушивший Иран и взявший в плен османского султана, в 1404 году выступил в поход на Китай. Ни одному государству или городу не удавалось выстоять против него. Его армии наводили ужас на Западную Азию, а его имя гремело в Европе. Что бы случилось, если бы армия Чэн-цзу столкнулась с могущественным Тимуром, – на этот вопрос история не дает ответа, ибо в походе Тимур умер. Это событие даже не упомянуто китайцами, которые, похоже, остались в счастливом неведении относительно столь близко подходившей к ним беды.

Система управления минской династии моделировалась по танскому образцу и после переноса столицы, однако в некоторых отношениях она не достигла танского уровня. То, что люди обращались за примерами к Тан, а не к Сун – последней великой китайской династии, вообще характерно для Мин. Династия Сун оставалась мирной, и ее невоинственная политика позволила варварам завоевать Китай. Тан, напротив, была державой-покорительницей, утверждавшей свою власть далеко за пределами Китая.

Первые минские императоры, сами воины, не любили правивших сунской империей пацифистов, оставлявших в руках завоевателей исконно китайские земли. К сожалению, минские правители отказались не только от сунского миролюбия, но и от тех ограничений, которые характеризовали внутреннее управление при Сун. Монгольское завоевание оставило в качестве наследства варварские способы ведения войны и политики. При Мин отношение к восставшим, заговорщикам и врагам стало более жестоким и фактически вернулось к варварству древней эпохи. Сунский пацифизм был дискредитирован нашествием кочевников, в равной степени забыли и о сунском гуманизме. Тем не менее, хотя управление при Мин было излишне суровым, в чем проявилась сознательная ориентация на древние образцы, это не оправдывает порой возлагаемые на династию обвинения в регрессивности и застое.

Парадоксы минской династии

С одной стороны, минскую эпоху называют «золотым веком» китайской культуры, а с другой – очевидно, что именно в минскую эпоху китайская цивилизация впервые стала отставать от общемирового, особенно европейского, прогресса. Однако это, скорее, было обусловлено быстрым развитием Запада, чем застоем в Китае. Ведь та цивилизация, о которой поведал Европе возвратившийся из Китая спустя несколько лет после падения Сун Марко Поло, превосходила западную во всех отношениях. (О гипотезах, объясняющих парадокс внезапного регресса и самоизоляции Китая во время правления минского императора Юнлэ см. «Загадки Запретного города».)

Ко времени падения Мин в 1644 году Европа совершила значительный рывок вперед, особенно в том, что касалось науки, навигации и знаний о других частях света. Китай же оставался замкнутым и поглощенным самим собой, более изолированным от мира, чем при Тан. И несмотря на это, обе цивилизации находились на одном этапе исторического развития, и династия Мин, безусловно, внесла весьма ценный вклад в национальную культуру.

Одни исследователи считают минскую эпоху периодом невероятного взлета литературного творчества, а их оппоненты утверждают, что время правления этой династии отмечено не шедеврами, а только подражательными произведениями.

Минской эпохе суждено было ждать признания – отчасти оттого, что ее гений не был очевиден для западных исследователей, а отчасти потому, что доминировавшее в тот период конфуцианство игнорировало народные искусство и литературу. В таких областях, как философия и живопись, – искусствах, в которых преуспели предшествующие династии, минская эпоха ограничивалась лишь подражанием. То же касается и поэзии. Символизм китайской лирики этого периода очень сложен. Она стала уделом ученых. Поэтому, чтобы ее читать, надо было знать множество условных образов. Например, если поэт упоминал одинокого гуся, значит, речь шла о бесприютном скитальце. Если писал о дожде и облаках – речь шла о свидании. Источником этого образа стала легенда, повествующая о том, как к князю во сне явилась фея горы Ушань и разделила с ним ложе. Уходя, она сказала: «Я рано бываю утренней тучкой, а вечером поздно иду я дождем».

По-настоящему минский гений проявился в таком виде искусства, как драма, и особенно в создании совершенно нового литературного жанра – прозаического романа. Надо сказать, что династия Мин стимулировала развитие как «высоких» жанров (в драматургии это прежде всего историческая драма «Дворец бессмертия» Хун Шэна; романтическая история о любви, побеждающей смерть, в «Пионовой беседке» Тан Сяньцзу), так и «низких». Наряду с литературой на «высоком» книжном языке вэньянь появляются и произведения на разговорном бэйхуа. На основе устных театральных жанров в XVI–XVII вв. произошло второе рождение жанра городской повести. Но если в эпоху Сун авторами были люди простые, то теперь сюжеты обрабатывались талантливыми и образованными литераторами. Наиболее популярны были собрания повестей Фэна Мэнлуна, изданные в 1621–1627 гг., и Лина Мэнчу. Повести сохранили черты фольклорно-сказового характера: стихотворные зачин и заключение, сказовые обороты, пословицы. Особенной чертой подобных повестей является непредсказуемость событий, нарушение обыденной логики жизни.

Наряду с характерными для средневековья рассказами о чудесном и волшебном разрабатывались и авантюрные сюжеты, характерные для европейского плутовского романа, любовно-эротические темы, напоминающие «Декамерон», и судебные повести, предваряющие европейский жанр детектива. Много подражаний вызвал также фантастический роман-эпопея «Путешествие на Запад» – обработанные легенды о путешествии монаха в Индию.

Но, как мы уже сказали, вершиной культурного достижения эпохи Мин был роман. И одна из захватывающих литературных загадок этого времени связана с популярнейшим романом «цветы сливы в золотой вазе».

В самом конце XVI и в первые годы XVII столетия образованная публика Великой империи Мин, как официально именовался тогда Китай, зачитывалась новым и необычным романом. Произведение это создавалось в течение нескольких лет и было завершено к 1596 году. Достаточно долго роман ходил по рукам в рукописи. Им зачитывались, обменивали одну его часть на другую. Он расходился в списках и за большие деньги, несмотря на то что к тому времени в Китае книги печатались тиражами в 2–3 тыс. экземпляров. До наших дней сохранилось рекордное количество его рукописных копий, хотя он состоит из 100 глав и порядка миллиона иероглифов. Впервые он был отпечатан с деревянных досок около 1610-го. Второе издание появилось после 1617 года. Именно оно донесло до нас наиболее раннюю версию романа.

Называлось это произведение «Цзинь пин мэй» – «цветы сливы в золотой вазе». Это был эротикобы-тописующий роман, наиболее оригинальный, самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая. «Цзинь пин мэй» входил в четверку китайских великих классических романов[49] до создания «Сна в красном тереме». Это первый китайский роман реалистического свойства, да еще и с эпизодами настолько откровенными, что некоторые считают их близкими к порнографии. Он считался настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

Как бы предуведомляя своим появлением о «конце прекрасной эпохи» Мин, «Цзинь пин мэй» явился первым в Китае авторским романом, т. е. представил собою первый вполне оригинальный образец высшей формы литературного творчества, странным, даже мистическим образом совпавший по времени появления на свет с произведениями таких гигантов новоевропейской литературы, как Шекспир и Сервантес. И так же, как с этими славными именами, с ним связана проблема авторства. Имя свое автор романа скрыл под до сих пор не разгаданным псевдонимом Ланьлинский Насмешник (Ланьлин сяо сяо шэн).

Роман читался на одном дыхании, весело, псевдоним автора – Ланьлинский Насмешник – также побуждал к веселью. Дело в том, что Ланьлин – это уезд в восточной провинции Шаньдун, славившийся своим вином. Для любого китайца ланьлинец – прежде всего веселый пьянчужка, острослов, дерзкий во хмелю насмешник.

Вообще, этот псевдоним сплошным покровом окутывают легенды. Вот одна из них.

Некто принес превосходную рукопись издателю. Тот потребовал указать фамилию и имя автора. Однако писатель в ответ только молчал и улыбался. «Вы лишь смеетесь и ничего не отвечаете!» – начал сердиться издатель. Тогда незнакомец взял кисть и написал на титульном листе – «Насмешник». Его собеседник не унимался: «Припишите хотя бы откуда вы родом!» Автор глянул в окно, увидел вывеску гадальщика из Ланьлина и, недолго думая, поставил название этого уезда перед псевдонимом. Так родился великий и таинственный Ланьлинский Насмешник.

С одной стороны, безымянного автора называют «знаменитым мужем» (мин ши) своего времени и «почтенным ученым», или «старым конфуцианцем» (лао жу), и среди его возможных создателей фигурируют крупнейшие литераторы Китая XVI–XVII вв. Так, некоторые современники считали, что книга написана неким удалившимся от мира мудрецом. В своем романе, высмеивая могущественных царедворцев XVI в. Янь Суна и его сына Янь Шифаня, этот ученый муж показывает разложение императорского двора, моральное падение правящего класса. Согласно другой легенде, ученый муж, живший на положении гостя-приживала в доме богача «из стольного града», описал нравы этой городской усадьбы. Отсюда и обличительная направленность этой «энциклопедии быта».

А с другой стороны, высказывается и прямо противоположное мнение – о безвестном авторе, представителе низов общества, и в качестве претендента на авторство называется простолюдин, слепой сказитель Лю Шоу (Лю Девятый).

Но все же большинство литературоведов считает, что автора романа надо искать именно среди наиболее одаренных писателей конца XVI века. Дело в том, что роман «цветы сливы в золотой вазе» не возник из ниоткуда, он посвящен событиям, которые связаны с сюжетом другого великого романа «Речные заводи» («Шуй-ху чжуань», XIV), принадлежащего перу Ши Найаня. В «Речных заводях» действие происходило с девятью сотнями персонажей в 1112–1127 гг., в эпоху Сун (X–XIII вв.), когда имел место расцвет традиционной китайской культуры. Именно этот взлет Н. И. Конрад квалифицировал как Ренессанс и отметил, что в эпоху Мин «эта культура дошла до предела в своем развитии». Роман «цветы сливы в золотой вазе» был написан в момент этого пика, не зря в нем есть отсылки к сунским «Речным заводям», и этот культурный момент обусловил характерное для «Цзинь пин мэй» органическое соединение черт классицизма и декаданса.

Несмотря на то, что в этот период творили такие экстравагантные мыслители и писатели, как Ван Гэнь (1483–1541), Хэ Синьинь (1517–1579), Ли Чжи (1527–1602), которых публично называли безумцами и развратниками, и царило максимальное интеллектуальное разнообразие, даже некоторые «высоколобые» поклонники «цветов сливы в золотой вазе», старые китайские эрудиты, столкнувшиеся в начале XVII в. с неопубликованной рукописью романа, отказывали ему в праве быть напечатанным, прятали под сукно (как Шэнь Дэфу, 1578–1642) или даже предлагали сжечь (как Дун цичан, 1555–1636), считая абсолютно неприличным. Официально «Цзинь пин мэй» был включен в список запрещенных книг при следующей, маньчжурской династии Цин (1644–1911). А в 1869 г. генерал-губернатор провинции Цзянсу запретил публикацию не только самого романа, но и его продолжений, и этот запрет действует до сих пор.

Хотя всем современным китайцам известно сочетание из трех иероглифов, образующих название скандально известного романа («Цзинь пин мэй»), мало кто держал этот роман (а не его переделку или адаптацию) в руках. При этом на сегодняшний день по поводу «Цзинь пин мэй» написана целая научно-исследовательская библиотека. Достаточно сказать, что ему посвящены уже несколько специальных словарей. Однако доступ к полному, некупированному тексту романа в КНР ограничен не только для широких кругов читателей, но и для многих специалистов. В 1957 г. в Пекине было перепечатано тиражом 2 тыс. экземпляров старейшее издание 1617 г., ставшее одним из раритетов спецхрана. В 1989 г. в Пекинском университете был выпущен репринт более позднего издания периода Чун-чжэнь (1628–1643), который поступил в закрытую продажу, но, во-первых, по неимоверной цене, примерно равной 150 долларам США, что тогда составляло несколько средних месячных зарплат, и, во-вторых, только для профильных специалистов, т. е. литературоведов и филологов, с ученым званием не ниже профессорского.

Так кто же все-таки автор этого удивительного произведения? Установление авторства осложнено тем, что до сих пор не найден автограф «Цзинь пин мэй». Зато на сегодняшний день специалисты располагают образцами полутора десятков его различных изданий, увидевших свет в период между 1617 г. и концом XVII столетия. Приблизительно за четыре века своего существования, несмотря на запреты, «Цзинь пин мэй» был издан в Китае не менее сорока раз. К этому можно добавить список переводов на десяток с лишним иностранных языков, открытый маньчжурским переводом в 1708-м, который осуществил брат императора Канси (1662–1722).

Но большинство исследователей считают, что под псевдонимом «Ланьлинский Насмешник» творил писатель и историк Ван Шичжэнь. Вот как об этом говорит легенда. Крупный минский сановник загубил честного, ни в чем не повинного военачальника: отец Ван Шичжэня был убит Янь Шифанем – сыном могущественного сановника при императоре Чжу Хоуцуне. Сын погибшего, желая отомстить за отца, решил отравить вельможу. Зная о пристрастии злодея к чтению, он обещал сановнику принести увлекательный роман в рукописи. Поскольку Янь Шифань был любителем литературы с необычными сюжетами, то Ван Ши-чжэнь написал роман, соответствующий его вкусам и изобилующий эротическими сценами порой самого неприличного содержания. Когда тот поинтересовался его названием, мститель, глядя на стоящую рядом золотую вазу с цветущей веткой дикой сливы, ответил: «Цзинь пин мэй» – «цветы сливы в золотой вазе».

Закончив рукопись, автор пропитал ее страницы мышьяком: его заклятый враг имел привычку, перелистывая страницы, подносить пальцы ко рту, а потом продал рукопись Янь Шифаню. Получив роман, сановник не мог от него оторваться. Забыв обо всем на свете, он читал день и ночь. С каждой перевернутой страницей увлеченный читатель отправлял в рот крохотную дозу мышьяка. К утру роман был дочитан до конца. И вот тут вельможа почувствовал, что его язык одеревенел. Схватив зеркало, он увидел, что тот почернел. Несчастный все понял, но было уже поздно.

Как мы помним, о подобном оригинальном приеме писал Александр Дюма в романе «Королева Марго»: коварная Екатерина Медичи хотела извести ненавистного Генриха Наваррского и пропитала раствором мышьяка страницы книги, предназначенной ему. Правда, отравленный фолиант попал совсем не в те руки, но это уже, как говорится, совсем другая история.

Помимо Ван Шичжэня, авторство романа приписывают еще более чем восьмидесяти именитым литераторам той эпохи, наиболее известными из которых являются цзя СаньЦзинь, Ту Лун, Ли Кайсянь, Сюй Вэй, Ван Чжидэн, Тан Сяньцзу, Ли Юй, Ли Чжи, Сюй Вэй, Шэнь Дэфу, Фэн Мэнлун, Сэ Чжэнь, Ли Сяньфан и др.

Жанровая квалификация «Цзинь пин мэй» как романа достаточно условна. Он также содержит огромную массу поэтических текстов (числом более тысячи), переходящих в ритмическую прозу, драматических диалогов, сопровождаемых необходимыми ремарками.

Выражаясь современным языком, можно назвать этот роман первой «мыльной оперой» в сто серий, т. е. глав. Большинство приводимых в «Цзинь пин мэй» стихотворений предназначены для исполнения под музыку, их сопровождают ссылки на соответствующие мелодии. Более того, указание на песенный жанр «цы» содержится в самом названии древнейшего и наиболее полного издания романа – «Цзинь пин мэй цы-хуа». Причем этот многослойный текст одновременно способен играть роль научного справочника практически по всем социально-экономическим и культурно-бытовым аспектам жизни китайского общества эпохи Мин.

Бросив вызов господствующей традиции, автор написал книгу не о мифологических либо исторических событиях, а о повседневной жизни пройдохи-нувориша, которую тот проводит, бражничая в обществе своих шести жен и многочисленных наложниц. Несмотря на распутство, которое царит в этом вертепе, одна из его жен строго придерживается добродетели, а ее первенец становится буддийским монахом, дабы искупить грехи отца.

Главный «герой» романа Ланьлинского Насмешника – Симэнь Цин. Это богатый выскочка, бездельник, мот, гуляка, завсегдатай публичных домов, бражник и домашний деспот. Полуграмотный Симэнь Цин не умеет самостоятельно написать ни одного документа. Тем не менее за солидную взятку он получает должность судейского пристава. Затем он обретает почетное звание чиновника пятого ранга. Торгаш и ростовщик становится помощником тысяцкого императорской гвардии – за деньги можно добиться многого! Он устраивает пышные приемы для приезжих важных сановников. Слитки серебра и дорогие подарки открывают ничтожному прожигателю жизни дорогу к власти, к почестям, к славе. Как сановник, он и сам берет взятки, окупая эти затраты. Прорвавшийся в высшее общество выскочка ведет себя, как мольеровский «мещанин во дворянстве». Купив себе право носить знак высшего слоя – чиновный пояс, он стремится перещеголять столичных сановников и заказывает себе восемь поясов. Для него чин очень важен: он – источник почестей, взяток и гарантия сохранения нечестно добытого богатства.

Почти все действие романа разворачивается в доме Симэнь Цина. Это целая городская усадьба, своего рода «квартал» со множеством одноэтажных построек и внутренних двориков. Отсюда главный герой отправляется либо в храм, либо в публичный дом, либо к сводне, либо к очередной любовнице, либо просто на поиски очередного «весеннего» приключения. Симэнь Цин – любитель выпить. Но главное для него не вино, а женщины. Погоня за плотскими наслаждениями – цель его жизни. Ему недостаточно шести жен и целого «букета» молоденьких служанок. Его второе прибежище – публичный дом. Здесь он предается утехам с «цветочными девушками», певичками и прислужницами. Но и этого мало: «герой» забавляется с чужими женами, молодыми вдовами и похотливыми искательницами приключений.

У Симэнь Цина безграничная власть над женами. Будучи не в духе, он издевается над ними, овладевает ими в самой грубой и бесчеловечной форме. Своих жен Симэнь Цин нещадно избивает, как и служанок. Иногда доведенные до отчаяния женщины кончают с собой. Ни одна из жен Симэнь Цина не чувствует себя счастливой в его богатой городской усадьбе.

Подробно и красочно Ланьлинский Насмешник рассказывает о любовных похождениях своего «героя». Он смакует интимные подробности. Но… «Дни того, кто в распутстве погряз, сочтены. Выгорит масло – светильник угаснет, плоть истощится – умрет человек».

Возмездие неотвратимо и для главного героя, и для его семьи. Этот распутник и кутила умирает от истощения в тридцать три года. Самоубийством кончает его дочь. Насильственная смерть настигает ее мужа – блудодея. Отравившая своего первого мужа пятая жена главного героя гибнет от карающего меча. В двадцать девять лет погибает одна из ведущих героинь романа – красавица Чунмэй. После смерти Симэнь Цина его жены разбредаются кто куда…

Некто Гугу (аноним) в предисловии к маньчжурскому переводу романа писал: «Вот, скажем, Симэнь Цин удумал, как зельем извести У Да, но умер сам от тех «весенних снадобий», что Цзиньлянь, его жена, ему дала. Сама же Пань Цзиньлянь погубила двух мужей, однако в конце концов была зарублена мечом У Суна. Симэнь Цин блудил с чужими женами, а в то же время зять его и слуга поганили его жен и служанок. У Юэнян за спиной супруга привечала зятя и пускала его во внутренние залы, а тот, пользуясь моментом, блудил с прислугой… Все эти дурные нравы и привычки воплотились в книгу, которая служит нам запретным уроком – впредь на целых десять тысяч поколений».

«Цзинь пин мэй» – яркое свидетельство рождения в Китае особого типа романа, произведения о частной жизни человека, о нравах и быте. Ученые считают, что это «новая традиция нравописания», «зеркало эпохи», «открытие жанра бытового сатирического романа», хотя некоторых китайских литературных критиков шокирует обилие сексуальных сцен и «непристойных» описаний.

И в завершение разговора о «Цзинь пин мэй» стоит сказать, что загадку содержит и заглавие книги. Хотя, как это нередко бывает в китайской литературе, оно не единственное. Он известен также под заглавиями «Первая удивительная книга», «Четвертая из четырех великих удивительных книг», «Один из восьми литературных шедевров», «Зерцало многоженства» и др. Но, разумеется, его главное имя – таинственно-многозначное «Цзинь пин мэй», которое трактуется по-разному. Одни видят в нем своеобразный натюрморт: в золотой (Цзинь) вазе (пин) красуется веточка сливы (мэй). цветущая ветка зимней сливы служит в Китае традиционным украшением дома в Новый год по лунному календарю. Это обычный символ праздника, как у русских верба – вестница весны. Другие находят в названии аббревиатуру имен трех героинь – Цзинь-лян, Пин-эр, Чунь-мэй. Третьи усматривают анаграмму с эротическими намеками – соединение мужского и женского начал. Четвертые видят обозначение трех главных искушений человека – богатства (Цзинь), вина (пин) и сладострастия (мэй). У каждой из этих версий есть весьма убедительное обоснование.

В самом тексте романа можно усмотреть некоторые лексические основания для трактовки этого его названия как аббревиатуры имен трех героинь – Цзинь-лянь, Пинъэр и Чуньмэй. Например, в завершающем весь текст стихотворении Пинъэр и Чуньмэй обозначены биномом Пин-Мэй. Данная интерпретация заглавия «Цзинь пин мэй» была изложена еще в 1614 г. Юань Чжундао на основании прочтения половины неопубликованной рукописи. Такая же точка зрения отражена в предисловии Гостя, Играющего Жемчужиной из Восточного У (Дун У нун чжу кэ, по некоторым предположениям – Фэн Мэнлуна), входящем в самое раннее издание романа (1617). Согласно автору предисловия, эти три героини выделены заглавием как олицетворения порока, греха и разврата.

Имя Пань Цзиньлянь – прозрачная реминисценция исторического анекдота. Правитель династии ци – Дунхунь-хоу (498–501) приказал устлать землю изготовленными из золота лепестками лотосов, чтобы на них танцевала его фаворитка Пань-фэй. При этом он восторженно восклицал: «Каждый ее шаг рождает лотос». Отсюда пошло выражение «золотой лотос» (Цзинь лянь) как обозначение забинтованной женской ножки. Последняя в традиционном Китае считалась одним из наиболее привлекательных сексуальных объектов. Прямое значение имени Пинъэр – «пузырек, бутылочка» – совершенно явно связано с символикой женского лона, женского начала вообще и неизбежной греховодностью этого «сосуда» зла, наделенного отверстием, ведущим в ад. Наконец, в паре Чунь-мэй иероглиф «чунь» – «весна» – один из главных терминов, определяющих всю эротическую сферу со всеми ее непристойностями, а «мэй» – двойственный символ как романтического зарождения чувственности – цветущая весной слива, так и позорного завершения эротической невоздержанности – «цветущий» шанкрами сифилис.

Таким образом, три полных женских имени способны символически передать идею чрезвычайной сексуальной распущенности, ставшей смертным грехом. Однако кажется, что иероглифическая триада «Цзинь, пин, мэй» призвана обозначить не три разновидности или стороны одного порока, а три различных порока, т. е. корыстолюбие, пьянство и сластолюбие. Определенным подтверждением этому может служить использование в качестве поэтического эпиграфа к «Цзинь пин мэй» «четырех романсов о пристрастиях»: Пьянство, Похоть, Алчность, Спесь.

Итак, Ланьлинский Насмешник создал едкую сатиру на общество Китая конца династии Мин. Не расцвет искусств и ремесел, а падение нравов и разложение правящей верхушки живописует он. В Поднебесной разрушаются моральные устои, зато растет могущество денег, процветает ростовщичество. В фарфоровых лепестках изящной вазы не цветок, а скопище нечистот, прекрасная эпоха далеко не столь прекрасна, как кажется…

К досаде властей произведение Ланьлинского Насмешника оказалось не просто выдающимся бытовым романом, но и произведением социально-обличительным. Власти бесило, что анонимный автор остается мистификатором во всем. Так, действие своего романа он относит к началу XII века, то есть к эпохе династии Сун, а описывает жизнь и ее реалии времен империи Мин конца XVI – начала XVII века.

Сразу же по выходе книги в свет власти объявили ей войну. Роман оказался под строжайшим запретом, а его тиражи уничтожались. Начиная с 1687-го и по 1736 г. он особыми указами запрещался семь раз! Его нельзя было печатать, продавать и держать дома. Нарушителям грозило суровое наказание. Между тем победное шествие романа продолжалось. Гонения на него прекратились лишь в XX столетии. Но публикация полного текста этого китайского «Декамерона» на его родине, как уже говорилось, до сих пор запрещена, хотя роман давно объявлен классическим произведением, переведен на все основные языки мира, стал гордостью мировой литературы. Уже современники Ланьлинского Насмешника считали его роман «неофициальной классикой». Позднейшие исследователи называли его «эпохальным» и «великим». А сам автор по праву занял почетное место в ряду таких мастеров слова, как Дж. Боккаччо, Ф. Рабле и Дж. Чосер.

Банкнота эпохи Мин

В Китае увековечить себя означало не столько оставить о себе вещественный памятник, сколько прославить свое имя, «записанным на бамбуке и шелке». Но китайское искусство никогда напрямую не следовало интересам религии, философии или политики. Если религия и философия – это искусство жизни, тогда жизнь – искусство. В учениях древних философов Лао-цзы и Конфуция утверждалось, что характер искусства не определяется материальными условиями жизни, а напротив – художественное мироощущение учит труду, философии, морали и праву (отдельного понятия «художественность» в Китае не существовало, оно растворялось в жизни). По этой причине к традиционному китайскому искусству неприменима европейская категория морфологии искусства – разделения искусства на роды и виды, станковые и прикладные, изящные и технические, или художественные ремесла. В Китае, как и в традиционном искусстве Японии, все виды искусства – одновременно станковые и прикладные, изобразительные и декоративные. Само латинское слово «декор» или наименование «китайское декоративное искусство» здесь совершенно неуместно. К примеру, в искусстве Китая вообще отсутствует станковая картина в раме – одно из главных достижений европейских художников. Китайский мастер (живописец, график, каллиграф, поэт и философ одновременно) расписывает стены, шелковые свитки, бумажные ширмы и веера. Китайская традиция не знает разрыва между рациональным и экспрессивным, чувственным началом творчества, «идейным» и «безыдейным» искусством, реализмом и формализмом – тех бед, которые несет с собой европейское возвеличивание человека. Поэтому в Китае не было отдельных художественных направлений – классицизма и романтизма, борьбы идеологических движений. Существует традиция, основанная на вдумчивом созерцании природы, а стили различаются не по амбициям художников, а по состоянию изображаемого пейзажа: «бегущий поток», «бамбуковый лист на ветру», «небеса, прояснившиеся после снегопада». Существовали стили «угловатой кисти» и «разбрызгивания туши». В теоретических китайских трактатах по живописи говорится о восемнадцати видах контурных линий и шестнадцати видах мазков в изображении гор. Отстраненность личности художника определяет еще одну важную особенность традиционной китайской эстетики: мастер не размышляет о бренности своей жизни, а созерцает и эстетизирует бренность материальных вещей. ценность приобретает незавершенная форма или патина времени, в сравнении с которой осмысляется символика «Восьми Бессмертных» и «Восьми драгоценностей». Любой обыденный предмет имеет символическое значение (такое отношение к вещам может быть только условно соотнесено с европейским понятием декоративности). Поэтому произведения традиционного китайского искусства нарядны и красочны, но не кажутся вычурными.

Эзотеризм эстетики, философии и искусства жизни неизбежно вел страну к изоляции от внешнего мира. С III в. до н. э. Китай отгородился с севера Великой Китайской стеной, тогда же появилось название «внутренний Китай». В Пекине также имеется свой Внутренний, или Запретный, город. По географическому положению Китай – не континентальная, а приморская страна. Но имея в XIV–XV вв. военный флот, китайцы постепенно отказались от морских путешествий. Они оказались ненужными. Поразительно, но изобретенный китайцами в X веке порох попал в расположенную рядом Японию только в XVII в. с помощью голландских мореплавателей! Такова судьба и многих других изобретений. Китай замкнулся в себе (а в 1757 г. страна была официально закрыта для иностранцев) и со стороны казалось, что он находится в состоянии неподвижности. Поэтому периодизация китайского искусства также весьма своеобразна – счет идет не по годам, а по царствующим династиям, причем их смена не означает поступательного развития. Главным достоинством в искусстве в Китае всегда считалось повторение работы старых мастеров, верность традиции. Китайское искусство характерно и особым отношением к материалу, к его природным свойствам, тщательностью обработки и ясностью, чистотой технического приема.

Достаточно условно, удовлетворяя потребность в аналогиях с историей европейского искусства, эпоху Тан (VII–X вв.) можно сравнить с ранним средневековьем, Сун (X–XIII вв.) назвать эпохой классического китайского искусства (позднее средневековье), Мин (XIV–XVII вв.), хронологически соотносимое с европейским Возрождением, более подходит под определение периода маньеризма и академизма.

И если литература и живопись эпохи Мин оцениваются иногда совершенно противоположным образом, то фарфор и керамика этого периода считаются своего рода совершенством и уж во всяком случае не уступают подобным произведениям искусства эпохи Тан. Также высокого уровня развития достигает и архитектура. Правление Чэн-цзу, несмотря на ведшиеся лично императором пограничные войны, было отмечено строительством городских стен и укреплений. Мощные и высокие стены были характерной чертой каждого, даже небольшого города в начале Мин. Да и сама Великая стена, особенно в своей восточной части, была восстановлена при Мин, ибо прежняя за столетие господства кочевников пришла в полный упадок, ведь тогда надобности в ней просто не было. Построенный Чэн-цзу Пекин с великолепными дворцами является самым ярким свидетельством его власти и уровня цивилизации Китая. Город фактически построили заново, ибо столица монгольской династии была столь значительно переделана, что от прежних стен осталась лишь небольшая часть да Башня Колокола. Кроме того, по мнению многих историков, именно в эту эпоху получило небывалый толчок искусство ландшафтного дизайна – сады и парки эпохи Мин поистине вошли в историю.

Дом и сад – мир в миниатюре

Возможно ли превзойти сады и парки минской эпохи? Наиболее ранние из сохранившихся до наших дней садов относятся по времени сооружения как раз к эпохе Мин (1368–1644). С этого периода они дошли до нас без существенных изменений. Это послужило основанием для довольно распространенного мнения о том, что расцвет садового искусства приходится на период правления династии Мин.

Однако образцы искусства предшествующих эпох (в изображениях и описаниях) и последующих эпох (наяву) являют примеры того, что садово-парковое искусство непрерывно совершенствовалось на протяжении всего своего многовекового развития. Правомерно ли говорить о каком-либо необъяснимом и удивительном феномене совершенства садоводства и ландшафтного дизайна в эпоху Мин?

Китайские исследователи считают, что история садов Китая насчитывает более трех тысячелетий. Это вполне вероятно, ведь, начиная с середины 2 тыс. до н. э., в Китае было развито строительство пышных дворцов, храмов и гробниц, вокруг которых могли устраиваться первые сады. Так, император династии Цинь Ши-Хуанди, при котором была в основном построена Великая Китайская стена, известен также как владелец огромного парка, а у императора Ханьской династии Вуди (140—87 гг. до н. э.) был сад с искусственными гротами, ручьями и дорожками. В этом саду росли декоративные деревья и кустарники. Сады представляли собой участки естественной природы, выделенные из окружающего ландшафта (так называемые «парки красивых мест» – бодарчу). К сожалению, наиболее древние культурные ландшафты не сохранились, но подходы к выбору их географической основы и способы достижения художественной выразительности были сохранены и воплотились в более поздних ансамблях. За всю историю своего существования парки Китая менялись, они были и монументальными, и миниатюрными, «как лоб кошки». В садах и парках строилось множество сооружений: павильоны, беседки, пагоды, галереи, стены, мосты различной высоты, ограды с дверями и декоративными окнами, балюстрады и аллеи, для мощения которых применялись известковые камни, мраморные плиты, мозаика. Зачастую на дорожках и площадках выполнялись рисунки птиц и животных.

В минскую эпоху садово-парковое искусство действительно достигло своего расцвета. Во всяком случае оно стало как никогда «массовым» – любимым развлечением верхов китайского общества (многих императоров сегодня помнят не по их военным подвигам или государственным делам, а по названиям их парков и садов). Сады стали подлинным средоточием культурной жизни, излюбленным местом игр, прогулок, музицирования, чтения, занятия живописью, ученых бесед, встреч литераторов и художников. Надо сказать, что сад в китайском понимании – это не просто участок земли с растениями, а целый мир, вмещающий жизнь человека, мир в мире и, следовательно, особый мир, мир игровой, поскольку, как заметил философ Й. Хейзинга, «игра всегда протекает в особо выделенном, замкнутом пространстве». Для человека эпохи Мин сад был не только прообразом символических миров традиции: мира «древних мудрецов», блаженной страны Неба, но также и местом, хранившим память о событиях личной жизни. Немало ученых людей совершали паломничества с намерением посетить знаменитые сады и разгадать секрет их очарования, воспетого в поэмах, романах, картинах, легендах. Именно сады, а не дома часто выступают местом действия в литературных произведениях той эпохи. И это вполне объяснимо.

С чем трудно не согласиться, так это с тем, что именно в минскую эпоху четко выкристаллизовалось взаимоотношение Дома и Сада как философских систем, как символов, как обобщений – внутреннего и внешнего, инь и ян, традиции и свободы.

Правила и традиции, существовавшие в китайской архитектуре, очень древние, еще более древние, нежели в прочих искусствах. Основные из них сохранили свое значение на протяжении всего периода средневековья и образовали совершенно особый, непохожий на другие страны торжественный и вместе с тем необычайно декоративный художественный стиль, который отразил жизнелюбивый и одновременно философский дух, свойственный в целом искусству Китая. Сады Дальнего Востока, может быть, лучше других видов искусства отражали основы миропонимания человека-буддиста, образ его мышления. Религиозная философия формировалась здесь совместно с более ранними верованиями, обожествляющими силы природы. Система символов, знаков и образов в Китае складывалась под непосредственным влиянием сложных и многоплановых религиозно-философских систем. Основой многовековых взаимоотношений между природой и человеком является абсолютизация красоты природы и подчинение деятельности человека ее законам.

Правда китайского «творца изящного» была не откровением, ниспосланным богами, и не разновидностью знания, а самой «жизнью, как она есть», переживанием ее неоспоримой подлинности, и для того, чтобы понять эту правду, нельзя не приглядеться внимательнее к тому, каким был его «жизненный мир», и прежде всего жилище китайца. Системы, существовавшие в средневековом Китае, оказали влияние на понимание связей между природой и человеком. Люди рассматривали архитектуру и садоводство, как сложное и многогранное искусство сочетания деятельности человека и законов природы.

Действительно, что такое традиционный китайский дом (что ныне, что в средневековье – общие принципы одинаковы)? Дом человека… Нет понятия более емкого, многозначительного и, главное, более убедительно связывающего различные образы мира и человека, различные стороны быта. Символизм китайской культуры, как и других традиционных культур, сообщает о значении Дома как Мира. Существует параллель между домом и всем мирозданием. Но дом в Китае есть нечто большее, чем просто символ мира. Он есть не просто знак Неба, а знак, напоминающий об основном качестве Неба – пустоте, несущей в себе великую открытость бытия. Поэтому подлинным вместилищем жизненного мира китайца предстает не столько даже дом как таковой (крыша и стены), сколько сад или, точнее, нераздельное единство дома и сада, пространство встречи внутреннего и внешнего, или, как сказали бы в Китае, «странствия» духа – место, где человек выходит вовне себя и все же возвращается к себе. Китайская архитектура сливается с природой.

Нужно заметить, что с самых давних времен архитектура китайских городов отличалась системностью, предсказуемостью и строгим контролем над человеческой деятельностью. Расположение, масштаб и структура построек подчеркивали исключительную значимость каждого строения; стены и ворота тщательно контролировали доступ. Архитектура была своего рода точно регламентированным визуальным языком, который легко читался всеми жителями.

С другой стороны, сады в Китае были противопоставлением такому порой слишком жесткому регламенту. Сады всегда символизировали собой мир, который лежит вне социальных отношений и олицетворяет другой, гораздо более широкий взгляд на философию. Если в городах господствовало конфуцианство, ориентированное на упорядочение социальных групп, то для садов характерен даосизм, проповедовавший личный, свободный опыт каждого. Живущий в гармонии с Природой человек наделялся умственным здоровьем и физическим долголетием.

Основополагающая идея китайской цивилизации – идея неразрывного единства человека и природного мира, личности и общества, преемственности и стабильности – полностью проявляется в архитектурной традиции. Традиционный китайский дом всегда предстает вписанным в единый вселенский порядок. В китайском языке иероглиф «жилище» на самом деле обозначает «выбор места». Если этот выбор сделан правильно, то в доме будет хорошо и уютно, а обитатели, поколение за поколением, будут процветать. Для древних китайцев дом был даже наглядной иллюстрацией общественного устройства. «Всемогущий государь подобен залу, его подданные – ступени, а простолюдины – основание дома», писал древний историк Бань Гу. В китайском доме целостность и преемственность культурного уклада воплощаются в форме мебели, конструкций дома, устройстве разных помещений, сюжетах живописи и резьбы, материалах и безусловно в планировке территории вокруг «выбранного места» жилища – сада.

Дом немыслим без сада, а сад без дома. Можно даже сказать, что сад в понимании средневекового китайца был более важным объектом, ведь дом, построенный из легких материалов, можно было «собрать» или «разобрать» за небольшое время, или перенести на другое место и построить там, а чтобы вырасти деревьям и кустарникам, чтобы сад приобрел законченный облик – нужны многие десятилетия и даже века.

Для китайцев процесс создания сада означает «выкапывание водоемов и сооружение гор».

Здания в саду были менее ограничены общими законами архитектуры, они строились так, чтобы ни одно из них не было похоже на другое. Конечно, архитектура в садах мало чем отличалась от той, которую можно было увидеть вне сада, но каждое здание в саду соотносилось с общей концепцией и идеей и имело строго определенные функции, зачастую не связанные с его прямым назначением.

Так, с верхних открытых террас человек мог любоваться широкой перспективой сада и даже открывающимися за оградой видами окружающего пейзажа. На языке символов приподнятая над землей терраса как бы приближала человека к облакам, обозначающим в китайском даосизме приют бессмертия и вечности. И на этом благородном возвышении обычно размещалась библиотека хозяина дома, являющаяся источником мудрости, к которой восходит человек, приближаясь к небу.

Зачастую строения не имели сплошных стен, а вместо этого огораживались лишь плетеными экранами, позволяющими видеть сад. Практически всегда на приподнятых террасах строились выходившие на пруд элегантные веранды – место, откуда открывался прекрасный вид на сад, а сами эти веранды становились центром композиции. По контрасту с этими постройками сооружалось множество простых небольших строений, зачастую обозначающих периферию сада, размещенных вдоль дорожек и тропинок, которые то появляются, то исчезают из поля зрения. Иногда в садах даже строили так называемые архитектурные «лодки» – одно или несколько зданий, объединенных в форме лодки, обычно размещаемые по кромке воды.

Архитектура эпохи Мин воплощала различные формы выражения общих идей и представлений о мире, сложившихся еще в глубокой древности. Мировоззрение и мироощущение китайцев существенно отличается от европейского. Как уже говорилось выше, в этой стране не было последовательного развития и смены художественных направлений и стилей, как в европейском искусстве. Само понятие истории не имеет в Китае признаков «длительности», а искусство – эволюции. Художественные направления не следуют одно за другим, а «стили» и «школы» связываются не с различиями творческих методов, а с техническими приемами и материалами. В Китае «мы застаем необычайно устойчивый, до мелочей продуманный и эстетически переработанный быт, цельное и последовательное миросозерцание, сложный, но прочный сплав художественных стилей… Стилистическое единство китайского искусства – это результат не только глубокого проникновения китайских мастеров в природу вещей, но прежде всего их искреннего и безупречного доверия к жизни во всем ее разнообразии», – пишет В. В. Малявин.

В то время как в западноевропейской цивилизации рождался рационализм, в ближневосточной – мистицизм, в центральной Азии формировалась особая культура следования течению жизни. В Китае «мерой всех вещей» оказался не человек, а природа, которая бесконечна и поэтому непознаваема. В искусстве происходило не отражение жизни, а ее продолжение, например, в движениях кисти и мазках туши. Предметом китайского искусства становился не образ человека-героя и не духовные идеалы, а жизнь природы. Отсюда особенный эстетический вкус и художественный такт традиционного искусства Китая.

В древних верованиях китайцев обожествлялись любые объекты природы: деревья, камни, ручьи, водопады. Религия считалась искусством жизни, а созерцательное мироощущение требовало полного и смиренного слияния с природой. Мудрецы Востока любят повторять, что если для деятельного европейца, обуреваемого идеей покорения природы и демонстрации силы, нет большего удовольствия, чем забраться на вершину высокой горы, то для китайца наибольшее счастье – созерцать гору у ее подножия.

Природа диктовала и строительные приемы. Так из-за обилия дождей в Китае издавна применялась высокая кровля с крутыми скатами. Дом в несколько ярусов с крышами одна над другой свидетельствовал о знатности владельца. Применяя выгнутые стропила, китайцы создавали оригинальные формы криволинейных скатов с приподнятыми углами. Под стропила подводились короткие бруски дерева, создававшие ступенчатые выступы-консоли. К ним крепились доски с резным орнаментом и силуэтами драконов. Дерево покрывали ярко-красным или черным лаком с позолотой и инкрустацией перламутром.

Китайские пагоды не выглядят искусственной постройкой, а органичны в единстве с окружающим пейзажем; они вырастают из земли так же просто и естественно, как деревья, цветы или грибы после дождя. Силуэты храмов похожи на формы гор или пологих холмов, на склонах которых они находятся. Вся эта красота – не столько строительство в европейском смысле слова (как способ укрытия от стихии), а напротив – создание средствами искусства наилучших условий для созерцания природы.

Китайские зодчие никогда не использовали при строительстве жилых домов камень, а только легкие материалы, но хрупкие и податливые: дерево, черепицу, глину. Другой важной деталью зодчества было преобладание горизонтальных линий. Строения в старом Китае в подавляющем большинстве были одноэтажными. Большое значение придавалось элементам, которые очерчивали именно физические пределы здания. Одним из таких элементов наряду с высокой, выступающей далеко за периметр стен крышей, была прямоугольная платформа, на которой стоял дом.

Один из важных принципов конструкции китайских домов состоит в многократном повторении отдельных, сравнительно небольших по размеру секций. Строительство методом наращивания сегментов позволяло китайским зодчим сохранять соразмерность здания.

Ваза эпохи Мин

Теперь обратимся к китайскому саду. Весьма древние корни имело представление о саде как о «блаженном месте» – царстве вечного довольства и счастья. Подобный сад-рай древние китайцы наделяли признаками весьма сходными с теми, которыми обладал сад в античной и средневековой литературе Европы: мягким климатом, изобилием воды и пищи, пышной растительностью, богатой фауной.

Позднее в дворцовых парках правителей древнекитайских империй мотив сада-модели мироздания и сада-райской обители переплелись. Известно, что в эти парки свозили камни, растения и зверей со всех краев света, в них имелось «тридцать шесть дворцов и павильонов» (тоже символическое число) и даже миниатюрные копии реальных озер, гор и дворцов правителей завоеванных стран. Дворцовые парки, очевидно, рассматривались в древности как микрокосм и необходимый атрибут вселенской власти императора. Недаром животных расселяли в разных частях парка в зависимости от районов их обитания на Земле. В парках сооружались «божественные горы» – обители бессмертных небожителей. Склоны искусственных холмов засевали «волшебными» травами и грибами, на вершинах устанавливали медные зеркала для сбора росы – нектара богов – и даже воздвигали бронзовые статуи небожителей. Все это делалось не для забавы, а ради того, чтобы привлечь ко дворцу обитателей небесных чертогов, используя закон симпатической магии: подобное притягивает подобное. Как правило, в композициях парка доминировало озеро с искусственной горой. Сочетание «гор» и «вод», напоминавшее о Мировой горе и Мировом океане, осталось в традиции дворцовых парков Китая простейшим и самым устойчивым символом мироздания.

С течением времени древняя космологическая символика сада трансформировалась. В результате доисторическая мифология отошла на задний план, а на передний вышла эстетика. Былой космологический символизм садов оказался урезанным до сочетания рукотворных «гор» и «вод», что свидетельствовало об осознании выразительности художественного образа и, следовательно, о понимании того, что не нужно буквально воспроизводить реальные вещи. Миссия сада как системы магических ритуалов воплощалась уже не столько в его топографии и декоре, сколько в отдельных постройках – буддийских и даосских святилищах.

Любопытно, как с исторической точки зрения классический сад Китая стал плодом трансформации древней космологической символики. Как в результате такой трансформации представление о парке как прообразе рая или, шире, райской полноты бытия, райского изобилия постепенно меняло прежнюю мифологическую значимость на символическую и эстетическую.

Затрагивая тему китайского сада, мы неизбежно сталкиваемся с таким специфическим явлением китайской культуры, как геомантия, именуемая в Китае фэн-шуй. Еще до нашей эры китайцы осознали, что основой гармоничного общества является подчинение законам Вселенной. Изучение этих законов, их систематизация позднее были сформулированы как законы фэн-шуй – правила и принципы, регулирующие взаимодействие человека с природой, которые стали вновь популярными в современном мире.

До сих пор наше представление о влиянии фэн-шуй на китайскую культуру неполно. Проблема заключается в том, что фэн-шуй как отдельное явление трудно вычленить из всего пласта культурной жизни Китая. В то же время многие специфические черты китайской традиции обусловлены именно влиянием фэн-шуй, которое настолько глубоко вошло в жизнь китайского общества, что стало формировать особенности его культуры и мировоззрения, что, естественно, отражалось и в искусстве.

В самом общем виде фэн-шуй можно было бы охарактеризовать как учение о влиянии энергии, излучаемой различными ландшафтными формами земной поверхности, на жизнедеятельность человека. Все многообразие их взаимодействия формирует энергетическую конфигурацию пространства, того самого, в котором живет и действует человек и с которым он, согласно мировоззренческим принципам Китая, находится в неразрывной связи. То есть исходными в фэн-шуй являются представления о великой триаде: Небо – Земля – Человек, определявшей специфику взаимоотношений человека и природы в Китае. Поскольку мир в целом виделся как единый живой организм, освоение принципов управления энергетическими особенностями пространства давало возможность воздействия на события отдельной человеческой жизни или общества в целом.

Китайский сад в этом смысле воплощает в себе идею единства мира и человека. Исторические корни этого представления можно найти в глубокой древности. Уже в одном из древнейших канонов «Книге песен» встречается упоминание о «радостях парка» и геомантии.

Фэн-шуй – законы гармонии и баланса. Причем речь идет не только о гармонии между элементами сада, но и о гармонии между садом и людьми. Можно сказать, что китайский сад – это проекция души его хозяина. И это делает каждый такой сад неповторимым произведением искусства.

Применительно к садово-парковому искусству фэн-шуй ставил целью выстроить окружающее пространство таким образом, чтобы реализовать потенциал человека как элемента великой триады, определяя структуру и внешний вид сада.

В данном случае мы сталкиваемся с представлениями о том, что творчество человека делало его причастным к природе Неба и Земли, включая в круговорот Вселенной (в китайском понятии выраженного парами тянь-ди – Небо и Земля). Творческая активность человека сближала его с Небом и Землей.

Надо сказать, фэн-шуй – весьма «практическая» магия. Поэтому при строительстве жилых домов обязательно придерживаются правил традиционной китайской геомантии. При строительстве домов большое внимание уделяется также и древней китайской натурфилософии, базирующейся на инь и ян, т. е. любое строение, независимо от его проекта и назначения, должно быть в рамках полярного первоначала, к примеру, каждое строение на переднем плане должно быть ниже последующих. И в северных, и в южных районах страны жилища и постройки любого размера включают дом-помещение и двор-пространство. Дом – это ян, реальное, существующее, а двор – это инь, т. е. пространство. По теории неразделимости и взаимодействия инь – ян, с научной точки зрения, положительно разрешены такие существенные житейские проблемы, как солнечное освещение, естественный воздухообмен, отопление, термическая защита, световое отражение, звукоизоляция и т. д., что позволяет этим жилищам выдержать палящие лучи солнца, проливные дожди и сильные бури. Древняя китайская натурфилософия является хорошим обоснованием строительства домов и садов.

Сады Китая можно разделить на шесть условных типов: сады при императорских дворцах; императорских гробницах; храмах; сады естественных пейзажей; сады ученых (созданные для прогулок ученых и философов и призванные «настраивать их мысли на спокойный и возвышенный лад») и домашние сады (небольшие садики около частных домов, окруженные сплошной стеной из камня или бамбука).

В Китае традиционно устраивались сады при императорских дворцах и дворцах китайских вельмож, это были парадные сады или даже парки. Они создавались как величественный и умиротворяющий фон для созерцания и медитации. Садоводы старались скопировать самые впечатляющие особенности окружающего ландшафта, которые в меньших масштабах воссоздавались за садовой оградой. Посадки деревьев и кустарников были строго симметричными, тщательно подстриженными и стилизованными, каждая деталь что-нибудь символизировала. Многие из таких садов сегодня являются знаменитыми местами паломничества туристов. Свободная планировка этих садов сочетается со строго симметричными композициями зданий. Здания вписаны в искусно обработанный природный ландшафт, включающий озера и возвышенности.

Главная задача создателя парка заключалась в нахождении исходного обзорного пункта, с которого открывался бы самый красивый пейзаж. Менее значительные композиции группировались вокруг главной и были ей подчинены. Наиболее выразительные элементы ландшафта отмечались характерными изогнутыми мостиками, беседками, пагодами, зигзагообразными лестницами, выкрашенными в яркие цвета (красный, изумрудно-зеленый, желтый).

Китайский сад ученых – это сад с лабиринтом дорожек для многочасовых прогулок ученых и философов. Он призван настраивать их мысли на спокойный и возвышенный лад. По свидетельству самих китайцев, в садах ученых, или садах литературы, лучше всего воплощено мировоззрение китайского сада. Здесь нет официальной парадности. Все создано для отдыха и глубоких размышлений: небольшие озера с высокими арочными мостиками, павильоны с черепичными крышами, небольшие пагоды, композиции из естественного камня. Сад ученых отличается скорее скромной, тонкой элегантностью, нежели роскошью и величиной. Ярко-красный цвет деревянных построек создает контраст по отношению к зелени окружающей природы и белым поверхностям стен.

Китайский домашний сад (это небольшой садик около частного дома) окружен сплошной стеной из камня или бамбука, в Северном Китае его традиционно заменяют на хвойные растения.

Кроме того, как уже говорилось, существовали также сады естественных пейзажей, где даже маленький фонтанчик маскируется под ручеек, бегущий среди скал. Здесь человек не вмешивался в природу, а любовался ее красотой.

Китайский зодчий похож на художника. Он подбирает место и вписывает один объект в другой, стараясь не нарушать природной гармонии. Он никогда не построит здание, если оно не будет сочетаться с окружающей природой. Один из художников-пейзажистов в своем поэтическом трактате о живописи передал то ощущение естественной взаимосвязи архитектуры и пейзажа, которое свойственно эпохе Мин: «Верх башни храмовой пусть будет у небес: не следует показывать строений. Как будто есть, как будто нет. Когда на ровном месте высятся храмы и террасы, то надо бы как раз, чтоб ряд высоких ив стал против человеческих жилищ; а в знаменитых горных храмах и молельнях достойно очень дать причудливую ель, что льнет к домам иль башням. Картина летом: древние деревья кроют небо, зеленая вода без волн; а водопад висит, прорвавши тучи; и здесь, у ближних вод – укромный тихий дом».

В эпоху средневековья садовое искусство Китая непрерывно совершенствовалось. На рубеже XI–XII вв. ученый Ли Гэфэй насчитал в Лояне, тогдашнем оплоте традиции «людей культуры», 19 садов, славившихся своими красотами. Спустя полтора столетия литератор Чжоу Ми сообщает о 36 знаменитых садах в тогдашней столице Китая – Ханчжоу, но подлинного расцвета искусство сада достигло в благодатной Цзян-нани. В Сучжоу к началу XVII в., по данным местной хроники, насчитывался 271 сад, достойный упоминания. В последние десятилетия минского царствования литератор Ци Баоцзя из города Шаньинь в Чжэцзя-не только в своем родном уезде посетил и описал без малого две сотни садов. К тому времени сады наряду с антиквариатом давно уже стали главным атрибутом «изящного» быта и средоточием общественной жизни ученой элиты, ибо сад наилучшим образом совмещал качества публичности и интимности. Сама «страстная влюбленность» в сады, как и прочие проявления пристрастия к атрибутам «изящного» образа жизни, оправдывали репутацию «человека культуры» и тем самым служили самоопределению «высшего света» империи. В позднеминский период появился и классический труд по садоводству – трактат цзи Чэна «Устроение садов» (1634).

Классический сад минского Китая – частный «сад ученого мужа» – вырос прежде всего из хозяйственного двора в усадьбах служилой знати. Огромную роль в его развитии сыграла идея «уединенного покоя», отшельничества, понимаемого не как образ жизни, а скорее как состояние духа. Внимание к естественным свойствам вещей заслонило в нем прежние космологические аллегории. Эта любовь к непритязательной красоте природы подкреплялась всегдашним неприятием ученой элитой Китая роскошных и дорогостоящих парков. Сад стал владением ученого, готового вслед за древними мудрецами «вольно скитаться душой».

Среди садов минской эпохи все рекорды миниатюрности побил сохранившийся в Сучжоу и поныне Сад в Полдесятины, где на пространстве в 10 м^2 воспроизведены все основные элементы китайского природно-культурного универсума: тут есть крошечное озеро с сосной на берегу, беседка для созерцания пейзажа, цветы, камни, дорожки и даже мостик.

Традиции императорских и частных садов развивались в тесном взаимодействии, и их нельзя противопоставлять друг другу. Созданием императорских парков занимались мастера из числа ученых мужей, многие же атрибуты царских садов – искусственные горы, экзотические растения и камни – со временем перекочевали в частные сады, потеряв былую претенциозность, но обретя новые эстетические качества.

Различные виды садов можно уподобить вариациям одной темы, разным тональностям единой духовной атмосферы. О китайских садах сказано, что их «двух одинаковых не отыскать во всей Поднебесной». В них обсаженные жасмином пагоды, беседки, мостики и знаменитые китайские фонарики, и ошеломляющий пьянящий запах пиона. С другой стороны нельзя не отметить, что без журчания воды пионы, наверное, пахли бы по-другому. Поэтому китайский сад – это сочетание воды, земли, растений и ограды.

Единым для всех религиозно-философских учений Китая (и конфуцианства, и даосизма) было осознание человека как части Вселенной. Китайцы знают, что сад как ничто другое призван дарить радость и умиротворять. Для этого чувства, порождаемого садовой гармонией, во времена Конфуция было придумано специальное слово – «лэ». Лэ – садовая радость, в которой отражаются и запах пиона, и журчание ручья. А также изгиб мостика и аромат жасмина.

Каждый сад уникален, но своей уникальностью он сообщает о неисчерпаемой полноте природы и сам воспроизводит эту полноту. Китайские сады могут удивлять безудержной игрой фантазии или, наоборот, целомудренной сдержанностью, но они всегда взывают к одному и тому же – к опыту сокровенной «сердечной правды» жизни. Более того, миниатюрная садовая композиция скромного ученого убедительнее свидетельствует о присутствии этой символической реальности, нежели роскошный, слишком откровенный в своих претензиях сад богатого вельможи. Классический китайский сад есть именно воплощение «порождающей формы» бытия, самого «зародыша Мира». Он призван «на крошечном пространстве явить беспредельный вид», среди многолюдья и шума людского быта внушить «покой далеких вершин».

В отличие от древних цивилизаций Ближнего Востока, в Китае практически не сохранились архитектурные памятники далекого прошлого. Древние китайцы строили из дерева и глиняных кирпичей, а эти материалы недолговечны. Города, состоявшие из легких деревянных построек, сгорали и разрушались, пришедшие к власти правители уничтожали старые дворцы и возводили на их месте новые.

От феодальной эпохи и даже от Хань не дошло до нас никаких сооружений, за исключением скрытых под могильными курганами гробниц. Великая Китайская стена, построенная Цинь Ши-Хуанди, так часто ремонтировалась, что весь ее верхний слой создан намного позднее. На месте танских дворцов Чанъани и Лояна остались лишь бесформенные холмы. Первые буддийские постройки, такие как монастыри Баймасы в Лояне и Даяньсы, недалеко от Чанъани, находятся и теперь на прежнем месте, однако и они часто перестраивались. В целом, за исключением некоторых танских пагод, существующие сооружения являются минскими творениями.

Отчасти этот пробел восполняют письменные источники и археологические находки (особенно открытие ханьских глиняных жилищ и барельефов, изображающих здания). Эти находки демонстриру ют характер и стиль ханьской архитектуры, ведь создаваемые «модели» должны были обеспечить душе усопшего существование в загробном мире, ничем не отличающееся от земного. На барельефах изображены классические дома той эпохи, кухня, женская половина и зал для приема гостей.

Глиняные образцы доказывают, что, за небольшими исключениями, и по планировке, и по стилю ханьская домашняя архитектура похожа на современную. Ханьский дом, как и его нынешний потомок, состоял из нескольких дворов, по бокам которых находились залы, поделенные, в свою очередь, на меньшие комнаты. Высокая и крутая крыша покоилась на колоннах и покрывалась черепицей, хотя характерные загнутые концы крыш ранее были менее изогнутыми. Это существенное изменение, хотя полностью опираться на «глиняные свидетельства» тоже не стоит.

В мелких чертах и деталях орнаментации глиняные дома из ханьских захоронений тоже весьма похожи на современные образцы. Главный вход защищен «ширмой от духов» (ин би) – стеной, построенной прямо напротив главного входа, чтобы внутренний двор не был виден снаружи. Она должна была преграждать вход в дом злым духам. По китайской демонологии, духи могут двигаться только по прямой, поэтому подобная уловка представлялась весьма надежной. Как свидетельствуют ханьские находки, подобные верования и обычаи строительства стены, защищающей от духов, были распространены уже как минимум в I в.

Тип дома не претерпел серьезных изменений, в первую очередь, потому, что он идеально соответствовал социальным условиям китайской жизни. Китайский дом предназначался для большой семьи, каждое поколение которой жило в отдельном дворе, что обеспечивало как необходимую разделенность во избежание возможных раздоров, так и достижение идеала единства под покровительством главы семьи. Поэтому все дома, и большие, и маленькие, спланированы именно так. От крестьянских жилищ с одним двором до огромных и просторных дворцов, называемых «дворцовыми городами», везде сохранялась одна и та же планировка.

Глиняные «образцы» и барельефы дают некоторое представление и о более богатых ханьских домах, но о великолепии императорских дворцов мы можем узнать только из письменных источников. Обнаружено место, на котором находился дворец Цинь Ши-Хуан-ди в Сяньяне (Шэньси), однако раскопки там еще не проводились. Сыма Цянь дает описание этого дворца в своем труде. Несомненно, что оно, хотя и написанное сто лет спустя после падения династии Цинь и разрушения Сяньяна, достаточно достоверно изображает его: «Ши-Хуан, полагая, что население Сяньяна велико, а дворец его предшественников мал, начал строить новый дворец для приемов в парке Шанлинь к югу от реки Вэй. Первым делом он построил главный зал. С востока на запад он был 500 шагов, с севера на юг 100 шагов. В нем могли уместиться 10 тыс. человек и быть подняты штандарты 50 футов в высоту. Вокруг по возвышенности была проложена дорога. От входа в зал прямая дорога шла к горе Наньшань, на гребне которой была сооружена в виде ворот церемониальная арка. От дворца в Сяньян через реку Вэйхэ была проложена мощеная дорога. Она символизировала мост Тяньцзи, который идет через Млечный Путь к созвездию Инчжэ».

Сыма Цянь также говорит, что по берегам реки Вэйхэ Ши-Хуанди построил копии дворцов всех завоеванных и поверженных им владык. В этих дворцах находились наложницы и богатства завоеванных правителей, все было подготовлено к приезду императора. Не довольствуясь этими роскошными апартаментами, Ши-Хуанди построил в окрестностях Сяньяна еще несколько летних дворцов и охотничьих поместий и соединил их тайными дорогами и ходами, так, чтобы он мог незамеченным оказаться в любом из них.

А вот история, рассказанная Чжуан-цзы за два столетия до Ши-Хуанди, свидетельствует, что дворцы правителей того времени были достаточно незатейливыми. Это история о поваре князя Вэньхуэй-вана, который применил даосские принципы в домашнем хозяйстве, когда разрезал тушу вола. Князь, восхищенный его искусством, наблюдал за ним из залы своего дворца. Раз так, то повар готовил мясо на главном дворе перед залом для аудиенций. Дворец князя очень напоминает, таким образом, дом зажиточного крестьянина. Даже если Чжуан-цзы придумал рассказ ради морали, очевидно, что для людей той эпохи не казалось таким уж невозможным, чтобы князь наблюдал за домашним хозяйством прямо из зала для приемов.

Быть может, описание дворцов Ши-Хуанди и не лишено преувеличений, но несомненно, что при империи архитектура получила новый импульс к развитию, и здания строились в неведомых прежде масштабах. Ши-Хуанди нашел дворец своих предков слишком маленьким и построил еще один, соответствующий его власти и честолюбию. Копии дворцов покоренных им правителей были, конечно, более скромными.

Китайский город: великолепие, полное смысла

Логическая ясность ощущается и в архитектуре китайских городов, и в планировке городских ансамблей. Традиционный китайский город в точности повторяет космогоническую структуру мироздания.

Космогоническую (и мифологическую) карту Китая символизируют «Пять Дворцов» в которых правят Пять Драконов (иногда Пять Тигров). Четыре из них символизируют стороны света: Красный Дракон (Красный Тигр) правит на юге (который помещается в верхней части карты), в его ведении лето и стихия огня. Черный Дракон (Черный Тигр) управляет севером, повелевая зимой и стихией воды. Синий Дракон (Синий Тигр) – востоком, весной и растительным миром. Белый Дракон (Белый Тигр) – западом, осенью и стихией металлов.

Пятый, самый главный, Желтый Дракон (Желтый Тигр) – Император, он находится в середине мира и повелевает четырьмя другими. Дворец Желтого Дракона – Божественного Императора Хуанди – божество центра, фактически верховное небесное божество и первый император Поднебесной. Также Четыре Дракона символизируют природные стихии, а Срединный Император является их повелителем и координатором. Как мы помним, именно Хуанди изобрел и подарил людям многие инструменты и технологии, одежду и письмо. Эта концепция пяти стихий собственно и легла в основу того, что мы называем фэн-шуй.

Дракон – вообще знаковое для Китая животное. Он является символом власти и ее атрибутом. Так, мифические цари Китая, по преданию, держали в прудах своих парков двух драконов. Реальные же правители древнекитайских царств населяли дворцовые парки жертвенными животными и редкими зверями.

Сохранившиеся до наших дней деревянные городские сооружения построены не ранее XV–XVII веков. Именно тогда, после изгнания монголов, началось усиленное строительство и восстановление разрушенных городов. С этого времени столицей Китая становится Пекин, в котором и по сей день сохранились многие из архитектурных памятников древности. Кстати, Пекин – по-китайски Бэйцзин (Северная столица) – существует уже более 3 тыс. лет. Когда же он стал столицей, то превратился в мощную крепость. Массивные кирпичные стены (до 12 м высотой) с монументальными башенными воротами окружали ее со всех сторон. Но симметрия и четкость плана не вносили в облик Пекина сухости или монотонности. В Пекине улицы расположены в виде сетки. Техника симметрии китайской планировке города тоже присуща и не изменена со временем. Искусственно вырытые озера симметричны друг другу. Дома в Пекине выстроены фасадом на юг, а с севера на юг идет магистраль, завершающаяся у северной границы города. Огромные крепостные стены с могучими каменными надвратными башнями и воротами в виде длинных туннелей замыкали город со всех сторон. Каждая пересекающая город магистральная улица упиралась в подобные ворота, расположенные симметрично друг против друга. Древнейшая часть Пекина называется Внутренний город, она, в свою очередь, отделена от расположенного к югу Внешнего города стеной и воротами. Однако общая магистраль связывала обе части столицы. Все главные сооружения выстроены по этой прямой оси. Таким образом, все огромное пространство столицы было объединенным, организованным и подчиненным единому замыслу.

Основным ансамблем, расположенным в центре Внутреннего города, был огромный Императорский город, растянувшийся на многие километры, замкнутый кольцом стен с могучими воротами. Внутри него располагался Запретный город (сегодня превращенный в музей), также обнесенный стенами и окруженный рвом с водой. Это и был императорский дворец, куда могли попасть только избранные. Дворец представлял собой не одно здание, он разделялся на несколько частей. Широкие площади, мощенные светлым камнем, изогнутые каналы, закованные в белый мрамор, яркие и торжественные павильоны, поднятые на террасы, раскрывали свое сказочное великолепие перед взором тех, кто, пройдя сквозь ряд массивных крепостных ворот, начиная от ворот Тайхэмэнь («Ворота небесного спокойствия»), проникал в пределы дворца. Парадная часть ансамбля состояла из анфилады площадей, соединенных друг с другом лестницами, воротами, павильонами. Весь же Запретный город с многоцветными крышами дворцов, тенистыми садами и двориками, коридорами и беседками, бесчисленными переходами и боковыми ответвлениями представлял собой своеобразный город в городе, в глубине которого прятались покои императорских жен, увеселительные сооружения, театральная сцена и многое другое.

Весь Запретный город, окруженный садами и парками, это целый лабиринт с бесчисленным количеством боковых ответвлений, в котором узкие коридоры выводят в тихие солнечные дворы с декоративными деревьями, где парадные здания сменяются в глубине жилыми постройками и живописными беседками. По основной оси, пересекающей весь Пекин, расположены в строгом порядке самые значительные постройки, выделяющиеся среди остальных зданий Запретного города.

До сих пор сохранился дворцовый ансамбль Гугун, служивший императорской резиденцией при династиях Мин и Цин. Эта резиденция известна также под названием «Пурпурный запретный город» – Цзы Цзинь чэн. (О нем см. главу «Загадки Запретного города».)

При династиях Мин и Цин дворец Гугун служил политическим центром Китайской империи. Императоры этих династий, жившие в этом дворце более пятисот лет, не занимали все время одни и те же апартаменты. По своей прихоти или же уверовав в то, что та или иная часть дворца является несчастливой, они перебирались в другое место, а порой вообще покидали и опечатывали покои своих предшественников. Дэрлин, одна из принцесс, приближенных к Цыси, рассказывала, как однажды вдовствующая императрица совершала обход и увидела здания, которые были заперты и не использовались так долго, что из-за травы и кустов к ним невозможно было подойти. Ей сказали, что никто не помнит, почему этот дворец оказался заброшенным, но высказали предположение, что один из членов императорской семьи когда-то умер здесь от инфекционной болезни. Никто из дворца никогда не посещал покинутые апартаменты.

Храмы Пекина также располагались большими комплексами. Величественный Тяньтань («Храм неба»), возведенный в 1420–1530 гг. во Внешнем городе, состоит из ряда зданий, выстроившихся друг за другом на обширном пространстве и окруженных кольцом зелени. Это два храма и беломраморный ступенчатый алтарь, на котором совершались жертвоприношения. Грандиозный храмовый ансамбль был связан с древнейшими религиозными обрядами китайцев, почитавших небо и землю как дарителей урожая. Это отразилось и в своеобразии архитектурного замысла. Круглые террасы алтаря и синие конические крыши храмов символизировали небо, тогда как квадратная в плане территория ансамбля – землю.

Неотъемлемая часть китайского градостроительства – городская стена. Каждый китайский город был окружен стеной. Тесная связь понятия «стена» с понятием «город» выразилась в том, что они обозначались одним и тем же словом «чэн». Естественно, что к городским стенам, придававшим городу его статус, относились с предельной тщательностью и вниманием. Поэтому городские стены в Китае – совершенно уникальный тип архитектурных сооружений. Пожалуй, они более внушительные и прочные, чем где бы то ни было еще в мире.

Искусство возведения стен достигло своего совершенства на севере, где нападения кочевников были более частыми. Стены Пекина, построенные в начале XV в. при династии Мин, вполне заслуженно пользуются всеобщей известностью. Такие же высокие и крепкие стены можно встретить повсюду в северо-западных провинциях, а особенно в Шэньси, где они окружали каждый уездный город. Современные стены большей частью тоже построены при Мин. После изгнания монголов китайские императоры этой династии сочли необходимым восстановить городские укрепления в северных провинциях, пришедшие в упадок за время господства кочевников на севере.

В планировке городов и фортификаций, как и в архитектуре, можно проследить два стиля: северный и южный. На севере, где у строителей было много свободного пространства и ровных площадей, города строились в форме прямоугольника. Город делился на четыре части двумя прямыми, пересекающимися в центре улицами. За исключением самых больших городов, в стенах было лишь четверо ворот, по одному с каждой стороны. На пересечении двух главных улиц находилась смотровая башня с четырьмя воротами, чтобы в случае бунта или беспорядков каждую улицу можно было изолировать от остальных. В венчавшей ворота трехэтажной, наподобие пагоды, башне располагались воины, здесь же находился и огромный барабан, выполнявший роль городских часов. В него ударяли через определенные промежутки времени. Расположение ворот и двух главных улиц отличали правильность и симметричность.

На севере городские стены возводили, чтобы спасаться не только от врагов, но и от наводнений. В основе стены лежал толстый слой твердой глины, который с внешней и внутренней сторон обкладывался очень большими кирпичами, в толщину достигавшими 20–25 см. Верх стены также выкладывался кирпичами. Стены строились усеченными кверху; если в основании толщина достигала 12,5 м, то наверху она была не более 6,5–7,5 м. Высота стен была различной, но в городах Шаньси, Пекине и Чанъани она достигали 19 м. На расстоянии 70—100 м от стены строились бастионы, периметр верхней части которых доходил до 12–13 м. У подножия бастионов проходил ров; между рвом, стеной и башнями оставалась полоска незанятой земли. По всем четырем углам стены и над воротами сооружались башни. Угловые башни укреплялись с внешней стороны кирпичами и имели бойницы для стрельбы. Башни над воротами, похожие на трехъярусные пагоды, только прямоугольной формы, чаще всего строились из дерева и покрывались черепицей. В этих башнях, весьма ярко характеризовавших городскую архитектуру, жили солдаты, сторожившие ворота, а во время войны они служили постом для стрелков и лучников.

Башни над воротами Пекина имеют высоту 99 китайских футов. Согласно китайским верованиям, на высоте ста футов обычно летают духи, поэтому башни специально были спроектированы так, чтобы достигать максимальной высоты и при этом избегать встречи с потусторонними силами.

Ворота главных городов обычно защищали полукруглые внешние укрепления, в которых под прямым углом к открытым главным воротам находились внешние ворота. Таким образом, если на внешние ворота нападали, главный проход оставался защищенным. Предместья за внешними воротами также окружались насыпной, не укрепленной кирпичами стеной, скорее для того, чтобы уберечься от грабителей, чем чтобы оборонять город.

До появления современной артиллерии стены оставались практически неразрушимыми. Их толщина обрекала на неудачу любую попытку подорвать или разбомбардировать их. Взобраться на такие высокие стены также было делом очень трудным и опасным. Защищенный город мог противостоять нападению огромной армии, и китайская история полна рассказов о знаменитых осадах и героической обороне. Сломить сопротивление скорее могли блокада и голод, ибо город зависел от поставок продовольствия из деревень.

Городские стены на севере и северо-западе Китая во всех отношениях превосходили укрепления южных городов. На юге лишь немногие города могли строиться симметрично и с размахом, что обусловливалось как высокой ценностью земли, на которой можно было сеять рис, так и неровной, отличной от северных равнин поверхностью. Поэтому здесь улицы, как правило, узкие и петляющие, стены низкие, хотя нередко каменные, ворота неширокие. Колесный транспорт на юге не был распространен. На улицах было полно навьюченных мулов, паланкинов, носильщиков и тачек, поэтому необходимости строить широкие проходы не было. В Кантоне, например, по многим улицам могли пройти рядом лишь два человека. Ведь основным транспортным средством на юге была лодка, и по суше в город приезжали лишь из предместий. Кроме того, юг не столь часто подвергался нападениям, поэтому и укреплениям уделяли меньше внимания.

Но вернемся в Запретный город. Хотя личные покои здесь были обширны и разнообразны, императоры сочли летний городской воздух слишком нездоровым. С самых древних времен двор на лето переезжал в специальные загородные резиденции. Их строительство вызвало к жизни новый, менее официальный архитектурный стиль. У Цинь Ши-Хуанди, как уже говорилось, в окрестных парках было много летних дворцов, служивших в то же время и охотничьими поместьями. Его примеру следовали ханьские и танские императоры, а особенно неугомонный строитель Янь-ди, второй император Суй. Хотя от их дворцов и парков не осталось и следа, сделанные историками описания показывают, что они планировались точно так же, как и Юаньминюань, сооруженный Цянь-луном в десяти милях от Пекина обширный парк с многочисленными дворцами и павильонами, разрушенный английскими и французскими солдатами в 1860 г. Современный Летний дворец, восстановленный Цыси в 90-х годах XIX в., лишь слабо напоминает оригинал.

Если в официозных «императорских городах», последним из которых был Запретный город в Пекине, преобладали сплетенные в симметричной гармонии пышность и строгость, в «летних дворцах» господствовали изящество и обаяние. Если холмов и озер не было, то их создавали, не считаясь с затратами, чтобы присутствовали все формы пейзажа на любой вкус. Деревья специально сажали или пересаживали, как это было при суйском Ян-ди, повелевшем издалека на специальных повозках доставить уже большие деревья. Великолепные ландшафты имитировали полотна живописцев.

Среди лесов и ручьев, на берегах озер и склонах холмов строились гармонично связанные с окрестностями павильоны. Казалось бы, они рассыпаны беспорядочно, но на самом деле по тщательно продуманному плану. Каждый из них был снабжен всем необходимым, так что император мог по своему желанию отправиться в любой из них и найти все подготовленным к его появлению. Роскоши императорских дворцов старались следовать, в меньших, правда, масштабах, и в городских, и в загородных домах богатых семей. Никто за исключением, быть может, англичан не смог обойти китайцев в искусстве создания садов и загородных резиденций. Китайцы, несмотря на свои большие и населенные города, всегда были тесно связаны с сельской жизнью, всегда любили естественную красоту. С древнейших времен в Китае бытовала убежденность в высоком очищающем нравственном смысле пребывания в уединении среди гор. Даосские мудрецы жили на лесистых склонах высоких гор и отказывались сойти вниз, даже если сам император предлагал им высшие почести. Многие выдающиеся ученые и поэты годами жили в глубинке, лишь изредка посещая города. Столь характерное для европейцев чувство ужаса перед дикой природой китайцам было неведомо.

Китайское прикладное искусство

Китай по праву называют «шелковым царством». История китайского шелка насчитывает более 5 тыс. лет. Впервые здесь начали изготавливать великолепные изделия из нитей, выделяемых личинкой шелкопряда для создания кокона, вышивать прекрасные тонкие узоры, а также создавать ткацкие станки. Именно шелк навел первый мост между Китаем и Европой, а Великий шелковый путь стал символом культурного и экономического диалога Востока и Запада. Шелк – важная составная часть китайской культуры, вклад китайского народа в развитие человеческой цивилизации.

Начало разведению шелковичного червя было положено, как полагают, в III в. до н. э. Согласно легенде, идея посадки шелковицы и выращивания шелковичных червей принадлежала супруге мифического Желтого императора – Хуанди. Но, по всей вероятности, шелк появился уже в эпоху неолита. Так, в Аньяне были обнаружены фрагменты шелковых тканей, в которые были завернуты бронзовые изделия периода Шан, относящиеся ко второй половине II тысячелетия до н. э. В течение веков шелк играл роль денег. Гражданским и военным чиновникам, как и послам иностранных держав, часто платили (или их одаривали) рулонами шелка. Драгоценный материал, следуя «шелковым путем», попадал на Средний Восток и в Римскую империю. За огромный период времени китайцы далеко опередили все другие народы как в разведении шелковичных червей, так и во всех других процессах производства шелка вплоть до продажи тканей. От эпохи Воюющих царств сохранились шелка с геометрическим орнаментом, найденные при раскопках в Чанша, и богатая парча из других раскопок. При Ханях производство шелка достигло такого размаха, что мы обнаруживаем его образцы далеко за пределами Китая – в захоронениях Ноин-Ула (Монголия), в Лоулани (центральная Азия), в Пальмире (Сирия), иначе говоря, примерно в начале, в середине и в конце Великого шелкового пути. Находки доказывают существование уже в ту эпоху различных видов тканей и многообразной и

развитой текстильной техники, производившей узорчатый шелк дама», муар, пике, газ, ковровую ткань – «кэсы», вышивки по шелку. Мотивы узоров характерны для Китая: перекрещивающиеся ромбы, сетка, полосы стилизованных облаков, животные, таоте, драконы и другие фантастические чудовища. Встречаются растительные мотивы, ветки с листьями. За исключением дама и газа, ткани всегда многоцветны и отличаются сочными красками. При раскопках в провинции Синь-цзян были обнаружены ханьские зеленые шелковые ткани, расшитые многоцветным растительным и звериным узором.

Китайцы удерживали монополию на изготовление шелковых тканей примерно до 200 г. до н. э., пока секрет его производства не стал известен в Корее и Японии. На Западе (в частности, в Византийской империи) эти сведения стали известны лишь в VI в. от Рождества Христова. Таким образом, китайцы намного опередили западные страны, которые готовы были покупать их продукцию на вес золота, ибо между товаром и покупателем стояло много посредников, что увеличивало его стоимость. Из сочинений греческого географа Дионисия Перигета, возможно, современника римского императора Адриана, мы узнаем, как высоко ценили римляне китайские шелка: «Серы создают драгоценные одежды из узорчатых тканей, чьи краски подобны полевым цветам, а тонкость соперничает с паутиной». Добавим, что китайцы прекрасно перерабатывали и шерсть. Доказательством служит женская домашняя туфля из желтовато-белой ковровой шерстяной ткани, верх ее выткан многоцветными геометрическими узорами (находка Стейна в Астане, центральная Азия – одна из точек на Великом шелковом пути).

Последующая эпоха малоизвестна, хотя она вовсе не была менее продуктивной. Так, например, мы знаем, что в период Вэй император Минди послал в дар японской императрице пять рулонов парчи с драконами, вытканными на малиновом фоне.

Танское время среди других своих достижений блистает и шелкоткацким искусством. От него сохранились образцы: экраны с растительным орнаментом, выполненным разновидностью батиковой набивки (Япония, сокровищница Сесоин), кусок шелка-броше с яркими цветами и вышитое знамя с буддийскими мотивами (Лондон, Британский музей), фрагмент набивного шелка с рисунком, изображающим единорога Цилинь (Гарвард, Музей Фогг). На одном из образцов, привезенных Пеллио из Дуньхуана, выткано изображение молодой женщины, стоящей на ковре. При раскопках в провинции Синьцзян недавно обнаружили кусок парчи, вытканной синим, зеленым и красным по желто-оранжевому фону: в круглом медальоне изображены симметричные пары животных: такой мотив говорит о персидском влиянии.

Со времени периода Мин сохранились шелковые ковровые панно «кэсы», найденные в центральной Азии и находящиеся в Британском музее и берлинских музеях. Кэсы выполнялись техникой, близкой европейским шпалерам, и существовали уже при Хань. Они поражают своей изощренностью: если самые тонкие шпалеры насчитывают 22 уточные нити на один сантиметр, то в кэсы это число могло доходить до 116. Этого так и не смогли повторить европейцы. Кэсы продолжали производиться и при последующих династиях.

В сунский и юаньский периоды продолжается активный вывоз шелка и в Японию, и на Ближний Восток, и на Запад. Описывая китайские города, Марко Поло не устает повторять: «Повсюду большое изобилие шелков». От династии Юань сохранились ткани, декорированные иероглифами; они были обнаружены в Фустате близ Каира и в Асьюте. А в 1304 г. папа Бенедикт XI был похоронен в Перудже в одежде из золотой парчи с вытканными гирляндами лотосов.

На китайской шелковой ткани часто можно увидеть различные узоры, которые имеют символическое значение и как декоративное украшение занимают важное место при выборе шелка. Разнообразные узоры символизируют в основном 4 пожелания: счастье, богатство, долгая жизнь, радость. Они приносят благосостояние, сбор богатого урожая, благополучие, здоровье, жизненные радости.

Но шелк – это не только сырье для одежды, это и шедевры живописи и вышивки на шелке, расцвет которой как жанра пришелся на эпоху Мин. Китайские художники охотно рисовали пейзажи на шелке. В некоторых картинах поражает одна особенность: например, на фоне величественных гор фигурки людей чрезвычайно малы. Почему? – ломали головы европейцы. Эта несоразмерность вытекала из даосского мировоззрения художников. Согласно философии даосизма, человек незначителен по сравнению с первопричиной мира – Дао, воплощенной в величественных явлениях природы.

Распространявшийся в странах Юго-Восточной Азии с V в. до н. э. буддизм также внес свою лепту в загадки китайского искусства. Что зашифровано в дивных пейзажах на шелке и рисовой бумаге?

Буддизм способствовал укреплению в Китае пантеистического мировоззрения. Поэтому центральное место в китайском искусстве занимает пейзаж – изощренная техника рисования кистью и тушью гор, водопадов, растений. Традиционный жанр китайского пейзажа так и называется: шань-шуй («горы-воды»). Гора (шань) олицетворяет ян (светлый, активный принцип природы), вода (шуй) – инь (женственный, темный и пассивный). Философия китайской пейзажной живописи раскрывается во взаимодействии этих двух начал, которое передается взглядом на пейзаж сверху, с высокой точки зрения, чередованием планов: горных вершин, полос тумана, водопадов.

Философия китайского пейзажа изложена в знаменитом трактате живописца Го Си (ок. 1020 – до 1100) «О высокой сути лесов и потоков». Объектом изображения в этом виде искусства является даже не сам пейзаж в европейском смысле этого слова, а неуловимо меняющееся состояние природы и переживание этого состояния человеком – этакий китайский импрессионизм. Поэтому сам человек, даже если он изображается в пейзаже, никогда не занимает в нем главного места и выглядит маленькой фигуркой, сторонним наблюдателем. Настроение опоэтизированной реальности передается двумя «манерами»: гунби (китайск. «тщательная кисть»), основанной на тончайшей графической проработке деталей и ясности линий, и сеи (китайск. «выражение мысли») – манере, отличающейся живописной свободой, размывами туши, которые создают ощущение «рассеянной перспективы», полос тумана и бесконечных далей.

Определенное своеобразие придавали китайской живописи на шелке текстовые пояснения к картинам. Эти иероглифические тексты были обычно очень краткими, выразительными и содержали образные формулы старинной китайской мудрости. Их выполняли тушью очень тонкими кисточками, специально предназначенными для каллиграфических надписей. Рисунок и текст в китайской живописи на шелке всегда были настолько связаны по смыслу, что воспринимались зрителем как единое целое.

Пейзажи школы вэнь-жэнь-хуа (китайск. «живопись людей письменной культуры») дополнялись самой изысканной каллиграфией – поэтическими и философскими надписями-загадками, прямо не раскрывающими содержание, но создающими «выражение мысли», а также тибами – эпиграммами. Они пишутся поклонниками художника в разное время на свободных участках изображения.

Китайская живопись отличается от европейской еще и тем, что с помощью названия, записанного иероглифами, художник передает нюансы, которые влияют на восприятие рисунка. Например, на пейзаже может быть надпись: «Весною озеро Сиху совсем не то, что в другие времена года». Подобное название трудно представить в европейской живописи – это звучало бы как «Весна на озере Сиху» или «Озеро Сиху весной».

Непременным украшением кабинета ученого минской эпохи была чаша, покрытая лаком цвета «жженого пурпура». Красным или черным лаком покрывались также столы и многие другие предметы мебели.

Производство лаковых изделий в Китае имеет древнюю традицию. Его особое место в художественной культуре страны обусловлено уникальными свойствами исходного материала – сока лакового дерева. Этот природный полимер, затвердевая, дает очень прочное и красивое покрытие.

Кора лакового дерева, растущего в центральном и Южном Китае, выделяет через надрезы млечный сок, который загустевает во влажном воздухе, высыхает и приобретает коричневый цвет. Сухой слой такого лака непроницаем для влаги, кислоты, устойчив к ударам и царапинам, а потому служит идеальной защитой для многих материалов – дерева, бамбука и даже папье-маше. Лак практически не разрушается растворителями, используемыми в повседневной жизни. Он стоек к воздействию влаги, высокой температуры, не подвергается разрушению насекомыми. С эпохи неолита именно его защитные свойства использовались для сохранения предметов из дерева, бамбука, ткани и других материалов. Вместе с тем лаковая поверхность выглядела эффектно – изделия приобретали легкий блеск.

Позже, начиная с периода Чжоу (1027—256 гг. до н. э.), лакированную поверхность стали украшать росписью. В это же время лак начали смешивать с золотом. Дошли легенды о том, что на востоке Китая во время династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) умели изготавливать лаки исключительной красоты. В этот период применение лака еще более увеличилось. Появились первые образцы лаковой живописи на утвари, шелке, бумаге. С периода Тан (618–907) известны лаковые предметы, инкрустированные золотом, серебром и перламутром. Тогда же делаются первые попытки резьбы по лаку, которая в следующий период Сун (960—1279), занимает ведущее место в лаковом производстве. Трудоемкая техника изготовления лаков, их высокая стоимость с самого начала производства сделали их предметом роскоши, принадлежностью императорского двора, домов знати и состоятельных людей.

Использование лака регламентировалось официальным уставом. Технологические секреты лакирования китайские мастера не раскрывали. Но постепенно, несмотря на все меры предосторожности, секреты лаков стали известны в странах Юго-Восточной Азии, что происходило одновременно с распространением буддизма. К тому же китайские лаки и лакировщики попадали в соседние страны в ходе военных конфликтов и посредством торговых контактов.

Лаки были не только предметом роскоши: лаковые покрытия увеличивали срок службы предметов во влажном тропическом климате. С течением времени лаковые техники усложнялись, появлялись все новые и новые; количество компонентов в составах увеличивалось. К настоящему времени сохранились сведения о большом количестве лаковых техник, в которых красочная поверхность представляет собой композицию из большого количества слоев. Некоторые лаки насчитывают до 200 слоев различных составов, схожих между собой только тем, что пленкообразователем их является урушиол.

Каждая операция по обработке сока, каждый состав, операция нанесения или обработки поверхности имела свое название. Чаще всего использовали черные и красные лаки, иногда нанесенные на слои лаков других оттенков. Технология лакирования строго соответствовала канонам, предписывающим выполнять в каждом конкретном случае только ту или иную операцию, будь то архитектурные детали, гробницы, храмовая скульптура. Нам будет понятно строгое следование канонам буддийского ремесленника и лакировщика при изготовлении предметов культа, если мы вспомним строгое исполнение иконописцами православных уставов при написании иконы. Иконописец не мог изменить последовательность операций при изготовлении левкаса, освящая каждый этап своей работы; также восточный ремесленник не мог «случайно перепутать» последовательность нанесения различных по составу лаковых слоев. Вырезанную из дерева заготовку Будды мастер уже называл «сущностью», и процесс окрашивания был, по существу, «проявлением» из дерева божества. Для верующего человека было естественным и непреложным, что тело божественной сущности Будды должно быть только золотым. Именно поэтому цветные лаковые слои одежд Будды находятся поверх золотого покрытия. (Часто, не учитывая сакральный смысл предмета, при атрибуции произведения этот факт приводили в качестве аргумента позднего восстановления предмета и удаляли авторские слои одежд при реставрации.)

Веками мастера интуитивно, путем проб и ошибок, улучшали и изменяли технологию и модифицировали составы для лакирования. Фундамент лаковой индустрии Китая династии Мин (1368–1644) составляли трактаты, посвященные производству лаков, – «Ко Ku Jo Lun» (1388), «Ching pi – ang» (1595) и «Hsinshihlu». Последний написан в XVI в. лакировщиком Гуан Ченом, а при переписке в 1625 г. дополнен предисловием мастера Юн Мина. Из этих работ ясно, что в правление императоров Юнлэ (1403–1424) и Сюаньдэ (1425–1435) были изобретены превосходные составы этих лаков. Хорошо известны произведения искусства того времени, изготовленные с использованием резных лаков. Длительный процесс нанесения на дерево, металл или бумажную массу сока лакового дерева позволял резчикам использовать слоистость фактуры для выявления сложных светотеневых эффектов, бархатистости фона. Поэтому резные лаки периода Мин отличались особой гладкостью и сочностью узоров, крупным рисунком растений и цветов. Они имеют отчетливый рисунок, в них нет большого количества мелких деталей, которые характерны для позднейшей лаковой продукции Китая; цвет их значительно глубже и богаче, чем у предметов XVIII в. Во время династии Мин в Пекине стали изготовлять также расписные лаки. Изделия инкрустировали перламутром.

Удивительные лаковые техники минской эпохи породили огромное желание повторить их. Но тщетно – китайские мастера хорошо хранили свои секреты. В европейском искусстве пытались имитировать восточные лаки, применяя разнообразные составы и техники. Но ни один из заменителей не обладает уникальными свойствами натурального китайского лака, и никакая лакировочная техника из разработанных в других частях света несравнима с качеством минских лаков.

Теперь обратимся к еще одному уникальному явлению китайского искусства – фарфору.

Долгое время китайцы называли фарфор «подражанием нефриту». Дело в том, что в древности именно нефрит был основным материалом, из которого делали «благородную» посуду. Конечно же, нефритовые чаши стоили очень дорого, и поэтому изобретение фарфора было настоящей находкой. Новая посуда была более доступна, сам материал намного легче поддавался обработке, а главное, изделия из него выглядели ничуть не хуже нефритовых, чего нельзя было сказать об обычной керамике.

Прообразом фарфора ученые считают керамику «Цинци», которую китайцы делали еще 4200 лет назад. Китайцы открыли секрет «белого золота», когда обнаружили, что смесь каолина – так называемой «фарфоровой земли» и «фарфорового камня» – горной породы, состоящей из кварца и слюды, обладает особыми свойствами. Из брикетированного порошка «фарфорового камня» – пе-тун-тсе – и каолина, который придавал будущему изделию белизну, и делали собственно фарфоровую массу.

Минские знатоки особенно ценили вазы сунской эпохи из Цзюньчжоу (провинция Хэнань), отличавшиеся голубым или розово-пурпурным оттенком. Изысканному вкусу удовлетворяли и сосуды с зеленовато-голубой или красноватой глазурью, испещренной трещинками, словно потрескавшийся лед. Наибольшей же популярностью в минское время пользовался фарфор с росписью кобальтом по белому фону, а также сочетания синего и желтого, зеленого и желтого цветов. Вообще качество фарфора и росписи при Минской династии заметно улучшилось, гораздо более разнообразными и приближенными к повседневной жизни стали и сюжеты изображений на фарфоровых изделиях. Вазы должны были иметь узкое горлышко и толстое дно, чтобы из них «не выходил дух». Подбор цветов для ваз тоже всецело определялся особенностями обстановки и времени года. Ту Лун советует для этого использовать «высокие вазы и цветы с большими стеблями, ибо сие радует взор». Однако же в скромном кабинете ученого следует держать «низкую вазу и маленькие цветы». В вазу полагалось ставить два-три цветка, а пышные букеты слыли верным признаком дурного вкуса.

Именно тайну сырья, из которого восточные умельцы создавали настоящие произведения искусства, столь долго и безуспешно пытались разгадать европейцы. Фарфор ценился на вес золота. Ювелиры вставляли его в драгоценные оправы, да и просто черепки дамы носили на золотых цепочках. Фарфор хранился в монастырских сокровищницах и был предметом гордости аристократов.

Китайских мастеров пытались задобрить и даже подкупить, но не тут-то было. Например, французский монах-иезуит д’Антреколль даже удостоился чести посетить императорскую фарфоровую мануфактуру. О чудесах, увиденных патером в Поднебесной, пишет

Е. Данько, автор книги по истории фарфора «Китайский секрет»: «Когда судно под вечер, после многодневного пути, обогнуло последний речной мыс, и в полукруге высоких гор глазам открылся город, отцу д’Антреколлю показалось, что он видит большой пожар или гигантскую печь с бесчисленными отдушина ми, из которых вырывались огонь и дым. Это пылали печи, где обжигался фарфор. Их было три тысячи. Город казался объятым пламенем.

…Двор богдыхана требовал каждый год: 31 тыс. блюд, 16 тыс. тарелок с синими драконами, 18 тыс. чашек с цветами и драконами, 11 200 блюд с написанными словами: «фу» – счастье и «чеу» – долгая жизнь. В приказах богдыхана по фабрикам говорилось, что посуда для двора должна быть голубая, как небо после дождя в промежутках между облаками, блестящая, как зеркало, тонкая, как бумага, звонкая, как гонг, гладкая и сияющая, как озеро в солнечный день. Все это исполняли фабрики Кинтечена. Рабочие умели делать удивительные вещи: посуду белую, как цветы яблони, посуду лиловатую, как аметист, и еще красную матовую посуду, похожую на коралл, всю в резных узорах. Они делали фонари, расписанные пурпурными пионами, которые чудесно светились, если внутри зажечь огонь. Другие фонари – в виде рыб и драконов с горящими глазами.

Гуаньинь – богиня милосердия. Эпоха Мин

Д’Антреколль видел там один фонарь – большую фарфоровую кошку с горящими глазами. Он рассказывал в письмах, что крысы боялись ее больше, чем живых кошек. Еще там были коробочки с кружевными фарфоровыми стенками, в которые сажали пойманных бабочек. Были чашки, у которых сквозь дырочки в первой – кружевной – стенке виднелась вторая – сплошная. На ней были нарисованы горы, дома и китаянки с корзинами цветов. Из таких чашек можно было пить какой угодно горячий чай, не обжигая руки, потому что от кипятка нагревалась только внутренняя, сплошная стенка, а кружевная оставалась прохладной. Некоторые чашки были с таким фокусом, что когда вы начинали пить, вода вдруг бурлила и брызгала вам в нос. А однажды мандарин показал д’Антреколлю чудесную белую чашу. Когда в нее наливали воду, на ее стенках появлялись, словно выплывали, голубые рыбы. Выливали воду – чаша опять становилась белой. Но больше всего славилась в Китае фарфоровая нанкинская башня. Ее девять этажей поднимались вверх на 80 м. Стены были выложены белыми фарфоровыми плитками. Плитки у окон и дверей были желтые и зеленые. На них извивались выпуклые драконы. На острых выступах башни висели фарфоровые колокольчики. Их было восемьдесят штук. Они нежно звенели от дуновения ветра».

Несмотря на оказанное доверие, д’Антреколль получил о производстве фарфора лишь самое общее представление.

Конечно, фарфор экспортировался не только на Запад, но и на Восток, который тоже мечтал превзойти китайских мастеров. Первыми освоили производство фарфора японцы. Это произошло около 1500 г. Но японский фарфор, несмотря на богатство росписи, был гораздо худшего качества.

Европейские монархи считали разработку вожделенной технологии делом государственной важности. Так, ученый Иоганн Бетгер, решивший, наконец, эту задачу, вынужден был бежать от прусского короля Фридриха I, так как опасался за свою свободу. Но знаменитый химик попал из огня да в полымя – он оказался пленником саксонского курфюрста и польского короля Августа Сильного. Уже в неволе Бетгер и догадался, что белая шнорровская земля, которую саксонские парикмахеры использовали в качестве пудры для париков, и есть каолин. Осталось сделать еще один шаг: соединив ее с алебастром, Бетгер получил самый настоящий фарфор, известный теперь как мейсенский.

Арестован за нерадение был и Дмитрий Виноградов, который по поручению императрицы Елизаветы пытался наладить производство фарфора в России. Его опыты были окружены ореолом таинственности: записывая результаты, ученый был обязан пользоваться шифром. Немало времени прошло, пока Виноградову попался подходящий образец глины. Это была белая оренбургская глина, которая в смеси с гжельской «черноземкой» дала, наконец, при обжиге долгожданный результат.

Одна за другой появлялись в Европе мануфактуры по производству фарфора. До сих пор знатокам хорошо известны марки «Веджвуд» или «Споуд». Но китайский фарфор так и остался непревзойденным чудом – хрупким и изысканным. Любители фарфора особо ценят изделия эпохи Мин: его легкие пропорции, тонкие полупрозрачные стенки и великолепную роспись.

Еще одной ценной реликвией любого китайского дома минского времени были древние изделия из яшмы и нефрита, – скипетры, печати, диски, украшения, чей затейливый узор, гладкая поверхность, дымчатая глубина и прочие приятные свойства выражали добродетели возвышенного мужа. Как воплощение «высшего ян» и «семени дракона», яшма и нефрит наделялись магическими свойствами. Минские авторы различают восемь разных сортов яшмы и нефрита, из которых самой ценной считалась яшма «белая, как бараний жир». Несколько уступала ей по качеству яшма цвета «льда» или «рисовой каши». Большое значение придавалось и узорам яшмы, коих китайские коллекционеры различали более трех десятков видов. Законодатели утонченного вкуса упоминают о предметах из белой и желтой яшмы – печатях, прессах, подлокотниках и т. п.

Нефрит и жадеит относятся к минералам, которые благодаря их мягкому блеску и богатейшей гамме окраски очень высоко ценятся в Китае. С глубокой древности под общим названием «жад» они почитались как священные камни. Жадеит ценится на мировом рынке выше, чем нефрит, из-за большей прозрачности, повышенной плотности и твердости, а также потому, что в природе встречается очень редко (в Китае главным образом на юге). В истории материальной культуры и на потребительском рынке эти минералы практически неразличимы. Нефрит завоевал особенно большую популярность среди китайцев в синскую эпоху и до XVIII в. Для него характерны разные оттенки зеленого цвета (но без светящейся и искрящейся зелени жадеита). Встречается также белый, желтый и почти черный нефрит.

Самые ранние находки изделий из нефрита относятся к культуре Хемаду эпохи неолита (около пятого тысячелетия до н. э.). Эти изделия, по всей вероятности, имели ритуальное значение. Спустя столетия тела умерших высокопоставленных чиновников заворачивали в плащи, сделанные из двух тысяч тончайших пластинок нефрита, скрепленных золотой проволокой. Начиная с XI в. в религии даосизма распространяется поклонение «нефритовому» императору как высшему божеству.

В эпоху Мин наблюдается особый расцвет техники обработки этого камня, который популярен до наших дней. Круглый диск, символизирующий небесный свод, до сих пор носят в Китае как талисман, а браслеты из нефрита, как полагают, защищают от ревматизма. В современном Китае в мастерских по обработке нефрита используется до тридцати его разновидностей.

Загадки Запретного города в столице Поднебесной

Китай – удивительная страна, которая имеет многотысячелетнюю историю, это родина чая и шелка, фарфора и рецептов долголетия. Всем известно то, что Китаю принадлежат «четыре великих мировых открытия» – бумага, книгопечатание, компас и порох. Но это далеко не все, чем таинственный Восток может удивить и заинтриговать пресыщенный и торопливый Запад. Средневековый Китай, его культура, мифы, традиции – совсем другой мир, о котором мы знаем очень мало.

Главный город Китая – Пекин, его история насчитывает уже 3 тыс. лет. Это столица трех династий и 33 императоров. А главной достопримечательностью этого многоликого города является окруженная тайнами и мифами бывшая резиденция китайских владык. Отрезанный от остального города рвами с водой и высокими пурпурно-красными стенами, знаменитый Запретный город был центром Китайской империи, а в глазах самих китайцев – всего мира. Уже шесть столетий окруженный ореолом таинственности, надежно скрытый от чужих глаз, он способствовал рождению мифов об императорах и их быте. А мифы, как известно, – основа любой власти…

Этот город называют одной из самых больших загадок мировой истории. Закрытость жизни повелителей Поднебесной империи для европейцев, не посвященных и не могущих быть посвященными в ритуалы Внутренних покоев, только усиливала аромат тайны. Запретный город хорошо хранил свои секреты. Но что представляла собой императорская столица? И всегда ли был запретным Запретный город? Кто возвел его?

Один из парадоксов этого странного места связан с тайной переноса столицы и закладкой самого Запретного города. Известно, что основал город Чжу Ди (Чынцзу) император Юнлэ (1402–1424) из династии Мин, известный как самый «открытый» китайский император, активный деятель китайской эпохи Великих географических открытий. Он отправлял целые флотилии огромных кораблей, равных которым не было тогда в подлунном мире, «плавучих сокровищниц» с уникальными мореходными качествами и полностью оснащенных для дальних плаваний (не зря же китайцам принадлежит первенство в открытии компаса). Есть мнение, что китайские моряки доплыли до Америки, и карты, составленные ими, попав в руки европейцев, стали основой европейской эпохи Великих географических открытий. Но почему же император Юнлэ, открыв и описав полмира, внезапно сворачивает все исследования, в прямом смысле сжигает корабли, уничтожает архивы о путешествиях и строит Запретный город? Если бы не сохранившиеся отдельные документы и археологические находки, мир вообще бы ничего не узнал о китайской экспансии. С того момента все контакты Китая с окружающим миром оказались под строжайшим запретом, нарушителей ждала смертная казнь. Почему император Юнлэ так резко и необъяснимо пресек выход Китая в мир? Почему самый «открытый» китайский император внезапно возвел Запретный город и навсегда скрылся за его стенами? Что так шокировало его за пределами Великой Китайской стены, и есть ли ответы на эти вопросы?

Обитель Сына Неба

Так что же нам известно о Запретном городе? Первый императорский дворец Пекина появился на месте нынешнего Запретного города очень давно: еще при монгольской династии Юань здесь находился пышный дворец хана Хубилая. Небогатое наследие монголов не пережило недолговечной эпохи правления потомков Чингисхана. Сто лет по китайским меркам ничто, мгновение. Дворец Хубилая был полностью уничтожен сильнейшим пожаром. Ну а то, что пощадил огонь, было снесено по приказу второго императора династии Мин, так как император Юнлэ как раз перенес свою столицу из города Наньцзин в Пекин, и архитекторы должны были построить дворцовые сооружения, которые бы соответствовали величию императорской власти.

Итак, Юнлэ перенес столицу Китайской империи в Пекин и решил обзавестись дворцом, подобающим великому правителю. В 1406 г. началась грандиозная стройка. Дворец возводился на протяжении 15 лет силами миллиона простых строителей и 100 тыс. умелых мастеров резьбы по камню, дереву, художников и т. п.

В результате их усилий возникла одна из самых больших загадок мировой истории – Пурпурный Запретный город – крупнейший императорский комплекс в мире. Замкнутый кольцом стен высотой 10,5 м с могучими воротами, окруженный рвом с водой шириной 50 м, расположившийся на 72 га, он был центром Поднебесной. Кстати, один из императорских указов запрещал строить в Пекине здания, которые превышали бы высоту стен Запретного города: никто не смел заглянуть внутрь святая святых империи, никто не смел выглянуть наружу. Только в XVIII в. в Пекине стали строить более высокие дома.

Полное название императорской резиденции по-китайски звучит как цзыцзинчэн – Пурпурный Запретный город. Позже появилось еще и название Гугун, означающее «дворец прежних правителей». Как нетрудно догадаться, пурпурным дворец назвали из-за цвета, которым были окрашены ворота и стены. Запретным городом – из-за того, что вход простым людям в него был закрыт.

Гугун – это целый мир, обособленный от жизни страны, мир богатый, пышный и строго регламентированный. Вся жизнь, протекавшая за высокими дворцовыми стенами, регулировалась многочисленными правилами и запретами. И если вход во дворец простым смертным был строго-настрого воспрещен, для избранных посторонних доступ открывался лишь изредка, по особо торжественным случаям и только до Павильона Высшей гармонии – зала приемов императора. Что происходило в остальных покоях, оставалось загадкой.

Запретный город на протяжении 500 лет был столицей Поднебесной, отсюда правили 24 императора династий Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911), притом последний китайский император Пу И покинул Запретный город только в 1925 г. Любопытно, что и без того широко известный Запретный город стал еще более популярен среди туристов после выхода на экраны знаменитого фильма Бернардо Бертолуччи «Последний император», который описывает жизнь и изгнание из Запретного города Пу И. Многим захотелось собственными глазами увидеть место, где происходили трагические события китайской истории, о которых повествует кинолента.

В Древнем Китае к архитекторам предъявлялись жесткие требования в отношении масштаба, планировки и назначения сооружений, поэтому дворцовый комплекс Гугун был построен в соответствии с ритуальными нуждами, а также политическими и идеологическими критериями феодальных правителей. Во всем, начиная от планировки и кончая архитектурными деталями, ощущается атмосфера безграничной власти императора.

Издревле Пекин делился на Внешний и Внутренний город. Во Внутреннем городе жили только знатные феодалы, аристократы, а простому народу запрещалось там не то что селиться, но даже просто оставаться хотя бы только одну ночь. Поэтому те, кто попадали во Внутренний город по делу, с первым намеком на закат торопились покинуть его стены, иначе их ожидало скорое и суровое наказание. Весь Внутренний город принадлежал императору на правах частной собственности. Он жаловал дворцы, а иногда и целые кварталы своим придворным. Особенно щедро вознаграждались военачальники, вернувшиеся из победных походов. Ну а те, кто потерпел поражение или впал в немилость, вместе со своей свитой изгонялись из Внутреннего города: неудачникам здесь не было места.

Особой пышностью и роскошью отличалась центральная часть Внутреннего города – Императорский город и расположенный внутри него Запретный город. Запретный город был жилищем Сына Неба, как уже неоднократно подчеркивалось, и вход простым смертным в него был закрыт. Еще в начале XX в. на площадь перед императорским дворцом могли ступить лишь немногие высокопоставленные чиновники, причем только в парадном одеянии, и иностранные подданные. Стоять они должны были молча, затаив дыхание, дабы не нарушить священную тишину. Но и те счастливцы, которые были допущены ко двору, не могли беспрепятственно передвигаться по резиденции: внутри Запретного города существовали абсолютно недоступные территории – комнаты, где жила венценосная семья. Входить туда мог только сам император и слуги-евнухи. Но даже спустя 75 лет после того, как его покинул последний китайский император, он все еще остается Запретным, половина города по-прежнему закрыта для любопытствующих туристов и окружена ореолом таинственности.

Гугун – Запретный город

Императорский дворец – сочетание просторных площадей и великолепных дворцов с лабиринтами узких переулков – до сих пор окружен древними легендами. Даже самые мелкие детали в них имеют тайный смысл и значение. Впрочем, как и все в Китае. Так, важную роль в повседневной жизни императора Поднебесной играли цифры. Любимое число китайских правителей – девять, и в Запретном городе его можно встретить буквально на каждом шагу. Девятка считалась императорским числом потому, что это последняя и самая большая цифра, за ней следует десятка – число Неба. Кроме того, девять (цзю) по-китайски созвучно слову «вечный», а любой император хотел, чтобы если не он, то хотя бы его династия правила до скончания веков. И даже если посчитать количество золотых заклепок на многих дверях Запретного города, у которых первоначально было вполне прагматичное назначение – скрывать гвозди, то в каждой линии – горизонтальной, вертикальной и даже диагональной – их всегда будет девять.

За широкими рвами и стенами Гугуна симметрично (и это не случайно, ибо только так велят законы гармонии) расположены дворцы, ворота, внутренние дворы, ручьи и сады. Здесь огромное количество помещений, в которых жили император, его женщины, слуги и евнухи. И число покоев тоже далеко не случайно, разве может случай вмешиваться в дела Сына Неба? Император решил было, что во дворце будет 10 тыс. комнат. Но стоило дать такое задание архитекторам, как во сне ему явился Нефритовый император. Он был разгневан: ведь в собственном дворце Владыки Неба было именно 10 тыс. комнат! Построить столько же для императора, живущего на земле, – значит посягнуть на авторитет небес.

Утром император Чжу Ди созвал высокопоставленных чиновников, чтобы обсудить пророческий (он в этом не сомневался) сон. Так было принято решение о том, что в Запретном городе будет 9999 с половиной комнат. Но, вероятно, строители в любую эпоху норовят схалтурить. И они, видимо, понадеялись на то, что количества комнат никто не сосчитает, главное, чтобы имелась значимая «половина комнаты». Поэтому сегодня благодаря древним жуликоватым мастерам в Запретном городе имеется 980 дворцовых сооружений, а в них «только» 8728 с половиной комнат. Половиной считается небольшая комнатушка на первом этаже дворца.

В соответствии с китайской традицией и законами фэн-шуй Запретный город четко расположен по оси север – юг и имеет прямоугольную форму. С каждой стороны находятся одни ворота. Фасады всех главных зданий обращены к югу: Запретный город как бы поворачивался спиной к враждебным силам севера. Со всех сторон Гугун окружен глубоким рвом. По углам стены расположились совершенно одинаковые сторожевые башни. Рассказывают, что архитектор долго не мог придумать для них совершенную форму, пока случайно не встретил на городском рынке торговца, продававшего сверчков в тростниковых коробочках. Вид вязанки из этих коробочек и навеял архитектору образы сторожевых башен, в которых стража, подобно сверчку, никогда не должна спать. Поэтому тайно пробраться в Гугун не мог никто. Однако это не уберегло в 1542 г. императора Ши Цзуна от покушения. Дело в том, что организовали его наложницы Сына Неба. Он слишком жестоко обращался со своими женщинами. В результате 12 самых смелых решили удавить спящего императора шелковым шнурком. Но шнурок запутался и весь план с треском провалился – разбуженная стража схватила несчастных женщин и их немедленно казнили. Здесь, кстати, была убита и сброшена в глубокий колодец Чжэньфэй – любимая наложница императора Гуансюя. Правда, произошло это по приказу императрицы-регентши Цы Си. Но все это уже совсем другая история…

Главный вход в императорский дворец – Врата Небесного Спокойствия (Тяньаньмэнь). Они расположены вдоль северной стороны площади Тяньаньмэнь. Врата первоначально носили название Чэнтяньмэнь, или Врата Принятия Небесного Мандата. В 1457 г. их поразила молния, но восстановили их только в 1465 г.

Площадь Тяньаньмэнь

Во второй раз врата оказались разрушены в конце правления династии Мин. Во время смуты, сопровождавшей падение Мин, врата были очередной раз сожжены повстанцами крестьянской армии Ли Цзычэна. В 1651 г., уже при династии Цин, ворота восстановили и дали им имя, под которым они известны поныне.

Что такое пятый элемент, сегодня известно даже самому нерадивому школьнику. Но китайский взгляд на эту проблему не совсем совпадает со взглядами голливудских сценаристов. Китайцы верили, что, согласно теории «у-син», Вселенная состоит из пяти основных элементов: дерева, огня, земли, металла и воды. В соответствии с «у-син» и построен Гугун. Именно поэтому в южной части расположена деловая часть, а в северной – жилые покои, ибо согласно теории «у-син», юг принадлежит огню, а огонь рождает жизнь, то есть солнце. Поэтому отсюда нужно управлять страной. Север принадлежит воде. Вода же рождает луну, и поэтому жить лучше в северной части. Земля – желтый элемент и символ государственности, поэтому все крыши в Запретном городе желтые. Гугун окружен стеной длиной 3400 м. Стены и столбы красные – это цвет огня. Сочетание желтого и красного означает всеобщее благополучие. Вода присутствует в виде искусственного канала – Цзиньшуйхэ, или Золотой воды, расположенной сразу за главными южными воротами Умэнь, как и положено хранилищу тайн. Через Золотую реку переброшено пять ажурных мраморных мостиков, символизирующих пять конфуцианских добродетелей: доброту, ученость, верность, прямоту и уважение традиций. По центральному мог проходить только сам император.

Сам императорский дворец разделен на Внутренний и Внешний дворец. Основные помещения Внешнего дворца, где император выполнял свои государственные функции, – Дворцы (или Павильоны) Тайхэдянь (Высшей гармонии), Чжунхэдянь (Полной гармонии) и Баохэдянь (Сохранения гармонии).

У южного подножия Ворот Высшей гармонии (Тайхэмень) установлены статуи двух львов. Лев с шаром символизирует власть императора над всей Вселенной, а львица со львенком – заботу о достойном наследнике престола. Но императорские животные не только львы. В истории культуры Китая безграничную власть императора олицетворяет также и дракон, поэтому на стенах и колоннах Павильона Высшей гармонии (Тайхэдянь) изображены драконы. Их число достигает 13 тыс.

С северной террасы Тайхэмень открывается превосходный вид на тронный зал китайских императоров – Павильон Высшей гармонии (Тайхэдянь). Это самое значительное здание Запретного города. Во всем Китае не было зала богаче и прекраснее этого. В этом дворце восседал на знаменитом золотом «Драконьем троне» император.

Использовался Павильон Высшей гармонии крайне редко и только для самых важных церемоний: вступления императора на трон, празднования дня рождения государя, праздника весны, зимнего солнцестояния, бракосочетания императора и утверждения результатов государственных экзаменов на высшие должности в стране.

Далее расположены два других помещения для церемоний: зал Полной гармонии, служивший для репетиций и подготовки к церемониалу, и зал Сохранения гармонии, в котором император принимал ученых, людей искусства и устраивал грандиозные банкеты для иностранных послов.

К северу расположился Внутренний дворец – частные покои императоров, их семей и придворных. Во Внутреннем дворце жили, играли, скучали, поклонялись богам император, императрицы, наложницы, принцы и принцессы. Основные помещения этой части Запретного города – залы Небесной чистоты, Согласия, Объединения и мира, Земного спокойствия. Там же находились библиотека, придворный театр, музей часов, Дворец мира и долголетия (по-нашему – дом для престарелых). Наложницы, число которых могло достигать нескольких сотен, тоже жили там. Правда, у них были довольно скромные жилища, а еще им не разрешалось покидать дворец и выходить замуж даже после смерти императора. Наложниц выбирали специальные служащие из женщин очень знатных семей, для которых это было большой честью. Однако многие из этих девушек так и не удостаивались императорской близости. По сути, эти «счастливицы» всю жизнь проводили в заточении.

Сегодня во многих из этих комнат выставлены собранные императорами в течение веков сокровища, среди которых особо примечательна коллекция часов и марионеток. Но это только малая часть былого величия: в 1937 г. Запретный город был разграблен японцами, а в 1949 г. националисты вывезли очень многое оттуда на Тайвань.

Во Внутреннем дворце находятся три императорских сада – Долголетия, Доброты и Спокойствия, а также самый живописный из них – Юйхуаюань (Императорский сад), расположенный, согласно требованиям фэн-шуй, в самой северной части дворца. В прекрасном Императорском саду Юйхуаюань не так много растений. Акцент сделан на павильоны, беседки, бассейны и скалы. Императоры обычно писали здесь стихи, императрицы-матери устраивали смотрины будущим наложницам, а последний император Пу И занимался с учителями английским языком и математикой.

Императорские сады украшены статуями, каменными садами, прудами и водопадами. Здесь много небольших павильонов и беседок, каменных бассейнов и причудливых камней. На территории парков Бэйхай (Северное море) и Наньхай (Южное море) цепочкой с севера на юг вытянулись обширные озера, поросшие лотосом и окруженные разросшимися вековыми туями и соснами. Через парки в разных направлениях проложены дорожки, ведущие к красочным павильонам, разбросанным среди зелени. Эти прекрасные павильоны и названия имеют поэтические, например, «Павильон прозрачных струй и солнечных дней», «Беседка, откуда виден приход весны» и другие.

Императорский сад

Читатель, мы надеемся, еще не забыл о сакральном числе 9. Но сакральный смысл имели не только числа, но и цветовые решения. Если смотреть на Запретный город с высоты Угольной горки – любимого парка императора, то можно увидеть желтые крыши и красные стены. Желтый и красный – главные цвета императорского дворца. В Древнем Китае красный цвет означал торжественность, богатство и почтение. Дворцы, выкрашенные в красный, возводились здесь еще 2 тыс. лет назад. Второй, самый важный китайский цвет, – желтый, цвет черепицы Запретного города.

Барельеф, украшающий лестницу в Храм Неба

Как уже говорилось, по верованиям «у-син», элемент земли, который обозначал центр, считался самым важным из всех элементов. Желтый – самый чистый из всех известных цветов, цвет земли – центра мироздания. Он символизировал высокое положение и сакральный ритуал. Если какой-либо чиновник или члены его семьи одевались в желтое или использовали этот цвет иным образом, например, в оформлении интерьера или покрывали свои дома желтой черепицей, их ждала суровая кара, вплоть до смертной казни вместе со всеми чадами и домочадцами.

Правда, есть в Запретном городе здание не с желтой, а с черной крышей – Вэньюаньге, Императорская библиотека. Черный – это цвет воды, которая побеждает огонь. Так что черная крыша библиотеки, в которой хранилось множество легковоспламеняющихся книг, в соответствии с философией «у-син», должна была защищать от пожаров. А пожары были настоящим бичом Запретного города, построенного преимущественно из дерева. Горело все – стены, дворцы, покои. Например, однажды пожар случился от фонарей, которые зажгли по случаю дня рождения императора У Цзуна. Ворота Высшей гармонии последний раз дотла сгорели в 1888 г., в канун свадебной церемонии императора Дэ Цзуна. Впрочем, это не всегда помогало. Крупные пожары бушевали здесь в 1597-м, 1644-м, 1697 г. Последний крупный пожар произошел в Запретном городе уже после отречения от престола последнего императора династии Цин Пу И в 1923 г. Правда, считается, что тогда дворец подожгли евнухи, чтобы уничтожить следы воровства.

Дворец Гугун – это самый грандиозный и самый целостный древний архитектурный ансамбль в мире. Ни один элемент сложного декора, украшающего стены, колонны, потолки и карнизы, не повторяется. Китайское ноу-хау сохранения аутентичности великого памятника истории и архитектуры – люди, с трепетом относящиеся к традициям и технике древних мастеров, которые соблюдаются ими до последней мелочи. Многие из работающих на реставрации, потомки тех, кто в свое время строил императорский дворец. Согласно историческим записям, чтобы построить Гугун, чиновники династии Мин привлекли к работе более 100 тыс. мастеров-ремесленников и миллион рабочих. Все материалы для постройки Гугуна были привезены из разных мест Китая, в том числе и из юго-западной провинции Юньнань, которая удалена от Пекина на тысячи километров.

И сегодня мастера применяют веками используемые рецепты. При реставрации деревянных зданий не используются гвозди, при покраске обходятся без кистей: на протяжении столетий китайцы красили колонны с помощью шелковой ткани, обмакивая ее в краску и заворачивая колонны в ткань – три-четыре раза, пока не получался нужный оттенок.

Некоторые «тайны производства» давали пищу самым фантастическим версиям. Простой люд, который мог любоваться желтыми крышами императорской резиденции лишь с почтительного расстояния, слагал о том, что спрятано под этой крышей, самые разные легенды. Говорили, что полы во дворцах покрыты золотом, – и были недалеки от истины. Плиты Цзиньчжуань делались не из золота, но стоили почти, как золотые. Производили Цзиньчжуань недалеко от города Сучжоу – местная глина считалась лучшей в стране. При производстве плит нужно было следовать сложным и строго установленным правилам: выбор глины, придание формы, отливка, сушка в тени и, наконец, обжиг в печи. Это и было самым сложным. Сначала плиты в течение месяца коптились, обернутые в шелуху семян определенных растений, потом еще месяц обжигались с опилками, а последние 40 дней – с сосновыми ветвями. Процесс обжига занимал 130 дней, и стоимость каждой изготовленной по такому рецепту плиты составляла 0,96 талов серебра. В то время на эти деньги можно было купить 100 кг риса. Да и укладка этих необыкновенных плит была делом не менее сложным, чем их производство. Высококвалифицированный рабочий с двумя помощниками справлялся всего с пятью плитами в день. Каждая полировалась, подгонялась по размерам и вымачивалась в тунговом масле – отсюда их блеск, напоминающий мерцание драгоценной яшмы. Плиты по сию пору по-прежнему крепки, на них практически не встретишь трещин, хотя по ним прошлись миллионы и миллионы ног…

Конструкция архитектурно-художественного ансамбля, разнообразные крыши и декор на стенах – во всем проявляются удивительные замыслы архитекторов. Например, фундамент из белого камня, с одной стороны, возвышает Павильон Тайхэдянь, делая его более грандиозным и величественным, а с другой – предохраняет его от влажности. Каждое водоотводное устройство в фундаменте имеет форму головы ли (по китайским преданиям ли – одна из разновидностей драконов). Всего на трехъярусном фундаменте представлено более тысяч голов ли. Во время дождя из пасти этих ли изливается вода. Это очень величественная и красивая картина. Как уже говорилось выше, дворец Гугун построен из дерева. Зодчие разных эпох ломали голову, как защитить дворец от огня. Например, в Гугуне есть 4 ряда особых зданий: по внешнему виду – это комнаты, а внутри каменные квадратные дворы. Это стены для защиты от огня, которые изобрели и тщательно разработали зодчие. Стены не позволяют огню перекинуться на соседние постройки. А во всех залах дворца установлены большие медные чаны – всего их 308, – в которых постоянно имеется запас воды для тушения пожара. Зимой специальные люди разводят огонь под чанами, чтобы вода в них не замерзла.

Десятого октября 2005 года исполнилось 80 лет с того дня, как императорский дворец в Пекине, который известен как Запретный город, стал музеем. В нем собрано огромное количество замечательных экспонатов и культурных ценностей. Согласно статистике, в Гугуне сосредоточено более миллиона культурных ценностей, что составляет одну шестую всех ценностей и раритетов Китая. Многие памятники являются уникальными государственными сокровищами. В 80-е годы прошлого века китайское правительство построило более 100 подземных складских помещений и хранилищ. Большая часть ценностей Гугуна была размещена в «подземном дворце».

К юбилею музея, который внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, была проведена крупномасштабная реставрация. Для посетителей впервые открыли павильоны и сады Внутреннего дворца, которые веками были закрыты для простых смертных. Но половина гигантского императорского комплекса по-прежнему закрыта для туристов. А это значит, что и сейчас, спустя почти век, после того как его покинул последний китайский император, Гугун все еще остается Запретным городом и хранит еще множество загадок.

Парадокс Юнлэ: «открытый император»

А самой главной тайной, которую скрывают стены Запретного города, наверное, является то, что построен он был самым «открытым» императором Поднебесной. Как же могло случиться так, что Чжу Ди (император Юнлэ), начавший китайскую эпоху Великих географических открытий, закончил тотальной изоляцией страны и построением жесткой регламентированной системы внутренних запретов, апофеозом которой стал Запретный город? Почему власти Китая уничтожили почти все отчеты о морских плаваниях? Почему, открыв мир, Юнлэ отказался от планов его освоения и избрал путь изоляционизма?

Во время правления Юнлэ Китай уже вступил в поздний период феодального общества. Вершина развития была достигнута при династии Тан, после этого начался этап замедления роста и спада, однако в первые годы империя Мин все еще представляла собой мощную державу, во многих сферах она занимала лидирующие позиции в мире, особенно в начале XV в., в эпоху расцвета Юнлэ. Это был блестящий период в средневековой истории Китая.

Чжу Ди был неординарной личностью. Он был средним сыном императора Чжу Юаньчжана, правившего под девизом «Хунъу», получил хорошее образование и титул Янь-вана, т. е. «властителя Янь» (его удел находился на землях, на которых в древние времена размещалось царство Янь). Его очень ценил его отец – император Чжу Юаньчжан. Однако воцарение Чжу Ди было непростым.

Император Чжу Юаньчжан умер 24 июня 1398 г. и на престол вступил его внук Юньвэнь (правил под девизом «Цзяньвэнь»), сын умершего Цзюня, не успевшего взойти на престол из-за болезни. Новый император вел себя враждебно по отношению к Юнлэ и даже не допустил его на похороны и на поклонение могиле Чжу Юаньчжана. Он стал готовить новых генералов, чтобы заменить или изолировать Чжу Ди. И тогда Чжу Ди организовал мятеж. Он был популярен среди генералов, был знатоком военного искусства и хорошо изучил классический трактат Сунь-цзы. Его поддерживало население, он привлек на свою сторону монгольские войска. Против Чжу Ди выступил генерал Ли Цзинлун, но потерпел несколько поражений. 15 января 1402 г. Чжу Ди решил начать поход на Нанкин, тогдашнюю столицу Поднебесной. Когда его войско подошло к городу, Ли цзинлун в страхе открыл городские ворота, началась паника, императорский дворец загорелся, и Юньвэнь с женой, скорее всего, погибли в огне.

Став императором, Чжу Ди стал жестоко преследовать всех сторонников Юньвэня, вычеркивая отовсюду его имя и меняя в записях годы правления «цзяньвэнь» на продолжение эры Хунъу, пытаясь уничтожить сомнения в законности своего права на власть. Например, историк Фан Сяожу был казнен, а род его «вырезан в десяти поколениях» за отказ написать представление к инаугурации, причем в состав десятого поколения входили его ученики и учителя. Перед смертью Фан Сяожу написал своей кровью иероглиф, означающий «узурпатор».

Несмотря на узурпацию трона и жестокий террор в самом начале правления, историки считают период правления Юнлэ в целом блистательным, исходя из постулата «сильный император – сильное государство». Юнлэ вел внешнюю политику страны, исходя из изменений во внутренней, осуществлял политику открытости внешнему миру и обеспечения стабильных отношений с сопредельными странами, стремился сохранить мир и спокойствие на долгие годы.

С именем Юнлэ связаны важные исторические события в самом Китае. Император старался придерживаться традиционных конфуцианских норм и ритуалов, при этом поощрял также буддийские обряды и праздники, стараясь смягчить настроения населения и успокоить бунты. Он устранил противоречия между отдельными племенами и народами и ввел рациональную систему управления, пересмотрев границы провинций и административную структуру империи. Он стал набирать новых советников среди лучших специалистов, тщательно проверяя способности и квалификацию, поощрял науку и образование.

Император всерьез занялся восстановлением экономики после войны за свержение Юньвэня. Он стал бороться против коррупции и против тайных обществ и разбойников, а также сторонников Юньвэня, привлекая к себе новое поколение чиновников и офицеров. Он принял меры по увеличению производства продуктов питания и тканей, при нем освоили земли в дельте Янцзы, прочистили русла и заново перестроили Великий китайский канал, улучшив судоходство и ирригационную сеть. Это способствовало развитию торговли и мореплавания.

Чжу Ди затеял строительство системы монастырей и даосских храмов на горе Удан-Шань, собрав несколько сотен тысяч солдат и рабочих. целью строительства было забота о народных массах и приобретение популярности среди народа, в чем он нуждался после узурпации трона и жестких мер против тайных обществ.

Чжу Ди превратил Пекин в столицу, в итоге Пекин стал главным городом Китая на последующие 500 лет.

При Чжу Ди процветало конфуцианство и науки. Он поручил государственному секретарю Су Цзину составить краткие аннотации по всем книгам и темам. И через 17 месяцев появилось первое, а в 1557-м – следующее издание «Энциклопедии годов правления под девизом Юнлэ», в которой были освещены все достижения человечества, известные в Китае на это время. К проекту привлекли тысячу ученых, энциклопедия насчитывала около 23 тыс. свитков, которые подразделялись на 11 тыс. томов и составляли 8 тыс. статей. До настоящего времени дошло около 400 томов, остальные, к сожалению, не сохранились.

Чжу Ди отличался веротерпимостью, как уже было сказано, он поддерживал и даосизм, и конфуцианство, и буддизм, главное – старался восстановить китайскую традицию и подавить монгольское влияние в культуре, оставшееся со времен династии Юань. Чжу Ди организовал пять походов (1410–1424) против монголов, он полностью сокрушил остатки династии Юань.

Вообще стоит напомнить, что правление Юнлэ началось с попыток дипломатическим путем укрепить оборону империи на северных рубежах. С 1403 г. он направил послов в города Восточного Туркестана, и в 1406 г. был образован один из первых вэев в Восточном Туркестане – вэй Хами. Процесс создания многочисленных вэев на западе начался чуть позже аналогичного процесса на востоке империи – первый вэй в землях чжурчжэней был образован в области, носившей китайское название Цзяньчжоу. Одновременно были предприняты шаги по укреплению отношений с Кореей, где с 1392 г. власть перешла к династии Ли, образовавшей государство Чосон (1392–1910). Были установлены границы с учетом старых территориальных претензий Китая, заявившего в 1388 г. о принадлежности всех земель к северу, западу и востоку от перевала Телин, – династии Мин, а земель к югу – Корее. В обмен на это китайцы вносили поправки в родословные записи о корейском правящем роде, на основании которых готовились дипломатические документы – корейцы давно пытались настоять на собственной версии родословной основателя династии Ли Сонге, но добиться этого им удалось далеко не сразу.

В 1405–1406 гг. Юнлэ предпринял ряд мер по укреплению обороноспособности Китая на крайнем западе – в Ганьсу, где ожидалось вторжение войск Тимура. Однако Тимур выделил для похода всего лишь 20 тыс. воинов, что делало его замыслы более похожими на обычный грабительский набег, а не на серьезный план по восстановлению власти монгольской династии над Китаем. Поэтому и размах китайских военных приготовлений был невелик.

В 1408 г. Юнлэ потребовал от монголов признать вассалитет от империи Мин. Монголы убили послов, и в следующем году китайцы послали карательную экспедицию в Монголию. Однако хан Бунияшири разгромил карателей у реки Тола и стал готовиться к отражению следующего китайского похода. В 1410 г. китайцы предприняли первый из серии походов в Монголию, задуманных императором Юнлэ в качестве меры по приведению монголов к покорности. Монголы встретились с китайцами у реки Онон и потерпели в этой битве тяжелое поражение. Хан бежал к ойратам, и Монголия осталась без верховного правителя. Но китайцам не удалось воспользоваться ситуацией – следующий поход состоялся лишь в 1414 г. На этот раз монголы окружили войска императора, но были встречены плотным огнем из огнестрельного оружия и вновь разбиты. В 1421 г. Юнлэ перенес столицу из Нанкина в Пекин для усиления обороны северных границ. Вслед за этим были проведены походы в 1422-м и 1423 гг., имевшие лишь тактический успех. В 1423 г. произошло первое столкновение китайцев с ойратами, совершившими набег на китайские владения на северо-западе, однако конфликт был разрешен дипломатическим путем, и Юнлэ потребовал от ойратов принять участие в походе на монголов в следующем, 1424 г. Выступив летом 1424 г. в поход, Юнлэ не смог завершить своего начинания – 12 августа 1424 г. он умер в своей походной ставке. Войска были отведены обратно. Период активных действий империи Мин против монголов был завершен, но была выполнена главная задача – ликвидация угрозы национальной независимости Китая со стороны Монголии.

Теперь мы обратимся к еще одному важному начинанию Юнлэ – морским экспедициям.

Стремясь освоить торговые пути и укрепить китайское влияние, император снарядил ряд морских экспедиций, которые возглавил его верный дипломат и адмирал Чжэн Хэ, по размаху своих экспедиций не уступавший Колумбу.

Об этом незаурядном человеке стоит сказать особо. Чжэн Хэ появился на свет в 1371 г. в городе Куньян (ныне Цзиньин), в центре юго-западной китайской провинции Юньнань, недалеко от ее столицы Куньмина. Ничто в детстве будущего флотоводца, звавшегося тогда Ма Хэ, не предвещало грядущего романа с океаном: в XV столетии от Куньяна до побережья было несколько недель езды. Фамилия Ма – транскрипция имени Мухаммед – и поныне часто встречается в китайской мусульманской общине, а наш герой вел происхождение от известного Саида Аджаллы Шамсы аль-Дина (1211–1279), прозывавшегося также Умаром, уроженца Бухары, выдвинувшегося во времена монгольских великих ханов Мункэ (внука Чингисхана) и Хубилая. Именно завоеватель Китая Хубилай в 1274 г. назначил этого Умара губернатором Юньнани. Известно, что отец и дед будущего адмирала строго придерживались уложений ислама и совершали хадж в Мекку. Более того, в мусульманском мире бытует мнение, что и сам будущий адмирал побывал в Священном городе, правда, с неформальным паломничеством.

На момент рождения мальчика Срединная империя все еще находилась под властью монголов, благоволивших к его семье. Однако начало жизни Ма Хэ сложилось довольно драматически. В 1381 г. при завоевании Юньнани войсками китайской династии Мин, свергнувшей иноземную Юань, в возрасте 39 лет погиб отец будущего мореплавателя. А мальчика повстанцы пленили, оскопили и передали в услужение четвертому сыну своего предводителя Хун-у, будущему императору Юнлэ, который вскоре стал наместником Бэйпина (Пекина).

Тут важно отметить одну деталь: евнухи в Китае, так же, как, к примеру, и в Османской империи, всегда оставались одной из самых влиятельных политических сил. Многие юноши сами шли на жуткую не только по сути, но и по технике исполнения операцию, надеясь попасть в свиту какого-нибудь влиятельного лица – князя или, если повезет, самого императора. Так что «цветноглазому» (так называли в Китае представителей нетитульной, неханьской народности) Чжэн Хэ по тогдашним понятиям просто повезло. Что касается внешности будущего адмирала, то он, как писал современник, «став взрослым, говорят, вырос до семи чи (почти два метра), а обхват его пояса равнялся пяти чи (более 140 сантиметров). Скулы его и лоб были широки, а нос невелик. У него был сверкающий взгляд и голос громкий, словно звук большого гонга».

Юный Ма Хэ хорошо зарекомендовал себя на службе. К концу 1380-х гг. он уже выделялся в окружении князя, младше которого был на одиннадцать лет. В 1399-м, когда Пекин осадили войска тогдашнего императора Цзяньвэня (правил с 1398-го по 1402), молодой сановник стойко защищал одно из городских водохранилищ. Именно его действия и позволили князю выстоять, с тем чтобы контратаковать соперника и добиться трона. А через три года Юнлэ собрал мощное ополчение, поднял восстание и в 1402 г., взяв штурмом столичный Нанкин, провозгласил себя императором. Тогда же он принял девиз нового правления: «Юнлэ» – «Вечное счастье». На китайский Новый год 11 февраля 1404 г. Ма Хэ в благодарность за верность и подвиги был торжественно переименован в Чжэн Хэ – эта фамилия соответствовала названию одного из древних царств, существовавших на территории Китая в V–III вв. до н. э.

До экспедиций Чжэн Хэ Китай уже организовывал морские путешествия в Аравию, Африку и Египет во времена династии Тан (618–907). Первая экспедиция Чжэн Хэ стартовала в 1405, за 18 лет до начала португальских географических открытий. В дальнейшем были еще экспедиции за море, некоторые исследователи считают, что китайцы в 1421 г. достигли берегов Америки. Другая экспедиция достигла острова Мадагаскар.

Как всегда, морская экспансия имела довольно прагматический повод, а не только желание «мир посмотреть да себя показать». А что может быть важнее соображений безопасности императора. После окончания войны Цзиннань император Юнлэ был сильно обеспокоен возможностью появления претендента на престол в лице свергнутого им племянника Чжу Юньвэня – после взятия Нанкина труп молодого императора найти не смогли, и, несмотря на официальную версию о том, что он сгорел в охваченном пожаром дворце, в народе ходили слухи, что Чжу Юньвэнь бежал в страны Южных морей, переодевшись буддийским монахом. Поэтому посольства, устанавливавшие контакты с соседними государствами, имели также секретную задачу найти Чжу Юньвэня и доставить его в Китай. К тому же актуальным стал и поиск союзников для войны с державой Тимура. Поэтому, как уже упоминалось, летом 1405 г. началась первая экспедиция в страны Южных морей под руководством тайцзяня Чжэн Хэ. Флотилия насчитывала 162 больших корабля и около 28 тыс. матросов и солдат. Во время первого плавания следов Чжу Юньвэня не обнаружили, но сама экспедиция привела к усилению влияния Китая в странах Южных морей, поэтому было решено продолжить эти экспедиции.

По мнению историков, всего Чжэн Хэ совершил 7 экспедиций:

1) 1405–1407 гг. – из Фуцзяни флотилия прошла мимо Индокитая и островов Индонезии и дошла до Калькутты;

2) 1407–1409 гг. – тот же маршрут;

3) 1409–1411 гг. – тот же маршрут;

4) 1413–1415 гг. – дойдя до Калькутты, флотилия

направилась к Ормузу в Персидском заливе;

5) 1417–1419 гг. – дойдя до Ормуза, флотилия направилась в Красное море и к берегам Сомали. Спускаясь к югу, флотилия достигла Занзибара;

6) 1421–1422 гг. – тот же маршрут;

7) 1431–1433 гг. – флотилия достигла Ормуза, а сам Чжэн Хэ, бывший мусульманином, с отрядом кораблей дошел до Джидды на Красном море и совершил хадж в Мекку. Влияние империи Мин в Юго-Восточной Азии временно возросло.

Первые три экспедиции Чжэн Хэ следовали одна за другой: с 1405-го по 1411 г. с короткими перерывами в 1407-м и 1409 г. Поначалу и сам император Юнлэ принимал живейшее участие в проекте. Он тогда еще жил в Нанкине, где строили корабли и откуда стартовали первые экспедиции. Это позже обустройство новой столицы в Пекине и монгольские кампании охладят пыл императора, а пока он лично вникает в каждую деталь, пристально следит за каждым шагом и распоряжением своего адмирала. Ведь доверенного евнуха он поставил во главе не только самой флотилии, но и Палаты дворцовых слуг. А это значит, что тому приходилось отвечать еще и за строительство и ремонт множества построек, а потом и судов.

Правитель торопил – армада строилась в большой спешке. Первый приказ о создании кораблей прозвучал в 1403-м, а плавание началось уже через два года. Специальными высочайшими распоряжениями были отряжены промысловые партии за древесиной – в провинцию Фуцзянь и в верховья Янцзы.

Краса и гордость эскадры, баочуани (дословно «драгоценные корабли», или «сокровищницы») сооружались на так называемой «верфи драгоценных кораблей» (баочуаньчан) на реке Циньхуай в Нанкине. Именно этот последний факт, в частности, проясняет, почему осадка джонок при их гигантских размерах была не очень глубокой, хотя это же было минусом для их мореходных качеств: иначе они просто не прошли бы в море через этот приток Янцзы.

И вот, наконец, все было готово. 11 июля 1405 года в «Хронике императора Тай-Цзуна» (одно из ритуальных имен Юнлэ) была сделана простая запись: «Дворцовый сановник Чжэн Хэ и другие были посланы в страны Западного (Индийского) океана с письмами императора и дарами для их царей – золотая парча, узорчатые шелка, цветной шелковый газ, – все по их статусу». Всего в армаду вошло до 255 кораблей с 27 800 членами экспедиции на борту.

Во все плавания армады отправлялись из Южно-Китайского моря. Через Индийский океан корабли шли по направлению к Цейлону и южному Индостану, а последние путешествия, как уже говорилось, охватили еще и Персидский залив, Красное море и восточное побережье Африки. Шел Чжэн Хэ всякий раз «накатанным» путем: ловя повторяющиеся муссонные ветра, которые с декабря по март дуют на этих широтах с севера и северо-востока. Когда же влажные субэкваториальные потоки воздуха поднимались над Индийским океаном и как бы по кругу поворачивались обратно на север – с апреля по август, – флотилия соответственно разворачивалась к дому. Это муссонное расписание местные моряки знали наизусть задолго до нашей эры, да и не только моряки: ведь оно диктовало и порядок земледельческих сезонов. С учетом муссонов, а также рисунка созвездий путешественники уверенно переправлялись с юга Аравии на малабарский берег Индии или с Цейлона на Суматру и в Малакку, придерживаясь определенной широты.

Домой китайские экспедиции возвращались тем же маршрутом, и только происшествия в пути позволяют в хрониках отличать плавания «туда» от обратных. Так, в первом плавании на обратном пути китайские экспедиционные войска пленили известного пирата Чэнь Цзу’и, захватившего в то время Палембанг – столицу индусско-буддийского государства Шривиджая на Суматре. «Чжэн Хэ вернулся и привез Чэнь Цзу’и в кандалах. Прибыв в Старый порт (Палембанг), он призвал Чэня подчиниться. Тот прикинулся, что подчиняется, но втайне планировал бунт. Чжэн Хэ понял это… Чэнь, собрав силы, выступил в битву, а Чжэн Хэ выслал войска и принял бой. Чэнь был разбит наголову. Более пяти тысяч бандитов были убиты, десять кораблей сожжены и семь захвачены… Чэнь и еще двое были взяты в плен и доставлены в императорскую столицу, где их приказали обезглавить». Так посланец метрополии защитил мирных соотечественников-мигрантов в Палембанге и заодно впервые продемонстрировал, что его корабли несли на бортах оружие не только для красоты.

Адмирал Чжэн Хэ

Кстати, это было не единственное приключение в плаваниях китайцев. Если во время второго плавания, географически сходного с первым, произошло только одно событие, память о котором сохранилась в истории, – правитель Каликута предоставил посланникам Поднебесной несколько баз, опираясь на которые китайцы могли в дальнейшем отправляться еще дальше на запад, – третья экспедиция принесла более интересные приключения. Под датой 6 июля 1411 г. в хронике записано: «Чжэн Хэ… вернулся и привез захваченного царя Цейлона Алагакконару, его семью и нахлебников. Во время первого путешествия Алагакконара был груб и неуважителен и вознамерился убить Чжэн Хэ. Чжэн Хэ понял это и уехал. Мало того, Алагакконара не дружил с соседними странами и часто перехватывал и грабил их посольства по пути в Китай и обратно. Ввиду того что другие варвары страдали от этого, Чжэн Хэ, вернувшись, снова выказал презрение Цейлону. Тогда Алагакконара заманил Чжэн Хэ в глубь страны и послал своего сына Наянару потребовать у него золото, серебро и прочие драгоценные товары. Если бы эти товары не выдали, более 50 тыс. варваров восстали бы из укрытий и захватили корабли Чжэн Хэ. А еще они подпилили деревья и вознамерились перекрыть узкие дороги и перерезать Чжэн Хэ пути к отступлению так, чтобы отдельные отряды китайцев не могли прийти друг другу на помощь.

Когда Чжэн Хэ понял, что их отрезали от флота, он быстро развернул войска и отправил их к кораблям… И он приказал гонцам тайно обойти дороги, где сидела засада, вернуться к кораблям и передать приказ офицерам и солдатам биться до смерти. А тем временем он лично повел двухтысячное войско обходными путями. Они штурмовали восточные стены столицы, взяв ее испугом, прорвались внутрь, захватили Алагакконару, его семью, нахлебников и сановников. Чжэн Хэ провел несколько сражений и разбил армию варваров наголову. Когда он вернулся, министры решили, что Алагакконару и прочих пленников надлежит казнить. Но император смилостивился над ними – над невежественными людьми, не знавшими, что такое Небесный мандат на правление, и отпустил их, дав еду и одежду, и приказал Палате ритуалов выбрать в семействе Алагакконары достойного человека, чтобы править страной».

Считается, что это был единственный случай, когда Чжэн Хэ осознанно и решительно свернул с пути дипломатии и вступил в войну не с разбойниками, а с официальной властью страны, в которую прибыл. Приведенная выше цитата – единственное документальное описание действий флотоводца на Цейлоне. Однако кроме него, конечно, существует множество легенд. Самая популярная из них описывает скандал, связанный с наиболее почитаемой реликвией – зубом Будды (Далада), который наш герой то ли собирался выкрасть, то ли действительно выкрал с Цейлона.

История такова: еще в 1284 г. Хубилай отправлял на Цейлон своих эмиссаров, чтобы заполучить одну из главных священных реликвий буддистов вполне легальным путем. Но зуб монгольскому императору – известному покровителю буддизма – все же не отдали, компенсировав отказ другими дорогими дарами. На этом дело до поры до времени и закончилось. Но Срединное государство все-таки не отказалось от вожделенной цели. Согласно сингальским мифам, плавания адмирала были предприняты чуть ли не специально для похищения зуба, а все остальные странствия – для отвода глаз. Но сингалы якобы перехитрили Чжэн Хэ – «подсунули» ему в плен царского двойника вместо настоящего царя и ложную же реликвию, а настоящую, пока китайцы воевали, спрятали. Соотечественники великого мореплавателя, естественно, придерживаются противоположного мнения: адмирал все-таки заполучил бесценный «кусочек Будды», и тот, на манер путеводной звезды, помог ему безопасно попасть назад в Нанкин. Что было на самом деле, неизвестно.

В середине декабря 1412 г. Чжэн Хэ получил новый приказ везти дары ко дворам заморских правителей. Более того, к этой, четвертой по счету, экспедиции, отплывшей в 1413-м, предусмотрительно прикомандировали переводчика – мусульманина Ма Хуаня. Этот уроженец Ханчжоу владел арабским и персидским языками. Позже он оставит довольно подробные рассказы о последних великих плаваниях китайского флота, не забывая о всевозможных бытовых подробностях. К примеру, он тщательно описал рацион моряков: они ели «лущеный и нелущеный рис, бобы, зерна, ячмень, пшеницу, кунжут и все виды овощей… Из фруктов у них были… персидские финики, сосновые орешки, миндаль, изюм, грецкие орехи, яблоки, гранаты, персики и абрикосы…», «многие люди делали смесь из молока, сливок, масла, сахара и меда и ели это». Что ж, если это так, то можно с уверенностью заключить, что китайские путешественники не страдали от Цинги.

Главным же событием этого похода стал захват некоего главаря повстанцев по имени Секандар. Он имел несчастье выступить против признанного китайцами и связанного с ними договором о дружбе царя государства Семудера на севере Суматры – Заина аль-Абидина. Самонадеянный повстанец обиделся, что посланец императора не привез ему подарков, а значит, не признал законным представителем знати, наспех собрал сторонников и напал на флот адмирала. Правда, шансов на победу у него было не больше, чем у пирата из Палембанга. Вскоре он, его жены и дети оказались на борту китайских кораблей. Ма Хуань сообщает, что «разбойника» публично казнили еще на Суматре, не удостоив чести императорского суда в Нанкине. Зато в столицу флотоводец привез из этого плавания рекордное число иностранных послов – из тридцати держав. Восемнадцать дипломатов из них Чжэн Хэ развез по домам в ходе пятой экспедиции. Все они имели при себе милостивые письма от императора, а также фарфор и шелка – вышитые, прозрачные, крашеные, тонкие и весьма дорогие, так что их государи, надо полагать, остались довольны. А сам адмирал на этот раз пустился в неизведанные воды, к берегам Африки.

Но чем дальше на запад, тем больше расходятся «показания» источников. Так, до сих пор не ясно, где находится таинственная укрепленная Ласа, оказавшая экспедиционному корпусу вооруженное сопротивление и взятая китайцами при помощи осадных орудий, называемых в одних источниках «мусульманскими катапультами», в других – «западными» и, наконец, в третьих – «огромными катапультами, стреляющими камнями». Одни источники сообщают, что этот город был в Африке, близ Могадишо в нынешнем Сомали, другие – в Аравии, где-то в Йемене. В любом случае путь до него от Каликута занимал в XV в. двадцать дней с попутным ветром, а ведь вследствие того, что климат там был жаркий, поля выжженные, традиции простые, то взять там было почти нечего, разве что ладан, серую амбру и «верблюдов на тысячу ли» (ли – китайская мера длины, равная приблизительно 500 м).

Флот обогнул Африканский Рог и действительно отправился к Могадишо, где китайцы встретились с настоящим чудом: увидели, как за неимением древесины черный народ складывает дома из камней – в четыре-пять этажей. Богатые люди занимались морской торговлей, бедные забрасывали в океан сети. Мелкий скот, лошадей и верблюдов кормили сушеной рыбой. Но главное – домой путешественники повезли совсем особую «дань»: леопардов, зебр, львов и даже несколько жирафов. К сожалению, африканские дары совершенно не удовлетворили императора. В самом деле – товары и приношения из уже знакомых Каликута и Суматры представляли значительно большую материальную ценность, чем экзотические новоселы императорского зверинца.

Когда же весной 1421 г., усилив флот 41 кораблем, адмирал вновь отплыл к Черному континенту и вновь вернулся без всяких убедительных ценностей, император был еще больше раздосадован. Вдобавок и в самой Поднебесной за это время усилилась критика его разорительных войн и экспедиций. В общем, дальнейшие походы великой флотилии оказались под большим вопросом.

Что же до следа, который китайцы оставили в Африке, то он сегодня, конечно, не прослеживается. Разве что в Кении сохранилась легенда: недалеко от Малинди (судя по всему, этот порт оказался крайней точкой путешествия), возле острова Ламу, один из кораблей налетел на рифы. Уцелевшие члены команды добрались до берега, женились на местных девушках и будто бы положили начало афрокитайской общине. Таковая действительно существует в Кении и поддерживает тесные связи с Китаем, но происхождение, видимо, имеет все же более позднее.

Сколь бы мало ни знали мы о Чжэн Хэ, не подлежит сомнению, что это был человек весьма широких взглядов. Известно, к примеру, что, мусульманин по происхождению, он в зрелом возрасте открыл для себя буддизм и отличался большими знаниями в тонкостях этого учения. На Цейлоне он построил святилище Будды, Аллаха и Вишну (одно на троих!), а в стеле, воздвигнутой перед последним плаванием в Фуцзяни, вознес благодарность даосской богине Тянь-фэй – «божественной супруге», которая считалась покровительницей моряков. Так или иначе, Цейлонские похождения адмирала, пожалуй, стали кульминацией его заморской карьеры. В ходе этой опасной военной кампании много воинов погибло, но Юнлэ, оценив масштаб подвига, щедро наградил уцелевших. И… повелел сжечь «плавучие сокровищницы», а также наложил запрет на новые плавания под страхом смертной казни…

Но все же на этом китайская морская эпопея не закончилась. В 1424 г. умер император Юнлэ. А в 1430 году новый, молодой император Сюаньдэ, внук покойного, решил отправить еще одно «великое посольство».

Видимо, ощущая, что финал близок, разменявший седьмой десяток адмирал Чжэн Хэ перед отплытием в последнюю экспедицию (1431–1433) приказал выбить две надписи в порту Люцзяган (возле города Тайцан в провинции Цзянсу) и в Чанлэ (восточная Фуцзянь) – своего рода эпитафии, в которых подводились итоги большого пути. Само плавание, по обыкновению, прошло по вехам предыдущих, разве что однажды флот высадил отряд под командованием Хун Бао, который совершил мирную вылазку в Мекку. Вернулись моряки с жирафами, львами, «верблюжьей птицей» (страусом, гигантские пернатые тогда еще водились в Аравии) и прочими диковинками, которые везли послы от правителя Священного города. О том, куда потом девались земляки пророка Мухаммеда, попали ли назад в отечество, – неизвестно, хроники в этот период заметно охладевают к деяниям великой армады.

Особенно же удивительно, что никому достоверно не известно, когда умер прославленный адмирал Чжэн Хэ – то ли во время седьмого плавания, то ли вскоре после возвращения флота (22 июля 1433 г.). В современном Китае принято считать, что его, как настоящего моряка, похоронили в океане, а кенотаф, который показывают туристам в Нанкине, – лишь условная дань его памяти.

Что касается результатов седьмого плавания, то через пять дней после его завершения император, по обыкновению, одарил команду церемониальными одеяниями и бумажными деньгами. Но, по сообщению хроники, при этом Сюаньдэ сказал: «У нас нет никакого желания получать вещи из отдаленных стран, но мы понимаем, что их прислали с самыми искренними чувствами. Раз уж они приехали издалека, их надлежит принять, но это – не повод для поздравлений».

Дипломатические сношения со странами Западного океана прекратились, и на сей раз – окончательно и бесповоротно, на века. Отдельные купцы продолжали торговать с Японией и Вьетнамом, но от «государственного присутствия» в Индийском океане китайские власти отказались и даже уничтожили большинство карт и записей Чжэн Хэ. Списанные корабли сгнили в порту, а китайские корабелы забыли, как строить баочуани.

Дальние плавания жители Срединной империи возобновили многим позже, да и то это происходило эпизодически. Так, в 1846–1848 гг. в Англии и США побывала огромная торговая джонка «циъин», успешно обогнувшая мыс Доброй Надежды. И все же винить страну в навигационной нерешительности не стоит – Китаю просто приходилось выбирать, где важнее оборонять свою обширную территорию, на суше или на море. На то и другое сил явно не хватало, и в конце эпохи Чжэн Хэ суша опять взяла верх: побережье оставили беззащитным – и перед пиратами, и перед западными державами. Ну а энергичный адмирал так и остался для страны единственным великим мореплавателем, символом неожиданной открытости Поднебесной миру.

Что стояло за китайской морской экспансией? Экспедиции Чжэн Хэ осуществлялись в период переноса человеческой деятельности с континента на моря и океаны. В условиях отсутствия технических средств и конкретных знаний о морях и географии Земли семь морских экспедиций Чжэн Хэ были настоящим подвигом.

В начале XV в. император Чжу Ди успешно создавал настоящую сверхдержаву. Но если недавние империи Чингисхана и Тамерлана традиционно строились на силе, то империя Чжу Ди была государством особого типа, в котором сплелись воедино многие факторы.

Безусловно, император обладал огромной властью и силой, ему подчинялась многомиллионная армия. Более того, было «сверхоружие» – порох. Китай создал грозное оружие – огнестрельные пушки и ружья. Но не менее важным было то, что Китай опирался на идеологию буддизма. Она отличалась исключительной веротерпимостью и позволяла «сосуществовать» в империи и синтоистам-японцам, и тибетским приверженцам религии бон, и мусульманам, и язычникам. Нельзя сбрасывать со счетов и конфуцианство, которое являлось разработанной до деталей системой подходов к любым вопросам – от устройства госаппарата до организации жизни в семье. Конфуций считал мелкое и среднее крестьянство основой государства. Стержнем общества признавали тех, кто кормил и себя, и государство. Свою лепту внесли и китайские интеллектуалы. Их гениальное изобретение – иероглифы – позволило свободно общаться, не зная устного языка, и жителям регионов Китая, и корейцам, и японцам.

Надо также сказать, что существовала еще одна уникальная сила в империи Чжу Ди. Это были евнухи. В отдельное время их число достигало 70 тыс. человек. Император мог опираться на слой, который не имел ни семьи, ни детей, ни наследников. Эти люди, кроме интересов государства, ничего не имели. Евнухи заняли при Чжу Ди ключевые позиции в армии, на флоте (как ни вспомнить адмирала Чжэн Хэ), при дворе, и это была весьма влиятельная прослойка.

А главной опорой империи Чжу Ди была китайская цивилизация в целом. В отличие от Европы, где после античности наступил провал в виде «темных веков», Китай развивался непрерывно. Астрономия, металлургия, медицина, агротехника – в любой из этих отраслей Китай на сотни лет опередил остальной мир. Порох и бумага, книгопечатание, бумажные деньги, фарфор, шелк. Китайские письменные источники описывают, как на банкете в Пекине присутствовали почти 30 тыс. гостей, гости ели на фарфоровой посуде на 10 блюд. А на свадьбе английского короля Генриха V и Екатерины Валуа, которая состоялась в это же время на другом конце Земли, было всего 600 гостей. Ели вяленую треску на заменявших тарелки кусках черного хлеба. На Екатерине не было ни белья, ни чулок. Даже наложницы Чжу Ди были разодеты в яркие шелка, сверкали алмазами и рубинами, источали благовония. Шестимиллионную китайскую армию, вооруженную пушками и ружьями, нельзя даже сравнивать с войском Генриха V в 5 тыс. человек с луками, мечами и копьями. На рынках Пекина продавались сотни книг – даже любовные романы, а в библиотеке Генриха было всего 6 рукописных томов.

Подведем итоги. Китай был не просто империей, и даже не просто мощной империей. Поднебесная была подлинной сверхдержавой, на века опередившей остальной мир во всех областях – технике, науке, культуре. Поэтому решение Чжу Ди заняться устройством всего земного шара, осуществить, как бы мы теперь сказали, глобализацию, имело под собой все основания. Начал Чжу Ди с укрепления «тылов» – с решения внутренних проблем. Он отремонтировал 5 тыс. километров Великой Китайской стены и достроил ее, доведя длину стены до 6,5 тыс. километров. Чжу Ди расширил и удлинил Великий китайский канал – еще одно замечательное достижение китайской цивилизации. Водная дорога длиной 1800 км – от Пекина до Шанхая – связала дешевым и надежным путем основные части Китая. После внутренних мер император перешел к «ближнему зарубежью». В разных формах в орбиту Поднебесной были включены Маньчжурия, Корея, Япония, Тибет, страны Юго-Восточной Азии. На праздновании открытия новой столицы – Пекина – присутствовали цари и князья 28 стран. На «ближнем зарубежье» Китай отрабатывал наиболее эффективные методы глобализации: предоставление торговых льгот, выделение займов для закупок в Китае шелка и фарфора, встречные закупки для Китая хлопка, сахарного тростника, ископаемых. Использовались и подарки, и прямые взятки местным чиновникам. Китай был ориентирован на уважение к иностранцам. В Пекине готовили переводчиков с 20 языков. В страны, входившие в зону его интересов, Китай посылал семена, разные породы сельскохозяйственных животных. В целом речь шла о комплексе экономических мер, торговых связей как альтернативе силе. А адмиралу Чжэн Хэ император повелел нести порядок в четыре стороны света, всюду, «куда смогут доплыть корабли, доехать повозки, насколько хватит сил».

Гипотезы Гевина Мензиса

Итак, Восток и Запад, находящиеся на двух концах Евразийского материка, почти одновременно начали освоение морей и океанов: Восток – посредством морских экспедиций Чжэн Хэ, Запад приступил к исследованию западных берегов Африки в лице португальского принца Генриха Мореплавателя. В то время стремительно развивалась товарная экономика стран Западной Европы. Все государства поощряли и поддерживали плавания и морские экспедиции в поиске золота и расширения заморских колоний. В XIV–XV вв. центр торговой Европы перемещался со Средиземного моря к берегам Атлантического океана.

Да, Восток и Запад начали освоение морей и океанов почти одновременно. И англичанин Гевин Мензис написал книгу «1421 – год, когда Китай открыл мир», в которой утверждает, что Восток все же опередил Запад, что Чжэн Хэ опередил Колумба, открыв Америку раньше него, опередил он, возможно, и Магеллана, обогнув раньше него земной шар. Книга Мензиса разошлась быстро, правда, до масштабов «дэн-брауно-мании» отставной подводник не поднялся: все-таки о Христе в Европе и Америке знают даже слепоглухонемые, а древнего китайца Чжэн Хэ – почти никто. Версия Мензиса выглядит так: на китайской карте, попавшей в его распоряжение, весь земной шар был нанесен достаточно подробно уже к концу 20-х годов XV столетия. Европейцы смогли это сделать приблизительно на сто лет позже – после Колумба, Магеллана и раздела земного шара папской буллой на два полушария. До европейцев китайские адмиралы уже открыли Южную и Северную Америки, Австралию и Новую Зеландию, пересекли Тихий океан, открыли Антарктиду и Гренландию, обошли Сибирь морским путем.

Но кто же он – автор столь оригинальной версии? Роуэн Гевин Петон Мензис – отставной британский офицер, он входил во флотскую элиту, был командиром подводной лодки. Это внушает определенные надежды, ведь капитаны субмарин обычно люди серьезные и не склонные к фантазерству. Двадцать пять лет Мензис собирал материалы и работал в архивах по всему миру, сам путешествовал по местам, описанным в книге. Что ж это, с одной стороны, момент положительный, ибо историку без географии «встречается претыкание», и знать морское дело, навигацию, кораблестроение и самому видеть описываемые моря и побережья – для историка Великих географических открытий – важнейшее дело. С другой стороны, наводит на размышления: дилетанты обычно отбирают и интерпретируют факты не беспристрастно.

О своем детстве и юности Мензис особо не распространяется, но намекает, что родился в Китае. Однако въедливые оппоненты сразу вычислили: историк-подводник появился на свет в Лондоне, а Китаем «заболел» значительно позже.

В 1969-м неподалеку от Филиппин боевой подводный крейсер Ее Величества «Роркуэл» столкнулся с миноносцем американского флота «Эндюренс». Бывшая владычица морей вышла из столкновения победительницей: миноносец получил пробоину, хотя и не затонул. А дизельная субмарина поплыла дальше.

Военно-морские власти обеих стран провели расследование, показавшее, что Гевин Мензис и один из его подчиненных создали ситуацию, которая и привела к столкновению. Оказалось, что Мензис почему-то допустил нахождение на посту малоопытного моряка, в то время как на вахте должен был дежурить один из старших офицеров. К тому же на подводной лодке в полной мере не функционировала внутренняя связь – и Мензиса начали проверять на предмет профпригодности. Есть даже такая экзотическая версия, что командир подводного крейсера так увлекся собственными исследованиями – он уже тогда интересовался историей Великих географических открытий, – что ему недосуг было наблюдать за шныряющими повсюду кораблями янки.

Тем не менее послужной список Гевина Мензиса выглядит впечатляюще: поступил на флот в 1953-м, 11 лет (1959–1970) плавал на субмаринах. И именно в последние два года службы у него появляется интерес к плаваниям Магеллана и Джеймса Кука. Правда, какие-либо революционные открытия в этой сфере Мензису не светили: о Магеллане уже писали не только историки и географы, но и беллетристы (например Стефан Цвейг). А плавание капитана Кука подробно описано им самим – естественно, до того момента, как знаменитого мореплавателя съели анонимные аборигены. Но когда Мензис вышел в отставку после судебного решения, формально его оправдавшего, то нашел тему поистине революционную! Ибо по натуре Мензис был увлекающимся человеком – одним из тех энтузиастов, которые подарили миру неведомые ранее земли (над Колумбом тоже потешались!), исторические сенсации (Шлиман открыл Трою – ха-ха, смеялись академики) и технические чудеса (человек не может летать – безапелляционно заявлял отец братьев Райт) – и профессиональным моряком.

Мензис начал там, где до него многие просто останавливались. Он, анализируя старинные морские карты, оттолкнулся от легенды: «говорят», будто Колумб вышел на поиски своей Азии (обнаружив Америку) с картой. Кто говорит, зачем говорит – не важно, главное – откуда первоисточники? И Мензис отвечает: никто в Европе таких подробных карт иметь не мог! Его не убедили сенсационные утверждения о том, что Новый Свет оплодотворили исчезнувшие колена Израилевы, финикийцы, африканцы. Даже викингов Мензис считает не совсем «первооткрывателями» – карт же они нам не оставили. Так кто же еще до Колумба мог приплыть к берегам Америки? Какая держава была гегемоном на морях в XV веке? А кто лучше всех делал бумагу, умел делать шелк, лакировал шкатулки, запускал ракеты и летал на бумажных драконах?

Гевин Мензис составил карту предполагаемых плаваний и на сотнях страниц своей книги рассказал о великом подвиге китайских мореплавателей. Книга интересна тем, что посвящена событиям, которые были несправедливо забыты европейской историей. Она сразу переполошила весь мир. Европейцы обижались, азиаты приветствовали автора. С подачи «Дейли Телеграф» про нашумевшую книжку написали едва ли не все мировые агентства, Би-би-си срочно делало интервью с автором, а более 200 ученых, издателей и дипломатов обсуждали доклад Мензиса на заседании Британского Королевского географического общества. Почему книгу назвали сенсацией, понятно. «Никакой “эпохи Великих географических открытий” не было», – утверждает Гевин Мензис. Колумб, Васко да Гама, Магеллан, Кук и едва ли не все остальные первооткрыватели не были таковыми. На самом деле и Америку, и Австралию, и Антарктиду, да и все остальное открыли китайцы. Причем сделали они это почти за столетие до европейцев и потратили на это всего два года – с марта 1421-го по октябрь 1423 г., а к 1428 г. мир со всей точностью был уже нанесен на карты. Мензис считает, что карты Чжэн Хэ послужили основой европейских морских карт времен эпохи Великих географических открытий, что легендарный Генрих Мореплаватель посылал своих капитанов вовсе не в неизвестность. В его замке Сагриш с ним были не только каталонские капитаны, еврейские картографы и арабские астрономы. В секретных помещениях хранились карты, которые чудом попали в Европу и на которых уже были нанесены и мыс Доброй Надежды, и острова Карибского моря, и пролив, названный позднее Магеллановым. Отчаянные и предприимчивые Колумб, Диаш, Васко да Гама, Магеллан, Джеймс Кук, отправляясь в путь, хранили у сердца карты, на которых были отмечены их маршруты. Это карты Кан’нидо, Пири Рейса, Вальдзеемюллера и другие.

Сам автор пишет: «Когда я впервые пришел к этим выводам, я был в ужасе. Я боялся, что люди сочтут меня сумасшедшим. Однако я абсолютно уверен в своей правоте, несмотря на то, что мои доводы сложны и запутаны, а моя теория ставит с ног на голову всю историю географических открытий».

Итак, Мензис утверждает: «во время шестого плавания Золотой армады ее флоты, возглавляемые адмиралами Хон Бао, Чжоу Манем, Чжоу Вэнем и Ян Цином, бороздили моря и океаны на протяжении двух с половиной лет, но главный мандарин военного ведомства

Лю Даци приказал все записи, касавшиеся этого путешествия, уничтожить. По этой причине мы практически не имеем никаких официальных свидетельств о том, куда ходили за эти годы китайские моряки и какие земли они открыли». Однако автор – моряк, и это позволяет ему раскрыть загадку, не покорившуюся историкам: «Хотя до сих пор я покорно следовал по стопам академических историков, куда более образованных и талантливых, чем ваш покорный слуга, начиная с этого момента я решил взбрыкнуть и позволить себе воспользоваться собственным опытом…»

Что же делает Мензис? Он анализирует португальские, итальянские, арабские и китайские карты XV в., то есть действует как заправский историк, вводя в оборот новые пласты источников, ранее недоступных исследователям из-за своей непонятности (ну что поделать, историки в массе своей ни бельмеса не смыслят в морских течениях и древних лоциях).

Это – блестящий ход, лучше и не придумать. Именно в расширении базы источников наших представлений о прошлом, прежде всего, через привлечение в историю знаний смежных дисциплин, настоящие профессионалы и видят столбовую дорогу преодоления кризиса исторической науки.

Мензис пишет, что воспользовался «…собственным опытом по дешифровке и толкованию тех немногих документов по истории китайских географических открытий, которые имелись в моем распоряжении. А именно, составленными китайскими моряками древними картами и лоциями, а также несколькими манускриптами и материальными свидетельствами пребывания китайцев в отдаленных уголках земли, которые дошли до нашего времени». Что ж, подход абсолютно научный и серьезный, никакой отсебятины, никаких нездоровых сенсаций. Это внушает надежду…

Свидетельствами, о которых говорит Мензис, являются покрытые резьбой камни, которые Чжэн Хэ оставлял в своих путешествиях, примерно, как Васко да Гама или Колумб – каменные кресты. Таковые есть кроме Цейлона, в Индии у Каликута, и в самом Китае – в Линьчиачан и Чиансу. В надписях самого Чжэн Хэ в Китае перечислены страны, которые он посетил (он, а не его эскадры) и написано, что флоты прошли по океану более 100 тыс. ли и побывали в 3 тыс. стран. Надписи переведены и введены в научный оборот в 1930 г.

Многие могут сказать: обычная средневековая страсть к гиперболам, и будут правы. Но Мензис, как западный человек XX века, просто не понимает, что цифры в разное время означали разное, и поэтому по верил! То есть он посчитал, что китайцы преодолели по морю 40 тыс. морских миль (кругосветка укладывается в 21,6 тыс. морских миль) и посетили 3 тыс. стран. И оттолкнувшись от этого, на первый взгляд, совершенно произвольного и шаткого основания, двинулся искать подтверждения… Что ж, Колумб тоже совершенно безосновательно верил, что плывет в Индию – и действительно сделал величайшее открытие.

Ма Хуань, дневник которого служит основой наших знаний о путешествиях Чжэн Хэ, добрался с ним до Каликута (1421), а потом вернулся в Китай. Занятно, но в 1421 г. в Каликуте случайно оказался венецианский купец Никколо Да Конти, принявший в Египте ислам и пробравшийся в Индию. Судя по всему, он был венецианским шпионом на Востоке. Вернувшись в Европу, он оставил подробные отчеты о своих путешествиях. Сравнение текстов Ма Хуаня и Да Конти позволяет Мензису сделать вывод: венецианец был в Каликуте одновременно с китайским «Золотым флотом» и, вполне вероятно, встречался с Ма Хуанем и другими китайскими мореплавателями. Кстати, Да Конти описал китайские корабли Чжэн Хэ весьма точно, так что это можно считать независимым от китайцев подтверждением существования таковых.

Дальнейший путь флотилий, выделенных Чжэн Хэ для путешествия «до краев земли» – до Африки, – Мензис восстанавливает по «У пей чи»[50] и ее составной части – карте «Мао кун». Причем карта «Мао кун» переведена до сих пор лишь частично. ценность карты состоит в том, что доказано: она является копией с подлинной карты 1422 г., привезенной одним из флотов Чжэн Хэ, и на ней отмечены курсы четырех эскадр китайского флота и расстояния между ними.

В общем, китайцы доплыли до Африки. Что же, то, что джонки побывали там, и раньше исторической наукой не отрицалось. Но Новый Свет?! «У пей чи» и «Мао кун» показывают путь флотилий только до африканского берега. Да, жаль конечно, что Мао Кун – только обрывок древнего манускрипта. Но это уже кое-что…

Справедливости ради стоит отметить, что, по крайней мере, поначалу книга Мензиса весьма интересна и довольно убедительна. Общеизвестно, все ниспровергатели истории были кем угодно, но не историками: Фоменко – астроном, Суворов – военный, Бушков – профессиональный литератор. Гевин Мензис – не исключение, как известно, он штурман, бывший офицер британского военно-морского флота. Но ирония судьбы в том и состоит, что и самые серьезные прорывы в исторической науке делались, как правило, не историками, а людьми, работавшими на стыке наук – истории и лингвистики, истории и антропологии и т. п. Это-то и мешает сразу же поставить книжку Мензиса на полку «фоменковщины». Во-первых, в начале XV в. китайские мореплаватели действительно совершили несколько грандиозных морских экспедиций, и в этом не сомневается никто, в том числе и официальная наука. Просто европейцы, особенно те, что интересуются только европейской историей, про это мало знают. А во всей Юго-Восточной Азии главный герой этого плаваний – великий воин, евнух и истовый мусульманин, уже упоминавшийся здесь неоднократно, адмирал Чжэн Хэ – почитается не меньше Колумба, и не без оснований.

Итак, приведем последовательно набор аргументов Мензиса, с помощью которых он пытается обосновать свою теорию:

1. Карты, которые изображали открытые материки. Эти карты в неполном виде, но все же дошли до Европы. (Именно они заставили Мензиса начать свое исследование.)

2. Факт возвращения в Китай «Золотого флота». Вернулись только 1/10 часть экипажа и 1/10 часть кораблей, но они вернулись.

3. В Китай привезли из-за моря кукурузу, и она стала одной из ведущих пищевых культур.

4. В местных музеях потенциальных остановок кораблей Мензис обнаружил материальные свидетельства визита китайцев – вплоть до картин, изображавших их корабли и одежду. В Малакке до сих пор стоит храм, построенный Чжэн Хэ, на Цейлоне – каменная трилингва (табличка на трех языках), описывающая прибитые Чжэн Хэ в 1409 г., в Африке на побережье – во множестве – китайские монеты и черепки сосудов.

5. Мензис искал и отмечал места, где находили остатки китайских судов, особенно якорей (в различных частях земного шара).

6. Мензис обнаружил породы китайских кур на всех широтах.

7. Следы того, что китайцы обошли по морю побережье Сибири, Мензис нашел в одной из китайских книг той эпохи: в ней есть изображения эскимосов и пляшущего казака.

8. Мензис выдвинул объяснение успеха китайских капитанов: Гренландию и Сибирь они обогнули, так как уровень Мирового океана был в XV в. существенно ниже, а похолодание в мире началось спустя полвека после плавания «Золотого флота». Ну а плавания по Индийскому океану его с муссонами вовсе не выглядят невозможными, скорее – наоборот.

Порознь доводы Мензиса можно принимать по-разному. Но в совокупности перед нами убедительные доказательства того, что в 1421–1423 годы китайские адмиралы действительно «открывали» нашу планету.

Одна из карт адмирала Чжэн Хэ – так называемая «карта Кан’нидо» (признанная даже самыми консервативными историками подлинной), выполненная на шелке в 1403 г. в Корее, копия которой находится в университете в Киото (Япония) – свидетельствует, как минимум, о том, что он располагал надежной и достоверной информацией о Европе. К сожалению, поиск истины очень осложняется уничтожением официальной информации о двух последних плаваниях, которые, по всей видимости, были самыми дальними. Добрались ли китайцы до Мозамбикского пролива в Восточной Африке?

Исследователям известно и свидетельство фра Мауро, монаха-картографа из Венеции, который в 1457 г. написал, что некая «джонка из Индии» тридцатью годами раньше заплыла на две тысячи миль в глубь Атлантики. Карта фра Мауро хранится в Национальной морской библиотеке Италии в Венеции, где Мензис ее и исследовал. А на этой карте – за 30 лет до плавания Бартоломеу Диаша – показан мыс Доброй Надежды. А карта, между прочим, начерчена фра Мауро по заказу португальского принца дона Педро… Мало того, есть рассказ фра Мауро о том, как примерно в 1420 г. «некий корабль, шедший из Индии, пересек Индийский океан и обогнул мыс Доброй Надежды с востока»… и рядом с этим рассказом на пергаменте рисунок того же фра Мауро китайской джонки. Мензис приводит остроумные догадки об источнике сведений фра Мауро – кабинетного ученого – и довольно интересно, хотя и небезупречно с позиций строгой науки, доказывает, что этим источником мог быть только Да Конти, доплывший с китайцами до Гамбии. Тогда почему сам Да Конти не удосужился написать об этом в своем отчете? Однако сомнения в источнике не снимает вопроса: от кого фра Мауро узнал про мыс Доброй Надежды. Ведь достоверно известно, что арабы южнее Софалы (Африка) не плавали и ничего про этот мыс не знали.

Мензис приводит аргумент – карту Кан’нидо. Там этот мыс и вообще южная оконечность Африки показаны достаточно точно. Карта эта претерпевала изменения и вообще составлялась довольно долго из разных кусков, так что африканская часть вполне могла быть подготовлена по итогам плаваний 1421–1423 гг.

Ну что ж, можно сказать, что гипотеза о плавании китайцев вокруг мыса Доброй Надежды и до Гамбии, по крайней мере, выглядит возможной. Она в самом деле позволяет свести концы с концами (карту фра Мауро, его рассказ о судне из Индии, обогнувшем Африку, и карту Кан’нидо). Рассуждения Мензиса о течениях, во власти которых оказывались китайские джонки, обогнувшие Африку с востока, вполне логичны и не выглядят фантазией или инсинуацией – если бы плоскодонки-джонки, не знающие косого паруса, обогнули мыс Доброй Надежды, то скорее всего именно так все с ними и происходило, как описывает моряк Мензис…

Эта гипотеза остроумно объясняет факты, которые, однако, при некотором желании можно объяснить и по-другому. Например, где уверенность, что Африка на карте Кан’нидо нарисована там в 1420-е годы, а не много позже? Или что фра Мауро мог получить свои познания о мысе Доброй Надежды и без всяких китайцев – именно от какого-то индийского судна. То есть, строго говоря, факт наличия мыса Доброй Надежды на карте фра Мауро еще не доказывает того, что китайцы плавали вокруг Африки.

И, наконец, последняя загадка. В январе 2006 г. на одном аукционе была представлена карта 1763 г., якобы точная копия карты 1418 г. Владелец – китайский коллекционер, купивший ее в 2001-м, сразу соотнес ее с гипотезами Мензиса, ведь на ней фигурировали очертания Америки и Австралии, причем с китайскими транскрипциями названий тамошних аборигенов. Экспертиза подтвердила: бумага, на которой выполнена схема, – аутентичная, XV века, а вот насчет чернил сомнения остаются. Впрочем, говорят скептики, даже если это не подделка, то, возможно, просто перевод какого-то западного источника на китайский язык.

Но с чем никто не станет спорить, так это с тем, что китайцы к этому времени знали, что земля – шар, причем знали и примерные его размеры. Умели определять широту (по Полярной звезде, тогда как европейцы, в рамках птолемеевой системы, в качестве отправной точки для определения широты использовали экватор; поэтому китайцы не умели определять широту в Южном полушарии) и – пусть с ошибками – долготу. Мензис пишет об этом, ссылаясь на «У пей чи».

Солнце использовать для определения широты китайцы не умели (впрочем, португальцы научились этому только в 1474 г.). Зато они использовали компас, ведь о магнитном полюсе в Китае знали с VII в., и Мензис описывает китайские способы вычисления долготы, мало чем отличающиеся по степени неточности от европейских – до Кука и секстанта.

Почему китайцы, решив осваивать мир, «дабы включить в орбиту гармоничного мира, управляемого согласно законам Конфуция», «все варварские страны, которые встретятся на пути», решили именно плыть, а не отправить сухопутные экспедиции? С одной стороны, китайцы хорошо знали конфликтную ситуацию в Средней и Передней Азии, да и в Европе. С другой – Великий шелковый путь они тоже хорошо знали. Дороги Великого шелкового пути на высотах 4–5 тыс. метров тяжелы. Так что можно понять решение китайцев искать морской путь.

Флот, который должен был выполнить волю императора Чжу Ди, назвали «Золотым» из-за его размеров и из-за грандиозных затрат на его строительство.

«Золотой флот» был воплощением всей китайской цивилизации. В него входили 250 «плавучих сокровищниц», почти 400 военных кораблей, 400 зерновозов, водовозов, ремонтных баз и т. д. Достоверно определить все характеристики судов армады Чжэн Хэ историки и кораблестроители пока не могут. Масса спекуляций и дискуссий в научном мире вызвана тем, что ученым известно, как строились схожие джонки до Чжэн Хэ и после него. Однако Южные моря и Индийский океан бороздили специально построенные суда, о которых наверняка (с учетом расчетов, произведенных на основе раскопок в нанкинской верфи) известно лишь следующее.

«Плавучая сокровищница» была по размерам чуть ли не стадионом – около 134–150 м в длину и 40–55 м в ширину. Осадка до ватерлинии равнялась 6 с лишним метрам. Для сравнения можно сказать, что самые большие венецианские галеры того времени были в пять раз меньше в длину, чем «сокровищницы», и могли везти не 2 тыс. тонн груза, а тонн 50. К тому же, галеры эти не имели ни медных, ни железных пушек. На ней было 10 мачт, и они несли на себе 12 парусов из плетеных бамбуковых матов. Также бывали паруса шелковые на бамбуковых реях, но косого паруса китайцы не знали, так что их громадины хорошо плавали только при попутном или боковом ветре, галсами они ходить не умели. Переборки водонепроницаемые (корабли состояли из герметичных секций), каркас судна – из тика (весьма, надо сказать, прочное, но тяжелое и дорогое дерево), обшивка в три слоя досок из твердых пород дерева, промежутки между которыми заполнялись кокосовыми волокнами и заливались лаком из смеси расплавленного тунгового масла, птичьего клея и извести. Надо заметить, что только расточительные китайские императоры могли строить такие корабли, однако нельзя не признать, что такие корпуса были куда «герметичнее» европейских. В 1848 г. джонка, построенная по всем правилам китайского кораблестроения, прекрасно ходила из Нью-Йорка в Лондон и Шанхай под командованием английских офицеров, отмечавших, что она отлично слушается руля, и развивала вполне приличную скорость.

«Плавучие сокровищницы» строили из трех слоев крепчайшей древесины. Они были разделены на 16 водонепроницаемых отсеков, и затопление даже нескольких из них еще не вело к гибели корабля. Баочуаней в эскадре Чжэн Хэ в разное время было от 40 до 60. Для сравнения: первый трансатлантический пароход Изамбара Брюнеля «Грейт Вестерн», появившийся через четыре века (1837), в длину был почти в два раза меньше (около 72 м). Измерения средних кораблей равнялись соответственно 117 и 48 м. Таких джонок было около 200, и они сравнимы с обычными китайскими судами. Команда подобного корабля, в 1292 году везшего в Индию Марко Поло, состояла из 300 человек, а Никколо ди Конти, венецианский купец XIV–XV вв., путешествовавший в Индию и Ормуз, упоминает пятимачтовые джонки водоизмещением около 2 тыс. тонн. Адмиральский флот имел 27–28 тыс. человек личного состава, в число которых входили солдаты, купцы, гражданские лица, чиновники и мастеровые (по количеству это население большого китайского города тех времен). Напомним, флотилия Колумба состояла из 3 кораблей. Главный из них – «Санта-Мария» имел в длину 25 м, в ширину – 9 м, его водоизмещение составляло 100 тонн, команда – 40 человек.

Китайские корабли строили совершенно иначе, чем европейские. Во-первых, у них отсутствовал киль, хотя в днище и встраивали длинный брус, называвшийся лунгу («кость дракона»), для смягчения удара о грунт при причаливании. Причем каждый корабль имел сменные «кости дракона» на случай поломок. Прочности конструкции корабля добивались, добавляя на борта по всей длине деревянные укрепления-вельсы на уровне ватерлинии или выше нее. Главным же недостатком «сокровищниц» было то, что эти суда были плоскодонными и по преимуществу могли плавать по течению.

Если в Европе мачты располагались по центру судна, встраиваясь основанием в киль, то в китайских джонках основание каждой мачты соединялось лишь с близлежащей переборкой, что позволяло «раскидывать» мачты по палубе вне зависимости от центральной оси симметрии. При этом паруса разных мачт не перекрывали друг друга, раскрывались наподобие веера, парусность увеличивалась, и корабль получал соответственно большее ускорение.

Суда китайцев, создававшиеся для работы в неглубоких водах, по пропорциям отличались от европейских: их осадка и длина пропорционально уступали ширине. Это все, что нам известно достоверно. Переводчик записок Ма Хуаня, спутника Чжэн Хэ, Джон Миллз дополняет эти данные предположением о том, что на баочуанях было по 50 кают.

В общем, никто не мог остановить флот Чжэн Хэ.

Отрезанный от мира

Почему же Китай после столь невероятных открытий выбрал политику изоляционизма? Сегодня больше всего удивляет, что столь серьезные по масштабам походы, как экспедиции Чжэн Хэ, по их окончании были напрочь забыты и современниками, и потомками. Честолюбивый Юнлэ отправил флот в дальние страны в самом начале своего царствования, а к концу жизни запретил всякие упоминания об этом.

Только в начале XX в. западные ученые обнаружили упоминания об этих плаваниях в отдельных хрониках императорской династии Мин и задались вопросом: зачем была создана эта огромная флотилия? Версии выдвигались разные: то Чжэн Хэ оказывался «первопроходцем и исследователем» вроде Кука, то искал для империи колонии подобно конкистадорам, то его флот представлял собой мощное военное прикрытие для развивающейся внешней торговли, как у португальцев в XV–XVI веках.

Однако страны Южных морей и Индийского океана были связаны морской торговлей с Поднебесной еще во времена династий Тан и Сун (618—1279). Тогда из портов Фуцзяни, Гуандуна, Чжэцзяна и Гуанси уже были проложены морские пути к Индокитаю, Индии и даже Аравии. Ходили морем от провинции Ляонин к Корейскому полуострову и в Японию. Так что открывать новые торговые пути адмирал не планировал. Хотел ли он покорять новые земли? С одной стороны, китайская империя испокон веков стремилась присоединять земли ближайших соседей. К тому же, армада Чжэн Хэ по самые планширы была набита оружием и воинами. Но, с другой стороны, на протяжении всей истории жители Поднебесной расселялись по дальним странам мирно, образовывали диаспоры, не испытывая никакой нужды в колонизации. Сыновья Неба никогда не предпринимали морских завоевательных походов. И если дары, которые флотоводец вез назад ко двору, привычно трактовались как дань, то их поступление прекратилось ровно в тот момент, когда корабли адмирала вернулись в родную гавань.

Но если историки затрудняются найти достаточно веские основания для начала морских экспедиций, то еще менее они способны объяснить внезапный переход Китая на позиции изоляционизма.

А вот некоторые исследователи считают, что ответ напрашивается сам собой: империя приняла историческое решение об изменении курса внешней политики. Отказ от экспансии. Отказ от глобализации. Курс на изоляцию от внешнего мира. Новая директива была исчерпывающей. «Китай в состоянии производить все необходимые для жизни товары и продукты самостоятельно». Для такого курса были и субъективные поводы, и объективные причины.

Возникает закономерный вопрос: почему же новые земли исследовали и заселили португальцы, испанцы и англичане, а не китайцы – ведь плавания Чжэн Хэ показали, что сыны Поднебесной умели строить корабли и обеспечивать свои экспедиции экономически и политически?

Ответ прост, и сводится он не только к различию этнопсихологии среднего европейца и среднего китайца, но и к историко-культурной ситуации эпохи Великих географических открытий. Европейцам всегда не хватало земли и ресурсов для поддержания своей бурно развивающейся экономики, их гнали на захваты новых территорий теснота и вечная нехватка материальных благ (золота, серебра, пряностей, шелка и т. д.) для всех, кто их жаждал. Здесь же можно вспомнить о свободном духе наследников эллинов и римлян, с древности стремившихся заселить Средиземноморье, ведь они шли на завоевание новых земель еще до того, как со стапелей сошли первые каравеллы.

У китайцев тоже были свои проблемы – перенаселение и земельный голод, но несмотря на то, что от заманчивых сопредельных территорий их всегда отделяли лишь неширокие проливы, Китай оставался самодостаточным: подданные Сына Неба эстафетно «распространялись» по Юго-Восточной Азии и сопредельным странам как мирные поселенцы, а не как миссионеры или охотники за рабами и золотом. Случай императора Юнлэ и его адмирала Чжэн Хэ – исключение, а не правило. То, что баочуани были большие и что их было много, не означало, что Китай посылал их в дальние страны для захвата земель и устроения заморских колоний. Юркие каравеллы Колумба и Васко да Гамы бьют в этом плане гигантские джонки Чжэн Хэ по всем фронтам. Именно эта незаинтересованность китайцев и их верховной власти во внешнем мире, сконцентрированность на себе и привели к тому, что грандиозный выплеск активности времен императора Юнлэ не нашел продолжения после его смерти. Юнлэ отправил корабли за горизонт вопреки магистральной имперской политике, предписывавшей Сыну Неба принимать послов из мира, а не рассылать их по миру.

Возможно, Нефритовый Император все же не простил земному роковую попытку сравняться с ним по числу комнат дворца. И даже 9999 с половиной комнат покоев Запретного города счел оскорблением. Через два месяца после отплытия флота Чжэн Хэ над Запретным городом в Пекине разразилась буря, во дворец ударила огромной силы молния, начался пожар. Огонь уничтожил почти весь город и даже трон императора. Погибли сотни людей. Император заболел (после грандиозного пожара с ним случился инсульт) и расценил все произошедшее как гнев Небесного Императора и передал власть сыну. Но мандарины требовали более решительных мер: отстранить евнухов, отказаться от экспансии. И Великая стена, и Великий канал, и «Золотой флот» требовали грандиозных затрат. Только лесов для судов было вырублено столько, что Вьетнам восстал и отделился от Китая.

В сентябре 1424 г. Чжу Ди умер. Смерть императора и адмирала вернула Поднебесную к исходной позиции: ненадолго приоткрывшиеся створки раковины вновь захлопнулись. Сын Чжу Ди запретил строить «плавающие сокровищницы» – даже чертежи были уничтожены. Сожгли все отчеты и карты. Теперь вообще любые поездки китайцев за рубеж запрещались. На землях Китая воцарилась гармония застоя – в духе Конфуция. Связи с внешним миром сведены к минимуму – доходы от внешней торговли упали до 1 % от всего объема доходов империи. А после 1644 г. и смены династии Мин династией Цин изоляция только усилилась. Китай впал в летаргию.

Для расширении географии любой империи – и Поднебесная не исключение – нужна внутренняя потребность в этом. Например, в Испании и Португалии после завершившейся многовековой войны за изгнание мавров значительным был слой дворян, оставшихся без дела и готовых ехать за океан в поисках лучшей доли. В Древней Греции и Риме экспансию двигала потребность в новых рабах. В Китае не было внутренних потребностей в необходимости расширения границ и жизни в смешанном мире. Воля и желание любознательного императора – это еще не законы развития общественных формаций.

Не менее важным было и то, что в открываемых землях не было, с точки зрения Китая, самого элементарного: в этих странах отсутствовала сколько-нибудь сильная власть, которую можно было бы сделать вассальной. Для подъема новых территорий хотя бы до минимально необходимого уровня – прежде всего в сельском хозяйстве – требовалось столько ресурсов, что даже полное разорение самого Китая мало что дало бы.

В общем, обнаружилось, что уровень развития Китая и его превосходство, создавшие основу для китайской глобализации, были реальные, а вот потребности в глобализации в Китае не было, как не было и ресурсов для глобализации, а в окружающем его мире не было условий для глобализации. Поэтому решение Китая об отказе от глобализации понятно и мотивировано.

Но когда это решение обрело реализацию в варианте изоляционизма, Китай, проживший «нормальной жизнью» несколько столетий до начала XIX в. – чуть ли не десять поколений, – начал путь вниз. Приняв концепцию изоляционизма, Китай многократно сократил и без того слабые внутренние стимулы к процессу выхода за рамки традиционности. Расплата наступила через несколько веков, когда в Европе началась промышленная революция. С эпохой пара и машин Китай соревноваться уже не был готов.

И стены Запретного города не устояли…

Последний император

Запретный город, который построил один из самых могущественных императоров Китая (если не самый могущественный), впоследствии стал последним – а не главным – прибежищем последнего китайского императора – Пу И.

Большинство европейцев узнали о последнем китайском императоре Пу И благодаря знаменитому фильму Бернардо Бертолуччи «Последний император». Нам рассказали, что хрупкий человек в очках отчаянно гордится прошлым своего рода. Несмотря на драматические повороты судьбы, «король без королевства» пытался не уронить фамильной чести. Конечно, он – марионетка, игрушка в руках недобрых сил, но в то же время, безусловно, личность. А самое главное, Пу И, которого мы видим глазами Бертолуччи, трогательно одинок…

Десятый император маньчжурской династии Цин родился 7 февраля 1906 г. Его возвели на престол в двухлетнем возрасте – 2 декабря 1908 г. Идея сделать Пу И наследником трона принадлежала вдовствующей императрице Цыси. В ноябре 1908 г. Цыси почувствовала внезапное недомогание. Столь же неожиданно заболел и дядя Пу И – император Гуансюй. Цыси поняла, что их дни сочтены, и позаботилась о будущем династии. Так Пу И очутился в Запретном городе. Когда Пу И исполнилось три года, его разлучили с матерью. Опекать наследника престола поручили императорской наложнице первого ранга Дуань Кан. Отец мальчика – Чунь – навещал сына раз в два месяца, его визиты длились всего несколько минут. Чунь был занят государственными делами – его назначили регентом при малолетнем правителе. Однако, будучи слабым политиком, он не смог удержать бразды правления и регентство перешло к вдове императора Гуансюя, которую звали Лунъюй. Она-то и подписала за Пу И отречение от престола, когда власть в стране захватил премьер-министр Китая Юань Шикай. Эти события вошли в историю под названием Синьхайской революции. Отныне Китай стал республикой. А император оставался императором только в пределах Запретного города. Покидать его территорию Пу И было запрещено. Однажды он попытался выйти за ворота, но охрана преградила ему путь. В гневе Пу И швырнул в ворота свою любимицу – мышку, которую всегда носил с собой.

Конечно, не стоит слишком осуждать императора за убийство мыши. В сущности, это скорее жест отчаяния. Но мальчик и в самом деле был жесток. Однажды в дурном расположении духа он решил убедиться в том, что имеет неограниченную власть: Пу И приказал одному из евнухов съесть дерьмо. Юный Сын Неба смеялся, когда узнал, что тот несколько дней мучился болями в желудке. Еще одного евнуха Пу И заставил прыгать через огонь, отчего несчастный едва не умер. С царственными капризами справлялась только няня императора – простая женщина по имени Ван Чжэ. Она-то и сумела в конце концов смягчить его сердце. Пу И любил и почитал ее всю жизнь. Однажды он чуть было ее не потерял. Опасаясь влияния Ван Чжэ, придворные удалили ее из Запретного города, когда Пу И исполнилось девять лет. Но через несколько лет повзрослевший Пу И разыскал свою няню, и с тех пор она временами жила во дворце. Когда много позже Пу И станет правителем Маньчжоу-Го, он заберет Ван Чжэ в свою новую столицу – город Чанчунь.

В тринадцать лет Пу И пережил трагедию, которую никогда не смог забыть. Его родная мать Юлань, которая наконец сумела встретиться с сыном после долгой разлуки, поспорила о воспитании Пу И с Дуань Кан – той самой императорской наложницей первого ранга, которая опекала мальчика с трехлетнего возраста. Дуань Кан напомнила матери Пу И, что все эти годы она не заботилась о своем ребенке. И вскоре Юлань покончила с собой, отравившись опиумом. Ее смерть была нелегкой – мучения длились два дня. Пу И на всю жизнь возненавидит опиум, но коварному зелью предстоит еще раз причинить ему горе.

Зато в те же тринадцать у Пу И появился новый друг – англичанин Реджинальд Флеминг Джонстон. Выпускник Оксфорда Джонстон учил императора английскому языку и литературе. Однако, понимая, что подросток очень одинок, рискнул учить его и жизни. Именно этот человек сделал Пу И в душе европейцем. Даже облик императора изменился: он стал носить очки, а главное – отрезал косу. Придворные были в ужасе, ведь никогда китайские императоры не позволяли себе опускаться до подражания европейцам! Но какое это, в сущности, имело значение теперь, когда владения Сына Неба ограничивались стенами Запретного города? Джонстон научил Пу И кататься на велосипеде, играть в гольф и теннис. Англичанин даже дал подростку новое имя: Генри. Так он и будет себя называть: Генри Пу И.

Когда императору исполнилось шестнадцать, пришла пора ему обзавестись семьей. Юноше показали портреты маньчжурских девушек, и одна из них – тринадцатилетняя Вэнь Сю – ему приглянулась. Но Дуань Кан выбрала другую – Вань Жун. Она была постарше Сю, ей уже исполнилось семнадцать. К тому же Вань Жун была настоящей красавицей, а, главное, ее родители были очень богаты. Она-то и стала императрицей, а малышка Сю была наложницей и имела статус придворной дамы.

Пу И был равнодушен к Вань Жун, во всяком случае сразу после женитьбы. Даже Сю, которая ему так нравилась, мало занимала его мысли. Как он напишет в мемуарах, у него была одна мечта: возродить императорскую власть – он взрослый, имеет свою семью и, не случись революции, правил бы Китаем. Надо заметить, что пока Пу И оставался в стенах Запретного города, монархию пытались реставрировать дважды. Первый раз это случилось в 1915 г., когда президент Юань Шикай провозгласил себя императором, но на следующий год отрекся от престола. Второй раз Пу И чуть было не повезло: в 1917 г. власть захватила группа военных, которые хотели вернуть ему трон. Однако мятежники продержались всего две недели. Эти события не влияли на жизнь Пу И – ему по-прежнему принадлежало крошечное «государство в государстве». Он не думал, что может лишиться даже Запретного города.

Гражданская война в Китае продолжалась. В ноябре 1924 г. Пекин заняла армия Фэн Юйсяна[51]. Пу И приказали убираться восвояси. Последний император отправился в город Тяньцзин. Эта территория принадлежала японцам, которые согласились покровительствовать Пу И и его двору в изгнании.

В Тяньцзине Пу И провел семь лет, наслаждаясь жизнью. Он одевался, как европеец, вел себя, как европеец, и даже пережил семейную драму, которая, казалось бы, могла приключиться с обычным европейцем, но отнюдь не с Сыном Неба. На одном из раутов Пу И изволил танцевать только с Вань Жун. Униженная Вэнь Сю отчаянно ревновала и (о, наглость!) в тот же вечер потребовала дать ей развод. Пу И заявил, что никто не смеет разводиться с ним, да еще и против его воли. Но эмансипированная Сю угрожала публичным скандалом, и ее пришлось отпустить. Итак, даже в своей семье он уже не был господином.

А вскоре Пу И предстояло убедиться в том, какой волшебной силой обладает его имя, и насколько мало в то же время значит он сам. В 1931 г. японцы захватили северо-восток Китая – территорию Маньчжурии. Появилось новое государство – Маньчжоу-Го. Нужен был номинальный правитель, угодный как народу, так и японским властям. Конечно, десятый император маньчжурской династии Цин подходил на эту роль, как никто другой. Почему Пу И согласился и понимал ли он, на что идет, осталось загадкой. Многие историки считают, что Пу И рвался к власти и использовал единственный шанс вернуть то, что принадлежало ему по праву рождения. Маньчжоу-Го он рассматривал как плацдарм, откуда можно будет начать поход на остальной Китай. Принимая решение, Пу И помнил множество примеров из китайской истории, когда обстоятельства вынуждали славных правителей прибегать к помощи соседей, чтобы навести порядок у себя дома.

Но вполне возможно, что японцам пришлось надавить на Пу И, чтобы он согласился стать главой администрации, а затем императором Маньчжоу-Го. Ходили слухи о том, что японцы похитили Пу И, отвезли его в Маньчжурию и заставили принять формальное руководство государством. Советский писатель Юрий Корольков в романе «Кио ку мицу!», написанном на документальной основе, излагает свою версию событий. Пу И убедили, что оставаться в Тяньцзине небезопасно. Он получал полные угроз письма от китайских коммунистов. А однажды ему прислали корзину фруктов, на дне которой лежали бомбы, которые чудом не взорвались. «Чудо» было организовано японцами: бомбы, как и письма, были фальшивыми. С другой стороны, японцы льстили Пу И: дескать, народ Маньчжурии ждет своего императора и готов его поддержать. Так японцы и заполучили Пу И.

В течение четырнадцати лет, с 1932-го по 1946 г., Пу И был марионеточным правителем, который подчинялся Японии. Реальной властью обладал очередной командующий Квантунской армией (он же одновременно был послом японского императора при дворе императора Маньчжоу-Го). На этом посту за годы правления Пу И сменилось шесть человек. Они-то и принимали все важные решения. Кроме того, к Пу И приставили специального человека – генерала Есику, который неотлучно находился при императоре и следил за каждым его шагом.

Отстраненный от власти император был поглощен личной жизнью. К несчастью, его жена Вань Жун пристрастилась к опиуму, и царственный супруг к ней охладел. Императрица искала утешения в объятиях своего телохранителя, о чем японцы доложили Пу И. Ребенка Вань Жун – плод этой связи – убили сразу же после рождения, и несчастная императрица сошла с ума.

Пу И взял себе новую наложницу по имени Тань Юй-Лин. Эта маньчжурская девушка не любила японцев, о чем позволяла иногда говорить вслух. Пу И привязался к Тань Юй-Лин и проводил с ней много времени. Они были вместе уже пять лет, когда Тань Юй-Лин заболела тифом. Как писал Пу И в мемуарах, ее состояние не было критическим, пока с врачом-японцем не побеседовал генерал Есика. На следующее утро Тань Юй-Лин умерла. Вскоре Есика принес фотографии японских девушек, чтобы император выбрал себе новую наложницу. Зная, что японка будет шпионить за ним, Пу И отказался. Есика подыскал других претенденток. На сей раз это были маньчжурские девушки, но все они закончили японскую школу. Пу И понял, что сопротивление бесполезно, и остановился на одной из них. Ее звали Ли Юйцинь. Много лет спустя Ли Юй-цинь будет вспоминать о том, как пятнадцатилетней девочкой попала во дворец. Пу И относился к ней, как к ребенку: мог приласкать, а мог и дать по шее. И все время поучал. Император читал Ли Юйцинь морали, пересыпанные афоризмами, или излагал буддийские каноны. Дело в том, что в это время Пу И увлекся буддизмом, несмотря на то, что все императоры династии Цин были конфуцианцами. Пу И часто медитировал. Он ел вегетарианскую пищу, и ни одно живое существо во дворце – будь то мышь или муха – не могло быть убито.

Император ненавидел кровопролитие, но его государство все время воевало. С 1937 г. шла война с Китаем. А во время Второй мировой войны Маньчжоу-Го было союзником Японии, Германии и Италии.

В 1945 г. Маньчжурию заняли советские войска. 15 августа Пу И подписал отречение от престола. Он пытался бежать в Японию, но его арестовали и вскоре переправили в СССР. Пу И интересовал Сталина как свидетель обвинения на Токийском процессе.

Пу И проявил лояльность и охотно свидетельствовал против японцев. Он утверждал, что он сам и его министры были декоративными фигурами. Бывший император утверждал, что Сталин и советские войска спасли Маньчжурию. Он объяснял, что не мог свободно вести переписку с правительствами других стран, которые могли бы помешать японцам осуществить их планы по захвату всей Азии и вторжению на территорию СССР.

Однако китайцы предоставили суду документ, который едва не погубил Пу И. Это была надпись на шелке, где Пу И признавал справедливой передачу Маньчжоу-Го в его руки и благодарил японцев за доверие. Поскольку до этого считалось, что Пу И стал правителем марионеточного государства под давлением, экс-императору пришлось выкручиваться – он рисковал превратиться из свидетеля в обвиняемого. Пу И заявил под присягой, что надпись является подделкой. Тогда китайцы потребовали провести почерковедческую экспертизу. Много лет спустя Пу И признается в мемуарах, что солгал – надпись была действительно сделана его рукой. Как же ему удалось выйти сухим из воды? Об этом рассказывает Георгий Пермяков – один из переводчиков на Токийском процессе: «Я был в составе комиссии. Скажу прямо: экспертиза подтвердила, что эта надпись была сделана именно рукой Айсингоро Пу И. А это значит, что его должны были судить так же, как Хидэки Тодзио и других главарей японской военщины. Но для нас, для советской делегации, Пу И был слишком ценным свидетелем. Его показания сильно помогли нашей разведке. Поэтому мы сделали все возможное, чтобы сохранить жизнь императору. Вот у меня фотографии этой почерковедческой экспертизы. Мы договорились с китайцами, и ее результаты так и не были обнародованы».

Известно, что Пу И хотел остаться в Советском Союзе. Страх перед возвращением на родину усилился, когда в 1949 г. там пришел к власти Мао Цзэдун. Пу И писал Сталину покаянные письма. Десятый император династии Цин умолял позволить ему и дальше пребывать в Стране Советов, уверял, что труды классиков марксизма-ленинизма, которые он имел возможность прочитать в тюрьме, открыли ему глаза на социальную несправедливость. Как полагают историки, на самом деле хитрый экс-император планировал со временем перебраться в Англию или США. У Пу И оставался еще один козырь. Еще в 1924 г., покидая Запретный город, он захватил с собой саквояж с драгоценностями. Ему удалось сохранить их в Тяньцзине и перевезти в Маньчжурию. Когда после падения Маньчжоу-Го Пу И пытался бежать, драгоценности были при нем. Часть он вез открыто, но кое-что припрятал под двойным дном чемодана и теперь пытался купить расположение Сталина, пожертвовав целое состояние на развитие народного хозяйства СССР. Сталин не принял подарка. В июле 1950 г. он выдал Пу И китайским властям, а заодно передал его имущество правительству КНР. Однако, по слухам, множество предметов, принадлежащих Пу И, находится сейчас в одной из частных коллекций в Украине. Эти вещи – среди них веер в серебряном окладе, несколько мечей, серебряные ручные мельницы, – по-видимому, не покидали территорию Советского Союза. Если это действительно сокровища Пу И, то получается, что Сталин в свое время пожадничал…

Пу И не хотел возвращаться в Китай. На станции Пограничная он даже пытался покончить с собой, но охранники вытащили его из петли. Пу И провел в китайской тюрьме для военных преступников долгих девять лет. Теперь он изучал труды Мао Цзэдуна, читал газеты и слушал радио. Его даже возили на специфические экскурсии: показывали предприятия и сельхозкоммуны. Время от времени пресса публиковала статьи Пу И, в которых он занимался самобичеванием и хвалил новую справедливую власть. Мао не зря оставил его в живых… За годы заключения Пу И научился мыть полы и стирать одежду. В общем, он «перевоспитался».

Мао Цзэдун простил его в 1959 г. Пу И поселился в Пекине. По совету Великого Кормчего он женился на китаянке – медсестре по имени Ли Шусянь. К тому времени императрицы уже не было в живых, а Ли Юйцинь Пу И освободил, еще будучи заключенным. Новый брак Пу И противоречил традиции: императоры Цин женились только на маньчжурских девушках. Супруги были счастливы. Пу И вел спокойную жизнь. Сначала он работал садовником в Пекинском ботаническом саду, потом стал архивариусом в национальной библиотеке. А в 1964 г. Пу И вновь оказался наверху социальной лестницы – он стал депутатом Политического консультивного Совета КНР. В этом качестве он верно служил родине (или новой власти?) до самой смерти. Пу И скончался 17 октября 1967 года. По иронии судьбы хоронил бывшего императора центральный комитет компартии Китая…

Тайны личного евнуха императрицы Цыси

Никогда не допускайте женщину к верховной власти. Никогда не позволяйте евнухам вмешиваться в управление государственными делами.

Предсмертные слова, приписываемые императрице Цыси

Запретный город, обитель императоров в столице Поднебесной империи, кажется спокойным и величавым. Его роскошь и гармония должны были сообщать – «Тут живут полубоги, далекие от нечистых помыслов». Однако, все эти роскошные сады и павильоны, а особенно затянутые шелком стены комнат гаремов хранят эхо сплетен и наговоров, тень паутины интриг и доносов, немало портретов молча созерцали, как совершались хитроумные приготовления, следствием которых были необъяснимые смерти.

За место под солнцем и близость к Сыну Неба враждовали между собой великие кланы – различные семьи и роды, принадлежавшие к императорскому дому. Ненавидели и пытались устранить с политической арены друг друга любыми способами сановники и главы ведущих ведомств императорского дворца Запретного города. В эту тайную борьбу вовлекались императрицы и наложницы Запретного города, принцы и принцессы, придворные и сановники из Дворцового управления, служанки и евнухи.

Между женами и наложницами постоянно шла скрытая война за благосклонность Сына Неба и влияние. Кому могла довериться амбициозная женщина, желающая власти для себя и своего сына?! Только личному прислужнику – евнуху, ведь его возвышение напрямую зависело от статуса его госпожи. Правда, заключая союз с собственным слугой, госпожа и сама попадала в зависимость от него, была вынуждена учитывать его мнение и выполнять его просьбы. Так низший мог добиться такой власти, о которой высокородные князья могли лишь мечтать.

Ли Ляньин

Один из героев этой истории – глава евнухов Ли Ляньин, державший в руках фактически все нити тайной политики, как внешней, так и внутренней, был фактическим правителем Китая сорок лет – с 1869-го по 1909 год. Он стал настоящим «серым кардиналом» во время правления вдовствующей императрицы Цыси, последней правительницы слабеющей династии Цин.

Ли Ляньин обладал огромной властью, он являлся не только фаворитом императрицы, но и советником, ее правой рукой. Он был начальником евнухов до уничтожения этой должности в 1908 году.

Утверждали, что с его помощью императрица расхищала императорскую казну в невиданных масштабах. Он играл важную роль в реализации идеи Цыси построить Летний дворец, реогранизовать военные расходы несмотря на несогласие всех должностных лиц государства (многие из которых вскоре после этого ушли из жизни при странных обстоятельствах), при этом в войне Китай потерпел сокрушительное поражение.

Ли Ляньин контролировал все – от действий других евнухов до поступков должностных лиц, надзирал за аудиенциями вдовствующей императрицы, судебными делами. Суммы его взяток имели поистине астрономические размеры, он имел огромное влияние на тайную полицию и приложил руку ко многим таинственным смертям недругов императрицы. Как утверждали современники, Ли Ляньин был в Китае на втором месте после вдовствующей императрицы, фактически занимая должность, равную должности первого министра.

Евнухи: тайная власть

Почему же Ли Ляньин смог достичь таких высот? Для того, чтобы это понять, обратимся к истории Китая.

Более пяти тысяч лет при дворах китайских властителей жили евнухи. Какая бы династия ни правила в стране – своя ли, чужеземная, – при императоре содержался целый штат мужчин, лишенных страстей. В истории Срединной империи они бытуют под разными именами: стражи храма, привратники, чиновники внутренних покоев, церемониймейстеры.

Кастрация во все времена считалась самым страшным наказанием, которое только может постичь мужчину. Сперва евнухами становились именно в наказание. Оскопление в Китае входило в число шести тяжких кар…

Однако скопцы не изгонялись из общества, напротив, спрос на них был столь велик, что честные граждане добровольно шли на эту опасную для жизни операцию. Императоры любили своих самоотверженных слуг, равнодушных к красоте их жен, и доверяли им не только своих супруг и наложниц, но и важнейшие государственные посты. К примеру, евнух Тайцзиян планировал всю систему орошения земель в Китае.

Кастрат Гуо Шоуцзин построил для своего великого патрона, великого хана Хубилая, большой канал близ Пекина.

Скопец Лю Чин даже правил всей Срединной империей – с 1505-го по 1510 г. – при малолетнем императоре Ви-цу. Этот временщик развязал настоящий террор против аристократов, казня неугодных ему сотнями. Отбирая жизни вместе с должностями, бесполый опекун императора замещал вакансии своими собратьями по несчастью. Но самым знаменитым китайским евнухом был адмирал Чэнг Хо. Он совершал в XV в. морские путешествия в Индию, Шри-Лан-ку, Аравию, плавал вдоль берегов Восточной Африки. Был близок к открытию Америки. Он командовал огромным флотом, насчитывавшим триста кораблей и тридцать тысяч матросов.

Однако входным билетом в императорские чертоги была весьма болезненная и опасная операция. В Китае существовало три разновидности этой операции. Первая заключалась в полной кастрации: мужчина лишался и полового члена, и яичек. Вторая состояла в удалении только полового члена, третья – в лишении яичек. При любой кастрации, когда рана по краям заживала, в образовавшуюся полость вставляли обработанную металлическую или бамбуковую трубочку для мочеиспускания. Позже придумали искусственный член из каучука.

О том, какие страдания испытывали при операции евнухи, подробно рассказал в конце XIX века специалист по Китаю английский ученый Картер Стент. Он писал в 1877 году: «Операцию выполняют следующим образом. Нижнюю часть живота и верхнюю часть бедер туго перебинтовывают, чтобы предупредить излишне обильное кровотечение. Затем удаляемые части тела трижды промывают горячей перечной водой и отрезают под самое основание небольшим изогнутым ножом, напоминающим серп. По завершении дела рану накрывают бумагой, намоченной в холодной воде, и тщательно забинтовывают. Пациента, поддерживаемого двумя хирургами, заставляют ходить по комнате 2–3 часа, после чего позволяют лечь, но запрещают что-либо пить в течение трех суток. Многие умирали от болевого шока и обезвоживания. На четвертый день повязку снимают и страдалец наконец-то может облегчиться. Если ему это удалось, значит, он вне опасности, если нет – прооперированный обречен на мучительную смерть, так как проходы его уже распухли и ничто его уже не спасет».

Существовали целые семьи специалистов, занимающихся кастрацией. Кастрацию мальчиков, которых брали в услужение императору, обычно производили до достижения половой зрелости, но не у всех отцов были деньги на нее, и детей оскопляли домашним, частным образом, во время которого оскопляемые нередко гибли. О выживших оскопленных сообщалось в уездное правительство, чтобы имя мальчика внесли в список кандидатов в императорскую челядь. Честолюбивые замыслы отцов касались не только судьбы их сыновей, но и всей семьи и клана, ибо, попав на высокую должность, кастрат был обязан помогать всем их членам. Утвердившись во дворце, евнух обычно заводил жену, которая ухаживала за ним, и усыновлял мальчика (чаще всего родственника) для продолжения своего рода.

Если в Персии и Турции евнухи могли поступить на службу ко всякому, кто мог им платить, то в Китае только император и члены его семьи имели право пользоваться их услугами. Евнухи делились на две категории. Принадлежавшие к первой категории пользовались особыми привилегиями и обслуживали императора, императрицу, мать императора и императорских наложниц. Принадлежавшие ко второй категории обслуживали всех. И если подавляющая масса евнухов влачила жалкое существование, то верхушка евнухов жила в полном довольстве. О своем приближенном евнухе Юань Цзиньшоу последний маньчжурский император Пу И в своей книге «Первая половина моей жизни» писал: «С наступлением зимы он каждый день менял шубу. Он никогда не надевал дважды одну и ту же соболью куртку. Одной только шубы из морской выдры, которую он однажды надел на Новый год, было достаточно для того, чтобы мелкому чиновнику прокормиться всю жизнь». Почти все управляющие придворными евнухами и некоторые начальники отделений имели в своем распоряжении собственную кухню и младших евнухов, обслуживавших их. Некоторые из них имели даже свой штат горничных и служанок. Жизнь же евнухов низших рангов была горька. Они всегда недоедали, терпели побои и наказания, а в старости им не на кого и не на что было опереться. Жить им приходилось лишь на крайне ограниченные подачки, и если их выгоняли за какой-нибудь проступок, то их ждало нищенство и голодная смерть.

Обязанности евнухов были чрезвычайно разнообразны – от бытовых до государственных и жреческих. Они должны были присутствовать во время сна и при пробуждении Сына Неба и его домочадцев, принимать участие в трапезе императора и членов его семьи, постоянно сопровождать императора и его свиту.

Евнухам вменялось также в обязанность следить за хранением книг в библиотеках, сохранностью мебели и утвари, императорская сокровищница тоже находилась в ведении скопцов. Был евнух, занимающийся ежедневным ритуалом почитания предков императора: в его обязанности входило сжигание ароматных свечей перед табличками духов императоров-предков. Евнух-мажордом отвечал за уборку дворцовых палат, глава канцелярии аккуратно регистрировал все визиты правительственных чиновников.

В книге Пу И о роли евнухов в императорском дворце говорилось: «Описывая мое детство, нельзя не упомянуть евнухов. Они присутствовали, когда я ел, одевался и спал, сопровождали меня в играх и на занятиях, рассказывали мне истории, получали от меня награды и наказания. Если другим запрещалось находиться при мне, то евнухам это вменялось в обязанность. Они были моими главными компаньонами в детстве, моими рабами и моими первыми учителями».

По некоторым источникам, император мог иметь до трех тысяч евнухов, принцы и принцессы – до 30 евнухов каждый, младшие дети императора и племянники – до 20, их двоюродные братья – до 10. Во времена китайской династии Мин при императоре находилось около 10 тысяч евнухов. После установления в Китае в 1644 г. власти маньчжуров влияние евнухов значительно ослабло. Однако при царствовании вдовствующей императрицы Цыси институт евнухов при дворе вновь стал играть большую роль. Когда Цыси переступила порог императорских дворцов, в них насчитывалось 4 тысячи евнухов. Они объединялись в особые кланы, порой очень могущественные, и правители были вынуждены с ними считаться.

Господство евнухов в Китае явилось следствием уединенной жизни императора, которую он должен был вести согласно этикету. Сын Неба редко покидал свой дворец, в путешествиях министры видели своего повелителя только на аудиенциях, где они обращались не непосредственно к нему, а к чиновникам (чаще всего евнухам), окружавшим трон.

Именно евнухи доносили мнение и советы сановников императору, и верность сообщений целиком и полностью лежала на совести передающих. Они являлись единственным каналом связи императора с внешним миром. Неуемное властолюбие евнухов доходило до того, что, если повелитель мешал им, его могли устранить физически. Так жертвами скопцов нередко становились даже императоры и члены их семей. Например, евнухи скрыли смерть императора Цинь Ши-Хуанди, и пока процессия с его телом (император скончался в путешествии) следовала по стране, евнухи делали вид, что кормят его, зачитывали какие-то указы, якобы подписанные Сыном Неба, и скрыли завещание, по которому назначался наследником неугодный им принц. Вместо этого они сфабриковали послание, приказывающее принцу и преданному ему военачальнику покончить с собой, и возвели на трон принца, удобного для воплощения их замыслов.

Власть евнухов неоднократно пытались ограничить, и некоторые императоры завещали своим потомкам держать евнухов в узде. «Сделаешь их своими доверенными, – предупреждал император Тайцзу (Чжу Юаньчжан, 1368–1398), – душа заболит, сделаешь своими глазами и ушами – глаза и уши испортятся». Этот император считал, что евнухи и родственники императора по женской линии наносят вред делу политического управления страной. Они нужны во дворцах, но там они должны быть только рабами и слугами и прислуживать императору, подавая вино или подметая пол. Опасения императора оказались не напрасны. Следующий император, Ченцзу (1403–1424), захватил трон с помощью евнухов, и они узурпировали власть. Во второй половине правления династии Мин евнухов было несколько десятков тысяч, а к концу периода Мин их насчитывалось несколько сотен тысяч. При дворе евнухи захватили 24 присутственных места, 12 департаментов и 8 управлений. Их грозная камарилья назначала сановников, казнила министров, обирала народ, и империей от имени императора фактически управлял евнух Вэй Чжунсянь.

Подобно евнухам дворца Топокапи китайские евнухи полностью контролировали сексуальную жизнь повелителя. Только от них зависело, возвысится ли наложница или напротив, умрет в забвении, прислуживая более удачливым товаркам. Отсутствие гениталий отнюдь не мешало евнухам ласкать красавиц, и, пока правители были заняты своими делами, евнухи отнюдь не скучали в обществе их жен. Тем более что среди кастратов ходила легенда – в результате постоянных сексуальных контактов утраченные органы вырастают снова. Китайский евнух Ли Го был слишком пылок, и на теле наложниц оставались укусы и синяки. Император обнаружил эти следы страсти и, поскольку вход в гарем был запрещен всем, кроме императора и евнуха, то вычислить виновника не составило особого труда. Страшная кара обрушилась на Ли Го: он был приговорен к разрезанию на мелкие куски. Однако большинство высокопоставленных евнухов были более осмотрительны и использовали для эротических забав наложниц низшего ранга, разочаровавших императора. Нередко первая ночь любви становилась единственной для юной наложницы, не сумевшей угодить императору.

Императрица Цыси

В таком положении оказалась и Лань Кэ – наложница самого низшего пятого ранга, будущая всесильна императрица Цыси, последняя великая правительница из династии Цин.

История жизни той, что возвысила евнуха Ли Ляньина и на протяжении почти полувека железной рукой правила гигантским Китаем, напоминает скорее миф, чем реальную биографию. К концу жизни ее полный официальный титул звучал так: Милосердная, Счастливая, Благодетельная, Милостивая, Главная, Охраняемая, Здоровая, Глубокомысленная, Ясная, Спокойная, Величавая, Верная, Долголетняя, Чтимая, Высочайшая, Мудрая, Возвышенная, Лучезарная.

А в самом начале жизненного пути ее звали Лань Кэ (Нефритовая Орхидея), она происходила из достойной, но обедневшей семьи. Ее отец Хой Чжэн вел полную превратностей жизнь государственного чиновника: он впадал в немилость, возносился высоко благодаря удачному стечению обстоятельств, сидел в тюрьме за растрату, потом нашел новых покровителей…. В конце концов он умер, оставив вдову с дочерью практически без средств к существованию. Лань Кэ слыла красавицей, ее типично маньчжурскую внешность дополнял живой характер. В детские годы она была помолвлена с блестящим молодым человеком, сыном высокопоставленного офицера. Но разорение семьи положило конец этой помолвке, несмотря на то, что Жун Лу продолжал обожать свою избранницу, да и она отвечала ему взаимностью. Пылкая и самолюбивая Лань Кэ приняла решение – взойти на самый верх и облагодетельствовать свою семью, в первую очередь мать. «Когда она отправилась к подругам, ее заметил евнух, – сообщается в «Сказании о тринадцати маньчжурских императорах». – Лань Кэ нарочно постаралась попасться на глаза императорским посланцам…»

Между тем даже попасть в соискательницы являлось непростым делом. В Китае существовало 9 чиновничьих рангов, среди которых 9-й считался самым низшим. Как можно узнать из «Заметок о Цинском дворе», вышедших в Пекине, в конкурсе могли принять участие только дочери чиновников выше третьего ранга. Но и они просеивались сквозь мелкое сито – из знатных девушек отбирались лишь те, у которых восемь иероглифов, обозначающих даты рождения, считались благоприятными. 14 июня 1852 года 60 маньчжурских девушек достойного происхождения предстали перед взором вдовы покойного императора Даогуана. После смотрин гарем пополнили 28 наиболее достойных, среди них оказались младшая сестра покойной жены императора Сяньфэна по имени Ню-хулу (будущая Цыань) и шестнадцатилетняя Лань Кэ (будущая Цыси).

В императорском гареме существовала неизменная табель о рангах: помимо законной жены, одна хуангуй-фэй – Императорская Драгоценная Наложница, две гуйфэй – Драгоценные Наложницы, а дальше – от четырех до 72 обычных наложниц третьего класса – фэй, 84 наложницы четвертого класса – бинь, и остальные – 120 наложниц пятого класса – гуйжэнь… Не обладая особым статусом, Лань Кэ пополнила самую низшую категорию женщин, которые обитали в маленьких домиках в самой дальней части императорского сада. Эти женщины жили скромно: у них было мало прислуги, большую часть времени они занимались рукоделием, изготавливая одежду, обувь и косметику для более удачливых товарок. Впрочем, девственницы имели шанс подняться выше, их имена были написаны на нефритовых жетонах, которые лежали на специальном блюде в покоях императора. Когда правителю хотелось чего-нибудь новенького, он наугад брал жетон с блюда и отдавал евнуху, а чаще просто отдавал приказ привести к нему новую девушку, оставляя евнуху право на выбор кандидатки. Вероятно Лань Кэ смогла заручиться симпатией этой курии, хотя как ей это удалось – история умалчивает. Однако известно, что девушка была бедна, как церковная мышь, так что о подкупе речь не шла.

Орхидею принялись готовить к августейшей ночи. Ее раздели, омыли, умастили благовониями, а потом, не одевая, завернули в покрывало из пуха цапли (цап ля издревле считалась символом чистых намерений, ведь к императору с другими нельзя). Обнажали наложниц также и с целью безопасности: в таком виде она не могла прихватить с собой холодное оружие. Затем наложницу, следуя дворцовому регламенту, доставляли в опочивальню императора. Здесь евнух снимал с нее покрывало и сам удалялся. По правилам имя наложницы записывали в специальную книгу, а также отмечался день и час пребывания наложницы в императорских покоях: таким путем определялась законность рождения ребенка от императора.

Лань Кэ попала в императорскую постель, но… не произвела впечатление на императора. Все закончилось очень быстро – так быстро, что главноуправляющий Палаты важных дел, который ожидал окончания постельной церемонии в соседней комнате, даже не успел крикнуть: «Время пришло!»

Императрица Цыси

Существовал такой обычай: если наложница задерживалась в опочивальне надолго, главный евнух, заботясь о том, чтобы император не перетрудился, обязан был прокричать: «Время пришло!» Не откликнется Сын Неба в первый раз – кричи еще. Не откликнется снова – кричи в третий раз. Ну а на третий раз государь просто обязан был отозваться, как бы ни был увлечен «прогулкой меж золотистых лилий».

Услышав отклик императора, главноуправляющий и евнух входили. Главноуправляющий вставал на колени возле постели и спрашивал: «Оставить или нет?» Вопрос означал, оставить ли в лоне женщины драгоценное семя государя, достойна ли она такого счастья, как понести от Сына Неба. Если ответ был отрицательным, главноуправляющий нажимал на живот женщины так, что все семя драконов выливалось из нее. Если же император велел семя в даме оставить, то в специальный журнал заносилось, что такого-то числа государь осчастливил такую-то, т. е. если зачатие происходило, оно фиксировалось с точностью до часа, что позволяло составить астрологический прогноз.

Ночь с императором не принесла Лань Кэ ничего, кроме простеньких жемчужных сережек – традиционного подарка. Ее поселили на отшибе Запретного двора, в домике, который назывался Тень платанов. Однако Лань Кэ не сдалась и начала кропотливую подготовку ко второй попытке завоевания императора. Каждой императорской наложнице в год полагалось 150 лянов (около 400 долларов по современным меркам) – на украшения и маленькие удовольствия. Лань Кэ делила свои монеты на три горсти: первая уходила на оплату уроков пения, благодаря второй девушка оттачивала каллиграфию и брала уроки живописи, ну а третью (самую увесистую горсть) она отдавала евнуху. По версии некоторых исследователей, этим евнухом мог быть молодой Ли Ляньин, но скорее всего в то время будущий всесильный скопец только начинал свою карьеру во дворце и не был допущен в личные покои императора. Скорее всего деньги орхидеи попадали в кошель одному из младших евнухов, Ши Цину, который был пристрастен к опиуму и которому, конечно, никогда не хватало денег на тайные посещения опие-курильни. Ши Цин не только просвещал юную деву насчет вкусов и предпочтений императора, но даже тайком выводил ее из дворца – Лань Кэ посещала знаменитую городскую куртизанку Сун по прозвищу Слива Мэйхуа. Искушенная женщина обучала ее эротическим приемам. Через два года Лань Кэ была во всеоружии: она безупречно подбирала себе наряды, ее скромный домик был собственноручно расписан изысканными рисунками в традиционном жанре «цветы и птицы», вокруг были разбиты роскошные клумбы. Теперь в дело вновь вступили евнухи: частенько император прогуливался по своему саду, сидя в паланкине. Обычно двое носильщиков выбирали маршрут в центральной части сада, где журчали фонтаны и цвели цветы. Однако евнухи-носильщики вдруг свернули в узкую аллейку между платанами.

Император изумился, обнаружив этот изящный домик-шкатулку на пороге которого стояла красавица в изысканном наряде и негромко, как бы в задумчивости, напевала любовную балладу. Сцена эта была срежиссирована евнухом Ань Дэхаем, предшественником Ляньина, будущим главным евнухом.

Заинтригованный правитель велел опустить носилки и… второе знакомство с повелителем прошло как нельзя более удачно. На сей раз амбициозная дева была во всеоружии: она знала все о вкусах и привычках императора благодаря поддержке евнухов. Ее карьера быстро пошла в гору: практически сразу она была переведена в разряд бинь. Лань Кэ с невероятной скоростью прошла оставшиеся стадии возвышения – фэй, гуйфэй. Она сумела стать отрадой пресыщенного владыки: устраивала маленькие театральные постановки на пьесы собственного сочинения, дарила образчики каллиграфии льстивого содержания и составляла компанию в курении опиума. Лань Кэ была знакома с этим пороком с детства – ее отец был завзятым курильщиком. Однажды она подсмотрела, как наложница подавала ему раскуренную трубку: она положила в нее шарики опиума, потом раскурила и выпускала дым так, что он принимал форму различных животных. Лань Кэ и сама решила научиться этому фокусу. Это ей удалось.

И вот однажды император Сяньфэн, проводя с Орхидеей ночь, предложил ей покурить опиума. Императорская фаворитка сделала это с большим искусством, пуская замысловатые фигуры из дыма. Сын Неба от этого зрелища был в восторге – ничего подобного он ранее не видел.

Она достаточно быстро стала любимой наложницей Сяньфэна и, используя ловкость и ум, обрела значительное влияние на него. Но, увы, ее положение не было устойчивым, в любую минуту император мог предпочесть ей другую. Нужен был план как стать особенной. В дело вновь вступает евнух, Ань Дэхай сделал ставку на Лань Кэ, да по-другому и быть не могло. Дело в том, что благородная императрица Цыань терпеть не могла заносчивых развращенных евнухов и не скрывала своей неприязни. Так вот, именно Цыань стала частью хитроумного плана возвышения Лань Кэ. Бездетная и вечно печальная Цыань нуждалась если не в заботе, то уж точно в участии, в сочувствии, хотя бы в беседе. По закону императрица должна была в течение пяти лет обеспечить Сына Неба наследником, но жена Сяньфэна не беременела. Сяньфэн решил, что Цыань бесплодна, хотя возможно дело было в нем: с юных лет он бражничал, вел разгульный образ жизни и скорее всего болел венерическими заболеваниями. Однако в отсутствии детей всегда винят женщину, и Сяньфэн перестал посещать опочивальню супруги.

В покоях императрицы стояло множество драгоценных фарфоровых ваз. В одну из них подкинули порошок ядовитого корня сыдун. Императрица почувствовала недомогание: глаза слезились, она постоянно чихала. В саду ей стало легче и женщина поняла, что в ее комнатах спрятан яд. Но как его обнаружить? И вот тут-то в дело вступила Лань Кэ. Через евнуха она передала, что происходит из рода знахарей и сможет по запаху определить, где спрятана отрава. Цыань немедленно послала евнуха за наложницей Лань Кэ.

Девушка несколько раз втянула воздух и подвела Цыань к одной из девяти напольных ваз. Императрица расчихалась еще пуще, а Лань Кэ не преминула заметить, что точно такой же запах три недели назад она слышала у дверей в комнаты Императорской Драгоценной Наложницы. Так Цыань заполучила, как она думала, любезную подругу-спасительницу, а Лань Кэ – долгожданный титул. Теперь она была хуангуй-фэй.

Ли Ляньин. Первые шаги на пути к вершине

Примерно в то же время юный Ли Ляньин пришел в Пекин. Он происходил из бедной крестьянской семьи, рано остался сиротой и в полной мере познал нужду и голод. В своей деревне ему пришлось некоторое время отсидеть под стражей за контрабанду, в Пекине он устроился учеником сапожника. На углу одной из пекинских улиц, недалеко от ворот Запретного города, он день-деньской чинил туфли. На его счастье мимо проходил его бывший односельчанин, дворцовый евнух по имени Шэнь. Он дружески приветствовал Ли и даже обещал подыскать ему более подходящую работу. Через несколько дней Ли Ляньин при содействии друга оказался в императорском дворце в качестве рядового евнуха.

В это время во дворце разворачивалась одна из самых дерзких авантюр. Лань Кэ прекрасно понимала, что у императора обязательно должен появиться наследник и обязательно от нее, и вот уже два года он регулярно призывал ее на ложе, но… Прочие счастливицы, разделявшие ложе с императором, тоже оставались бездетными, лишь одной женщине удалось произвести на свет дочь – хилую болезненную девоч ку. Вот тут-то и начинается интрига, следы которой можно обнаружить в записках тех времен. Неистовая Лань Кэ безжалостно избавлялась от юных красавиц, регулярно пополнявших гарем. Ань Дэхай и его шпионы сообщали ей о каждом слове и взгляде императора. Но в один прекрасный момент своеволие наложницы было доведено до сведения императора. Несмотря на привязанность к Орхидее Сяньфэн не собирался спускать ее выходок, да и возможно, она уже прискучила ему. Он велел своему секретарю без проволочек приготовить приказ о казни главной наложницы, как некогда поступил с ее предшественницей из-за наговора все той же Лань Кэ… Но еще не принесли тушечницу, как один из доверенных евнухов сообщил Ань Дэхаю о гневном распоряжении Сына Неба. Узнав о грозящей беде, Лань Кэ сыграла ва-банк – она объявила о своей беременности и обвинила ближайших сподвижников императора в том, что они хотят заставить императора казнить мать его будущего наследника.

Лань Кэ выиграла. Гордый своим будущим отцовством император осыпал ее милостями, Цыань нежно называла ее «сестрой». Однако оставалась одна проблема – ребенок. У Лань Кэ было два способа решить ее: во-первых, с помощью тех же евнухов она могла покинуть дворец и соблазнить какого-нибудь молодого крепкого парня или же выдать за своего ребенка другой женщины… Всеведущий Ань Дэхай сообщает ей, что одна из молоденьких горничных беременна. Девушку тотчас препроводили в дальние покои и заперли. Двое доверенных евнухов были при ней день и ночь, а в это время Лань Кэ с упоением изображала женщину в счастливом ожидании.

Весной 1856 г. служанка родила здорового мальчика. Евнухи тут же умертвили несчастную, а во дворце было объявлено о рождении наследника – принца Тунчжи. Укрепив свои позиции, Лань Кэ не проводила свое время у колыбели, за мальчиком ухаживали преданные ей евнухи. Она же стала кем-то вроде доверенного референта при императоре. Ее феноменальная память, способность быстро уловить суть дела и сопоставить факты и события не раз выручала императора. Но Сяньфэн старел: его мучили многочисленные хвори, его характер испортился окончательно, теперь его уже не развлекали спектакли и прочие дворцовые забавы, он вновь стал предпочитать общество императрицы и много времени проводил в обществе Цыань.

Оказавшись во дворце, деревенский парень Ли Ляньин старательно учился правилам дворцового этикета, чтоб ненароком не оскорбить кого-нибудь.

Высокий рост и физическая сила, а главное – покровительство Шэня, одного из сподвижников Ань Дэхая, позволило ему войти в элитный круг обслуги Драгоценной Императорской Наложницы Матери Наследника. Ли Ляньина определили в команду носильщиков паланкина.

Лань Кэ умела разбираться в людях, ей понравился почтительный слуга, не обремененный родственниками. Так же она знала, что тот, кто познал крайнюю нужду, может должным образом оценить ее милости и будет ими дорожить.

Через вездесущего Ань Дэхая Ли Ляньина назначают помощником личного эскулапа Сына Неба. Теперь в его обязанности входит несколько раз в день делать массаж отекающих ног императора, и он практически неотлучно находится в его покоях.

Опиумная война и дворцовый переворот Цыси

Между тем жизнь в Поднебесной была далеко не безоблачной: в Китае шла Вторая опиумная война, начавшаяся в 1856 г. Еще с конца XVIII в., когда иностранная, в частности английская, торговля с Китаем сосредоточилась в руках Ост-Индской компании, широкое распространение получила британская контрабандная торговля опиумом. Ост-Индская компания взяла в свои руки производство этого наркотика в Бенгалии. Наркоторговля быстро стала основной и наиболее доходной статьей английской торговли с Китаем, поэтому Ост-Индская компания хотела узаконить сбыт опиума.

Тогдашний китайский император Даогуан осознавал всю пагубность опиекурения для своих подданных – оно приводило к разложению нравов, разорению ремесленников, упадку дисциплины в армии. Император потребовал от британских и американских торговцев прекращения опиумной торговли. У них были конфискованы и уничтожены наличные запасы опиума (свыше 20 тысяч ящиков). Правительство Британии тотчас объявило его действия незаконными и послало к китайским берегам эскадру. И в апреле 1840 г. правительство Британии официально объявило Китаю войну, получившую название Первой опиумной войны. Китайское правительство, боясь разгрома, пошло на уступки. Однако британцам так и не удалось добиться формальной легализации ввоза опиума в Китай, хотя контрабандная торговля фактически не запрещалась. Чтобы легализовать ее, британцы и американцы развязали Вторую опиум ную войну, которая развернулась на фоне гражданской войны в Китае.

Положение в стране стало настолько тяжелым, что император начал беспокоиться о своей жизни, о своей семье. Британцы, да и его собственный брат Кун, который пытался наладить отношения с проклятыми белыми дьяволами и верил, что они сильнее детей драконов, вполне могли подослать к Сяньфэну наемных убийц. Во всем мире император безоговорочно верил теперь только трем людям: прежде всего сыну (однако тот был еще младенец, от него помощи никакой) и своей жене, императрице Цыань, Лань Кэ.

Китай терпел постоянные поражения от превосходящих в техническом отношении европейцев, так 22 сентября 1860 г., когда вражеские войска стали угрожать Пекину император со своим окружением (включая и Орхидею) переезжает в Мулань, чтобы не попасть в плен к британцам.

Поселившись в уединенном дворце, Сяньфэн впервые смог как следует рассмотреть свою любимую наложницу. Искусная притворщица Лань Кэ много лет водила его за нос, притворяясь покорной голубкой, а на самом деле будучи хитрой и властной. Он велел поселить Орхидею в дальних покоях, а сам проводил время в обществе Цыань, государственными делами уже давно заправлял Дуаньхуа (князь Чэн), младший брат императора. Лань Кэ не на шутку забеспокоилась, ведь Сяньфэн охладел к ней, более того – она его раздражала. Он любил сына, но ничего не мешало ему избавиться от его матери. Она удвоила свою любезность по отношению к Цыань и старалась больше времени проводить с сыном. В уме она хладнокровно просчитывала варианты развития событий: император слабеет с каждым днем, допустим, он умрет. Она, вместе с Цыань, разумеется, может рассчитывать на регентство. А регентом при малолетнем императоре может стать только императрица, значит, она получит титул. Она заручилась поддержкой Цыань, объяснив последней, что если они не станут регентшами, то клика Чэна уничтожит их. Слабеющий император прислушался к супруге, и Лань Кэ получила вожделенный титул. Но при этом он передал императрице Цыань секретный указ, который давал ей право в любой момент умертвить Орхидею. Отныне ее звали Западная императрица Цыси (Милосердная и Ниспосылающая Счастье).

Казалось бы, Цыси так набила руку на изготовлении хитрых ядов, что запросто могла бы избавиться от Цыань. Однако в Поднебесной существовал старинный обычай: если Сын Неба называл императрицей не только жену, но и возвысившуюся наложницу (такие случаи бывали в истории), то в случае смерти императрицы наложница должна быть убита рукой самого Сына Неба и уложена в могилу госпожи. Ведь она считалась как бы тенью императрицы, а тень не может жить самостоятельно… Поэтому – хочешь не хочешь! – а Цыси приходилось даже беречь Цыань.

Курильщикик опиума

Укрепление позиций матери наследника не на шутку встревожило правящую клику, это было равнозначно потере власти, а для императорского фаворита Сушуня – смертной казни. Сушунь воспользовался своим влиянием на императора и заставил его передумать. Составили новый документ: наследника будет опекать Регентский совет, в который вошли Сушунь, князья Цзайюань и Дуаньхуа, а также еще пять высших сановников (наибольшую роль в управлении страной играл Сушунь и двое князей). В дополнение к этому предполагалось после смерти императора умертвить и Императорскую Драгоценную Наложницу – Орхидею. И по этому поводу уже был подготовлен императорский указ.

Ляньин сообщил об этом Ань Дэхаю, тот приказал ему выкрасть императорскую печать, а сам без промедления сообщил новости новоиспеченной императрице. Цыси понимает, что земля горит у нее под ногами. На ночь император принимает травяной отвар, который помогает ему заснуть. Сегодня он особенно ему нужен, ведь Сын Неба в гневе, случилось небывалое – пропала императорская печать! На этот раз Цыси добавила в него особые ингредиенты. Утром император чувствовал себя совсем слабым, он еле говорил, у него кружилась голова, но отъезд откладывать нельзя – с часу на час здесь могли появиться британцы, проклятые белые дьяволы. Император разместился в лодке вместе с Цыань и наследником, Цыси же с комфортом расположилась в другой лодке, объявив, что ей как-то нездоровится. Меж тем императору действительно становилось все хуже, Ли Ляньин, сопровождавший его, скорее всего подал какой-то знак, и Цыси вдруг охнула и опрокинулась на спину. «Западная императрица Цы умирает!» – загомонили служанки. Тунчжи услышал это и принялся громко плакать. Сяньфэн приказал направить его лодку к лодке Цыси. И увидел, что она лежит недвижимо, что она смертельно бледна… Император поднялся и начал перебираться из своей лодки в лодку Цыси. Вдруг голова у него закружилась, он покачнулся – и упал в воду. Тяжелые шелковые одежды мигом потянули его в глубину.

Если это дерзкое преступление действительно имело место, то оно навеки связало молодого евнуха Ляньина и императрицу Цыси.

Но оставались еще опасные бумаги, милостиво дарующие ей смерть. Пусть не заверенные печатью, они давали основание оспаривать ее регентство. О бумагах позаботился верный Ань Дэхай, он велел Ли Ляньину выкрасть и уничтожить два документа: тот, что касался назначения Регентского совета, и тот, который велел Орхидее отправляться в загробный мир следом за своим повелителем, а вот указ о назначении наследником малолетнего Тунчжи вдруг нашелся под подушкой на ложе императора.

Исчезновение указов привело Регентский совет в замешательство: назначение Сушуня не было подтверждено императорской печатью и, следовательно, не имело силы. Этим и воспользовалась Орхидея, которая подтвердила для себя титулы вдовствующей императрицы и императрицы-матери, после чего перед ней был открыт путь к регентству совместно с императрицей Цыань, которая сохранила формальное первенство.

Ввиду того, что по конфуцианской политической традиции переход власти к женщинам был недопустим, Цыси пришлось обосновать его, вызвав ко двору авторитетного ученого Ли Цымина, который составил перечень исторических прецедентов мудрого правления императриц (всего 8) с глубокой древности. Затем цензор Дун Юань-чунь почтительно попросил Цыань и Цыси стать регентшами и взять на себя тяготы правления. Но так как это противоречило воле умершего императора, традициям и точке зрения Регентского совета, завязались жесткие споры. Понимая слабость своих позиций, Цыси следует совету Ань Дэхая и назначает командующим императорской гвардией Жунь Лу, своего бывшего жениха и дальнего родственника. Основной повесткой дня для новоиспеченных регентов оставался вопрос о возвращении в Запретный город Пекина. Также планировался перенос туда гроба императора.

В свою очередь, задачей Сушуня и его группировки с августа по ноябрь 1861 г. стало недопущение каких-либо связей между императрицами и князьями. Тайным посланником от Орхидеи к князю Гуну, умному и энергичному брату императора, стал лично Ань Дэхай, он переоделся бродячим торговцем и смог отдать послание лично в руки Гуну. В нем содержалась просьба прибыть в Мулинь для обсуждения плана действий против Сушуня. Князь Гун понимал, что установление власти Регентского совета означало конец его карьеры и вместе с князем Чунем спешно прибыл в Мулинь. Но группировка Сушуня не допустила его встречи с императрицами. Однако ночью в покои гостей наведался Ань Дэхай и тайно проводил Гуна и Чуня на встречу с императрицами.

После обсуждения четверка заговорщиков выработала стратегический план: они условились вести себя спокойно (чтобы не распугать змей), а решающий удар нанести неожиданно и внезапно. Гун для отвлечения внимания Сушуня и его группировки вскоре вернулся в Пекин, чем успокоил все подозрения в свой адрес.

Императрицы также усыпляли внимание совета, как будто признав свое фактическое поражение, потворствуя выдаче различных званий и наград его членам и вместе с тем скрывая тот факт, что маньчжурский военачальник Шэнбао в любой момент готов выступить против совета, а Гун стягивает войска к Пекину.

После гибели Сяньфэна было достигнуто перемирие с британцами. И 23 сентября 1861 г. противники совета добились издания императорского указа о переносе тела покойного императора в Запретный город. Сушуню было поручено охранять его гроб и семью молодого императора, этим самым он оказался прочно прикован к процессии и потерял свободу маневра.

26 октября процессия выступила из Мулани, в ее составе были как заготовщики (включая Цыси, Гуна и др.), так и члены Регентского совета (вместе с Сушунем), а также молодой император. Цыси была осведомлена о том, что Сушунь планирует ее устранение во время этого скорбного хода, поэтому при ней неотлучно находились два ее доверенных евнуха Ань Дэхай и Ли Ляньин, а гвардейцы Жунь Лу постоянно держались поблизости. Вторым важным тактическим ходом была изоляция главного противника – Сушуня. Она была успешно реализована благодаря древней традиции, согласно которой императора, умирающего вдали от места ритуального отпевания и молитв, должны были встречать сын и жена в месте отпевания (соответственно, они должны были там всё подготовить). С опорой на эту традицию был издан императорский указ, который предписывал всем срочно ехать вперед, в Пекин, а Сушуню – остаться у гроба с телом императора. Вероятно, Сушунь, рассчитывал, что Дуаньхуа, Цзайюань и другие его союзники возьмут власть в столице в свои руки и блокируют Гуна, который представлялся ему самым опасным противником. С этим и связано согласие Сушуня остаться во главе траурной процессии.

1 ноября императорский кортеж прибыл в Пекин и тут же был окружен войсками Гуна. Когда члены кортежа вошли в тронную залу, Гун зачитал приказ, скрепленный императорской печатью (Ли Ляньин к тому времени уже конечно же отыскал печать), в котором говорилось о том, что все члены Регентского совета лишены своих постов и должны быть взяты под стражу. Дуаньхуа, Цзайюань встретили указ покорно, но затем начали ругаться друг с другом из-за столь явного провала попытки захвата власти.

Также были зачитаны другие указы, которые содержали подтверждение воцарения Цзайчуня и закрепление за Цыань и Цыси титула вдовствующих императриц. Императрицы должны были править совместно вплоть до совершеннолетия императора, а Гун был назначен князем-регентом. Затем было покончено с Сушунем, который был во главе траурной процессии: он был схвачен Чунем во время того, как занимался любовью с двумя наложницами (что считалось вопиющим нарушением морали). После того, как с советом было покончено, установилась власть двух императриц и князя-регента.

Хитрости Ли Ляньина и падение Ань Дэхая

Ань Дэхай стал главой дворцовых евнухов, а Ли Ляньин все больше времени проводил в покоях императрицы Цыси. Ему удалось потрафить императрице в одном весьма важном для нее вопросе. Дело в том, что традиционная маньчжурская прическа, украшенная атласной наколкой с цветами и драгоценными камнями, причиняла немало неудобств энергичной молодой женщине – стоило подуть ветру или просто резко повернуть голову, как наколка съезжала и пряди волос выбивались. Ли Ляньин, как уже упоминалось, в юности был башмачником и умел орудовать иглой. Он придумал и изготовил специальный каркас, который надежно поддерживал прическу. Цыси оценила нововведение и повелела всем придворным дамам пользоваться такими наколками.

Кроме того, он не уставал развлекать императрицу и льстить ей, например, говорил ей, что даже твари земные ждут от нее благодати. В доказательство попросил ее подойти к пруду с декоративными карпами. Цыси подошла, и, о чудо, вода прямо вскипела, множество карпов подплыли к ней и нетерпеливо высовывали морды из воды. Потом она разузнала через Ань Дэхая, что Ляньин просто кормил карпов именно в этот час. Однако ей было по душе рвение этого евнуха. Вспомнив, что он был массажистом покойного императора, Цыси поручила ему делать ей легкий массаж. Несмотря на то, что главным ее любимцем и правой рукой оставался Ань Дэхай, она все более нуждалась в Ляньине.

Ли Ляньин (1848–1911) – императорский евнух

Кто знает, не уничтожил ли бы всеведущий Ань Де-хай своего молодого конкурента, но судьба распорядилась иначе. Глава евнухов Ань Дэхай был неимоверно наглым и заносчивым, считая себя неуязвимым под крылом Цыси. Его манеры раздражали кроткую Цыань, но он не придавал этому значения и даже дерзил ей. Практически все придворные аристократы ненавидели Ань Дэхая. Например, он сыграл злую шутку с губернатором провинции Шаньдун Дин Баочжэнем. Получив столь высокий пост, чиновник отправился в Пекин, чтобы отблагодарить вдовствующую императрицу Цыси. Перед входом в Тронный зал он нечаянно обронил головной убор-шапочку. Поблизости находился главный евнух Ань Дэхай, он быстро поднял шапочку, но отказался возвращать ее владельцу, требуя за нее десять тысяч лянов. Шапочка являлась атрибутом убора чиновника: появление во дворце без головного убора рассматривалось как грубое нарушение установленных правил. Поэтому Дин Баочжэнь с помощью посредника вынужден был выкупить шапочку за 3 тысячи лянов. Такой наглой и оскорбительной выходки главного евнуха губернатор провинции Шаньдун не мог забыть и поклялся при случае отомстить ему.

Дерзкий евнух осмелился обратиться к самому великому князю Гуну с требованием подарка! Князь Гун очень любил свой перстень с огромным нефритовым камнем и как бы невзначай хвастливо демонстрировал его при дворе. Ань Дэхай фамильярно предложил подарить ему драгоценность. Великий князь резко отказал ему, но наглый евнух не успокоился. Он пришел к Цыси и начал упрашивать ее добыть этот перстень, труда ей это не составит – ведь никто не откажет в просьбе сиятельной императрице. Цыси не желала обострять и без того напряженные отношения с великим князем Гуном, однако не хотела огорчать и своего самого надежного слугу. В конце концов уговорились так – Цыси попросит перстень у князя, а Ань Дэхай не станет носить его при дворе, чтобы не гневить вельможу. Но получив вожделенную безделушку, Ань Дэхай не смог отказать себе в удовольствии унизить великого князя, он стал хвастаться перстнем, потому что все знали, кому он принадлежал ранее. Гнев Гуна был столь сильным, что он прилюдно поклялся расправиться с главным евнухом.

Угрозы Гуна очень обеспокоили Цыси. Желая унять тревогу, она пошла к прорицателю, и – о ужас! – он предрек скорую смерть ее верному соратнику. Но привыкшая бросать вызов судьбе женщина решила действовать. Самое простое, по ее мнению, было бы удалить на время Ань Дэхая из Пекина, пока великий князь поостынет. Конечно, евнухам запрещено покидать столицу под страхом смертной казни, но Ань Дэхай может путешествовать инкогнито, под видом одного из доверенных чиновников. Благо, и повод подходящий нашелся: с юга прислали образцы шелка для обновления интерьеров дворца, и не один не устроил требовательную императрицу. Хорошо знающий вкусы императрицы Ань Дэхай должен был отправиться на юг и выбрать более подходящие. Поездка должна быть тайной, однако привыкший к роскоши и раболепному почтению к своей персоне Ань Дэхай не пожелал путешествовать скромно. Он разместился в огромной, богато украшенной лодке вместе с музыкантами, на другой лодке размещалась его обслуга. Этот кортеж привлек внимание губернатора, того самого Дин Баочжэня, который не забыл своего унижения во время первой аудиенции. Не решаясь самостоятельно решать судьбу евнуха, губернатор отправил депешу другому заклятому врагу Ань Дэхая – князю Гуну. Получив это сообщение, князь Гун отправился прямиком к сорегентше Цыань, которая тоже была сыта по горло высокомерием безродного евнуха. Вместе они составили предписание для губернатора Баочжэня, в нем повелевалось поступить согласно закону: без промедления казнить главного евнуха Ань Дэхая. Предписание было выполнено, Ань Дэхай был сразу же казнен.

После того, как Цыси узнала об этом, она поклялась избавиться и от Гуна, и от Цыань, но жизнь продолжалась, и место Ань Дэхая занял ее второй любимец Ли Ляньин.

«Серый кардинал» по-китайски

Итак, Ли Ляньин пришел к власти в 1869 г., чтобы фактически негласно властвовать над Китаем целых сорок лет. Вплоть до своей смерти (по некоторым источникам, его отравили) Ли Ляньин с помощью интриг, вероломства, лести и подкупа преданно служил своей повелительнице, извлекая из этого огромные выгоды.

Его в шутку называли девятитысячелетним господином (в отличие от императора, называемого десяти-тысячелетним господином). Это был высокий, крупного телосложения человек. Сильные челюсти, крупный нос, колючие глаза, толстые губы и рельефный подбородок придавали его лицу особую выразительность. В отличие от покойного Ань Дэхая Ли Ляньин не кичился своим возвышением, напротив, приложил все силы дабы приобрести репутацию человека степенного, доброжелательного и весьма осведомленного в дворцовых делах, что способствовало росту его собственного авторитета среди придворных чиновников.

Ли Ляньин, выражаясь современным языком, создал себе имидж благочестивого ученого человека и имел в своем кабинете «четыре драгоценности»: библиотеку с конфуцианскими канонами, тушь, кисточку и тушечницу.

Но разумеется определяющим фактором успешной карьеры Ли было благоволение императрицы. Долгое пребывание среди ближайшего окружения Цыси позволило ему изучить ее характер и привычки. По выражению ее лица он безошибочно определял настроение своенравной повелительницы и знал, как в том или ином случае повлиять на нее. Ли Ляньин настолько сблизился с императрицей, что ему было позволена неслыханная честь разговаривать с ней сидя, в то время как всем остальным разрешалось разговаривать только стоя. Ему дозволялось первому обращаться к Цыси, если она не вызывала его на разговор, а иногда разрешала ему даже разделять с ней трапезу.

Главный евнух прежде всего отвечал за охрану личных покоев Цыси, и никто не мог войти в ее апартаменты без его разрешения. Ему было нелегко заслужить полное доверие Цыси, она постоянно подвергала его новым испытаниям. Например, однажды она стала жаловаться на постоянный упадок сил, который наверняка станет причиной ее преждевременной кончины. По древнекитайским религиозным воззрениям, больной человек мог восстановить свое здоровье, принимая лекарство, состоявшее из кусочка человеческого мяса от сына больного, его близкого родственника или преданного друга. Такое суеверие основывалось на убеждении, что божества, тронутые самопожертвованием, позволят больному вылечиться. Ли Ляньин сразу понял, на что она намекала – на мясо живого человека, и без колебаний отрезал кусочек мяса от своего бедра. Оно было сварено и подано императрице. Действительно, сиятельной императрице полегчало, а Ли Ляньин был осыпан всевозможными почестями и привилегиями.

Итак, наложница сомнительного происхождения получила то, что хотела – титул Великой императрицы и стала зваться Цыси Тайхоу – вдовствующая императрица Цыси. И традиционным кличем «Ваньсуй!» (что означало пожелание десяти тысяч лет жизни) приветствовали теперь ее. Конечно, Цыси понимала, что ее безграничная власть – лишь до поры до времени, пока не повзрослеет сын, однако пользовалась ею как могла.

Единственным препятствием стал ее пол – она была женщиной, которая по строгим законам Китайской империи должна уступить трон мужчине. Правила этикета создавали для нее серьезные препятствия. И тем не менее Цыси постепенно отбросила некоторые традиционные установления, сковывавшие ее действия.

Смерть императора Тунчжи

Регентство Цыси должно было продолжаться вплоть до 17-летия наследника, которого при рождении назвали Цзайчунь – Императора Тунчжи (27 апреля 1856 – 12 января 1875) девятого императора маньжурской династии Цин, управлявшего Китаем с 1861-го по 1875 год.

Его правление, продолжавшееся в период его детства и юности, проходило в тени его матери, вдовствующей императрицы Цыси. Но сразу же после своего совершеннолетия и торжественной передачи ему власти Тунчжи умер. Причем, умер не только он – к предкам вместе с ним чуть было не отошел и евнух Ли Ляньин. Роковая случайность или коварный план Цыси, не прощающей предательства?

Взаимоотношения Цыси с собственным (?) сыном трудно было назвать теплыми. При жизни Сяньфэна малыш больше времени проводил с Цыань, которая обожала ребенка, но как только Цыси стала регентшей, мальчик был передан под опеку евнухов, душой и телом преданных Ли Ляньину.

С юных лет евнухи развращали наследника Тун-чжи эротическими рассказами и порнографическими картинками. Его преданный евнух по имени Чжоу «тайком» выводил подростка из дворца через калитку для обслуги и водил на представления в театр для простолюдинов, где ставились вульгарные пьесы. Юноша любил посещать знаменитый книжный базар, однако его не интересовали ученые трактаты, он выискивал порнографические романы.

Следующим шагом в его «образовании» стало посещение домов терпимости, где «цветочные девушки» ввели его в мир чувственных удовольствий. Юный наследник трона практически забросил учебу и скорее всего подхватил сифилис задолго до своего семнадцатилетия. Однако это нисколько не тревожило его мать, всесильную Цыси, а добродетельная Цыань понятия не имела, что происходит с юношей. По распоряжению Ли Ляньина Чжоу свел своего господина с компанией светских молодых людей, которые день-деньской бражничали в ресторанах, а ночи проводили со знаменитыми пекинскими куртизанками.

В 1869 г. Тунчжи исполнилось 17 лет, и, несмотря на пренебрежительное отношение к многим традициям, Цыси не осмелилась откладывать его женитьбу. Вместе с Цыань они подобрали юноше невесту – красивую девушку по имени Алутэ из знатного рода, дочь известного историка Чун И. Выбор невесты нельзя было назвать мудрым: девушка была не только красивой, но и великолепно образованной, а главное обладала твердым характером.

Как такое могло произойти? Судя по всему женитьба Тунчжи совпала с первым охлаждением между Цыси и ее верным слугой и наперсником Ли Ляньинем. Цыси подозревала его в том, что он решил сделать ставку на молодого императора. Кроме того, она узнала что Ли Ляньин проводит много времени с одной из обитательниц гарема и вроде как собирается просить у императора милостивого разрешения выкупить ее. Это вполне укладывалось в дворцовый этикет, но Цыси не желала делить его ласки ни с кем.

Да, именно так. Начав с разогревающего массажа, который так любил покойный император Сяньфэн, Ли Ляньин перешел к расслабляющему, после чего начал пользоваться широко известными в Поднебесной фаллоимитаторами из полированного нефрита или яшмы. Теперь императрица не могла обойтись без верного слуги, ее пробужденное сладострастие требовало ежедневного удовлетворения. Она не могла удалить от себя Ли Ляньина, однако раздражение постепенно накапливалась в ней.

Кроме того через неделю после свадьбы Алутэ показала характер, в присутствии придворных насмешливо отозвавшись о Цыси, которая вошла во дворец в качестве наложницы. Но наиболее неприятным сюрпризом стало то, что пьяница и развратник Тунчжи по уши влюбился в жену и практически все дни и ночи проводил в ее обществе.

И Цыси вскоре переходит в наступление. То, что мы знаем о ее характере, заставляет предположить, что это было именно так. После достижения наследником совершеннолетия. Цыси издает декрет, в котором сообщает, что ее регентство окончено и она передала власть наследнику. Пусть правит.

А Ли Ляньин? Пусть он теперь был не так уж и нужен Цыси, но она не могла отпустить свою собственность просто так. Отдать другой? Ну нет! Ли Ляньин был обречен. Как и наследник Тунчжи. Цыси решила одним ударом разделаться не только с императором, но и с тем, кого подозревала в предательстве. Они оба должны умереть, но так чтобы в смерти не заподозрили саму Цыси. Имя Цыси Тайхоу должно было остаться белее белого снега! Она помнила о том, что любила больше всего… Нет, это не был Ли Ляньин – больше всего и всех Цыси любила власть. И ради власти она должна была остаться вне подозрений. Месть следовало осуществить так, чтобы императрицу в ней никто даже не мог заподозрить.

Цыси сделала все возможное, чтобы породить раздор между супругами. Она распускала слухи, что император теряет здоровье в постели ненасытной жены и прилюдно умоляла его посещать благонравных наложниц, а именно юную Хуэй Фэй, душой и телом преданную императрице. У входа в покои Алутэ дежурили евнухи, которые умоляли императора не огорчать мать и ночевать в другой постели. А император был слабохарактерным и не желал вступать в открытый конфликт с матерью. Но не желал он и проводить время с ее шпионкой, поэтому вернулся к привычным походам по злачным местам.

Очень скоро о его похождениях стало известно при дворе. Цыси регулярно выслушивала отчеты лично от великого князя Гуна, но не предпринимала ничего, чтобы урезонить сына. Напротив, она всячески поощряла его похождения и с садистским удовольствием докладывала о них Алутэ. Однако невестка была по-настоящему крепким орешком, она не опустила руки, напротив, хитростью и лаской она все крепче привязывала к себе императора.

Официально после свадьбы Тунчжи приобрел высшую власть, но на деле клика Цыси старалась не допускать его к государственным делам, в ведении молодого императора были лишь церемониальные обязанности. Однако ласковая настойчивость жены сделала свое дело: он начал самолично рассматривать государственные бумаги и принимать послов.

Цыси поняла – ее время на исходе, если она не сделает решительного шага. Она была на такое способна, рискнуть, поставить все на карту, но на этот раз рядом с ней не было верного помощника. Так пусть поплатится за свою неверность!

Итак, императорская семья обедает, вкушая блюда, недоступные простым смертным. Обязательным блюдом были пельмени, мелкие Цзяоцзы, которые обожала Цыси, и крупные жирные баоцзы, которыми всегда лакомился император. Тунчжи ел жадно, отчего его руки и лицо вечно были забрызганы их жирным соком, поэтому он то и дело подзывал стоящего рядом евнуха, который подавал ему столовые полотенца.

Надо сказать, что за обедом в Китае салфетками не пользовались. Вместо них обедающим подавали маленькие квадратные полотенца, обработанные паром. Ими вытирали лицо и губы после каждого блюда. Китайцы считали, что они более гигиеничны, чем сухие столовые салфетки, принятые у европейцев.

В этот день Тунчжи прислуживал Ли Ляньин. Так приказала Цыси.

На другой день оба занемогли, евнух и принц. У них открылась какая-то странная сыпь, начался жар. Придворный врач с ужасом узнал оспу. Да такую стремительную!

В декабре 1878 г. Цзайчунь, правивший под девизом Тунчжи, опубликовал обращение: «Мне повезло в этом месяце заразиться оспой». (Согласно распространенному тогда поверью, человек, переболевший оспой, отмечен богами.) Пока врачи пытались всяческими эликсирами поддержать жизнь в измученном сифилисом теле императора, Цыси собрала Совет и без обиняков заявила, что император не может исполнять свои обязанности. Никто не смел пойти против Цыси, и Совет смиренно предложил возобновить регентство Цыси и Цыань, разумеется, до выздоровления императора.

Вообще-то в Пекине было отмечено несколько случаев оспы. Но не во дворце, а в самых дальних, самых бедных кварталах. Как же оспа попала во дворец? Конечно, судачили люди, он ее подцепил в каком-нибудь притоне! Наверняка именно Тунчжи принес заразу во дворец. Правда, странно, что одновременно заразился и Ли Ляньин. А также очень странно, что все произошло после обеда, на котором императрица почему-то заставила именно этого евнуха прислуживать сыну…

Известно, что, если горячим пропаренным полотенцем провести по лицу больного, покрытому инфекционной сыпью, а потом приложить к лицу намеченной жертвы, то заболеет и тот, чье лицо было вытерто, и тот, кто брал салфетку в руки… Те, кто умел складывать два и два, чтобы получить четыре, получил нужную сумму. Однако предпочитали помалкивать. Вообще делали вид, что не умеют считать даже до двух, не то чтобы еще складывать какие-то числа!

Ослабленный венерическими заболеваниями организм императора не был способен долго сопротивляться болезни, и менее чем через две недели он умер. А вот Ли Ляньин смог оправиться от страшной болезни и… вернуть благоволение Цыси. И неудивительно – их слишком многое связывало кроме страсти, они нуждались друг в друге. И кто кроме Ли Ляньина мог так эффективно выполнять самые коварные планы Цыси? В общем, Ли Ляньину было суждено прожить еще 36 лет и даже пережить свою императрицу.

А императорский ли сын был орудием убийства евнуха, или евнух-предатель искупил предательство смертью путающегося под ногами и мешающего править императора – мы, вероятно, уже не узнаем. Однако Цыси придерживалась той точки зрения, что во имя желанной цели хороши любые средства.

Оставалась одна проблема – строптивая невестка Алутэ, которая объявила о своей беременности. Если бы невестка Цыси родила наследника, он бы со временем получил право занять трон. Это не устраивало Цыси. Однако еще одна смерть в императорской семье была бы вызовом знатным фамилиям. Поэтому Цыси создала совершенно невыносимую жизнь для невестки, практически арестовав ее в собственных покоях, разумеется ее верный евнух проследил за всем.

В это же время Цыси приняла беспрецедентное решение и смогла провести его в жизнь с помощью лести и угроз. Она настояла на избрании наследником престола четырехлетнего Цзай Тяня, сына великого князя Чуня, брата покойного императора Сяньфэна и родной сестры Цыси Дафэн. Племянник был наилучшим вариантом для нее, однако оставалась проблема Алутэ, которая могла разрешиться от бремени мальчиком и претендовать на регентство. Цыси откровенно намекнула отцу невестки, что в интересах империи его дочь должна умереть. На тот момент молодая вдова была сломлена постоянными унижениями, евнухи Ли Ляньина лишили ее всех нарядов, ее служанки куда-то исчезли, даже еду не приносили вовремя. Поговорив с отцом, она полностью отказалась от еды, но так как она, возможно, была уже отравлена ртутью, то умерла быстро и мучительно.

Ли Ляньин «во власти»

Цзай Тяню дали императорское имя Гуансюй, что означает «бриллиантовый наследник». Цыси вновь стала регентшей и всецело отдалась власти, предвкушая несколько лет полного, не разделенного ни с кем блаженства.

Во время болезни главного евнуха безвестная наложница, ставшая камнем преткновения, исчезла, и ничего не мешало возрождению полной близости между Цыси и Ли Ляньинем. Добившись полного доверия вдовствующей императрицы, евнух, по существу, стал ее личным менеджером. Он имел ничем не ограниченный доступ к дворцовой казне и смог возвести коррупцию в систему. Даже мелким чиновникам было известно: любое продвижение по должности имело фиксированную стоимость, за определенную сумму можно было перепрыгнуть через несколько ступенек карьерной лестницы и даже отменить смертный приговор. За должность даотая (начальника области) платил 70 тысяч лянов; маньчжуры, чтобы приобрести должность чиновника третьего класса в императорском дворе, должны были уплатить 130 тысяч лянов.

Один из павильонов Летнего двореца императрицы Цыси (ладья Цинъяньфан)

Один высокопоставленный чиновник был освобожден от тюремного заключения и восстановлен в прежней должности за взятку в 100 тысяч лянов. Цыси и Ляньина объединяла и ненасытная жадность: оба они познали бедность и нужду, поэтому умели ценить деньги. Полученные с чиновников и аристократов деньги Ли Ляньин вкладывал в разнообразные торговые предприятия. Через подставных лиц двор активно сотрудничал с иностранцами, хоть Цыси оставалась приверженцем крайней ксенофобии.

Несмотря на исключительную оборотистость главного евнуха, денег все равно не хватало. У Цыси были поистине императорские прихоти, ей было мало драгоценностей и шелков, она желала получить прекраснейший в мире дворец и парк. Для реконструкции была избрана пришедшая в упадок летняя резиденция и парк Ихэюань, располагающиеся на берегах искусственного озера Куньмин. Это был парковый ансамбль с жилыми зданиями, храмами и павильонами, образец классического искусства пейзажной архитектуры. Во время Второй опиумной войны с англо-французской интервенцией в 1860 г. Летний дворец был полностью разрушен англичанами, когда объединенные англо-французские силы захватили Пекин. Восстановление его великолепия было бы сопоставимо со строительством Версаля, но Цыси страстно желала отстроить его с немыслимым даже для императорского Китая размахом. Увы, средств добытых Ли Ляньинем, не хватило, и по его совету императрица перевела в строительный фонд деньги выделенные на создание современного флота. 30 миллионов лян серебра (а это почти тонна) были потрачены в течении 10 лет, и вместо новых боевых судов, способных защищать страну от агрессии, Китай получил десятки дворцов. К чему суда, бороздящие океан? Императрица предпочла огромную мраморную ладью Цинъяньфан («Лодка чистой трапезы») – в императорском парке Ихэюань был построен дворец в виде корабля с загнутым вверх носом и кормой. А как следствие, в 1895 г. японская флотилия практически полностью уничтожила неподготовленный и устаревший военно-морской флот Поднебесной империи.

Цыси была готова на все для того, чтобы удовлетворить свои желания и безжалостно расправлялась с теми, кто стояли у нее на пути. Жестокость сочеталась в ней с хитростью, а хитрость со скрытностью. Цыси приступила к укреплению своей вертикали власти, в 1865 г. покончив с регентством Гуна. Ею была создана собственная шпионская сеть во главе с Ли Ляньином, опутавшая двор. Никакой заговор просто не мог осуществиться, поскольку Цыси так боялись, что иногда сами участники заговора сообщали ей о нем.

Впрочем, Ли Ляньин преуспел не только на почве создания разведсети во дворце, но и потворствуя сладострастию императрицы. В сексе Цыси была ненасытна, у нее было множество любовников, а о чудовищных нравах во дворце ходили легенды. Через спальню императрицы прошли тысячи мужчин, и не было бы таких извращений, которые остались бы неизведанными этой женщиной. Ляньин, по дворцовым слухам, привязывал к своему телу молодого мужчину и совершал с его помощью сексуальные действия, услаждая таким образом свою повелительницу. Однако Ли Ляньин вовремя понял, что Цыси нужна полноценная интимная жизнь и самолично нашел подходящего мужчину. Это был молодой красавец по имени Яо Баошэн, провалившийся на государственных экзаменах в Пекине. Юноша не пожелал возвращаться в провинцию, он шатался по ресторанам, зарабатывая на плошку риса пением непристойных песенок. Главный евнух тайком привел юношу во дворец и поселил в закрытых покоях. Здесь Яо Баошэна одели в красивый халат, научили изысканным манерам и элементарным медицинским знаниям. Судя по всему главный евнух без обиняков посвятил молодого авантюриста в суть интриги: Баошэна представят императрице как врача. Так и вышло. Императрица терпеть не могла главного лекаря Фан Шоусиня, медлительного рассеянного старика и с удовольствием допустила к себе обходительного красавца. Узнав о появлении во дворце неизвестного врача Яо Баошэна, Палата императорских лекарей выразила коллективный протест, но дело уже было сделано, Цыси назначила его главным врачом. Теперь Яо Баошэн много времени проводил в ее личных апартаментах: рассказывал многочисленные скабрезные истории из своего неиссякаемого репертуара, приносил непристойные картинки и любовные романы. Это возбуждало горячую натуру Цыси и дело зашло слишком далеко – вдовствующая императрица забеременела!

Когда стало неудобно показываться на виду, Цыси удалилась на время в личные покои. А чтобы не мусси ровались слухи, был издан императорский указ: ввиду серьезной болезни она не может присутствовать на Верховном императорском совете и все вопросы до ее выздоровления будет решать императрица Цыань. Под предлогом серьезной болезни Цыси длительное время находилась в уединении, пытаясь скрыть свою беременность и рождение младенца. Врачи якобы рекомендовали Цыси принимать женское молоко. С этой целью во дворец пригласили нескольких здоровых китаянок. Но имелось и другое мнение: Цыси никогда не пила женского молока, оно предназначалось не ей, а ее младенцу. Цыси родила мальчика, и его нужно было во что бы то ни стало удалить из дворца. На сей раз, как говорили, все обошлось благополучно: его отца, Яо Баошэна, снабдив большими деньгами, отправили вместе с сыном в родную провинцию и пригрозили, чтобы он держал язык за зубами. Ибо если бы раскрылось, что Цыси смешала свою благородную маньчжурскую кровь с китайской, ей бы этого не простили.

Возможно, боясь разоблачения, она и решила устранить опасного свидетеля – свою сорегентшу. По другой версии, Цыань сама спровоцировала свою опасную подельницу, по доброте душевной отдав ей завещание покойного Сяньфэна. Этот в высшей степени любопытный документ давал Цыань право умертвить Цыси от имени покойного императора. В нем сообщалось что возвысившая наложница – лживая опасная смутьянка и если Цыань решит, что ее действия несут вред государству, то она должна обнародовать этот документ. Бумага была уничтожена, но Цыси пылала гневом от осознания того, что ее жизнь и смерть столько лет были в слабых руках недалекой Цыань.

Этим воспользовался Ли Ляньин, Цыань открыто обвиняла его в воровстве и неподобающем поведении. Он умело подлил масла в огонь гнева Цыси, после чего во дворец Цыань были отправлены пирожные с личной кухни Цыси. Цыань была сладкоежкой и пирожные съела, а на следующее утро внезапно отошла в мир иной.

Роковая судьба Гуансюя

Цыси осталась единственной и полновластной хозяйкой Поднебесной, однако юный Гуансюй, ее племянник, бывший в детстве ее любимчиком, возмужал и решил выйти из-под опеки могущественной тети. Избрав когда-то наследником Гуансюя, Цыси сильно разгневала как аристократические круги, так и простонародье. Ведь по всем правилам наследником должен был стать Пу Лунь – совершеннолетний молодой человек, слывший образованным и благочестивым. К тому же дурное предзнаменование отметило восхождение Гуансюя на трон: от молнии сгорел алтарь Храма неба, где происходило традиционное вознесение молитв о дожде.

Однако Цыси была выше этих суеверий, она окружила племянника всесторонней заботой: за его хрупким здоровьем следили лучшие врачи, учителям не дозволялось переутомлять или наказывать его, а евнухи удовлетворяли малейшие прихоти Сына Неба. Желающий угодить императору Ли Ляньин постоянно доставлял во дворец европейские игрушки. Запросы подрастающего Гуансюя постоянно росли: он желал иметь все европейские диковины. В его покоях стоял телефон, телеграфная установка, фонограф. Все эти приспособления восхищали Гуансюя, он начал преклоняться перед западной наукой. Желая показать придворным, что у «белых варваров» есть немало полезного, он велел проложить в Запретном городе узкоколейку, по которой курсировал маленький паровозик с двумя вагончиками. Мальчик сам управлял ими и с удовольствием катал придворных, тихие воды озера Куньмин в Летнем дворце он бороздил на новенькой моторной лодке, вызывая неудовольствие Цыси, которая считала такое поведение неподобающим. Детские игры сформировали из Гуансюя либерального правителя, желающего взять у Запада лучшее и таким образом укрепить свое государство. Именно это и стало причиной раздора с фанатично консервативной регентшей Цыси и ее кликой.

Но вот истек положенный срок, и молодой наследник должен был вступить в брак и принять власть. В марте 1889 г. начались «поиски невесты». На самом деле она была давно найдена. Наученная неудачей с Алутэ, императрица Цыси по совету Ли Ляньина остановила свой выбор на своей племяннице Лун Юй, дочери ее родного брата генерала Гуй Сяна. Лун Юй не блистала ни умом, ни красотой, зато была искренне предана своей тете. На традиционных смотринах маньчжурских девушек брачного возраста Гуансюй сам предложил Цыси сделать выбор, рассчитывая подобрать наложниц по своему вкусу. Однако и это ему дозволено не было, увидев, что внимание Гуансюя привлекла красивая девушка из знатного рода, держащаяся скромно, но с достоинством, Цыси тут же вспомнила о ненавистной Алутэ…

В конце концов наложницы были избраны, и жизнь пошла своим чередом. Молодой император получил номинальную власть, но на самом деле не мог принять ни одного решения без согласия Цыси, которая жила в роскоши Летнего дворца. Для этих «совещаний» император был вынужден совершать частые утомительные поездки из Запретного города, где обитал со своей семьей в окружении евнухов-шпионов, всецело преданных Ли Ляньину. Его семейная жизнь была номинальной, он не желал делить ложе с нелюбимой женой и проводил ночи в компании наложниц. Евнухи от имени Цыси передали ему приказ примириться с женой и жить с ней в добром согласии. Однако в этом вопросе уступчивый Гуансюй проявил неожиданную твердость и конфликт между ним и императрицей Цыси начал выходить на новый уровень. Гуансюй был отнюдь не глупым и не пугливым, просто он отлично осознавал, что его окружают ставленники императрицы Цыси.

Он желал вернуть себе полноту власти и начал разрабатывать план. Это было неспокойное время: все больше людей из разных сословий осознавали необходимость реформ. Например, традиционные экзамены для китайских чиновников казались абсурдными: для того, чтобы собирать налоги с крестьян, нужно было написать пространное сочинение о добродетелях в строго заданном стиле, а не продемонстрировать знание основ экономики.

С 11 июня по 21 сентября 1898 г. император Гуансюй, тесно сотрудничавший с элитой реформаторов, зарезервировал большое количество указов, в частности это была отмена сочинений стилем багу на государственных экзаменах, реорганизация начального образования по европейскому образцу, обязательное перевооружение армии и модернизация сельского хозяйства. Этот период, когда были изданы эти указы, в китайской истории получил наименование «сто дней реформ».

Если реформаторы имели возможность подготавливать амбициозные проекты, то консерваторы во главе с Цыси обладали реальной военно-политической властью. Призывы Гуансюя к скромности в быту напугали чиновничью элиту, привыкшую к раболепному почитанию. Настроения в армии были разными, но фактический главнокомандующий Жунь Лу был не только одним из самых верных и давних сподвижников Цыси, но и убежденным консерватором.

Цыси не решалась выступить открытой противницей реформ императора, напротив, она даже прибыла в Пекин на поезде, желая продемонстрировать свою лояльность. Но Гуансюй ей не доверял и был согласен со своими сподвижниками: Цыси нужно отстранить от власти. Однако воспитанный в почитании к традициям Гуансюй и помыслить не мог о том, чтоб физически устранить Цыси. Заговорщики решили, что самое важное – уничтожить Жунь Лу, а Цыси можно просто изолировать в одном из дворцов и продержать ее в изоляции до оглашения указов о реформах. Однако кто поведет войска? Кроме Жунь Лу авторитетом пользовались Ли Хунчжан и Юань Шикай. На последнего Гуансюй решил сделать ставку. Этот выходец из влиятельной феодально-бюрократической семьи вел свой бизнес по европейским стандартам и вложил большие деньги в милое сердцу императора предприятие – строительство железной дороги в Северном Китае. Кроме того Юань Шикай принимал участие в деятельности реформаторской организации «Союз усиления государства» и открыто высказывался за идею перевооружения армии.

Итак, Юань Шикай был приглашен во дворец для беседы, нет, не о заговоре, а о перспективах реформ. И разумеется, преданные Ли Ляньину евнухи тут же сообщили об этом визите. Вскорости Юань Шикай был вызван на аудиенцию к императрице Цыси. Но при всем своем желании он не мог сообщить ничего конкретного, чем прогневал великую императрицу. Однако Ли Ляньин, провожавший Юань Шикая, весьма доходчиво объяснил последнему, что любой заговор императора обречен на провал, а вот тот, кто сообщит о нем, получит все надлежащие почести и награды. Юань Шикай по всей видимости был реалистом, взвесив все «за» и «против», он решил держаться более сильной стороны. Император же остался весьма доволен встречей с Юань Шикаем и решился открыть перед ним все карты. Он велел Юань Шикаю самолично убить Жунь Лу, возглавить армию и арестовать Цыси в Летнем дворце. Юань Шикай поклялся отправиться немедленно и получил от императора два указа: первый – о казни Жунь Лу, второй – о взятии под стражу Цыси.

Юань Шикай действительно отправился к Жунь Лу и отдал ему компрометирующие императора бумаги. Когда Цыси прочитала эти приказы, она была очень разгневана и велела Жунь Лу немедля сменить всю стражу в Запретном городе на верных ему гвардейцев. Ли Ляньин распорядился чтобы верные императору евнухи были схвачены и изолированы. Императрица Цыси вместе со свитой отправилась в Запретный город. Гуансюй понял, что заговор провалился, он дрожал как осиновый лист, совершая челобитье перед Цыси. Императрица обвинила его в преступном намерении убить мать и потребовала передать ей регентство. Гуансюй всегда боялся Цыси и теперь, совершенно деморализованный провалом заговора, покорно составил требуемый документ и отдал императорскую печать. Все распоряжения императора по поводу реформ были аннулированы, например, вновь были восстановлены официальные государственные экзамены с применением стиля багу.

21 сентября 1898 г. евнухи под предводительством Ли Ляньина схватили императора Гуансюя и доставили в небольшой дворец Иньтай, расположенный на крохотном острове посреди озера Наньхай внутри Запретного города. Все преданные ему евнухи были казнены, теперь к нему допускались лишь лично отобранные Ли Ляньинем слуги.

Не была забыта и его любимая наложница Чжэнь-фэй, вдохновлявшая императора в его начинаниях, она по приказу Цыси оказалась под замком в тереме цзинцигэ. Ее жизнь оказалась недолгой и закончилась трагически.

Цыси снова становится полноправной регентшей и на долгие годы полностью подчиняет себе Китай. Результатами полувекового правления Цыси, наполненного нескончаемой кровопролитной борьбой за власть, были несколько подавленных восстаний (тайпинов и ихэтуаней), несколько проигранных войн, ослабление авторитета власти и отсталость страны в технике и экономике.

Итак, Гуансюй находился в заточении, но Цыси продолжала опасаться нового витка смуты. Она оказалась в сложном положении: устранение больного императора могло ей стоить слишком дорого, ведь сразу же встал бы вопрос о приемнике. Вместе с Ли Ляньинем они приняли решение: сохранить Гуансюю жизнь и позволить участвовать в формальных церемониях.

Впереди у императора были годы унизительного заточения, полные лишений. Он медленно угасал, но и Цыси стала терять привычную бодрость. Ее сторонники всполошились: вдруг она умрет и Гуансюй вернет себе власть?! Известно, что в заключении он развлекался тем, что рисовал портреты своих врагов и расстреливал их из лука.

Закат империи

А в 1908 г. внимание большинства китайцев, иностранцев, находящихся в Китае и глав ведущих держав привлекли странные события. Многие не могли дать этому логичного и правдоподобного объяснения.

Менее чем за тридцать часов с 14-го по 15 ноября 1908 г. в жизни Запретного города, Пекине, всего Китая произошло три довольно значительных события.

Во-первых, назначение вдовствующей императрицей Цыси двухлетнего Пу И наследником трона.

Айсиньгиоро Пу И, последний Цинский император

Во-вторых, неожиданная смерть тридцатишестилетнего императора Гуансюя.

И, в-третьих, довольно странная кончина (вроде бы как от дизентерии или от инсульта) на 74-м году жизни самой императрицы Цыси, правившей единолично Китаем 43 года (1865–1908). Императрица Цыси пережила своего племянника Гуансюя всего на 24 часа.

Что скрывалось за такими стремительными роковыми переменами (мы ведь знаем, что нет хуже пожелания для китайца, чем жить в эпоху перемен)?

Перенесшая легкий паралич (видимо, это был микроинсульт) Цыси собрала совет и настояла, чтобы наследником трона стал двухлетний Пу И. Родословная этого последнего императора весьма примечательна и приподнимает завесу над еще одной тайной императрицы Цыси.

Дед Пу И был отцом Гуансюя, сына от сестры Цыси по имени Дафэн. От другой его жены были рождены три сына: цзай Фэн, цзай Сюнь и цзай Тао. Старший сын цзай Фэн унаследовал титул отца и стал называться «великий князь Чун». По приказу императрицы Цыси он женился на приемной дочери главнокоман дующего Жунь Лу. Девочка эта была принесена в дом Жунь Лу Ли Ляньинем, стало быть, она появилась на свет во дворце. Напрашивается предположение, что давняя сексуальная связь Цыси с Жунь Лу привела к рождению этой девочки.

От этого брака у великого князя Чуня было два сына: старший Пу И, родившийся в феврале 1906 г., и младший – Пу цзе. Если принять эту версию, то Пу И доводился Цыси внуком. И в случае выздоровления она легко могла контролировать привыкшего подчиняться великого князя Чуня, малолетнего императора и всю страну.

Однако Цыси не становилось легче, напротив, она поняла, что слабеет с каждым днем. Единственным ее желанием было не допустить до власти Гуансюя, ведь если он переживет ее, то его сторонники могут отстранить от власти маленького Пу И. Гуансюй, задвинутый в глухую опалу, не правил, но пользовался большим уважением у народа, чем вызывал ненависть тетки.

Последний маньчжурский император Пу И, позднее в своих воспоминаниях, разбирая несколько версий смерти императора, писал: «Когда вдовствующая императрица Цыси поняла, что уже больше не встает с постели, она не захотела умереть раньше Гуансюя и поэтому убила его». Однако он был склонен все же верить иной версии, по которой Цыси не собиралась умирать. Так, в день объявления двухлетнего Пу И наследником престола Цыси еще не думала о своей скорой смерти. Спустя два часа после кончины императора Гуансюя она сказала отцу маленького Пу И, князю-регенту Чуню, родному брату Гуансюя: «Ты будешь управлять всеми государственными делами, как я тебе велю». На следующий день императрица сказала: «Мое состояние критическое, и я чувствую, что больше не встану. После моей смерти все государственные дела должны решаться регентом. В случае особо важных дел необходима предварительная санкция императрицы» (жена Гуансюя была племянницей Цыси). Однако эти заявления вовсе не говорили, что Цыси в скором времени планировала отойти в мир иной.

Но существует и иная версия смерти императора Гуансюя – его смерть была насильственной и виновницей ее была престарелая Цыси. Утром 14 ноября 1908 г. главный евнух Ли Ляньин в сопровождении двух преданных людей явился во дворец Иньтай, где находился в заточении Гуансюй, он положил перед Сыном Неба три варианта орудий самоубийства: пилюли опиума, тонкий золотой лист (который кладется на губы и при дыхании плотно закрывает дыхательное горло, вследствие чего наступает удушение) и тонкий шелковый шнур. После этого он ушел, напомнив императору, что вернется к часу дня, и если один из этих трех предметов не будет употреблен, то евнухи получат приказ задушить его. Когда главный евнух вернулся после полудня, пилюль на столе не оказалось, а Гуансюй лежал с едва заметными признаками жизни. Ли Ляньин понял, что его помощь уже не нужна, приказ Цыси выполнен – все кончено.

В 2008 году китайские исследователи опубликовали материалы исследования останков, согласно которым Гуансюя действительно отравили мышьяком (а что касается следов опиума, то по прошествии стольких лет их обнаружить практически невозможно). Видимо это было последнее злодеяние, которое успела совершить на этом свете императрица Цыси и ее преданный евнух.

Императрица Цыси ушла за Гуансюем ровно через сутки. Известно, что под конец жизни она пристрастилась к опиуму, пытаясь изгнать с помощью наркотических видений из своей памяти все кровавые ужасы своего прошлого.

Соблюдая древние обычаи, родственники попросили ее сказать последнее напутственное слово. Умирающая тихо произнесла: «Никогда не допускайте женщину к верховной власти. Никогда не позволяйте евнухам вмешиваться в управление государственными делами». Затем Цыси вытянулась и повернула лицо в южную сторону, как это положено правителю, ждущему наступления смерти. Ей назвали ее посмертное имя – Сяоцинь Сянь Хуанхоу. Потом она подняла бессильную руку и коснулась уха. В уши были вдеты те самые крохотные жемчужные серьги, которые когда-то подарил ей император Сяньфэн и которые она почти никогда не снимала. Цыси хотела быть похороненной в них.

А что же ее верный евнух? После смерти своей покровительницы он был низложен с должности главного евнуха. Накопленные им несметные богатства были разграблены чиновниками и приближенными нового регента. А 4 марта 1911 года он умер при странных обстоятельствах – возможно был отравлен, нельзя сказать, что наблюдался недостаток людей, которые желали бы свести с ним счеты. Во всяком случае его смерть можно рассматривать как символичную – ненадолго пережив свою повелительницу, он не пережил китайскую монархию – в том же году династия Цин была низложена после Синьхайской революции.

Тайны арабских путешественников

Еще в тот период, когда вся Европа лежала в глубоком сне, арабы являлись торговой, морской, любящей искусства, предприимчивой нацией.

Т. Эрман, немецкий географ XVIII века

В Его власти корабли с поднятыми парусами, плавающие в море, как горы.

Коран: LV, 24

При упоминании об арабских морских путешествиях и путешественниках обычно на ум приходят удивительные приключения Синдбада-морехода, вошедшие в книгу «Тысячи и одной ночи». В 1704 году французский переводчик Галлан познакомил читающую Европу с этой книгой. И с тех пор поколения читателей (а позже и зрителей) заворожены неувядающим очарованием древних мифов. Но мифов ли?..

Путешествия Синдбада в заморские страны, даже когда их не считали вымыслом, казались случайными, ибо никто в XIX веке не думал всерьез о причастности арабов к навигации: в глазах исследователей того времени они были преимущественно сухопутным народом, нацией религиозных фанатиков и воинов, купцов и странствующих дервишей, сынов пустыни и городского ремесла.

Но пристальный взгляд ученых открыл западному миру блистательных арабских ученых и поэтов, утонченную мысль и отточенное слово. Мусульманский Восток показал европейцам каменные летописи славы арабских зодчих в тяжелых сводах, летящих минаретах мечетей и чарующих линиях ажурных дворцов. Тысячи изящно переписанных рукописей показали, на какой высоте в мире этой культуры стояло древнее искусство каллиграфии; были среди арабов граверы и шахматисты, и даже при всей строгости нравов, проповедуемой Кораном, светские актеры и музыканты.

Но моряки, дальние плавания, сложившиеся традиции судоходства! Такое допущение шло вразрез с укоренившимся представлением о жителях Аравийского полуострова. Перед глазами ученых вставала цепь выжженных солнцем пустынь. Редкие пятна оазисов, пересыхающие, теряющиеся в песках реки… Мелководье, зной и пираты у морских побережий… Грозные просторы океана, чуждые вечным кочевникам… Отсутствие леса для верфей…

И куда и для чего плавать, если громадный конгломерат царств от Испании до Индии уже покорен сухопутными армиями наместников пророка? Слабый росток морской темы в науке об арабах до поры до времени казался нежизнеспособным, ведь большинство арабских сочинений стало широко известно европейцам только в XIX веке.

К IX веку арабы завоевали огромные территории от Испании и Марокко до Ирана. На всем этом пространстве сформировалась уникальная культура. Арабские страны будоражили воображение европейцев диковинными товарами и фантастическими рассказами о дальних краях. Многие арабские сказки рассказывают о загадочных землях и островах, где довелось побывать путешественникам и торговцам.

Что в этих сказках было вымыслом, что – описание природных диковинок, а что географической правдой? Как далеко простирались пути мусульманских моряков? Достигли ли они Китая? Смогли ли они обогнуть Африку? Какие тайны скрывали те из путешественников, которые смогли пересечь Сахару и проникнуть в Тропическую Африку?

Есть и еще один вектор арабских торговых экспедиций – северный. Уже в IX веке арабские путешественники проникли в Восточную Европу и оставили немало свидетельств о жизни славян. Так, один из первых путешественников – Ибн-Фадлан – оставил записки о своем путешествии из Багдада на Волгу. В его записках он четко различал русов и славян. Насколько свидетельства арабских путешественников противоречат русским летописям?

Итак, попробуем приподнять завесу над тайнами, скрытыми в глубине веков.

Потерянные сокровища арабской талассографии[52]

Итак, долгое время европейцы считали арабов сухопутной нацией и оставляли за ними возможность лишь каботажного плавания. С упадком халифата сами мусульмане стали забывать о былом величии, науки пришли в упадок, остались лишь смутные воспоминания да еще сказки о «Синдбаде-мореходе».

Но работа ученых не пропала даром, и в ХІХ столетии ситуация стала потихоньку изменяться. Известный австрийский востоковед, в свое время оказавший большое влияние на Гете и Бальзака, Хаммер-Пургшталь издал «Морскую энциклопедию» турецкого адмирала и поэта XVI века Сиди Али Челеби. Долгое время эта уникальная книга изучалась и переводилась на многие языки, вместе с содержащимися в ней картами. Но вот в 1912 году французские востоковеды, роясь в архивах, обнаружили доселе неизвестную науке рукопись.

Это была «Книга полезных данных об основах и правилах морской науки» Ахмада ибн-Маджида. Попутно была обнаружена и рукопись его младшего современника Сулеймана аль-Махри. Людьми, открывшими эти сокровища, были Габриэль Ферран и Морис Годфруа-Демомбинь. Позднее к ним присоединились другие ученые, были открыты другие рукописи и материалы.

Большой вклад в изучение мусульманской талассографии внесли египетский ученый Ахмед Заки-паша, окончательно доказавший, что Ахмад ибн-Маджид был лоцманом Васко да Гамы (об этом мы расскажем подробней чуть позже) и русский востоковед Т. Шумовский, который перевел и издал три ранее неизвестные лоции Ахмада ибн-Маджида, а также написал несколько работ об арабском мореплавании.

Оказалось, что мусульмане не боялись выходить в открытое море, и торговля с самыми отдаленными уголками планеты велась с большим размахом. Кроме того, удалось доказать, что энциклопедия Сиди Али Челеби в значительной мере является переводом труда Ибн-Маджида и практически ничего не добавляет к сведениям последнего о плавании в Индийском океане. Конечно, это не умаляет заслуг турецкого ученого, который, кстати, первым в мусульманском мире привел сведения о только что открытом Новом Свете.

Теперь доказано, что арабы вели широкую морскую торговлю еще до принятия ислама. Этот процесс начался задолго до новой эры. Свидетельства, в частности, находят в трудах Плиния Старшего (І в. н. э.) и китайского путешественника Фа Сяня (V в.), который, посетив Индию, обнаружил там колонии арабских купцов.

Еще в древности, а затем и в начале средних веков арабы играли большую роль в торговле стран, прилегающих к Индийскому океану. Впоследствии они заняли ключевые позиции на великих торговых путях в восточной части Индийского океана и обрели абсолютное господство в его западной части.

Мощный военный флот появился у арабов еще во времена халифа Османа (644–656). Особая роль в этом деле принадлежит Муавии ибн-Абу Суфьяну, который был тогда наместником Сирии и воевал с Византией. Еще в 649 году мусульманский флот под командованием Абдуллаха ибн-Абу Сарха захватил Кипр, и началась его колонизация.

Вообще на протяжении столетий мусульманский флот доминировал в Средиземном море. За это время появилась целая плеяда выдающихся флотоводцев, методы которых не раз перенимали европейцы. Можно назвать Абдуллаха ибн-Кайса аль-Хариси, который начиная с 649 года около 50 раз вел корабли на приморские города Византии. А в 653-м, около Александрии, византийский флот потерпел самое сокрушительное поражение за всю свою историю.

С VII века арабы, жившие на Аравийском полуострове, стали активно распространять свою власть, культуру и новую, воинствующую мусульманскую религию – ислам – на огромной территории. На востоке они завоевали все Иранское нагорье и Туркестан, к северу от Аравии – Месопотамию, Армянское нагорье и часть Кавказа, на северо-западе – Сирию и Палестину, на западе – всю Северную Африку.

В 711 году арабы переправились через пролив, который с этого времени стал называться искаженным арабским именем – Гибралтар (от араб. «джабал тарик» – «гора Тарика») и в течение семи лет (711–718) завоевали почти весь Пиренейский полуостров.

Таким образом, в VIII веке арабы овладели западными, южными и восточными берегами Средиземного моря, всеми берегами Красного моря и Персидского залива, северным побережьем Аравийского моря. Они контролировали важнейшие сухопутные дороги, связывающие Восточную Европу – через Среднюю Азию или Кавказ и Иранское нагорье – с Индией, и западный участок Великого шелкового пути. Благодаря этому арабы не одну сотню лет были посредниками в торговле Европы со всей Южной и Юго-Восточной Азией и Китаем. Основными азиатскими товарами, поставлявшимися арабами в Европу через Персидский залив в Багдад или через Красное море к Суэцкому перешейку, были дорогие ткани, слоновая кость, драгоценные камни и жемчуг, чернокожие рабы, золото, но особенно пряности. Дело в том, что в средневековой Европе массовый убой скота проводился поздней осенью, когда начинал исчезать подножный корм. Мясо солили впрок целыми бочками, причем широко применяли пряности, чтобы мясо не теряло вкуса и не портилось. И ценились они на европейском рынке буквально на вес золота. Тропические пряности произрастали в то время только на юге и юго-востоке Азии. В торговле первое место занимал перец, распространенный почти во всей тропической Азии. Но главным местом его культуры был Малабарский берег, оттуда шли также имбирь и кардамон. Индонезия поставляла гвоздику и мускатный орех, Шри-Ланка – корицу. И эта индийская торговля с Европой была монополизирована арабами. В руках мусульман побывали и Сицилия, и Родос, и Балеарские острова, и Мальта, и Сардиния, и Корсика, не говоря о мелких островах.

Расцвет мореплавания пришелся на Х столетие, ибо к этому времени покорителям пучин оказывала помощь наука. Развитие астрономии вооружило моряков методами установления местонахождения корабля по звездам при помощи соответствующих приборов. Был изобретен косой парус, что дало возможность кораблям двигаться против ветра, постепенно наращивая скорость. (Это изобретение впоследствии переняли европейцы.)

Арабские города восточноафриканского побережья – Кильва, Момбаса, Малинди, Софала и другие – вели оживленную торговлю со всеми странами Азии. Арабские моряки прекрасно знали морские пути от стран Красного моря до Дальнего Востока. «Арабские лоцманы имеют компасы для направления судов, инструкции для наблюдения и морские карты», – писал Васко да Гама.

Арабами также была создана специальная литература по мореходству, которая включала описание маршрутов, лоции, морские справочники, обобщавшие важнейшие достижения в области судоходства и навигации за много веков.

Мощное развитие получила картография: были составлены довольно точные карты известного мусульманам мира. Многие из них расшифрованы и изданы в наше время. Доказано также, что этими картами пользовались португальцы, их собирал принц Генрих (Энрике) Мореплаватель, заложивший в XV веке основы португальского мореплавания. Экономический подъем, развитие математики и усовершенствование техники кораблестроения также сыграли важную роль в развитии мореплавания.

В 827 году арабские ученые произвели измерение географического градуса: погрешность на 111 км составила всего 1 км – менее 1 %. Следующее измерение с подобной точностью сумели повторить в Европе только в XVI–XVII веках.

Впрочем, достижения арабских географов[53] и картографов не так уж и удивительны, если вспомнить, что отличительной чертой арабской культуры являлось вообще значительное развитие точных наук[54], именно арабским ученым принадлежат особые заслуги в развитии геометрии и тригонометрии, а также других областей математики. Они много сделали для развития алгебры и усовершенствовали индийскую цифровую систему, введя в нее знак 0 (нуль), что дало возможность изображать цифрами любые самые большие числа.

Хотя арабские географы и не имели прямых контактов с географами Европы, однако же ввиду оказанного ими влияния на европейских географов они занимают важное место в истории географических открытий. Их главная роль заключается в том, что они сумели сохранить кое-что из наследства классической древности в тот период, когда Западная Европа была не в силах оценить его значение. Арабская литература насчитывает несколько трудов замечательных путешественников, повидавших закрытые для европейцев страны.

Но надо отметить, что вопрос о влиянии арабских путешественников на европейскую географическую мысль до сих пор не решен однозначно. Скептически настроенные исследователи придерживаются мнения, что оно было невелико (эпоха Великих географических открытий была инициирована европейцами). Но, как гласит противоположная точка зрения, арабы не только внесли огромный вклад в развитие философии, медицины, истории, физики, математики и астрономии, о чем свидетельствует множество арабских слов, которые остались в европейских языках, например, алгебра, алкоголь, азимут, зенит, надир, но и подвигли европейцев на эти самые Великие географические открытия.

Как пишет Т. Шумовский в своей книге «По следам Синдбада-морехода. Океанская Аравия», мусульманская наука много дала европейцам в области развития мореплавания. Помимо упомянутого выше, это и типы кораблей. Особой популярностью пользовались галеры, баржи и некоторые особенности корабельной оснастки. А также многие арабские понятия в области морской терминологии.

Известный немецкий ученый доктор Кюнитцх в 1959 году опубликовал каталог из 210 названий звезд, которые были переняты у арабов. Все эти факты красноречиво говорят о большом и многогранном влиянии мусульманской науки и технических достижений на европейцев.

Корабли мусульманских купцов задолго до прихода европейцев в Азию и Африку связали в единое экономическое целое разнообразные народы и государства. В систему товарооборота были вовлечены Китай, Корея, Индонезийский архипелаг, Шри-Ланка, восточная Индия, юг Индокитая, Мадагаскар, Занзибар, Мальдивские, Андаманские, Никобарские и Лаккадивские острова, вся Восточная Африка, Тайвань и некоторые более мелкие острова.

Расцветали многочисленные портовые города: Маскат, Сираф, Джульфар, Моха, Джидда, Аден, Малинди, Каликут, Дар-эс-Салам, Ормузд (Хурмуз), Мале, Момбаса, Могадишо и десятки других. Активно действовали промыслы жемчуга на Бахрейне и Катаре, добыча железной руды в Африке, заготовка корабельного леса (кокосовой пальмы) на Мальдивах и Лакшадвиппе.

Арабские путешественники значительно раздвинули пределы исследованных стран в Азии и Африке. В северной половине Африки они проникли до самого Нигера, на запад дошли до Сенегала, на востоке до мыса Корриентес. Уже в очень раннюю эпоху военачальники, посылаемые в завоевательных целях, обязаны были отмечать на картах покоренные земли. Арабы расширили изучение Аравии, Сирии и Персии и доставили хотя бы некоторые сведения о Монголии, Южной России, Китае и Индостане.

Надо сказать, что крестовые походы отнюдь не ввергли Аравию в то жалкое состояние, в каком ее мечтали видеть христианские монархи. Флот ее и гавани блистали прежним великолепием, а потери в одном месте с лихвой компенсировались приобретениями в другом. В X веке, например, ярко засверкала звезда Могадишо на побережье Сомали – новая торговая фактория южноморских Синдбадов. Ибн-Баттута, побывавший там в 1331 году, уже застал большой, оживленный и прекрасно оборудованный порт. Каждый прибывающий корабль встречали еще на рейде небольшие лодки-самбуки, и их владельцы наперебой предлагали странникам здоровую пищу и гостеприимный кров. Принять у кого-либо из них накрытое кисеей блюдо с яствами означало отдаться под его покровительство, заключить жилищный контракт. Такой или сходный обычай существовал и в других портах Африки, Индии, Мальдивских и иных островов. Однако это гостеприимство ничуть не мешало портовым инспекторам и таможенникам скрупулезно исполнять свои обязанности, а капитанам арабских кораблей – «добровольно» уступать для местной казны часть товаров по заметно сниженным ценам: это было все же лучше, нежели конфискация груза, иногда и вместе с судном, за ложную информацию.

По-прежнему престижной оставалась для арабов и служба в военном флоте. Таковых они имели пять. Два «опекали» Восточное Средиземноморье: критский, державший в повиновении острова и берега Эгеиды, и сирийский, осуществлявший ту же задачу у южного побережья Малой Азии и у берегов Леванта. Сирийский флот был вторым по значению, особенно в первой четверти X века, когда им командовал византийский пират Лев Триполитаник, из каких-то соображений променявший крест на полумесяц и одержавший ряд блистательных побед над бывшими своими соотечественниками. В западной части Средиземного моря действовали африканско-сицилийский флот, державший в постоянном страхе Италию, и испанский, чье название отражает его цели. центральным, главенствующим флотом был египетский, его корабли дислоцировались в портах Египта и Южного Леванта, а штаб-квартира находилась в Каире.

Ни в одном флоте мира – ни до того, ни после, вплоть до XVI или XVII века – не было такой четкой организации и железной дисциплины. Весь он был разделен на десять эскадр, возглавляемых «эмирами моря» – адмиралами. Из их числа назначался главный адмирал флота – мукаддам. В мирное время все они, как, впрочем, и остальные моряки, жили в своих поместьях, а в случае даже кратковременной отлучки обязаны были известить об этом начальство и указать новый адрес или маршрут поездки.

Численный состав эскадр, а следовательно, и всего флота в разное время был различным. Неизменным оставалось лишь количество командующих и эскадренных старшин, ведавших выдачей жалованья. За каждым старшиной было закреплено определенное количество офицеров и матросов, и они, руководствуясь списком, выплачивали нужные суммы.

Из корабельных должностных лиц нам сегодня известны, кроме палубных матросов и рулевых, лоцман, писец, «мастер причала», боцман, вычерпыватель воды, плотник. Из числа матросов назначались постоянные впередсмотрящие, или дозорные, они же были и сигнальщиками. Иногда на судне был врач, если только лекарским искусством не владел кто-либо из команды. Разумеется, на весельных судах были две-три смены гребцов – свободных или рабов. Имелись также хранители провизии и корабельного имущества.

В случае подготовки к походу старшины отправляли посыльных по имеющимся у них адресам и созывали всех в Каир. Здесь халиф производил смотр и вручал «походные» – по пяти динаров каждому сверх обычного жалованья, «ибо перед лицом Аллаха и смерти все равны». Затем устраивался морской парад, и прямо с него корабли уходили в экспедицию, по возвращении из которой на повторном смотре подсчитывались потери и добыча.

Однако вопреки всем усилиям халифов смотры начиная с середины X века становились все печальнее. В 961 году арабы потеряли Крит, а спустя четыре года – Кипр, после чего они уже практически перестали грезить о лаврах в морской войне с византийцами. В 1071 году норманны вытеснили арабов с Сицилии, в 1098 году они упустили из рук Мальту, и эти потери обернулись крупным выигрышем для Италии, много лет опасавшейся разделить судьбу Испании. Впрочем, скоро и Испания смогла вздохнуть свободней и начать вынашивать идею Реконкисты – после того, как арабы потеряли в 1146 году Триполи, а двумя годами позже Махдию, свою пиратскую столицу.

Пришла эпоха оживленного обмена идеями, христиане заимствовали все, что казалось им дельным, у арабов, арабы – у христиан.

Негоцианты, географы, сказочники и математики

Арабские сказки рассказывали о таинственных странах и морях. Синдбад-мореход, Аладдин, Али-Баба, Гарун аль-Рашид, несметные сокровища, джинны, великаны, морские змеи и птицы Рухх…

На первый взгляд все это имеет слабое отношение к реальности. Но как известно, «сказка – ложь, да в ней намек…» цветы фантазии питали вполне материальные корни – письменные памятники арабской географической мысли, труды купцов, путешественников, картографов, историков.

Теперь нам известны разнообразные труды мусульманских ученых о мореплавании, которые в общем можно разделить на две группы: описательные и математические работы. Математико-географическая литература арабов является частью их общеастрономических трудов, и ее узкоспециализированный характер многим обязан «Географии» Птолемея, переведенной на арабский язык в самом начале IX века. Математические труды здесь рассматривать подробно мы не будем. Нас больше интересует география описательная. Успехам арабов в этой области описательной географии значительно способствовало распространение их политического влияния. С ростом и укреплением халифата в VIII–IX веках централизованная система управления, требовала хороших путей сообщения и точных сведений о них с перечислением маршрутов, почтовых станций, с указанием расстояний и условий передвижения.

Интересы государства, бывшего мировой державой своего времени, принуждали к необходимости иметь точное представление о других, в первую очередь о соседях. И война, и мир этому содействовали: сведения доставляли и посольства, и пленники, возвращавшиеся на родину (одному из таких пленников, побывавших в Византии, мы обязаны первыми у арабов сведениями не только о ней, но и об ее соседях, славянах и других жителях Южной России).

Значительную роль в распространении знаний играли также ежегодные паломничества в Мекку[55] и сравнительная дешевизна и легкость путешествия среди единоверцев.

Религия, наложившая обязательство паломничества (хаджа), требовала известного внимания и к астрономической географии, без которого невозможно выполнение религиозных обрядов у мусульман.

Начало и конец поста, время пяти ежесуточных молитв были строго регламентированы и нуждались для своего установления в значительных сведениях по астрономии и математике. Для определения времени молитв устанавливались горизонтальные солнечные часы (басита), планировка которых зависела от точного знания широты и долготы места. Длина тени гномона (микиас) каждый день требовала некоторых вычислений и определенных знаний. Когда тень на часах после полудня делалась больше той, какой была в полдень, на величину микиаса – гномона, начиналось время, носившее название аср. Направление в сторону Мекки, лицом к которой должен быть обращен молящийся при молитве или при постройке мечети, так называемая кибла, варьировалась в каждой стране, и определение ее было связано с географическими координатами Мекки и данного пункта.

Также астрономические знания были очень важны для успешного составления гороскопов, которым придавали серьезное значение.

В свою очередь торговля, пользовавшаяся с одинаковой легкостью и сухопутными и морскими маршрутами, не только объединяла самые отдаленные области халифата, но выходила далеко за его пределы, вовлекая в орбиту своего влияния и центр Африки, и северо-восток Европы, и юго-восток Азии. Как мы уже писали, зона влияния арабов простиралась от Атлантического до Тихого океана и охватывала также значительную часть восточного побережья Африки. Арабские купцы пересекали Сахару, в Испании и Сицилии они соприкасались с европейцами, а в Индии и Китае имели дело с народами Дальнего Востока.

И религия, и торговля расширяли масштабы путешествий, этому же содействовала и система образования. «Ищите науку хотя бы в Китае», – гласит изречение, приписываемое Мухаммеду, и путешествия в «поисках науки» с первого же века мусульманской эры стали почти обязательным завершением «круга учения». Слушать знаменитых ученых ездили из Андалусии в Бухару, из Багдада в Кордову. Достаточно вспомнить того андалусского законоведа XII века Саад ал-Хайр ал-Ансари ал-Андалуси, который подписывался ас-Сини, т. е. Китаец, потому что путешествовал в такую дальнюю страну.

Все это влекло не только расширение географических сведений, но оставляло след и в географической литературе, вызывая к жизни самые разнообразные произведения, начиная от сухих путеводителей и кончая живыми рассказами порой чисто беллетристического характера. Но долгое время эти жемчужины арабской географической науки оставались тайной за семью печатями для Европы. Как это ни удивительно, но несколько веков европейцы познавали мир, игнорируя богатейшие достижения в этой области, сделанные до них арабами!

Одним из первых арабских географов, создававших труды описательного характера, был Ибн-Хордадбех, работа которого относится примерно к 850 году. Будучи чиновником, он имел доступ к ценным статистическим материалам. В его книгу «О дорогах и царствах» включена краткая сводка его научных воззрений, заимствованных у «школы» Птолемея, а также данные о великих торговых путях арабского мира. Но при всей ценности этого труда следует признать, что он изобилует разного рода баснями, вроде рассказов о китах длиной в полкилометра.

К этому же времени относится повесть Абу Зайда Хасана ас-Сирафи (851 год) о путешествии двух купцов в Китай. Она основана на достоверных фактах и повествует о деятельности купца Сулеймана и путешественника Ибн-Вахба, об их маршрутах и местах посещений. В книге содержится много интересных сведений о торговых взаимоотношениях восточных народов, описаны быт и нравы жителей стран Дальнего Востока.

Появившаяся на рубеже IX–X веков еще одна уникальная арабская хроника, которую написал в VIII веке Абу Суфйан Махбуб аль-Абди, говорит о постоянных связях Омана и Басры с Китаем, Индонезией и Кореей и подтверждает факт существования арабо-персидской торговой колонии в Гуаньчжоу. Эта колония была уничтожена в 878 году в результате восстания Хуан Чао. Тогда погибли десятки тысяч мусульманских торговцев. Но восстание не прервало торговлю между двумя областями восточного мира, а только несколько ослабило ее. Кстати, косвенным свидетельством размаха этой торговли являются факты исламизации народа хуэй в Южном Китае и народа тям в Индокитае. Последний основал мощную исламскую державу Тямпу (погибла в XVII ст.). Оба народа сохранили приверженность мусульманской религии до настоящего времени. Несколько позже обратились в ислам многие народы Индонезии, Малайзии, Брунея и Сингапура…

Другим известным арабским географом, историком и путешественником этого периода является Яку-би (Абуль-Аббас Ахмед ибн-Якуб), фундаментальная работа которого – «Книга стран» – написана около 900 года. Его называют отцом арабской географии, поскольку писатели, жившие позднее, широко пользовались его трудами. Он родился в Багдаде, в семье чиновника. Жил в Армении, потом в Хорасане, путешествовал по Индии. Затем обосновался в Египте, откуда ездил в Магриб. С юности Якуби горел желанием узнать как можно больше об отдаленных странах. Сам он был опытным путешественником и, кроме того, собрал большой материал, опрашивая людей, побывавших на Западе или на Востоке. Все, что он знал, он и обобщил в сводном труде под названием «Книга стран» («Китаб аль-булдан»). Эта книга содержит обработанные сведения по географии всего исследованного к концу IX века н. э. мира, зачастую весьма оригинальные. Якуби приводит подробные географические наименования населенных пунктов, расстояния между ними и ряд фактов из области экономической географии. Само заглавие его труда уже показывает, что Якуби хорошо понимал широту и размах такого предмета, как география. Он был серьезным писателем и, в противоположность многим более поздним арабским географам, отделял правду от вымысла.

Якуби также является также автором двухтомного сочинения «Тарих» («История»), в первой части которой содержатся сведения по истории Ассирии, Египта, Греции и других государств древности. Вторая же книга рассказывает об истории ислама и Арабского халифата до 259 года хиджры, то есть до 872 года н. э.

Странствия другого, типичного для этого раннего периода географа Ибн-Хаукаля (Абдул-Касим-Мухамед), родом из Багдада, могут служить хорошим примером прекрасных связей внутри мусульманского мира. Ибн-Хаукаль путешествовал более 30 лет по разным странам. В 953 году он отправился на восток, где в долине Инда встретил географа Истахри, который написал впоследствии книгу «Климаты», снабдив ее картами. Книга эта легла в основу «Книги дорог и царств», законченной Ибн-Хаукалем в 988-м, которая представляет собой географическое, политическое и статистическое описание различных провинций империи халифов, в которой также можно найти некоторые сведения о хазарах, болгарах, славянах и русах. Автор использовал всякого рода сведения, «делающие географию наукой, представляющей интерес как для государей, так и для людей всех сословий», сделал свою книгу общедоступной. Труд Ибн-Хаукаля важен и в силу того факта, что он заключает в себе описание мусульманской империи халифов в зените ее могущества.

Однако еще большую ценность представляет большой труд Масуди, объехавшего весь мусульманский Восток от Испании до Китая и побывавшего также, по-видимому, на Мадагаскаре. Хотя труд этот, названный Масуди «Золотые копи и россыпи самоцветов», и не является чисто географической работой, но он содержит много сведений географического характера. Создавая свой труд, Масуди хотел создать нечто вроде энциклопедии знаний того времени. Он имел весьма ограниченное представление о Европе и многое заимствовал у более ранних писателей, но в некоторых вопросах он был хорошо осведомлен. Так, он знал, что Каспийское море было внутренним озером, и был первым арабским географом, указавшим на существование Аральского моря.

Серьезная географическая составляющая есть в замечательном труде Бузурга ибн-Шахрияра «Чудеса Индии» (Х век). Автор описал животный и растительный мир дальних стран, быт народов тех мест, много рассказал об архипелагах и море. Следует заметить, что мусульманские ученые того времени уже использовали систему географических координат.

Особо следует выделить Абу Бакра Ахмада ибн-аль-Факиха аль-Хамадани, который большое внимание уделил этнографии и описанию фауны. Самобытный характер в трудах этого ученого имеют разделы, в которых говорится о маршрутах кораблей в восточных морях, признаках перемены ветра, огнях святого Эльма, вулканах и пр. Экономическая и политическая жизнь описываемых стран, особенно Китая, также отображены очень хорошо.

Китай, Корея, Тибет, Кхмер, Индия, Никобарские острова и даже моря за полярным кругом описаны в трудах Абу Али Ахмада ибн-Умара ибн-Русты. Существовала и обширная лоцманская литература по навигации в Индийском океане, частично в Тихом океане и подробнейшие лоции Красного и Средиземного морей.

Следующий арабский географ, Идриси, хотя и не считается самым крупным с точки зрения европейцев, является, пожалуй, самым интересным. Этот человек по имени Абу Абдаллах Мухаммед ибн-Мухам-мед ибн-Абдаллах ибн-Идрис ал-Хаммуди ал-Хасани (1100–1165), известный как аш-Шериф ал-Идриси или просто ал-Идриси, был потомком эмирского рода Идрисидов (ветви Алидов), но ко времени его рождения семья давно лишилась власти. Родился он в Сеуте, но образование получил в Кордове. С юности много путешествовал, в 1116 году жил в Малой Азии, также (по мнению акад. И. А. Крачковского) посетил Францию и Англию, объездил Испанию и Марокко. Около 1138 года переехал в Палермо ко двору Рожера II.

Идриси был автором географического сочинения «Рауд ал-унс ва нузхат ан-нафс» («Сад приязни и развлечение души»), составленного для Вильгельма I, от которого сохранилось лишь несколько цитат. Также известны отрывки его стихов. Но главным его произведением является знаменитая географическая энциклопедия – «Книга Рожера». В предисловии к «Книге Рожера» ал-Идриси говорит об интересе короля Рожера к географии и его приказе составить книгу, обобщающую сведения греческих и арабских географов. Сначала (как сообщает сам Идриси и подтверждает арабский биограф XIV века ас-Сафади) король приказал отлить из серебра диск с детальной картой мира и составить бумажные карты, вслед за чем и была составлена книга. Также Рожер не только расспрашивал путешественников, но и (согласно ас– Сафади) посылал людей в разные страны для сбора сведений.

Знаменитая «серебряная карта» была отлита в виде серебряного блюда с гравировкой. Карта представляла собой причудливую смесь ценнейших сведений с вымыслом и ошибками, характерными для картографии тех времен. Тем не менее, она превосходила по точности все средневековые аналоги. Север на ней помещен внизу, а Африка – вверху. Обитаемый мир разделен на семь секторов – от экватора до северной снежной пустыни.

Почему же серебряная карта ал-Идриси была сделана в перевернутом виде, т. е. с югом наверху, а с севером внизу? Соглашение, принятое на большинстве современных карт, о том, что север находится вверху, а восток, соответственно, справа, было установлено астрономом Птолемеем и принято другими картографами европейской традиции. Дело в том, что при составлении карты необходимо иметь некое фиксированное направление. Такое направление обязательно должно быть обозначено с неким неподвижным объектом. Однако на Земле все двигается и перемещается, поэтому этот объект надо искать среди звезд на небе. Единственной почти неподвижной звездой, наблюдаемой в Северном полушарии, является Полярная звезда, которая в наше время указывает на север. При рисовании карты человек для удобства располагает ее ниже своей головы, и когда он становится так, чтобы видеть Полярную звезду прямо перед собой, верх карты автоматически указывает на север. По аналогии с традицией, возникшей в Северном полушарии, в государствах Южного полушария карты иногда ориентируют югом кверху. Такие перевернутые карты популярны в Австралии, Новой Зеландии и в других странах Южного полушария. Они также используются в других частях мира, как инструменты для обучения критическому мышлению.

Какими же соображениями руководствовался Идриси, составляя свою перевернутую карту? Это остается загадкой. Карта сохраняла популярность в Италии вплоть до XV века, когда ее в своей работе использовал венецианец фра Мауро.

Вернемся к «Книге Рожера». Во введении Идриси называет свои основные источники: это Птолемей (зависимость от которого достаточно велика) и Орозий – из античных авторов, а из арабских Ибн-Хордадбех, ал-йакуби, Кудама ал-Басри, ал-Масуди, ал-Джайхани, Ибн-Хаукаль, ал-Узри, а также малоизвестные Джанах ибн-Хакан ал-Кимаки, Муса ибн-Касим ал-Каради и Исхак ибн-ал-Хасан ал-Мунаджжим.

В начале сочинения дается общее описание Земли. Она делится на семь климатов (широтных зон), а каждый из них – на 10 зон с запада на восток. Таким образом, 70 секций сочинения связаны с 70 прилагавшимися картами. По подсчетам К. Миллера, на картах нанесено около 2500 наименований объектов, а в тексте их более 6000. В частности, описание страны ар-Русиййа (Русь) включено в 5 секцию VI климата и 4-ю и 5 секции VII климата и содержит названия более 20 городов. В сочинении содержатся сведения обо всех известных арабам странах – от Западной Африки до Скандинавии и от Марокко до Китая.

С именем Идриси связан третий и последний период арабской картографии, говорящий о некотором регрессе, ибо на картах теряется понимание значения географической широты и долготы. В разделе, содержащем описание района Балтийского моря, упомянута страна Astlanda, то есть Эстляндия, и говорится: «К городам Астланды относится также город Колуван. Это маленький город вроде большой крепости. Жители его землепашцы, и их доход скуден, но у них много скота». Это первое в истории упоминание Таллинна. Город Ялта (как Джалита) впервые также обнаруживается именно в сочинении ал-Идриси.

До наших дней дошли три манускрипта XIV–XV веков с «Книгой Рожера», из них два находятся в Национальной библиотеке Франции и один – в Бодлианской библиотеке Оксфорда.

Последующая арабская традиция обращалась к труду ал-Идриси редко, его используют только Ибн-Саид ал-Магриби и Абу-л-Фида. А латинским авторам XII–XIII веков труды Идриси остались неизвестны. Тем не менее позже Идриси стал одним из наиболее известных в Европе средневековых арабских географов, чему способствовали ранние издания его труда. Первое арабское издание появилось в Риме в типографии Медичи в 1592 году и передавало сокращенную редакцию труда Идриси. По этому же изданию был сделан латинский перевод 1619 года, по недоразумению названный «Geographia Nubiensis», ибо переводчики посчитали автора уроженцем Судана. В 1836–1840 годах

П. А. Жобер выпустил полный французский перевод книги Идриси. А вот полное издание труда Идриси в оригинале вышло лишь в XX веке.

Еще одним знаменитым арабским географом является Якут аль-Хамави (полное имя – Якут ибн-Абдал-лах ар-Руми (то есть Византиец) аль-Хамави Абу Абдаллах Шихаб-ад-Дин). Он был не только географом, но и ученым, и писателем, и филологом, и путешественником, и историком. Якут родился около 1196 года, по происхождению был малоазийским греком. Еще ребенком был захвачен в плен и продан в Багдаде сирийскому купцу по имени Аскар ибн-Ибрахим аль-Хамави, который воспитал его в исламских традициях, обучил и сделал своим приказчиком и торговым агентом. С торговыми караванами и судами Якут объездил Египет, Сирию, Палестину, Аравию, побережье и острова Персидского залива.

В 1199 году он получил свободу, после чего посвятил себя книжному делу – переписке книг и книготорговле. Первоначально обосновался на постоянное жительство в Багдаде. С 1213 года снова начинаются его путешествия, в которых Якут, соединяя торговлю с научными знаниями, знакомился со многими городами и странами. Он едет в Тебриз, потом в Сирию (Дамаск, Алеппо), потом в Мосул, наконец в Мерв в Хорасане. Якут провел много лет, усиленно занимаясь в знаменитых библиотеках Мерва. Именно здесь он начинает собирать материалы для своих главных работ. В Мерве Якут составил два «словаря»: один географический, а другой биографический, в которых содержится ценный материал о явлениях природы и мало вымысла.

Якут придерживался хариджитских[56] взглядов, в чем сказывалась независимость Якута по отношению к традиции и самостоятельность в суждениях. После неоднократных столкновений с шиитами Якут в 1216 году был вынужден бежать из Дамаска в Среднюю Азию.

Среди ученых занятий и путешествий в Хорасане и Хорезме Якута застигла надвинувшаяся тогда угроза – Чингисхан. Пришлось бросить все и бежать, сначала в Мосул, а потом в Алеппо к ученому и гостеприимному визирю Ибн-аль-Кифти, автору большого географического словаря. Якут прибыл к нему в 1222 году. Спокойная жизнь в Алеппо в течение двух лет дала ему возможность завершить свое грандиозное дело – составление огромного «Географического словаря», который он закончил 13 марта 1224 года. Потом он ездил в Мосул и Египет и, наконец, в 1228-м опять вернулся в Алеппо. Здесь он еще продолжал работать над своим географическим сочинением и умер 20 августа 1229 года.

Сбором научного материала Якут аль-Хамави занимался всю жизнь. К окончательному оформлению сочинений он приступил еще в Мерве, в 1218 году, а закончил только перед смертью. Якут создал образцовые по достоверности работы и снискал славу величайшего арабского географа.

Якут написал также топонимический «Словарь стран» («Муджам аль-булдан», около 16 000 статей), обобщивший арабские географические знания домонгольского периода. Он также автор биографически-энциклопедического «Словаря литераторов» («Иршад аль-ариб иля Марифат аль-адиб»), содержащего около 1100 жизнеописаний арабских литераторов и ученых VII–XIII веков, в основном это представители художественной культуры, филологи, историки и географы, около 10 % – религиозные деятели.

Еще одна примечательная фигура, скорее из сказителей, чем из географов – средневековый арабский автор испанского происхождения по имени Ибн-Джу-байр – Мухаммед ибн-Ахмед ибн-Джубайр аль-Ки-нани. Он родился в Испании (в Валенсии или Хативе) в 1144-м или 1145 году и принадлежал к старинному арабскому роду, предки которого в 740 году появились в Испании с армией полководца Балджа. Отец Ибн-Джубайра – крупный чиновник – был к тому же знатоком литературы. Своему сыну он дал традиционное образование, и, выучившись, тот служил секретарем одного из Альмохадов Сеуты, а затем в канцелярии наместника Гранады, приобретая в то же время некоторую известность как поэт и писатель.

1 февраля 1183 года Ибн-Джубайр покинул Гранаду и отправился в хадж. Путешествие заняло два года. Путь его проходил через Сеуту и Александрию, затем через Каир вверх по Нилу до Куса. В Египте он посетил пирамиды и видел сфинкса. Пройдя через пустыню, Ибн-Джубайр достиг Айзаба, откуда по Красному морю прибыл в Джидду, а затем в Мекку, где провел более восьми месяцев. Побывав затем в Медине, Ибн-Джубайр с караваном паломников через Аравийскую пустыню направился в Багдад и Мосул. Оттуда он достиг Северной Сирии и, пройдя через Халеб, спустился в Дамаск, где находился два месяца. Затем Ибн-Джубайр направился в Иерусалимское королевство, посетил Тир, сел на генуэзский корабль в Акке и в декабре 1184 года после долгого и трудного плавания, завершившегося кораблекрушением, попал в Мессину. Три с половиной месяца, ожидая попутного ветра, он пробыл на Сицилии, затем достиг Картахены, а оттуда 25 апреля 1185 года вернулся в Гранаду. Путешествовал он вместе со своим другом, врачом Абу Джафаром Ажададом ал-Кудаи. Основной труд Ибн-Джубайра, обеспечивший ему почетное место в арабской литературе, – путевые записки, относящиеся к его первому паломничеству, это дневник, который он вел изо дня в день и по возвращении обработал. Точное название его труда неизвестно, но принято его называть «Рихлат ал-кинани» – «Путешествие кинанита». Кинана – племя, к которому принадлежал Ибн-Джубайр. Сочинение Ибн-Джубайра – один из наиболее замечательных образцов жанра описания путешествий (рихла), начало которому в испанской литературе положил Ибн-Араби (1076–1148).

«Путешествие» Ибн-Джубайра отличается от большинства ему подобных своим объемом, широтой охвата жизненного материала, несмотря на то что значительную часть книги он – паломник, человек своего времени – посвятил описанию хаджа и достопримечательностей Мекки и Медины. Другая характерная черта «Путешествия» – его достоверность. Ибн-Джу-байр использовал все возможности для проверки и подкрепления добытых им сведений. К сожалению, в Европе «Путешествие» Ибн-Джубайра сделалось известным только в середине XIX века.

В 1189–1191 годах Ибн-Джубайр вновь ездил на восток, однако подробности этой поездки неизвестны. Третий раз он отправился в хадж в 1217-м, но, по всей вероятности, не добрался далее Александрии, где и умер в том же году.

Еще одна известная фигура в арабской географии – Аль-Бируни. Он написал ряд работ, в том числе описание Индии[57] – «Хронологию», который называется «Канон». Его вклад в географическую науку очень велик и включает описание путей, ведущих из Ферганы в Восточный Туркестан, рассказ о ферганских городах и о Непале и Тибете. Большое значение имеет также его описание Индии и ее учреждений в начале XI века.

Еще один из великих арабских географов и путешественников – знаменитый Ибн-Баттута (Ибн-Баттута Абу Абдаллах Мухаммед ибн-Абдаллах аль-Лавати ат-Танджи) (1304–1377). Автор книги «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий» объехал все страны исламского мира – от Булгара до Момбасы, от Тимбукту и до Китая.

Все его путешествия относятся к 1324–1354 годам. Родился он в начале XIV века в Танжере. Поражает размах его странствий: 22 лет от роду он отправился в Александрию, от северо-западного угла Африки дошел до Египта, а затем вверх по течению Нила до его порогов. Морем достиг Занзибара у восточного берега Африки и дошел до Килоа (у Мозамбикского пролива).

Это был последний предел, которого достигали арабские путешественники. Обойдя большую часть Египта, он направился в Палестину, а затем в Мекку. Вернувшись из Аравии, он пошел в Ирак и Персию, а оттуда опять в Мекку. Из Мекки он направился обратно в Палестину, пересек Малую Азию, посетил Россию, а, быть может, даже и Сибирь.

Из русского путешествия Ибн-Баттута вернулся в Константинополь и предпринял новое длительное сухопутное путешествие через Туркестан и Афганистан в Индию, где поступил на службу к правителю Дели и в 1342 году был послан им с миссией в Китай. В ходе своего путешествия Ибн-Баттута посетил Мальдивские острова. (Есть сведения, что во время десятимесячного пребывания там он женился на дочери местного султана.) Вернувшись обратно в Марокко, он не мог успокоиться, ведь на свете еще оставались не виденные им мусульманские страны. Поэтому он сначала побывал в Испании, а затем пересек Сахару до Тимбукту. Вернувшись в Фес, он продиктовал там описание своих путешествий, представляющее собой один из интереснейших документов этого рода. Умер он в 1377 году.

Ибн-Баттута был единственным средневековым путешественником, посетившим земли каждого из современных ему мусульманских властителей. В своей работе он ставил себе задачей прежде всего дать описание мусульманского общества во второй половине XIV века.

Таинственный проводник экспедиции Васко да Гамы и закат арабского мореплавания

В 1912 году ученый-востоковед, дипломат, географ и путешественник Габриэль Ферран случайно наткнулся в Национальной библиотеке Франции на арабские рукописи. Это была большая морская энциклопедия, которую привез из первой экспедиции Васко да Гама. 500 лет тому назад, в сентябре 1499 года его экспедиция возвратилась в Лиссабон. Португальский мореплаватель был встречен с почестями, достойными героя. Действительно, ему первому из западноевропейцев удалось найти морской путь из Европы в Индию. И до него корабли европейцев, обогнув южную оконечность Африки, пытались пересечь Индийский океан, но, застигнутые бурями, терпели кораблекрушения.

Итак, вот уже несколько столетий Васко да Гама считается первопроходцем. Но португальский мореплаватель признался, что путь в Индию ему показал араб Малема Канака, который провел суда его флотилии от восточного побережья Африки до Калькутты (1498). Более 400 лет ученые пытались найти какие-нибудь сведения о лоцмане-пилоте, вошедшем в историю под таким именем. И только Ферран догадался – это не имя, а почетный титул, означающий примерно «учитель астрологии», человек, без советов которого не предпринимали серьезных действий ни правители, ни шейхи, ни купцы. Сопоставив арабские, турецкие и португальские учебники навигации, Ферран установил: автором крупнейшей энциклопедии и загадочным лоцманом Гамы был знаменитый арабский ученый, потомственный мореплаватель Ахмад ибн-Маджид. А вскоре рукописи Ахмада ибн-Маджида обнаружились в Дамаске, Мосуле и Санкт-Петербурге.

Ахмад ибн-Маджид был одним из самых крупных ученых в области мореходства того времени. На его труды опирались мусульманские мореплаватели последующих поколений. Теперь же они стали достоянием мировой науки, но по сей день не утратили своей ценности. Но три с лишним столетия его имя было скрыто во тьме веков. Впрочем, вся «эпоха великих путешествий и открытий XV–XVI веков», периода, когда западноевропейцы открывали для себя неизвестные им страны (правда, давно известные многим другим народам), не состоялась бы без арабской морской культуры. Именно высокий уровень развития арабской мореходной техники стал основой для развития европейского судоходства и судостроения. Именно у арабов научились европейцы применению изобретенного китайцами компаса и пороха.

Так что истоки великих европейских морских путешествий находятся в портах и морях, окружавших мусульманские страны. Как уже упоминалось, европейцы позаимствовали именно у арабов основы навигации, а вместе с ней названия десятков звезд-ориентиров. Только заимствовав у мусульман оснастку кораблей с косыми парусами, европейцы получили возможность совершать дальние морские путешествия.

Что касается поисков путей на восток, то еще за многие столетия до начала европейских плаваний жители аравийских побережий – арабы – уже плавали к берегам Индии и дальше. Аравия, страна плодородных нив и садов, вела интенсивную торговлю с не менее богатыми ближними и дальними соседями. Не только сухопутными караванными путями перемещались арабские купцы. Лучшие в мире корабли пересекали Индийский океан. На побережье Индии, на Мальдивских и Лаккадивских островах, на Цейлоне и в Индонезии существовала разветвленная сеть арабских торговых и ремесленных поселений. Мирное экономическое проникновение, дружеские отношения между народами облегчили установление ислама в регионе. Мусульмане восточного побережья Африки и побережья Аравии вот уже несколько поколений не знали нападений христиан, занимались ремеслами и торговлей. цветущие города, крупные морские порты, красивые дворцы, многолюдные базары стали почвой для легенд и сказок. Именно в этот регион планеты стремились проникнуть европейцы.

Фрагмент рукописи Ахмада ибн-Маджида

После открытия в 1492 году испанскими экспедициями Колумба «Западной Индии» (как тогда думали) португальцы захотели закрепить за собой права на «Восточную Индию». В 1497 году эскадра из трех военных кораблей и транспортного судна покинула Лиссабон, прошла вдоль западного берега Африки, обогнула континент и оказалась в неизвестном европейцам Индийском океане. Здесь португальцы и обнаружили арабские поселения. Первый же город, на который наткнулась экспедиция Гамы, поразил португальцев богатством и гостеприимством населения.

Мусульмане, воспитанные в веротерпимости, привыкли к тому, что приплывавшие из многих стран корабли не представляют опасности и не угрожают их благополучию и тем более жизни. Не догадывались местные правители, что прибытие христианских кораблей положит начало уничтожению накопленного веками богатства, разорвет экономические связи, превратит их страны в колонии.

Первым сигналом, на который следовало бы обратить внимание мусульманам, стало поведение португальцев. Едва войдя в зону мусульманской цивилизации, пришельцы начали захватывать купеческие лодки, считая их военной добычей, пытали их хозяев, чтобы получить сведения, нужные для дальнейшего плавания. И так они продвигались на север вдоль побережья, пока не вошли в сомалийский порт Малинди.

Местный шейх встретил Васко да Гаму дружелюбно и сразу откликнулся на его просьбу дать лоцмана, способного провести корабли в Индию. «Вас поведет сам Ахмад ибн-Маджид» – пообещал шейх.

На следующий день на флагманский корабль «Сан-Габриэль» поднялись старик и матрос, несший его сундук. Арабы держались с достоинством. Молча, не показывая удивления, осмотрели корабль. Васко да Гама с трудом скрывал свое волнение. От этого араба, его опыта зависит судьба экспедиции, жизнь португальцев. Сможет ли он кратчайшим путем вывести их к какому-нибудь индийскому порту? Удастся ли избежать штормов, муссонных ветров и тайфунов, слухи о которых доходили даже до Европы? Что он понимает в мореплавании, этот высокий, стройный мусульманин, скорее похожий на ученого или шейха, чем на морского волка?

Васко да Гама повел лоцмана на капитанский мостик и вынул из шкафчика астролябию и секстант. Эти важнейшие для мореходов приборы были изготовлены лучшими специалистами Европы по заказу короля Мануэле I. Араб скользнул по приборам безразличным взглядом, не выразив никакого удивления и интереса. Васко да Гаму охватила паника – если лоцман не оценил, а может, даже и не понял, что ему показывают, как же он поведет его корабли?

А лоцман неторопливо подошел к своему сундуку и вынул блеснувший на солнце прибор. Васко да Гама догадался, что ему показывают более сложную и, возможно, более точную астролябию. Как бы извиняясь за скептическое отношение к достижению европейцев, Ибн-Маджид пояснил, что такими инструментами, как у Васко да Гамы, пользовался его прадедушка.

Чрезвычайно интересно читать отзывы португальцев об Ахмаде ибн-Маджиде. Хронист Васко да Гамы Жоау ди Барруси написал: «…Да Гама остался весьма доволен знаниями Ахмада ибн-Маджида, особенно когда мавр показал ему карту всего индийского побережья, построенную, как вообще у мавров, с меридианами и параллелями, весьма подробную (…) Так как квадраты (долгот и широт) были весьма мелки, карта казалось очень точной. Да Гама показал мавру астролябию из дерева, привезенную им, и другие металлические астролябии для определения высоты Солнца и звезд. При виде этих приборов мавр не выразил никакого удивления. Он сказал, что арабские кормчие Красного моря пользуются приборами треугольной формы и квадрантами для того, чтобы измерять высоту Солнца и особенно Полярной звезды; это весьма употребительно в мореплавании. Мавр добавил, что он сам и моряки из Камбея и всей Индии плавают, пользуясь некоторыми наиболее знаменитыми звездами, как северными, так и южными, расположенными посреди неба на востоке и на западе. Для этого они пользуются не астролябией, а другим инструментом, состоящим из трех дощечек, последний имеет ту же цель, что у наших моряков halhestilha…»

24 апреля 1498 года Ахмад ибн-Маджид вывел португальскую эскадру из Малинды и взял курс на северо-восток. Он знал, что здесь в это время дуют попутные ветры-муссоны. Лоцман блестяще провел флотилию, прорезав западную часть Индийского океана почти по самой середине. 17 мая показался берег. Это была Индия – страна, к которой рвались европейцы. К вечеру 20 мая португальские суда остановились на рейде против города Каликут (ныне Кожикоде). Лоцман подошел к адмиралу со словами: «Вот она, страна, к которой вы стремились».

Кто же был этот лоцман, открывший европейцам морской путь в Индию?

Полное имя его – Шахабаддин Ахмад ибн-Мад-жид ибн-Мухаммад ибн-Му’аллак ас-Са’ди ибн-Абу р-Рака’иб ан-Наджди, а родился он в городе Джульфа в Омане примерно в 1440 году. Не известна и точная дата его смерти. Утеряны многие его работы, однако обнаруженные в Париже и Петербурге трактаты датированы 1462–1495 годами. С детства Ахмад ибн-Маджид полюбил море. Несколько поколений его предков были мореходами, и Ибн-Маджид унаследовал профессию отца и деда. Мальчиком стал плавать на корабле отца, а в 1462 году юноша закончил работу над произведением, которое писал в часы отдыха. Это поэма называлась «Краткое содержание про основы науки морей». В ней одиннадцать глав, посвященных многим вопросам мореплавания. Автору было всего 22 года. Но он уже стал самостоятельно водить корабли.

В 1462 году Ахмад ибн-Маджид написал еще семнадцать лоций о судовождении в разных областях Индийского и Тихого океанов. Всего он написал около 40 работ (большей частью в стихах), представляющих собой обстоятельный свод теории и практики морского дела арабов, основанный на богатом практическом опыте предшественников. В них описаны маршруты, которыми водили суда арабские мореплаватели от Занзибара и Мадагаскара до Тайваня и отдаленных островов Индонезии. После Ибн-Маджида никто не смог усовершенствовать лоцию вождения парусных судов в Красном море, которую он составил.

Интересно отметить, что эти произведения написаны стихотворным стилем раджаз и невелики по объему. Это способствовало тому, что их заучивали на память моряки, которые остро нуждались в практических руководствах.

Ахмад ибн-Маджид написал также «Семичастную поэму», «Поэму об астрономии» и поэму «Истинный путь капитана».

Лоцманы, как и капитаны кораблей, были облечены большими правами, но и несли огромную ответственность. От их знания и умения зависели жизни членов экипажа, сохранность товаров, благополучное прибытие в нужный порт. В эпоху Ибн-Маджида требованиям, предъявляемым к лоцману в мусульманском мире, уже придавалось настолько большое значение, что они были кодифицированы в актах государственной важности.

В сохранившихся арабских и турецких рукописях Ибн-Маджида называют «львом моря» и «предводителем морской науки». Последнее прозвище закрепилось за ним благодаря неутомимой сорокалетней деятельности в качестве популяризатора навигационной науки и автора многочисленных трудов. Он усовершенствовал курс навигации и изложил его в нескольких трактатах.

Но главным трудом его жизни по праву считается «Книга полезных данных об основах морской науки и ее правилах», явившаяся вершиной трудов арабских географов, своего рода энциклопедией знаний в этой области и законченная в 1490 году, за восемь лет до участия в экспедиции Васко да Гамы. К этому времени автор имел за плечами около 40 лет практики мореплавателя и обширные знания, полученные от деда, отца и других опытных лоцманов.

Фрагменты сочинений знаменитого арабского географа аль-Идриси

Любопытно перечислить названия ее двенадцати глав: 1. История мореплавания. 2. Профессиональные и этические требования к лоцману. 3. Лунные станции. 4. Румбы розы ветров 5. Старые землеописатели и звездочеты. Счисления лет (календарь). Подвижные и неподвижные светила. 6. Виды плаваний по заданному маршруту. Управление на курсе. 7. Наблюдения над звездами. 8. Управление судном. Наука о признаках приближения суши. 9. Побережья Южного полушария. Три группы кормчих. 10. Величайшие острова мира (большая десятка). 11. Муссоны Индийского океана. 12. Лоция Красного моря.

Перечень затронутых тем просто поражает! К этому можно добавить, что мусульманские ученые открыли муссоны и ввели в науку понятие о розе ветров, используемое и поныне. Сама же книга (это 177 рукописных листов; имеет 140 поэтических включений) содержит теоретическую и практическую части. Большой интерес представляют исторические главы. Ахмад ибн-Маджид своими величайшими предшественниками называет трех арабских мореплавателей. Это Мухаммад ибн-Шазан, Сахль ибн-Абан и Ляйс ибн-Кахлан. Благородство автора видно в таких его словах: «Преемник начинает оттуда, куда дошел предтеча, и мы почтили их науку и сочинение и прославили их способность – да осенит их милость Божья! <…>…я – четвертый после этих трех».

А что же с португальской экспедицией? После написания книги не минуло и десяти лет, как в судьбе народов индо-океанского бассейна и в жизни Ахмада ибн-Маджида произошел крутой перелом. Как уже было сказано, 24 апреля 1498 года арабский мореплаватель взошел на палубу «Сан-Габриэля», флагманского корабля экспедиции Васко да Гамы, и впервые в истории повел португальскую флотилию из Африки в Индию. За 26 суток Ахмад ибн-Маджид провел португальцев от порта Малинди в Восточной Африке до Каликута на малабарском берегу Индии.

Население Каликуты встретило Васко да Гаму приветливо. Правда, купцы почти не покупали португальских товаров, указывая на их низкое качество, а бедняки платили гораздо меньше, чем рассчитывали получить португальцы. И все же удалось немного закупить гвоздики, корицы и драгоценных камней. Васко да Гама попросил местного правителя отправить с ним богатые подарки королю, а когда тот отказался, захватил заложников – нескольких знатных лиц города – и отплыл с ними в обратный путь. Подарки для короля и себя он вытребовал в Малинди. Шейх также снабдил флотилию свежими припасами, а восточными товарами португальцы набили трюмы, захватывая и уничтожая купеческие корабли в Аравийском море.

Таким образом, уже первая «мирная» экспедиция принесла португальской казне немалую прибыль. Этот поход стал началом колониального порабощения народов Востока. В 1502 году в Индию ушла вторая экспедиция Васко да Гамы – на этот раз из 20 кораблей, имевших на борту пехоту и пушки. Первым в груду развалин был превращен цветущий Каликут. Португалия поспешила закрепить за собой «права» на Индию и сразу же приступила к надлежащей экономической, политической и военной организации дела. Основной торговый поток пошел не через Средиземное море и Аравийский полуостров, как прежде, а через два океана, вокруг Африки. Почти 90 лет Португалия контролировала торговлю западноевропейских стран со странами Индийского океана и Китаем. Затем страны этого региона захватила Великобритания.

Старинная рукопись сохранила горькие слова раскаяния великого морехода Ахмада ибн-Маджида. С горечью вспоминает он в своих урджузах: «Они (португальцы) прибыли в Каликут. Там они покупали и продавали, властвовали и притесняли, опираясь на местных князьков. Приплыла с ними и ненависть к исламу. Люди предались страху и озабоченности… О, если бы я знал, что от них будет!» На склоне лет он видел, как чужеземцы разрушают многовековую культуру, обращают в рабство целые народы, уничтожают корабли, «отбирая» у арабов море.

Началась кровавая колонизация Азии. И буквально за пару лет пришел конец океанскому мореплаванию мусульман, которые с этих пор были задействованы, за небольшими исключениями, лишь в каботажном плавании.

Все это происходило на глазах у Ахмада ибн-Мад-жида, и он сам теперь был вынужден перейти на местного значения линию Аден – Джидда, которая специализировалась в основном на перевозке паломников. Три последние лоции моряка датированы 1501 годом. Они посвящены Красному морю, в них много слов, осуждающих поведение «франков» на Востоке. После этого следы Ахмада ибн-Маджида теряются, но принято считать, что он скончался не позже 1510 года.

500-летие открытия морского пути в Индию португальцем Васко да Гамой торжественно отмечалось по решению ЮНЕСКО. Однако не стоит забывать, что расширение европейцами своего географического кругозора стоило жизни миллионам арабов, индейцев, африканцев, жителей Индокитая… Порабощение народов Америки, Африки, Южной и Юго-Восточной Азии сопровождалось уничтожением великих культур и цивилизаций.

К сожалению, имя Ахмада ибн-Маджида в истории мореплавания, написанной учеными западноевропейских стран, практически не упоминается. А оно должно было бы стоять рядом с именами Магеллана, Васко да Гамы, Колумба и других.

После Ибн-Маджида мусульманская культура породила еще одного великого мореплавателя и теоретика мореплавания. Им был Сулейман аль-Махри. Главным трудом его жизни является «Махрийская опора в точном познании морских наук», которая по широте охвата затронутых тем приближается к произведению Ибн-Маджида, хотя нового материала в ней слишком немного, – это, в основном, результаты уточнения старых данных.

В XVI веке арабское мореплавание практически сошло на нет; сохранились лишь немногие линии мест ного значения, вроде упомянутой уже линии Аден– Джидда, которая специализировалась на перевозке паломников.

Начиная с XVII века в мусульманском мире прежде цветущая пышным цветом наука пришла в полный упадок, и ее возрождение началось лишь в XIX веке (хотя не стоит преувеличивать уровень этого упадка, все же кое-какие очаги культуры и просвещения продолжали гореть на фоне общего мрака).

В 1517 году окончательно распался Арабский халифат. Эстафету лидеров исламского мира переняли турки-османы, которые тоже не были сухопутной нацией. Они обладали мощным флотом, но практически все свои знания переняли у арабов. Об этом красноречиво свидетельствует упоминавшаяся «Морская энциклопедия» Сиди Али Челеби, которую тот написал на турецком языке в городе Ахмедабаде, столице Гуджарата. Кроме того, турки развивали в основном военный флот, это было обусловлено непрекращающимися войнами как в Европе, так и в Азии.

В результате Османская империя смогла восстановить контроль мусульман над многими островами Средиземного моря (Критом, Родосом, Мальтой, множеством мелких островов, ныне принадлежащих Греции, а также Кипром), противостоять нашествию европейцев в районе Персидского залива и Аравийского моря. Так в XVII столетии туркам и иранскому шаху Аббасу удалось вытеснить португальцев с Аравийского полуострова, был отвоеван стратегически важный порт Ормузд.

Кроме того, наблюдался некоторый прогресс на Востоке мусульманского мира – в державе Великих Моголов. О мореплавании, в частности, писал Абу-л-Фазл Аллами (1551–1602), военачальник, царедворец, друг императора Акбара. В своей «Акбаровской книге» (1595) Аллами привел перечень разрядов корабельной службы в Индийском океане.

Загадки Синдбада-Морехода

В сказке «Тысячи и одной ночи» Шахерезада повествует о том, как Синдбад-мореход путешествует по морям, торгуя редкостями и наживая богатство. Так существовал ли Синдбад-мореход и его экипаж в действительности?

Синдбад (от перс. Ас-Синдибад, или араб. Синди-бад аль-Бахри) – имя легендарного моряка, родившегося, по преданию, в Багдаде или Басре во времена халифата Аббасидов, герой цикла рассказов ближневосточного происхождения. Он попадает во множество фантастических приключений во время путешествий через моря к востоку от Африки и Южной Азии, встречается с удивительными существами и сверхъестественными явлениями. Истории его путешествий и составляют «Семь путешествий Синдбада-морехода» в книге «Тысячи и одной ночи»

Имя Синдбад – персидское по происхождению, намекающее на персидские корни оригинала. Более того, некоторые ученые считают, что книга о Синдбаде вообще была первоначально составлена в сасанидской Персии, хотя ее автор явно был знаком с индийскими трудами, повествующими о путешествиях, возможно, в переводе с хинди на фарси. Однако древние тексты цикла написаны по-арабски, а более современные и средневековые сохранились в персидской версии. Кстати, мы пишем «Синдбад» с прописной «с», как имя собственное, а это может быть искаженным индийским словом «синдхупати» – «владыка морей». Так в те времена называли капитанов и владельцев судов.

«Тысяча и одна ночь». Предыстория

Стоит сказать несколько слов о том узорчатом ковре, куда так красочно вплетены семь путешествий Синдбада-морехода. Ученых всегда интересовало, какую информацию передавали предки своим отдаленным потомкам, зашифровав ее в виде мифов, легенд и сказок. Стоит этим вопросом задаться серьезному исследователю, и тогда обретает реальную жизнь сказочная Троя и Шлиман делает свое замечательное открытие…

Со сказками «Тысячи и одной ночи» и того интереснее.

Сказки «Тысяча и одна ночь» восходят к VIII–X векам и представляют собой огромный сборник народных сказаний арабского Востока, а также Персии, Индии и Египта, с которыми арабы поддерживали оживленные торговые связи. Причудливая фантазия, сложные авантюры прихотливо переплетаются в них с реалистическим изображением жизни и быта разных слоев населения средневекового восточного города. Большая часть сказаний приурочена к царствованию халифа Гаруна аль-Рашида (VIII в.), которому сказочная традиция приписывает необыкновенную мудрость и справедливость. Многие сказки напоминают по типу средневековые городские новеллы (фабльо) с характерным для них грубоватым комизмом. Героями нередко выступают ремесленники, поденные рабочие, бедняки, относящиеся иронически к представителям светской власти и духовенству. Умные, ловкие простолюдины всегда находят выход из любого затруднительного положения и одурачивают надменных богачей.

Повествование начинается с того, как находчивая и мужественная Шахерезада, спасая свою жизнь и жизнь многих других молодых женщин города, рассказывает царю Шахрияру, ранее обманутому женой и поклявшемуся казнить каждую новую жену после первой же брачной ночи, занимательные истории. С наступлением утра она прерывает свое повествование на самом интересном месте, и увлеченный рассказом царь откладывает казнь на одну ночь, чтобы дослушать занятную историю до конца. Так продолжалось тысячу и одну ночь, пока царь не объявил о своем решении помиловать Шахерезаду, родившую ему за это время трех сыновей.

Создателем-составителем традиционных 12 книг «1001 ночи» был французский знаток восточных языков Антуан Галлан (1646–1715). Именно в его переводе этот сборник и получил мировую известность. С этого издания делались и первые русские переводы (самый ранний – в 1763 году).

Но, оказывается, что только первые две и отчасти третья книга привычного для нас текста являются переводом арабского сборника. Остальные сказки Галлан сам вставил в рамку ночей, как, например, им же разделенные на 21 ночь сказки о Синдбаде-мореходе в третьей книге. А восьмую книгу в 1709 году модный парижский издатель Барбен составил сам из готового перевода сказки о Ганиме и двух других – «Зейн ал-Аснам» и «Худадад». Этим уже наполовину разбавленным томом издание могло бы и завершиться, но в том же 1709 году Галлан нашел новый источник для продолжения серии: он познакомился с неким христианином-маронитом из Алеппо по имени Ханна Дияб, знавшим много сказок на память. Знаменитые «Аладдин и волшебная лампа» и «Али-Баба и сорок разбойников» обязаны своим существованием именно ему. А на арабском языке в записанном и напечатанном виде они появились уже потом в переводе с французского. Английский же перевод сказок о Синдбаде был сделан в 1885 году сэром Ричардом Бертоном.

Хотя Галлан, Бертон и другие западные переводчики сгруппировали и включили истории о Синдбаде в сказки Шахерезады, однако они сформировались совершенно независимо от других историй «1000 и 1 ночи», и современные переводы арабских ученых часто не включают в себя рассказы о Синдбаде и еще несколько других арабских сказок, которые стали привычными для западной аудитории.

Синдбад-носильщик и Синдбад-мореход

Как и в «1000 и 1 ночи», в целом история о Синдбаде – обрамленный цикл рассказов, который выглядит следующим образом: во дни Гаруна аль-Рашида, халифа Багдада, бедный носильщик (тот, кто выполняет для других поиск товаров на рынке и по всему городу) отдыхает на скамейке у ворот дома богатого купца. Он жалуется Аллаху на несправедливость мира, которая позволяет богатым жить в праздности, когда он должен трудиться и оставаться бедным. Хозяин дома слышит это и зовет к себе бедного носильщика, угощает и знакомится с ним, и оказывается, что они оба – тезки, их обоих зовут Синдбадами. Богатый Синдбад рассказывает бедному Синдбаду, как он стал богатым по воле Аллаха благодаря 7 чудесным путешествиям, к описанию которых он затем и переходит.

Вот путешествия Синдбада, рассказанные в книге «Тысячи и одной ночи»:

первое – к острову, оказавшемуся китом;

второе – встреча с птицей Рухх;

третье – встреча с великаном-людоедом;

четвертое – путешествие в Индию и женитьба на индуске;

пятое – Синдбад становится рабом злого старика;

шестое – путешествие в страну крылатых людей;

седьмое – последнее путешествие Синдбада.

Загадки подлинных маршрутов плаваний Синдбада, или Куда он плавал?

Эти семь путешествий в мифологизированной форме отразили реальные плавания, которые совершали отважные арабские мореходы тысячу и более лет назад в поисках сокровищ Востока: камфары и корицы, перца и амбры, шелка и какуллийского алоэ, бриллиантов, фарфора, сандалового дерева.

При внимательном чтении «Тысячи и одной ночи» в стране Серендиб угадывалась Шри-Ланка, в стране Забаг – современная Суматра, в Чампе – побережье Вьетнама, в островах Михраджан – Малайский архипелаг. Названия Хинд и Син обозначали Индию и Китай – те края, с которыми арабские купцы вели активный товарообмен, но которые для рассказчиков и слушателей времен Гаруна аль-Рашида, собиравшихся в постоялых дворах Багдада или Басры, оставались экзотическими, сказочными странами, «островами посреди моря».

Окрестности Каликута славились плантациями черного перца – и тысячу лет назад арабские купцы увозили оттуда специи в портовый город Басру. Может быть, именно Малабарский берег – тот район его, что арабы называли Кулам-Мали, – и дал жизнь строчкам в сказке о четвертом путешествии Синдбада: «…и тогда я всмотрелся в то, что увидел, стоя вдали… и вдруг оказалось, что это толпа людей, которые собирают зернышки перца…».

Серендиб, страна драгоценных камней, ядовитых змей и райских садов… Римляне называли этот остров Тапробане, арабы – Серендиб, англичане – Цейлон. Местные же жители еще со времен Рамаяны дали ему имя Шри-Ланка. Это земля буддийских святынь, затерянных в джунглях древних городов, экзотических животных и голубых сапфиров. Если собрать воедино все версии сказок о Синдбаде, то получится, что мореход бывал здесь дважды. Вот что рассказывал он, повествуя о втором путешествии:

«И мы шли до тех пор, пока не пришли в сад на большом и прекрасном острове, и в саду росли камфарные деревья, под каждым из которых могли найти тень сто человек… А на этом острове есть одна порода животных, которых называют аль-каркаданн… Это большие звери, и у них один толстый рог посредине головы длиной в десять локтей, и на нем изображение человека… Зверь, называемый аль-каркаданн, носит на своем роге большого слона и пасется с ним на острове, и жир его течет от солнечного зноя на голову аль-каркаданна и попадает ему в глаза, и аль-каркаданн слепнет… Я видел на этом острове много животных из породы буйволов, подобных которым у нас нет; и в этой долине много алмазных камней…»

Цейлон и правда славился рубинами, сапфирами, топазами, турмалинами, аметистами. Насчет буйволов и слонов – тоже правда: на острове они всегда водились в изобилии. Все остальное в приведенном отрывке, конечно же, вымысел, из-за чего и называют «Путешествия Синдбада-морехода» сказками, а не исторической хроникой.

По одной из версий седьмого путешествия Синдбада, мореход снова оказался в Серендибе: он попал в плен к пиратам, которые продали его в рабство торговцу слоновой костью. Торговец заставлял Синдбада каждый день отправляться в лес, убивать слона и отрезать бивни. В конце концов, слоны, взмолившись о пощаде, показали мореходу свое тайное кладбище, где бивней было столько, что «не счесть и не исчислить»; и Синдбад с той поры мог снабжать хозяина товаром, не покушаясь на жизнь слонов…

Суматру древние арабы называли Страной золота. Впрочем, как ни манил остров Забаг драгоценностями, но средневековые мореходы старались избегать его: по распространенному поверью, Страну золота населяли злобные каннибалы. Именно с Суматрой связывают четвертое путешествие Синдбада, когда мореход, попав на остров после кораблекрушения, отказался принимать от местных жителей отупляющую пищу и потому избежал участи своих товарищей: несчастных откармливали на убой.

Во время пятого путешествия Синдбад опять побывал в Забаге и встретился на берегу со стариком в плаще из древесных листьев. «И я подошел к старику, и поднял его на плечи, и пришел к тому месту, которое он мне указал, а потом я сказал ему: «Сходи не торопясь»; но он не сошел с моих плеч и обвил мою шею ногами. И посмотрел я на его ноги и увидел, что они черные и жесткие, как буйволова кожа. И я испугался и хотел сбросить старика с плеч, но он уцепился за мою шею ногами и стал меня душить».

Злой старик оказался шейхом моря, и Синдбад с большим трудом смог освободиться от него. Исследователи арабских сказок полагают, что прообразом шейха послужили… орангутаны, которых мореходы принимали за представителей демонических сил.

Тайна прототипа, или Кто есть кто?

Вопрос «Кем был Синдбад-мореход на самом деле и был ли вообще» волнует многих. Может быть, прототипом Синдбада-морехода является историческая личность. Но какая?

На арабском Востоке никого не нужно было убеждать, что Синдбад жил на самом деле. Даже восточные историки признают родиной человека, ставшего прототипом сказочного морехода, оманский город Сохар.

Если же верить «Лондонским хроникам», история Синдбада-морехода, как полагают, обязана появлению на свет преданию о святом Брендане, именины которого припадают на 16 мая. Святой Брендан известен главным образом своим плаванием к Блаженным островам. Возможно, ирландские монахи принесли эту легенду с собой в IX веке на Восток.

Нет сомнения в том, что Брендан – лицо историческое. На протяжении своей долгой жизни, а прожил он почти сто лет (484–577), он основал несколько монастырей. Наиболее известный из них монастырь в Клонферте, поэтому Брендана часто называют Брендан из Клонферта.

В IX веке появилась книга на латинском языке «Плавание святого Брендана», источники и авторство которой остались неизвестными. Если верить повествованию «Плавания святого Брендана», то дело было так: добрый святой, найдя свой священный остров, возвратился в Ирландию, а позднее снова пустился в путь на поиски Блаженных островов. Он плыл семь лет и в конце концов нашел их.

Существует два варианта рукописи. В одном из них Брендан в поисках уединенного острова плыл на юг «сразу же под горой Атлас» (то есть у берегов Северной Африки), где прежде жил другой святой муж по имени Мернок. Последний якобы ушел в сад Эдема, который, как еще продолжали верить в средние века, существует где-то на земле. Святой Брендан нашел свой остров без особого труда, хотя на пути встретил огненную гору (вулканическая вершина острова Тенерифе?) и посетил соседнюю землю (Африку?), откуда привез фрукты и драгоценности.

Другой вариант более широко известен и гораздо более интересен. Святой Брендан в поисках Блаженных островов плыл с экипажем в шестьдесят человек на запад пятнадцать дней, затем его настиг штиль, продолжавшийся целый месяц, и их дрейфующий корабль прибило к острову, где экипаж обнаружил дворец со всякими яствами. Когда люди пополнили свои истощившиеся запасы, перед ними предстал сам дьявол, но не причинил им никакого вреда. Затем они плыли еще семь месяцев (направление не указано) и пристали к острову, на котором обитали гигантские овцы. Они убили одну из них, но, прежде чем успели ее зажарить, остров погрузился в воду, превратившись в морское чудовище. Они продолжали плавание, и путешествие их растянулось на многие месяцы. Они посетили остров птиц (птицы в действительности были раскаявшимися падшими ангелами), остров с монастырем, основанным неизвестным святым Альбеном: место, где море превращается в болото; остров, где рыбы ядовиты (белая птица предупредила их об опасности), видели еще одно морское чудище, похожее на остров, которое любезно позволило им высадиться, отметить праздник Пятидесятницы и пробыть на нем семь недель.

Наконец путешественники достигли такого места, где «море спит» и «холод нестерпим». Здесь их преследовал огнедышащий дракон, но в ответ на их молитвы появилось другое чудовище, которое побороло и убило дракона. Они увидели огромный сверкающий храм из хрусталя, выходящий из моря и возвышающийся над водой (айсберг?), и посетили острова. Отличительной чертой одних были огонь и дым, других – ужасающее зловоние. Они увидели, как перед ними появился страшный демон, который потом погрузился в море. Затем был еще один остров, весь из огня и дыма, потом остров, окутанный облаками, затем вход в ад и остров, где в муках содержится Иуда Искариотский. Наконец их поиски были вознаграждены: они достигли острова, где святой человек с седой головой сказал им, как добраться до Блаженного острова, который они ищут.

Они нашли этот остров, где их встретил другой святой в одежде из одних только перьев. В самых восторженных выражениях он описал им целительный климат и плодородие острова. В пещере святой Брендан нашел мертвого великана, которого вернул к жизни силой одной лишь своей святости. Великан назвал себя Макловиусом, крестился и сообщил, что его народу было известно христианское учение. Здесь он попросил как милости возвратить ему вечный покой, что и было сделано. Когда история святого Брендана стала общеизвестна, «святой Макловиус» был канонизирован народом, хотя никогда не признавался официальной церковью.

В XIII веке появился ирландский сборник о житиях святых, составленный на основе значительно более древних материалов. В нем рассказывается о том, как святой Брендан захотел найти землю вдалеке от других людей и что во сне к нему явился ангел и уверил его в успешном завершении поисков. Брендан и несколько его спутников плыли пять лет, встречая на своем пути различные чудеса, и наконец достигли священного острова, который можно было легко узнать по «веренице поднимающихся с него ангелов».

Если оставить в стороне украшения, характерные для церковных писаний средневековья, то остальное звучит как весьма правдоподобный рассказ о путешествии, цель которого – найти уединенный остров. Такие путешествия были обычными для ирландских монахов. В какой-то момент древней истории Ирландии вера древних кельтов в существование в западном море райского Авалона переплелась с древним греко-римским поверьем о Гесперидах, или островах Фортуны, и в монастырских кругах стало распространяться смутное представление о существовании где-то на западе Блаженных островов.

История путешествия святого Брендана, возможно, не что иное, как обработка в духе христианства народного ирландского фольклора, взятого главным образом из «Имрамы», особенно из истории легендарного путешествия Майль-Дуйна, который на своем пути тоже встречал демонов и огненные острова. А вот почему из всех ирландских монахов-путешественников был выбран именно святой Брендан и почему подобные приключения были приписаны именно ему, сказать трудно. Да и столь ли существенно, кто именно искал Блаженные острова?

К слову сказать, земля Святого Брендана изображена на многих географических картах. Так огромная карта мира, законченная ориентировочно в 1275 году, которая украшает одну из стен собора в Херефорде в Англии, – первая из известных нам карт с обозначением пути святого Брендана. Приблизительно на том месте, где расположены современные Канарские острова, на ней обозначено «шесть счастливых островов, которые являются островами Святого Брендана. Канарские острова были известны уже в древности (они упоминаются еще в I веке до нашей эры), и по неизвестной причине эти суровые и не слишком плодородные острова были отождествлены с мифическими островами Счастья. Это могло бы объяснить, почему картограф Херефорда принял Канарские острова за Блаженные, найденные ирландским святым.

Однако весь тон «Плавания святого Брендана» говорит о путешествии в неизвестные ранее края и о качественно новом открытии, а не о посещении уже достаточно известных островов, какими Канарские острова стали к концу XIII века. И действительно, в более позднем картографическом воплощении, на карте 1339 года, составленной жителем Майорки Анжелино Дульсертом, или Далорто, остров Святого Брендана отождествляется с более поздним открытием – островами архипелага Мадейра.

Анжелино Далорто был представителем процветающей картографической школы на Майорке, создавшей самые красивые и самые точные карты средневековья. На упомянутой карте 1339 года острова Мадейра размещены почти правильно, но под названием «Острова Святого Брендана, или Девы». Кто была эта Дева и как она туда попала, сейчас трудно догадаться. Почти тридцать лет спустя, в 1367 году, братья Пицигано из Венеции создали карту, на которой острова Святого Брендана, видимо, вновь отождествляются с островами Мадейра, и их легко опознать по фигуре монаха, нарисованной рядом с ними. Надпись на карте почти невозможно прочесть, но один из предложенных вариантов гласит: «так называемые Сонные острова, или острова Святого Брендана». Это название, если оно соответствует подлиннику, так же необъяснимо, как и то, которое содержит слово «Дева».

В то же время все чаще стали появляться карты, на которых острова Мадейра были никак не связаны с островами Святого Брендана. В 1350-х годах существовала карта Атлантики, так называемая карта Медичи, на которой на этом же месте были нанесены острова под названием Lecname и Porto Santo. Тогда же появилась и очень любопытная книга неизвестного автора, который назвал себя испанским францисканцем и упомянул, что он родился в 1305 году. Книга подробно описывала всю землю и основывалась на якобы собственных путешествиях автора. Хотя это была, несомненно, фикция, тем не менее она отражала уровень географических знаний своего времени. В ней слова Lecname и Pоrto Santo употреблялись в качестве названий островов Атлантики. Когда португальцы снова открыли Мадейры, один из островов они назвали Порту-Санту, а название Мадейра – просто португальский перевод итальянского Legname (Лесистые острова).

После открытия Азорских островов в 1427 году испанцем Диего де Севилья[58], который в то время находился на службе у португальцев, эти острова тоже связывали с островами Святого Брендана. Различные карты XV века так их и показывают, но подробное перечисление этих островов только утомило бы читателя.

Дело в том, что вплоть до настоящего времени остров Святого Брендана был скорее следствием запутанности вопроса, чем мифом. С одной стороны, было известно, что в Атлантике есть острова, с другой стороны – существовало убеждение, что ирландский святой сделал какое-то открытие. Проблема состояла лишь в том, чтобы привести в соответствие то и другое. Известный венецианский картограф Андреа Бианко последовал традиции и на своей карте 1436 года связал Мадейры с «открытием» святого Брендана. Но тот же Бианко на своей более известной карте 1448 года представил Мадейру и Азоры в виде беспорядочной вереницы островов, тянущихся с севера на юг и расположенных к востоку от другой группы островов, которая, очевидно, и была изображением подлинных Азорских, воспроизведенных по португальскому источнику. Они дополнили традиционное представление итальянцев об атлантических островах. Однако Бианко, вынужденный их как-нибудь назвать, назвал самый большой остров этой группы островом Святого Брендана.

Именно с этого момента остров начинает превращаться в миф в том смысле, в каком обычно употребляется это слово. Из ярлыка, прикрепляемого к уже известным островам Мадейра или Азорским, он превращается в название, живущее своей собственной жизнью и готовое свободно путешествовать по карте. В такой роли он, видимо, впервые фигурирует на знаменитом глобусе Мартина Бехайма, немецкого картографа, который в 1492 году находился на службе у португальцев и, очевидно, оказал влияние на Колумба. На глобусе Бехайма остров Святого Брендана появляется к западу от фактически существующей группы островов Зеленого Мыса, и у него значительные размеры.

Мифическая история острова Святого Брендана просуществовала столетие или около того. На английской карте 1544 года, приписываемой Себастьяну Каботу, остров был обозначен почти в центре Атлантики на широте северной части Ньюфаундленда. На широко известных картах Меркатора 1567-го и Ортелия 1571 года он показан там же. Другие картографы вплоть до начала XVII столетия копировали английскую карту. В 1620 году на карте Михаэля Меркатора остров еще сохраняется, но к середине столетия он исчез.

Однако с ним все еще не было окончательно покончено. Он вновь переместился к тому месту, где появился впервые – к Канарским островам. В конце XVII века решили, что среди Канарских островов существует восьмой остров, помимо основной группы из семи островов, и он был назван островом Святого Борондона. И по сей день жители Канарских островов не очень-то любят покидать родные места, поэтому их вера в существование еще одного острова могла быть сравнительно живучей. Поступали сообщения о том, что остров видели недалеко от острова Пальма, но попытки канарских рыбаков (последняя из которых была совершена в 1721 году) найти его оказались тщетными. Тем не менее «Сан-Борондон» был официально объявлен собственностью испанской короны. Кстати, еще раз остров видели уже в 1759 году.

Серьезные ученые не склонны принимать всерьез полуязыческие легенды о «благословенных островах» в далеком океане. И тем не менее, хоть и принято считать, что это плавание – религиозная аллегория, не утихают споры по поводу того, было ли оно на самом деле. Стоит упомянуть о том, что Джеффри Эш, тщательно изучив все, что связано с Бренданом, очень убедительно и компетентно доказывает, что «Плавание святого Брендана» свидетельствует о прекрасном знании географии Северной Атлантики независимо от того, было ли когда-нибудь совершено такое путешествие или нет. Он считает, что способен определить по крайней мере самые существенные места, упомянутые в «Плавании», и проследить предполагаемый путь путешественников. В настоящее время большинство историков полагают, что, если и есть доля правды в описании второго путешествия святого Брендана и его открытия, значит, он, возможно, заходил на острова Мадейра или Азорские.

Есть версия, что остров Блаженных, которого достиг Брендан, был на самом деле Америкой.

Существует даже Общество св. Брендана, которое верит в то, что Брендан – первый, кто добрался до Америки, и даже празднует этот факт. Ведь известно, что, собираясь найти морской путь через Атлантику в Азию, полагался на легенды о святом Брендане и Христофор Колумб.

Английский путешественник и историк Тим Северин с четырьмя спутниками в 1976–1977 годах повторил плавание через Атлантику из Ирландии в Северную Америку, предположительно совершенное ирландским монахом, на кожаном судне «Брендан». Как показывает пример Тима Северина, Брендан мог действительно доплыть до Северной Америки. В этом случае он действительно был одним из первых европейцев, посетивших Новый Свет. Стоит также отметить, что это не единственное плавание Тима Северина.

С детства, с тех пор как его очаровали сказки «Тысячи и одной ночи», Тим Северин грезил восточными морями. Став взрослым, окончив Оксфордский университет и совершив несколько увлекательных путешествий по Азии, Африке и Америке, он осознал, что магнетизм «аравийских ночей» не ослабевает. Более того, как и многие ученые, Северин пришел к выводу, что Синдбад-мореход не просто сказочная фигура и семь его путешествий не такие уж и небылицы.

Тим Северин писал о своей подготовке к путешествию по стопам Синдбада: «Чем глубже я зарывался в легенды о Синдбаде, тем очевидней мне становилось, что он был не просто книжным персонажем. Скорее это был обобщенный образ, амальгама арабских капитанов и купцов, которые дерзали отправляться к пределам известного им мира во времена золотого века арабских парусных плаваний, что приходится на VIII–XI столетия нашей эры. И, мечтая воссоздать путешествие Синдбада, я решил построить копию арабского торгового судна тех времен и пуститься на нем по маршруту, который был высшим достижением арабского мореходства, – по маршруту длиной шесть тысяч миль из Омана к берегам Китая. Я надеялся, что этот эксперимент – шаг в прошлое на тысячу лет – поможет нам понять, как древние арабы строили свои суда, как плавали на них, как ориентировались в открытом море, наконец, как родились на свет сказки о приключениях Синдбада».

Но, возможно, Синдбад все же не собирательный образ? Есть версия, что прототипом сказочного героя был известный арабский путешественник купец Сулейман из Басры. Он оставил записи, датируемые 851 годом, о своих маршрутах.

Среди возможных прототипов Синдбада есть и Синдбады-робинзоны, как ни странно это звучит. Робинзонада – явление нередкое в истории мореплавания той эпохи, и практически любой бедолага-отшельник, про историю которого слышал (или мог бы слышать) Дефо, может претендовать на роль прообраза героя. Жизнь на необитаемом острове – не выдумка Дефо. Робинзонады появились вместе с рождением мореплавания, и рассказы о них волновали людские сердца задолго до выхода в свет романа Дефо, – однако только гений писателя превратил их из экзотической драмы в философский символ. Не обязательно таким человеком должен быть европеец. Чем, например, хуже герои «Тысячи и одной ночи» – тот же Синдбад-мореход?

Между прочим, известный русский литературовед Л. Аникст упоминает о книге арабского писателя XII века Ибн-Туфайля (Дефо мог читать ее, потому что при его жизни она трижды издавалась на английском), герой которой Хаджи Бен Иокдан в одиночку создал целую культуру на острове.

Аникст пишет: «Из титульного листа английского издания можно почерпнуть основное содержание этой книги: «Изложение восточной философии, показывающее мудрость некоторых наиболее прославленных людей Востока, в особенности глубокую мудрость Хаджи Бен Иокдана, как в естественных, так и в божественных науках, коей он достиг без всякого общения с людьми (ведя одинокую жизнь на острове и достигнув совершенства до того, как он встретился с людьми, с которыми был разлучен с младенческого возраста)».

В последующих изданиях этой же книги титульные листы поясняют, что Бен Иокдан достиг высоких знаний постепенно, благодаря наблюдениям и опыту, что его природных способностей было достаточно не только для того, чтобы познать непосредственно окружающее, но и постичь идею Бога и законы разумной жизни.

Бросается в глаза сходство Бен Иокдана и Робинзона Крузо. Его можно коротко выразить такой сентенцией: «На что способен человек, если его оставить в покое, если никто ему не будет мешать, то есть если удалить его от общества!»

Полет на птице Рухх – реальность?

Среди невероятных приключений Синдбада-морехода был полет на гигантской птице Рухх. Что же это было за животное? Существовало ли оно вообще в природе?

Синдбад рассказывает, как он затосковал от своей жизни и изобилия свободного времени и захотел отправиться в море еще раз, «имея мысль о путешествии по миру, чтобы увидеть людей, их города и острова». На одном из островов – необитаемом – он увидел огромный белый купол. Мореход обошел его, но не обнаружил дверей, попытался взобраться наверх, но не смог, так как поверхность купола была совершенно гладкой. В конце концов выяснилось, что купол – вовсе не купол, а невероятных размеров яйцо. Это была долина гигантских змей, которые могут проглотить слона, и гигантских птиц, называемых Рухх, которые охотятся на них.

Нашим современникам история о птице Рухх кажется совершенно неправдоподобной. Между тем при всей своей фантастичности рассказ имеет под собой некоторые основания. Существует версия, что большинство сказок о Синдбаде восходят к записям, сделанным капитаном Бузургом ибн-Шахрияром, которого мы уже упоминали. Он жил в X веке и записывал показавшиеся ему интересными рассказы путешественников, купцов и капитанов кораблей о дальних странах. При этом он в меру возможностей стремился отделить правду от вымысла: в его сочинениях, как правило, описываются не фантастические, а действительно существующие страны, а в качестве рассказчиков выступают знакомые ему современники.

Интересно, что в записях Бузурга ибн-Шахрияра повествуется о гигантских птицах, причем основная сюжетная линия рассказа полностью совпадает со сказками Синдбада о птице Рухх.

Для средневекового человека существование этой птицы было делом само собой разумеющимся. Вспомним индийскую птицу Гаруду и хтонического змея Нага (слово, которое означало «слон», также и «змея», как утверждал А. де Губернатис), которые фигурируют в двух эпосах – «Махабхарате» и «Рамаяне», а оттуда они перекочевали в географические арабские сочинения, популярные арабские сказки и фольклор моряков. Так Ибн-Баттута рассказывает о птицах, парящих в воздухе над Китайским морем, которые казались ему птицами Рухх.

Раввин Биньямин из Туделы, оставивший прекрасные записи о своем путешествии на Восток во второй половине XII века – «Книгу странствий», – сообщает историю, напоминающую приключения Синдбада с птицей Рухх, в которой потерпевшие кораблекрушение моряки находили способ покинуть необитаемые острова, на которых могли погибнуть. Они зашивали себя в бычьи шкуры и давали большим грифам поднять их и унести, как добычу.

На картах, составленных по описаниям Марко Поло в XIII веке, даже значились острова птицы Рухх. Этот же путешественник назвал и точное место обитания легендарной птицы. Повествуя о фауне Мадагаскара, Марко Поло утверждал, что на острове живет гигантский гриф. Он писал: «Эта птица была как орел, но действительно невероятно огромных размеров, ее перья были 12 шагов в длину и соответственной толщины. Гриф очень силен и очень велик, схватит слона и высоко-высоко унесет его вверх, на воздух, а потом бросит его на землю, и слон разобьется; гриф тут клюет его, жрет и упивается им. <…> О грифе вот еще что нужно сказать, зовут его на островах руком».

В 1658 году вышла книга французского путешественника и губернатора Мадагаскара Этьена де Флакура «История большого острова Мадагаскара». Мы находим там следующее описание: «Вурон патра – гигантская птица, живет в краю ампатров (на юге Мадагаскара), откладывает огромные яйца, похожие на страусиные. Сама птица из породы страусов, обитает в безлюдных местах, чтобы ее не могли поймать».

Автора книги подняли на смех: никто не поверил рассказам, записанным Флакуром со слов местных жителей. Разве можно было поверить, к примеру, что на острове живет птица размером чуть ли не со слона? Однако Флакур весьма обстоятельно и подробно описал это существо. Становится очевидным, что его информаторы видели птицу живой.

В 1834 году французский путешественник Гудо нашел на Мадагаскаре половину яичной скорлупы такого размера, что ее и в самом деле можно было использовать как посуду для воды. Путешественник отправил зарисовку скорлупы парижскому орнитологу Верро. На основании рисунка ученый и окрестил птицу, снесшую яйцо, «великорослой» – эпиорнисом.

Прошло несколько лет, и в Париж доставили два целых яйца. А затем известный путешественник Аль-фред Грандидье вывез из болот Амбалисатры неопределенного вида кости, которые поначалу приняли за останки слона или носорога. Но кости принадлежали птице! И птица та должна была весить по меньшей мере полтонны…

Если честно, то орнитологи не очень удивились, ибо еще за несколько лет до этого Р. Оуэн описал птицу-гиганта по костным останкам из Новой Зеландии. Основываясь на имеющемся материале, Исидор Жоффрей Сент-Илер описал вид Aepyornis maximus.

Сейчас уже известно, что существовало три вида эпиорнисов, самый крупный – Aepyornis maximus был ростом со слона; несколько меньше – Aepyornis medius и самый маленький, ростом со страуса, – Aepyornis hildebrantii.

Эпиорнис слонами, конечно, не питался, да и летать не мог, но остальные признаки, присущие птице Рухх – огромный рост и невероятных размеров яйца, – налицо. Он обладал на редкость крепким телосложением и, безусловно, был тяжеловесом в мире пернатых. Его вес достигал 450 килограммов. Человек лишь с поднятой вверх рукой мог дотянуться до спины эпиорниса. А Сент-Илер даже полагал, что некоторые эпиорнисы были ростом в пять метров! Но, по-видимому, он ошибался. Однако трехметровые эпиорнисы не были редкостью. Три метра – средний рост слона. Крылья эпиорниса внешне не были заметны и состояли из рудиментов костей предплечья и запястья. Яйца эпиорниса с чрезвычайно толстой и прочной скорлупой – явление в природе уникальное. Окружность овального яйца составляет немногим менее метра, вычисленный объем равен 12,5 литра. (Островитяне порой пользовались яичной скорлупой как бочонками для воды.) Огромное 32-сантиметровое яйцо по весу равнялось 180 яйцам домашней курицы. Мясо эпиорнисов тоже было вполне съедобным. Найдены кости, обожженные на костре, другие носят следы ударов режущими орудиями.

Сейчас ученые убеждены, что единичные экземпляры эпиорнисов вполне могли сохраниться на Мадагаскаре до середины XVII века. Сейчас уже точно можно сказать, что в вымирании самых удивительных пернатых, каких когда-либо знала земля, повинны люди из Европы, прибывшие на остров как завоеватели. За время своего господства на острове европейцы уничтожили девять десятых лесов Мадагаскара. Вместе с девственными лесами исчезли и исполинские птицы, которые жили в глубине диких непроходимых болот.

Синдбад называл птицу Рухх. А в персидской мифологии ее нарекли Симург. Есть аналогии и в русских сказках, только там птица выступает безымянной… Что это, совпадение? Свидетельство того, что у каждого народа была своя основа для легенды? Видимо, нет. Исследователи, занимающиеся вопросами происхождения и состава «Тысячи и одной ночи», пришли к выводу, что основа этого свода – созданные в Индии фантастические сказки и дидактические повествования, относящиеся к так называемому животному эпосу. На сюжеты, заимствованные из этого источника, наслоились впечатления, вынесенные из дальних морских путешествий по Индийскому океану в первые века нашей эры. Впрочем, только ли в первые века?

Не так давно французские зоологи снова обнаружили на Мадагаскаре останки эпиорниса. Теперь они, конечно, никого не удивили. Сенсацией стало другое: к ноге птицы было прикреплено бронзовое кольцо (!), да еще с какими-то загадочными знаками. Эксперты пришли к выводу, что знаки на кольце не что иное, как оттиск печати эпохи древнейшей городской цивилизации Индии – Мохенджо-Даро. Значит, печать изготовлена около 5 тысяч лет назад. Радиоуглеродный анализ костей птицы помог установить ее возраст: он равен пяти тысячелетиям!

Для специалистов, внимательно сопоставивших многие факты, кое-что прояснилось. В ІІІ тысячелетии до н. э. жители Индостана совершали смелые морские экспедиции. К этому времени у них был накоплен многовековой опыт вождения кораблей – сейчас ученым известны морские порты, построенные в V тысячелетии до н. э. Побывали индийцы и на Мадагаскаре. Остров поразил путешественников разнообразием растительного и животного мира. Тогда там в изобилии водились эпиорнисы. Среди моряков наверняка были любители фантастических историй, обладавшие к тому же пылким воображением, так рассказы вернувшихся домой мореплавателей обросли дополнительными деталями, бескрылая птица стала летать, она заметно увеличилась в размерах, приобрела хищный нрав… Такой образ птицы Рухх и вошел в древнейший эпос. Оттуда она перекочевала к персам, арабам и другим народам. Конечно, это лишь предположение, и новые находки могут либо подтвердить, либо опровергнуть его.

Синдбад

А может быть, Рухх был орлом? Научное сознание XIX века внесло некоторые «научные» логические обоснования происхождения мифа, утверждая, что возникновение мифа о Рухх может быть связано с частыми свидетельствами силы орла, который может унести новорожденного ягненка. В 1863 году Бьянкони предположил, что Рухх был хищной птицей. Недавно на том же острове Мадагаскар были найдены останки гигантского орла рода Stephanoaetus и определены как кости на самом деле существовавшего пернатого хищника, жившего на острове, который когда-то был населен мегафауной, включавшей гигантских лемуров и бегемотов.

Существуют ли доказательства плаваний Синдбада?

А что же говорят историки и археологи о материальных свидетельствах арабских мореплаваний, и в частности по маршрутам Синдбада-морехода? Средневековые рукописи – безусловно важные аргументы, но если мы можем «держать в руках» сокровища Трои, или древнеримские памятники, или амулеты из египетских пирамид, то как обстоят дела с артефактами из более близкой к нам эпохи? Есть ли подтверждение преданиям о странствиях легендарного купца из Багдада? Существуют ли доказательства существования морского шелкового пути?

Более тысячи лет назад Синдбад-мореход и тысячи других искателей приключений отправлялись в странствия к загадочным королевствам. Арабские мореплаватели искали сокровища Востока, пересекая десятки тысяч миль открытого океана. Но неужели никаких подтверждений их походов нет?

Искатель сокровищ Тильман Уолтерфан нашел в Индонезии удивительное место, где на глубине 17 м покоятся обломки затонувшего судна с керамикой династии Тан. Останки пролежали не тронутыми более 1000 лет. Найденное судно было покрыто слоем песка, что препятствовало его разрушению морскими древоточильщиками. Под кораллами оказались спрятаны бесчисленные емкости, до краев наполненные мисками, тарелками, вазами и драгоценностями. В основном это керамика, но есть изделия из золота, серебра и бронзы. Некоторые скептики говорили, что находка слишком хороша, чтобы быть правдой. Эксперты не могли поверить, что все изделия взяты с одного корабля. А тем временем частные коллекционеры были готовы сразу же купить их.

Без сомнения, эти богатства происходят из Китая эпохи династии Тан. Радиоуглеродный анализ показал, что фрагменты дерева относятся к VIII–X векам нашей эры. А в те времена только арабские и индийские ремесленники могли создавать корабли, способные пересекать океаны.

Положение обломков на дне позволило определить форму корабля. Это было арабское двухмачтовое каботажное судно около 20 м в длину и с высотой мачт до 20 метров. Судно построено без единого гвоздя, части которого сшиты друг с другом, для чего потребовалось около 200 000 швов. Арабские судостроители не сколачивали, а сшивали трехдюймовой толщины доски канатами из копры – волокон, окутывающих зрелые кокосовые орехи. Железные гвозди, считали древние мореходы, неминуемо погубят судно: они считали, что могучие магниты, которые попадаются на дне морей, вытянут из корпуса все железо. Сложная система швов надежно держала доски судна даже в бурных водах. Доски прокладывались корой, затем сшивались, что не давало воде просочиться внутрь через отверстия. Преимущество этого способа состояло и в быстром и несложном способе замены поврежденных досок на новые.

Интересно отметить, что стереотипное арабское доу, – корабль без металлических креплений – не является свидетельством примитивности кораблестроения. Железные крепления на флоте ввел еще Йусуф бин Хаджадж, омейядский наместник Ирака в VII веке. Просто строить доу было экономически выгоднее и проще.

До сих пор не известно, куда направлялось найденное судно и кто плыл на нем через тысячи миль через моря. В сказках «Тысяча и одной ночи» повествуется о том, как Синдбад-мореход путешествовал по морям, возможно, это судно вел один из его прототипов?

Капитан корабля – возможно, купец из Персии – скорее всего купил судно и нанял команду, продолжая по пути находить новых членов экипажа. Он сделал ставку на то, что это морское путешествие сделает его очень богатым. Помимо капитана на судне была очень важная персона – штурман. На него была возложена ответственность – довести судно в Китай. От его знаний звезд и морских путей зависела жизнь команды в ближайший год. Потому-то штурманы имели почти одинаковый статус с капитанами кораблей.

По легенде, плавание Синдбада-морехода могло начаться в Персидском заливе в сентябре или октябре. Северо-восточный муссонный ветер понес судно через Аравийское море к Индии, затем к Индонезии через Малаккский пролив. Мореход надеялся, что если судну удастся не напороться на скрытые рифы и выстоять штормы Южно-Китайского моря, они достигнут восточного побережья Китая. Условия на борту корабля были суровые, ведь судно было сконструировано в первую очередь для груза, который хранился под палубой, а экипаж жил и работал на «свежем воздухе». Команда тяжело работала, управляясь с шитыми вручную парусами с грубыми узлами. Смерть на таком корабле было обычным делом – морские болезни отбирали жизни у слабых моряков. Поскольку люди на борту гибли, купец-мореход набирал в пути новых.

В IX веке европейский мир жаждал экзотических даров Востока и был готов щедро платить за них. Капитан судна мог возвратиться домой с огромными богатствами и с многочисленными рассказами о приключениях в дальних краях.

Но вернемся к нашему судну. Оно достигло вожделенной цели – Китая. Наступил октябрь, и пришло время для возвращения домой. Загрузившись китайским фарфором, керамикой, специями и помолившись о благополучном плавании, капитан отдал приказ отплывать.

Каждый сантиметр под палубой был занят товаром. Мореход мог лишь надеяться, что попутные ветры доставят в целости его и команду домой, на Ближний Восток. Как и прежде, капитан полностью полагался на знания своего штурмана. Штурман уверенно вел судно из Китая к берегам Индонезии, зная, что муссонные ветра изменили направление, когда начали дуть с севера на северо-восток. У него была крайне важная и трудная работа, ведь в те времена еще не было ни компаса, ни достоверных морских карт. Зато у штурманов уже тогда были свои профессиональные секреты. В море они пользовались особым способом, особо ценившимся среди арабских моряков.

В ночное время они могли измерить широту при помощи куска дерева – камаля. Камаль – это прибор, с помощью которого древние мореходы находили свое местоположение в море. Он представлял собой просто-напросто деревянный прямоугольник с дыркой посредине, через которую был пропущен шнурок, перехваченный в определенных местах узлами. Мореходы Персидского залива, Аравийского и Красного морей и по сей день игнорируют термины «север», «юг», «запад», «восток», используя вместо названий стран света имена ярких звезд. Посредством камаля капитаны древности определяли высоту Полярной звезды и, исходя из этого, приблизительно высчитывали широту, на которой находилось судно. Понятия «долгота» арабские мореходы не знали, вернее, не считали нужным им пользоваться. Встретив сушу, капитан должен был по типу береговой линии определить, что это за страна, а потом уже двигаться на север или на юг в зависимости от цели путешествия. Знание берегов, представление о долготе «в образах» и было высшим секретом мореходного искусства, вершиной мастерства.

Узлы на шнурке, пропущенном через камаль, обозначали широты известных портов. Капитан брал конец веревки в зубы, фиксировал в отверстии требуемый узел, натягивал шнурок и, совместив нижний край пластинки с горизонтом, запоминал положение Полярной звезды. Если она была выше верхнего края камаля, следовательно, порт, обозначенный узлом, расположен южнее, если ниже – значит, нужно идти к северу, если звезда и верхний край пластинки совпадали – все в порядке: судно на искомой широте.

Это был не очень точный прибор, а более поздних моряков, избалованных астролябией и секстантом, он мог бы привести в ужас, но именно это приспособление помогало определить курс судна в те далекие времена.

Иногда муссоны приносят с собой темные тучи и переменчивость ветров, поэтому не всегда есть возможность точного выбора курса. Судно нашего Синдбада-морехода неожиданно повернуло на юг в сторону острова Ява. Вероятно, мореплаватели ждали лучших ветров. Но, возможно, остров Belitung был местом, где капитан должен был остановиться и уплатить пошлину. К тому же есть вероятность, что у команды закончились запасы провизии и пресной воды. Но какой бы ни была причина, моряки выбрали опасное место для отдыха. Находясь далеко от дома в незнакомом море, капитан корабля осознал, что они вошли в коварную бухту. Проходя между островами Суматры, судно попало в узкие проливы. И на всем протяжении узкого канала скрывались рифы. Даже сегодня рыбаки опасаются этих мест, так как мелководье требует осторожного маневрирования. Главная же опасность этого района состоит в том, что рифы невозможно увидеть в плохую погоду.

Судно морехода шло приблизительно в 3 милях от берега, опасаясь быть унесенным в море. Но о другой опасности экипаж судна даже не подозревал. Внезапно налетел неожиданный шторм, судно налетело на рифы, и у команды были считаные секунды, чтобы отреагировать. Экипаж корабля даже не успел спустить паруса – судно пошло ко дну. Человеческие останки до наших дней, конечно, не сохранились. Возможно, несколько моряков сумели добраться вплавь до берега, а их корабль с сокровищами остался лежать в водах.

Коллекцию, состоящую из 60 000 предметов, приобрело сингапурское правительство за 32 миллиона долларов США. (Это рекордная цена в мире искусства Востока.) Ее выставили на всеобщее обозрение, воссоздав модель уникального судна с сокровищами.

Самые ценные экспонаты – золотое блюдо со свастикой и восьмигранная золотая чаша весом 624 грамма – изделия, явно сделанные на заказ для арабских правителей. Также есть факты, говорящие о том, что капитан был не просто купцом, скорее всего ему было поручено доставить особые товары для заказчиков на Ближнем Востоке. Капитан перевозил их в специальном потайном ящике в своей каюте, о существовании которого знал только он. Китай ограничивал вывоз своих товаров, поэтому это могла быть и контрабанда – кто-то был готов раскошелиться за них.

Когда династия Тан пала, торговые отношения между арабскими и китайскими купцами прекратились, сохранились лишь истории о далеких мореплавателях, которые долго считались сказками, пока не был найден корабль, свидетельствовавший о существовании таких связей и храбрых мореплавателях, положивших начало легенде о Синдбаде-мореходе.

Арабы в Африке. Исследование Черного континента

Несмотря на свою богатую историю и культуру, Африка оставалась для европейцев загадкой, которая и манила, и отпугивала. Но был ли Черный континент таким же таинственным и для арабов? Арабские путешественники покорили просторы синего океана, но покорили ли они желтый – песчаные безжизненные пространства раскаленных песков Сахары? Проникли ли они в глубины тропической Африки? Как складывались африканские путешествия арабов?

Географические условия, мешавшие успешному исследованию Африки в новейшее время, препятствовали народам Средиземноморья и Аравии и в эпоху древности. С севера в глубь Африки ведут только одни ворота – долина Нила. Проникновению в Африку с севера из любой другой точки мешала пустыня, являвшаяся непреодолимым препятствием почти до последнего времени. Да и в долине самого Нила большие пространства «суда» (массы плавучих растений) сильно затрудняли исследование, и в эпоху классической древности никому не удалось преодолеть этот район и проникнуть за его пределы. По нему прошел крайний рубеж продвижения первых исследователей Африки – египтян, – и перед этим барьером остановилась последняя из древних экспедиций, пытавшихся подняться вверх по Нилу, чтобы установить истоки Нила, – экспедиция Нерона. Эта экспедиция достигла района плавучих «зарослей», так хорошо описанных Сенекой. Зайдя в непроходимые болота, римляне увидели перед собой две скалы, с которых с огромной силой низвергалась река. Поверить в это последнее сообщение трудно, но почему бы не предположить, что экспедиция Нерона дошла до Рипонского водопада, который туземцы называли «Камнями»?

Хотя эта экспедиция и не выполнила поставленной перед ней задачи, она все же проникла дальше всех предшествовавших ей греческих или римских экспедиций. Причем дальше дойти удалось только в XIX столетии.

Некоторые ценные сведения относительно долины Нила привез купец Диоген, который добрался до внутренних районов, по-видимому, со стороны восточного побережья, и видел покрытые снегом горные вершины Кении и Килиманджаро. Он слышал также об озерах внутренней Африки и даже, быть может, сам посетил озеро Виктория-Ньянца, а также слышал рассказы о горах Рувензори.

Как это всегда почти неизбежно случается, его сообщения в ходе повторных пересказов были искажены, но и Марин Тирский, и Птолемей указывали, что Нил берет свое начало в озерах, и если они и высказали неправильное предположение о том, что озера эти питаются снегами Кении и Килиманджаро, то их удачная догадка об истоках Нила подтвердилась.

Завоевание Северной Африки

Завоевание Омейядами Северной Африки продолжило столетнюю арабскую экспансию, которая началась после смерти Мухаммеда в 632 году. В 640-м арабы управляли Месопотамией, вторглись в Армению и завершили завоевание Византийской Сирии. Дамаск стал столицей халифата. К концу 641 года весь Египет был уже под властью арабов. Тогда, с уничтожением персидской армии в сражении при Нехавенде в 642 году, завоевание Сасанидской империи было по существу закончено.

Во время двенадцатилетнего правления в Дамаске халифа Усмана к растущей исламской империи были присоединены Армения, Кипр, весь Иран. Подверглись вторжению Афганистан и Северная Африка. Также был создан большой флот, который патрулировал берега от острова Родоса до южных побережий Пиренейского полуострова.

А вот завоевать дальние территории Африки арабам оказалось намного труднее, чем завоевать Египет, их внедрение здесь происходило достаточно долго.

После правления римлян, продолжавшегося несколько веков, Северная Африка оказалась под властью вандалов Испании. Последние продержались более ста лет (429–545), но были изгнаны во время похода под руководством Белизера, организованного Юстинианом.

Римляне и византийцы основали в Африке большие города, построили множество монументов, – сегодня, к сожалению, от всего этого остались лишь руины. Однако влияние этих завоевателей было все же локальным, оно не выходило за пределы городов. Африка была скорее завоевана, а не колонизирована.

Византийцы так же слабо сопротивлялись арабам в Африке, как и в Египте; если бы не берберы, завоевание было бы очень быстрым. Последние же сопротивлялись столь энергично, что арабам понадобилось организовать пять кампаний, общая продолжительность которых составила более половины века, чтобы стать хозяевами на севере африканского континента.

Первое вторжение

Первое официально организованное халифатом вторжение в Северную Африку было начато в 23-м году хиджры (644 г. н. э.). Сначала они завоевали Сиренаик – провинцию, соседствующую с Египтом, затем подчинили себе Триполитанию.

Выйдя из Медины, 20 000 арабов соединились в Мемфисе (Египет) с еще 20 000 воинов. Командовал арабами шейх Абдуллах ибн-Саад.

Местный византийский губернатор Григорий объявил о своей независимости от Византийской империи в Северной Африке. Он собрал войска и вступил в бой с мусульманами, но был разбит в сражении при Суфетуле (город в 220 км к югу от Карфагена). С гибелью Григория весь Египет подчинился халифату, арабы захватили множество городов. Кампания продлилась еще пятнадцать месяцев, но в 648 году войска Абдуллаха возвратились в Египет, обложив новые территории данью.

Однако вскоре все мусульманские завоевания были прерваны гражданской войной между конкурирующими арабскими группировками. Гражданская война привела к убийству халифа Усмана в 656 году. Его сменил Али ибн-Абу Талиб, который в свою очередь был убит в 661 году.

Второе вторжение

Вновь арабы появились в Северной Африке лишь почти двадцать лет спустя – после гражданской войны – и арабы продолжили свои завоевания. На сей раз они шли до побережья Атлантического океана.

В 689 году новая североафриканская военная кампания была закончена. Армия византийских греков (30 000 солдат) была побеждена. К 40 000 мусульман, начавших эту войну, вскоре прибыли еще 10 000 арабов во главе с арабским генералом Укба ибн-Нафи. Выйдя из Дамаска, армия прошла почти всю Северную Африку. В 670 году захваченный арабами город Кайруан (современный Тунис) был перестроен, стал сильной крепостью и столицей исламской области Ифрикии (арабское название Туниса). Город-крепость прикрывал прибрежные районы того, что является сегодня Западной Ливией, Тунисом и Восточным Алжиром. После обустройства Кайруана арабы снова продолжили завоевание Магриба (так называли арабы Северо-Западную Африку). В процессе завоевания Магриба Укба ибн-Нафи захватил прибрежный город Буджия и современный город Танжер. Оба когда-то входили в состав римской Мавретании.

Но Укба не смог долго удерживать завоеванные земли. В тылу его армии вспыхнуло восстание. Вскоре его отозвали назад вместе с войском для подавления этого восстания. В одном из сражений против греко-африканских мятежников Укба ибн-Нафи погиб. На его место пришел новый полководец Зухейр, но он также погиб в борьбе с мятежниками. Константинополь к тому времени уже успел послать в Африку большое войско.

В 691 году арабы захватили Карфаген и подчинили себе армию берберов, собранную королевой Кахина для войны против арабов.

Но тем временем в Аравии и Сирии вспыхнула новая гражданская война. Завоевательные походы арабов снова были приостановлены.

Третье вторжение

Новое завоевание Северной Африки началось с повторного взятия арабами города Ифрикии. Но Византийская империя быстро перебросила войска из Константинополя. К византийцам присоединились солдаты Сицилии и сильный контингент вестготов из римской Испании. Это вынудило арабскую армию отступить к Кайруану.

Следующей весной арабы предприняли новые наступления на море и на суше. Вскоре они разбили византийцев и их союзников в битве при Карфагене. В 698 году арабы вошли в Карфаген. Бои велись также около Утики, и арабы снова победили, вынудив византийцев оставить Северную Африку. Итак, в 698 году арабы захватили почти всю Северную Африку и поделили ее на три области: Египет с губернатором ал-Фустатом, Магриб (современные Марокко и Мавритания) с губернатором Фесе и Ифрикия (ее губернатором стал Муса ибн-Носсейр).

Муса ибн-Носсейр был генералом. Он вел успешные войны в Йемене, затем был назначен губернатором Ифрикии и нес ответственность за подавление возобновившегося берберского восстания и распространения ислама на завоеванных землях. Муса захватил 300 000 пленников. Почти все пленники были проданы в рабство, а доходы от их продажи поступили в общественное казначейство. Еще 30 000 пленников были принуждены нести военную службу. Ибн-Носсейр также имел дело с постоянными набегами византийского флота. Для борьбы с ним он построил собственный флот, который завоевал острова Ивица, Мальорка и Менорка. Продвигаясь в глубь Магриба, взял Алжир в 700 году.

Таким образом, к 709 году вся Северная Африка перешла под контроль Арабского халифата. (Единственным исключением был город Сеута.) Завоевание Северной Африки позволило арабам подготовить плацдарм для нападения на Испанию. К 711 году арабы были уже достаточно сильны для того, чтобы начать испанское вторжение – несколько лет Муса ибн-Носсейр военными и дипломатическими способами готовил эту акцию. И наконец в 711 году Тарик ибн-Зияд, арабский генерал, был отправлен Мусой для завоевания Испании. Но это уже совсем другая история…

Надо сказать, что в отличие от многих других завоеванных территорий арабы смогли прижиться в Северной Африке, где они до сих пор составляют большинство населения.

До начала IX века Африкой управляли эмиры, которых назначали халифы. Но начиная с Гарун-аль-Рашида власть последних стала лишь формальной. Отныне Африка управлялась независимыми правителями, обосновавшимися в городе Кайруане.

С 800-го по 911 год в этой столице сменилось одиннадцать арабских принцев из семьи Аглабитов. Это было самое спокойное время для Африки. Все усилия правителей были направлены на объединение арабов и берберов. Однако в конце концов берберы свергли их династию и назначили халифом принца Фатимида, бербера по происхождению, чем восстановили независимость Африки от халифата, впрочем, сохраняя еще долго формальную связь с ним.

Арабы в Западной и Экваториальной Африке

Захватив в 639–709 годах всю Северную Африку, арабы прибрали к рукам ее торговлю, а «ветры коммерции» привели их в страны, лежавшие южнее Сахары. В результате торговых контактов арабские купцы хорошо освоили шесть основных караванных дорог, известных с глубокой древности. «Прорыв» через Сахару в страну бесписьменных народов Западной и Экваториальной Африки означал подлинное открытие (хотя в ряде случаев, арабы не были первыми – они пришли после карфагенян), Билад ас-Судана («Страны Черных»), которая, по представлениям средневековых арабов, раскинулась от Атлантического океана до Верхнего Нила. Во второй половине XI века арабы знали, что Атласские горы простираются от Зеленого океана (Атлантика) до залива Габес и состоят из ряда хребтов, в том числе гор Азвар (Высокий Атлас) с серебряными рудниками: «Эти горы обильны водными потоками; длина их – десятидневный переход [400 км; в действительности около 650 км]… Азвар – та гора, из-под которой вытекает Вади Дара [река Дра]».

Описывая путь из Марокко через Сахару и низовья Сенегала, купцы отмечали трехдневный переход «по ровной пустынной земле» (плато Дра, между 28 и 30° с. ш.) и селение среди пустыни Тегазза, ныне колодец у Северного тропика и 5° з. д., близ которого добывали соль; в брусках ее доставляли на юг и обменивали только на золото в соотношении 1:2. К середине IX века они познакомились с большей частью течения реки Дара-тус (Сенегал, длина 1430 км), вытекающей, согласно ал-Хорезми, из гор Кафас (плато Фута-Джаллон). Они многократно поднимались по Сенегалу (примерно на 900 км) на судах, груженных солью. Кроме Тегаззы, соль добывали на атлантическом побережье к северу от устья Сенегала.

Оживленная торговля была налажена с государством Текрур в нижнем течении Сенегала; жители страны приняли ислам в 1076–1077 годах. Рассказы купцов, путая, впрочем, Сенегал с Нилом, использовал в середине XII века ал-Идриси: «Нил [Сенегал] в этой стране течет [по ровной местности] с востока на запад. На обоих его берегах сплошными зарослями растут тростник <…> эбеновое дерево, самшит, ива и разновидности тамариска <…> Оружием жителей <…> служат луки и стрелы. Постройки <…> делаются из глины. Главную часть их пищи составляют рыба и <…> сушеное верблюжье мясо».

В VIII веке арабские купцы, не гнушавшиеся и работорговлей, проникли в страну золота Аукар (Гану), среднее течение Нигера, и в обмен на сельскохозяйственные товары, серебро и медь получили рабов и золото. В середине IX века, пройдя к юго-западу «по песчаной местности и зыбучим пескам», они достигли верхнего Нигера, у 11° с. ш., и доставили в Марокко первые известия о стране Маллал (Мали) и о народе малинке (буквальный перевод – «люди Мали»), жившем в междуречье Нигера и Сенегала. Малинке занимались скотоводством и охотой, возделывали маниоку, хлопчатник и дурру (растение из рода сорго). Почти одновременно арабские торговцы золотом впервые сообщили о «Джазират ат-Тибр» – «Острове или полуострове золотой руды». Скорее всего имелась в виду золотоносная территория у 10° з. д. между реками Бафинг (Верхний Сенегал) и Бакой. В ряде крупных центров в долине Нигера арабы основали несколько мусульманских пунктов, которые сыграли заметную роль в культурном развитии страны.

Купцы, конечно, в общих чертах ознакомились с течением Нигера от 8° з. д. до 0° на протяжении 1200 км в пределах его великой северной дуги. Они сообщили о Рас-ал-Ма («Голова воды») – озерной и болотистой области Масина: между 5 и 3° з. д., протекая по широкой сильно заболоченной долине, Нигер образует так называемую внутреннюю дельту – ряд мелких озер и несколько рукавов, в дождливый сезон превращающихся в одно огромное озеро. Под названием Черепаховые озера эту дельту в начале IX века описал ал-Хорезми. По сообщениям купцов, Нигер приходит с юго-запада «…из страны черных, и, пройдя по пустыне до г. Гаогао [Гао]… возвращается к югу [юго-востоку] в страну черных». Арабы не имели представления о течении реки за этими пределами. Ал-Идриси считал, что она «теряется в зыбучих песках пустыни». Это ошибочное мнение просуществовало до 1830 года.

В Судан арабы приходили не только путем, описанным выше, но и другими маршрутами. Один начинался от торгового центра на Уэде Зиз (Южное Марокко) и пролегал строго на юг близ 4° з. д. через песчаные пустыни Эрг-Игиди, Эрг-Шеш (самая жаркая область Сахары) и ряд населенных пунктов, заканчиваясь в Тимбукту на Нигере. Другой – от Триполи на юго-запад к Нигеру – был древним ахейским путем. Описывая его, ал-Бакри дал первую характеристику плоскогорья Адрар-Ифорас, среди гор и ущелий которого находился крупный торговый город Тадмекка, у 19° с. ш., ныне не существующий. Третья торговая дорога проходила от побережья Средиземного моря примерно по 13° в. д. через область Феццан и группу оазисов Кавар, у 19° с. ш., в район озера Чад. Еще один караванный путь пролегал от Хартума на Ниле через Кордофан и плато Дарфур, пересекал многочисленные вади и достигал района озера Чад.

Арабские купцы, проникавшие сюда, сообщали о государстве Канем, расположенном к северу и северо-востоку от озера Чад. Не позднее 971 года здесь побывал ал-Хасан ибн-Амр – морской капитан, плававший из Сирафа (порт на Персидском заливе) вдоль восточного побережья Африки. Не выяснено, как он достиг центральной Африки, вероятно двигался от берегов Индийского океана. Хотя многие арабские географы со слов купцов описывали Канем, но об озере Чад они упорно молчали. Пожалуй, единственным исключением был мореход и путешественник Ибн-Фатима, который посетил озеро, вероятно, в XII веке. Тогда Чад занимал значительно большую площадь, чем ныне. Об этом можно судить по следующему указанию Ибн-Фатимы: «[С] северной стороны озера <…> вытекает Нил» – и в наше время, правда, крайне редко, при очень высоком уровне воды известны случаи временного стока из озера на северо-восток по сухому руслу реки Эль-Газаль (бассейн Нила). Ибн-Фатима отметил ряд племен, населяющих приозерные районы, в том числе «на западной стороне <…> анказар, а на восточной [народ] кура, по которому озеро [и] названо». Судоходство по Чаду осуществлялось на лодках и плотах из тростника, в изобилии растущего по берегам. На озере господствовал флот государя Канема.

При многократных пересечениях Сахары арабы хорошо ознакомились с сухой саванной, тянувшейся у южных границ пустыни примерно от 10° с. ш., и нарекли ее Сахель, т. е. «берег», а точнее, «берег пустыни».

Арабы у берегов Южной Африки и на Мадагаскаре

Вдоль восточного побережья Африки арабы продвинулись значительно дальше своих предшественников – греков и римлян, доходивших до 10°30’ ю. ш.

Опираясь на несколько доисламских арабских поселений между 2° с. ш. и 9° ю. ш., арабы в середине VIII века захватили остров Канбалу (Занзибар), где заложили торговую факторию. Они довольно хорошо ознакомились с берегами материка от мыса Кафун (Гвардафуй) до 8° ю. ш. На этом «отрезке» длиной 3000 км, по их сообщениям, располагалось несколько стран. Самой северной (от Гвардафуя до реки Джубы) была земля берберов, на побережье которой они отмечали один мыс – Хафун и имели ряд торговых факторий. Далее к югу, до Килвы, у 9° ю. ш. простиралась страна Зиндж, омываемая одноименным морем, с большим количеством гор и опустыненных саванн, богатая дикими животными. Охотников-арабов особенно привлекали слоны. Кроме слоновой кости, страна поставляла шкуры леопардов, золото и рабов. Арабские купцы сообщали, что зинджи (бантуязычные племена) питаются бананами, дуррой, кокосовыми орехами, а украшения делают из железа.

От Занзибара арабы начали наступление на юг, продолжавшееся около трех веков. Плавание затруднялось многочисленными песчаными островками и коралловыми рифами, – сообщения моряков о них обобщены на карте ал-Идриси XII века. На плоском, низменном, участками заболоченном побережье за 9° ю. ш. – страна Софала – арабы основали ряд новых торговых пунктов, в том числе Мильбануну (Мозамбик). Арабы поднимались на 600 км по большой реке (Замбези), вероятно до порогов Кебрабаса, длиной 100 км, и отметили реку Шире – крупный левый приток Замбези. Самый южный пункт – Дагута (Мапуту у 26° ю. ш.) – располагался на берегу большой бухты. Это был последний поселок в стране Софала, земле золота и железа, населенной тоже зинджами – скотоводами и земледельцами. Около 1130 года Софала попала под контроль Килвы, которая к 1314-му стала ведущей силой на всем восточном побережье.

К стране Софала с юга примыкала земля Вак-Вак, жители которой «черны, вид их гадок, наружность безобразна. Они голы и ничем не прикрываются. Питаются они рыбой, мясом раковин и черепах. От них не вывозят никаких товаров, и нет у них ни кораблей, ни верховых, ни вьючных животных», – писал ал-Идриси. Это первая этнографическая характеристика древнейшего коренного населения Южной Африки – бушменов, бродячих охотников, собирателей растений и художников.

Арабы проникали и далее к югу. По сведениям, полученным от морехода Ибн-Фатимы (около XII в.), географ и путешественник середины XIII века Ибн-Сайд сообщает, что южнее Дагуты начинаются горы Ан-На-дама длиной в 20 дней пути (около 800 км) – первое упоминание о Драконовых горах, восточный склон которых крутыми ступенями обрывается к Индийскому океану.

Знакомство арабов с берегами Юго-Восточной Африки к XIII веку ограничивалось, как показала историк М. А. Толмачева, 33° ю. ш. (ныне порт Лет-Лондон). Таким образом они открыли, правда вторично, побережье с двумя небольшими безымянными заливами, а также устья Замбези и Лимпопо. Но еще в начале XI века арабские мореходы уже знали о возможности обхода Африки с юга: «…море [Индийский океан] соединяется с Западным морем-океаном [Атлантикой) <…> [и] нет преграды для его достижения <…> с южной стороны <…> хотя [арабы] <…> и не видели этого воочию…» (ал-Бируни). И лишь спустя четыре столетия (около 1420 года) неизвестный арабский мореход обогнул Южную Африку, следуя из Индийского океана в Море Тьмы, т. е. Атлантический океан. Сведения об этом плавании помещены в легенде к карте венецианского картографа монаха фра Мауро, составленной в 1457–1459 годах. Из сообщения не ясно, как далеко на север продвинулось арабское судно, но все же, как отмечает Р. Хенниг, «не только южный мыс Африки, но и ее береговая линия примерно до широты реки Оранжевой в общих чертах изображены [на этой карте] <…> поразительно верно». Через 70 дней корабль вернулся к южноафриканскому мысу, названному Диаб («На две воды, т. е. океана, смотрящий»?).

Еще в середине VIII века арабы открыли по крайней мере два из шести вулканических Коморских островов, несколько позже наткнулись на ненаселенные Сейшельские острова (Ар-Рамм), а не позже IX века к юго-востоку от Комор обнаружили какую-то землю – северо-западное побережье острова Мадагаскар. С ее жителями они завязали торговые отношения и начали медленное продвижение по побережью к северу и югу. К началу XI века арабы уже имели ряд опорных пунктов на обоих берегах, а, вероятно, к середине XII века установили, что открытая ими земля – остров и нарекли его ал-Кумр. Впервые это название Мадагаскара встречается у ал-Идриси. К середине XIII века арабские мореходы уже знали, что все пространство южнее гор ан-Надама на долготе ал-Кумра «заполнено морем». А к концу XV века они относительно хорошо представляли себе оба берега северной половины острова. К этому времени арабы, очевидно, не раз пересекали пролив, отделяющий Мадагаскар от материка, и, не мудрствуя лукаво, назвали его проливом ал-Кумр (Мозамбикский пролив) и отметили сильное течение близ африканских берегов.

Первые арабские известия о Центральной и Восточной Европе

Арабские странствующие купцы и участники различных посольств собрали начиная с VIII века большой географический материал о ряде европейских стран, в том числе и об отдаленных, исключая Крайний Север, торговля с которыми производилась через посредников. Этот материал арабские путешественники частью обрабатывали сами (среди них было немало незаурядных писателей), частью передавали важным чиновникам (начальникам почты) и «кабинетным ученым», труды которых сыграли громадную роль в истории средневековой географии. Первые достоверные географические сведения о Восточной Европе (кроме Причерноморья) дошли до нас благодаря арабским авторам.

Путешествия Ибн-Фадлана

Как мы уже писали, Ибн-Фадлан Ахмед ибн-аль-’Аббас ибн-Рашид ибн-Хаммад – арабский путешественник и писатель первой половины X века. В 921–922 годах в качестве секретаря посольства аббасидского халифа ал-Муктадира он посетил Волжскую Булгарию: мусульманин хан Арслан возглавил тогда союз булгарских племен, живших в бассейне нижней Камы и Волги (примерно до реки Самары), и искал в арабах союзников против хазар. Разумеется, халиф рассчитывал получить от такого союза и большие торговые привилегии.

Ибн-Фадлан – один из немногих арабских путешественников, лично побывавших в Восточной Европе. В своем отчете «Рисале», написанном в виде путевых заметок, он оставил уникальные описания быта и политических отношений огузов, башкир, булгар, русов и хазар. Произведение пользовалось большой популярностью в арабо-персидском мире.

В 921 году в Багдад прибыло посольство из Волжской Булгарии. Правитель булгар стремился освободиться от власти Хазарского каганата и с этой целью просил халифа прислать мусульманских наставников и строителей мечетей, а также помочь ему соорудить военную крепость.

В феврале 921 года арабы начали готовиться к путешествию: приобрели двугорбых верблюдов и «дорожные мешки из верблюжьих кож для переправы через реки». Ответное арабское посольство, возглавляемое Сусаном ар-Раси, вышло из Багдада 21 июня (11 Сафара 309 г. хиджры) и отправилось в обход хазарских земель: не через Кавказ, а через Среднюю Азию: Бухару и Хорезм, через Иранское нагорье, низовья рек Теджен и Мургаб, спустилось по Амударье в Хорезм и зимовало в Джурджане.

Итак, 4 марта огромный караван – 5000 человек, включая конвой, 3000 лошадей (верблюдов не считали) – вышел в путь на северо-запад. «Мы устремились в страну тюрок <…> и никто нам не встречался <…> в пустыне без единой горы [плато Устюрт]. Так мы ехали по ней 10 дней и встретили бедствия, трудности, сильный холод и беспрерывные метели <…> [19 марта] мы прибыли к большой горе с множеством камней. Когда мы пересекли гору, мы выехали к племени тюрок, известных под названием гузов». Ибн-Фадлан дал унизительную характеристику огузам, как, впрочем, и другим язычникам, которых он встретил позднее. Но в то же время он отмечает, что огузы «не знают блуда», ибо он карается у них жестокой казнью.

Перезимовав в Хорезме, посольство двигалось по суше и достигло Булгарии 12 мая 922 года (12 мухаррама 310 года хиджры).

Путь через Прикаспийскую низменность и по Заволжью Ибн-Фадлан описал скупо – в основном перечислил речные переправы после спуска с плато Устюрта. Посольство пересекло реку Яганды (Шаган), стекающую с южного отрога Мугоджар, и переправилось через Джам (Эмба) в дорожных мешках, переоборудованных в кожаные челны, в которых помещались шесть человек. Лошадей и верблюдов перегоняли вплавь. Затем форсировали Джахыш (Сагиз), Узил (Уил), ряд других рек и остановились у озера Шал-кар. Следующая остановка была у реки Джайх (Яик). «Это самая большая река, которую мы видели <…> и с самым сильным течением». Переправившись через Чаган (правый приток Яика), посольство попало «в страну народа башгирд» (башкиры). Ибн-Фадлан обзывает их «худшими из тюрок, более других посягающими на жизнь». Поэтому, вступив на их землю, арабы высылали вперед вооруженный конный отряд. Путь пересекали левые притоки Волги: верховья Большого Иргиза, низовья Самары (и ее притока Кинель) и Сока, низовья Большого Черемшана. Можно объяснить выбор такого маршрута тем, что путешественники избегали затопленного весной левого низкого берега Волги и держались подальше от реки. Но, возможно, они сознательно обходили стороной город Итиль – столицу Хазарии, от которой хотел отложиться хан Арслан.

Кроме тюркских кочевых народов арабы встретили на Волге купцов от русов. Хазарию Ибн-Фадлан, по-видимому, не посещал, но включил рассказ о ней в свой отчет. Финальная часть «Записки» не сохранилась, поэтому об обратном маршруте миссии и о ее реальных политических результатах ничего не известно.

Однако из свидетельства Якута ар-Руми следует, что Ибн-Фадлан довел рассказ до возвращения в Багдад. Также известно, что огузы не обратились в ислам, а булгары не приняли багдадские мусульманские обычаи, сохранив среднеазиатские, из чего можно сделать вывод, что посольство не достигло целей, по крайней мере с точки зрения халифа.

Хоть и говорится, что рукописи не горят, но первоначальный текст книги Ибн-Фадлана утерян. До нас дошли фрагменты в «Географическом словаре» арабского энциклопедиста XIII века Якута ар-Руми. Единственный известный список «Рисале» был обнаружен востоковедом Ахмет-Заки Валидовым в 1923 году в библиотеке при гробнице имама Али ибн-Риза в Мешхеде (Иран). Рукопись XIII века наряду с другими произведениями содержит и текст «Записки». Но конец рукописи отсутствует. Также произведение Ибн-Фадлана цитировали два иранских автора: Ахмед Туси (вторая половина XII века) и Амин Рази (конец XV века).

Уже с самого своего открытия, в первых десятилетиях XIX века, замечательные рассказы Ахмеда Ибн-Фадлана о царстве булгар на Волге играли выдающуюся роль в решении основных проблем этногенеза и истории культуры русов, булгар, хазар и других народов Восточной Европы. Этими рассказами пользовались авторы специальных исследований, общих обзоров и популярной литературы.

Интерес к ней не ослабевает и в наше время. «Ибн-Фадлан, – пишет академик Б. Д. Греков, – интересен тем, что лично посетил Болгарию в 922 году, имел возможность наблюдать жизнь болгар в различных ее общественных слоях и в различных проявлениях. Его сообщения при этих условиях приобретают исключительный интерес». А. Ю. Якубовский также подчеркивает, что Ибн-Фадлан – «самый надежный источник X века о Поволжье», что его записки «являются продуктом внимательного наблюдения над повседневной жизнью болгар».

Однако были и другие мнения. Первым автором, высказавшим сомнения относительно сообщений Ибн-Фадлана, был не кто иной, как знаменитый компилятор XIII века Якут ар-Руми, тот самый, что сохранил в своем «Географическом словаре» весьма важные выписки из Ибн-Фадлана.

Побывав через триста лет после Ибн-Фадлана в Хорезме, Якут указывает на будто бы имеющиеся у Ибн-Фадлана ошибки или прямо обвиняет его во лжи: «Говорит презренный раб Божий (т. е. Якут): Это ложь с его стороны».

В начале XX века известный археолог А. Спицын выступил со статьей «О степени достоверности «Записки» Ибн-Фадлана». В ней он отрицал значение Ибн-Фадлана как исторического источника и даже самую его поездку. А. Спицын утверждал, что Ибн-Фадлан писал понаслышке, что в его сочинении масса несообразностей, искажений, умолчаний, что в нем вообще «нет ничего, что не возбуждало бы сомнений».

Правда, статья А. Спицына сразу же встретила весьма решительную отповедь со стороны других, не менее известных историков, но все же сомнения исчезли не у всех. Так, рижский востоковед Ф. Вестберг еще в 1908 году считал мнение А. Спицына о том, что Ибн-Фадлан рассказывал со слов посла Сусана, «весьма остроумным» и полагал, что сам Сусан получил свои сведения главным образом от портного царя булгар.

Но высшей точки это «гиперкритическое», отрицательное отношение к Ибн-Фадлану достигло у Маркварта в его работе 1924 года, посвященной разбору отрывков из сочинения Мухаммеда аль-Ауфи. Говоря здесь подробно об Ибн-Фадлане, Маркварт доказывает его несостоятельность со всех точек зрения, обвиняет его в «бесстыдной мистификации», утверждая, что Ибн-Фадлан «выдал» сам себя и показал, что он никогда не был на берегах Волги, что он не только не является правдивым рассказчиком, но должен быть отнесен «к числу беллетристов».

Правда, основной тезис этих авторов, твердивших, что Ибн-Фадлан вообще не бывал на берегах Волги, был опровергнут позднейшими открытиями, но что касается деталей, то многое оставалось под сомнением.

Точно так же ссылка В. Розена на то, что Якут не учитывал прошедших после Ибн-Фадлана трех столетий, не разрешает всех недоумений Якута, например, о стоимости дров в Хорезме, о значении названия «Хорезм» и т. д.

Поворотным моментом в этом отношении явилась находка в Мешхеде списка подлинного сочинения Ибн-Фадлана. Его фотокопия, в свое время переданная в дар Академии наук СССР, настолько хороша, что фиксирует мельчайшие детали и в основном вполне заменяет подлинник. С этого же времени стало возможным детальное изучение сочинения Ибн-Фадлана.

Сегодня драматический вопрос о том, был Ибн-Фадлан на берегах Волги и прилегающих территориях, видел ли русов, фактически решен.

Путешествия Ибн-Якуба

Писавший по-арабски испанский еврей Ибрахим ибн-Якуб в 965 году участвовал в кордовском посольстве к германскому императору Оттону I. Во второй половине X века славянские страны центральной Европы все еще были для арабов «неведомыми землями». Ибн-Якуб – единственный раннесредневековый путешественник в славянскую Прибалтику, чьи личные наблюдения дошли до нас. Видимо, с торговыми целями он один проехал через Магдебург на средней Эльбе до «крепости князя Накона… именуемой Град… Море [Балтийское] с большим трудом проникает в страну Накона, ибо все его земли состоят из лугов, чащ и болот». Несомненно, Ибн-Якуб посетил славянский город Микилин, теперь Мекленбург, к югу от балтийского порта Висмара.

Ибн-Якуб описывает также путь от Магдебурга на юг, в страну Буислава (чешского князя Болеслава Грозного); через реку Мулдаву (Мульде, левый приток Эль-бы), от нее 50 км до леса, который тянется «на 40 миль [80 км] по непроходимым [Рудным] горам. Проехав лес, попадаешь в Прагу». «Страна Буислава [Чехия] простирается от Праги до Кракова на три недели пути. Город Прага <…> крупнейший торговый центр в тех странах». Далее Ибн-Якуб описывает страну Мешко,

т. е. Польшу, которой тогда правил князь Мешко I. «Это самая обширная из тех стран, и она богата зерном, медом и рыбой <…> Со страной Мешко на востоке граничат русы, а на севере – брусы [пруссы]. Брусы селятся на брегах Мирового океана [Балтийского моря], у них свой особый язык, родственный литовскому; языка своих соседей они не понимают». К северо-западу от страны Мешко, в болотистой местности, живут славяне; у них на морском берегу «есть большой город… [Юмна-Волин, в устье Одры]. Они воюют с Мешко, и войско их многочисленно…»

«Дорогие ценности» Абу Али ибн-Русте

В первом десятилетии X века перс Абу Али ибн-Русте (или Руста), которого мы уже упоминали, составил на арабском языке большой труд под названием «Дорогие ценности». До нас дошла только часть, отведенная астрономии и географии, и в ней, между прочим, содержатся сведения и о народах Восточной Европы. Начинает он с тюркоязычных волжско-камских болгар, среди которых не позднее

IX века начал распространяться ислам. Ибн-Русте в их стране не был, а сведения собрал, несомненно, от странствующих купцов-мусульман. «Болгария граничит со страной буртасов. Живут болгары на берегах реки, которая впадает в Хазарское море [Каспий] и прозывается Итиль [Волга], протекая между страной хазар и славян. Страна их покрыта болотами и дремучими лесами, среди которых они живут. Хазары ведут торг с болгарами, равным образом и русы привозят к ним свои товары. Все [народы], которые живут по обоим берегам помянутой реки, везут к ним [болгарам] товары свои <…> меха собольи, горностаевы, беличьи и другие. Болгары – народ земледельческий <…> Большая часть исповедует ислам <…> Между буртасами и этими болгарами расстояние трех дней пути <…> У болгар есть лошади, кольчуги и полное вооружение. Главное богатство их составляет куний мех <…> Звонкую монету заменяют им куньи меха».

Далее Ибн-Русте сообщает о славянах и русах. Этот сбивчивый рассказ, вероятно, заимствован у Муслима ал-Джарми, работы которого до нас не дошли. Ибн-Русте читал или слышал о городе Куяб (Киев), расположенном «у границы страны славян <…> Путь в их страну идет по степям, по землям бездорожным, через ручьи и дремучие леса. Страна славян ровная и лесистая; в лесах они и живут <…> Русы же живут на острове, среди озер. Остров этот <…> занимает пространство трех дней пути. Покрыт он лесами и болотами <…> Они совершают набеги на славян: подходят к ним на ладьях, высаживаются, забирают их в плен, отвозят в Хазарию и Болгарию и продают там. Пашен у них нет, и питаются они тем, что привозят из земли славян <…> единственный промысел их – торговля <…> мехами. Одеваются они неопрятно, мужчины у них носят золотые браслеты. С рабами обращаются хорошо. Городов у них много и живут на просторе. Они люди рослые, видные и смелые, но смелость эту они проявляют не на коне – все свои набеги и походы они совершают на кораблях».

Путешествия ал-Масуди

Уроженец Багдада Абу ал-Хасан Али ал-Масуди (первая половина X в.), историк и географ, путешествовал большую часть жизни, посетил многие страны Старого Света – всю Переднюю и Среднюю Азию, Кавказ и Восточную Европу, Северную и Восточную Африку.

Не ограничиваясь личными наблюдениями, он собрал громадный опросный материал и широко использовал более ранних авторов. О его работе «Золотые копи и россыпи самоцветов» мы уже упоминали. В ней приводятся, помимо прочего, интересные сведения о странах и жителях Восточной Европы, в том числе о славянах. «В их стране много рек, текущих с севера. Ни одно из озер их не солоно <…> Страна, которая далее за ними к северу, необитаема по причине холода и множества воды. Большая часть их племен язычники <…> у них много городов, имеются церкви, где висят колокола…»

Масуди привел первые, но очень неясные сведения о пути с Волги на Черное море. Сам он, правда, не ходил этим путем и поэтому ошибся: слушая рассказы бывалых людей, он принял реальный волок за мнимую протоку, связывающую Волгу с Доном или прямо с Азовским морем. Масуди сообщил также о походе русов на Каспий в 912–913 годах. «Около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек <…> достигли <…> Хазарского [Каспийского] моря, [которое] не имеет рукава, соединяющегося с другим морем, ибо оно небольшое <…> известное со всех сторон». Итак, арабы, русские и все прикаспийские народы в X веке знали, что Каспий – замкнутое со всех сторон «небольшое море», т. е. озеро, а не часть Черного моря – или Северного океана, как считали западноевропейские географы по крайней мере еще три века, до путешествия Рубрука.

Абу Хамид ал-Гарнати в земле славян

Единственным арабским путешественником, побывавшим в русских землях в 1150–1153 годах, был уроженец Гранады Абу Хамид ал-Гарнати. Посетив несколько стран Передней Азии, он в 1131 году достиг Дербента, а оттуда проплыл по Каспию до устья Волги и здесь, в большом торговом городе Саксин, прожил 20 лет, проповедуя ислам, но не упуская случая выгодно купить и продать. «А зима у них [хазар] холодная. Их зимние дома – из больших бревен сосны».

В 1135 году ал-Гарнати поднялся по Волге до города Булгар. Размеры реки поразили его: «…она будто море <…> замерзает… [она] так, что становится [твердой], как земля… Булгар тоже огромный город, весь из сосны, а городская стена – из дуба. А под землей есть бивни слонов [мамонтов], белые, как снег, тяжелые, как свинец». В Булгаре ал-Гарнати услышал об области, «которую называют Ару, в ней охотятся на бобров, и горностаев, и <…> белок. А день там летом 22 часа…» Он видел жителей этой Арской земли русских летописей, предков современных удмуртов, и описывает их, а также обитателей страны Вису, как краснощеких, голубоглазых, белокурых людей в льняных одеждах и меховых шкурах.

В 1150 году он вновь побывал в Булгарии и, поднявшись до устья Нахр-ас-Сакалиб («Славянской реки», т. е. Оки), отправился по ней на Русь. «А вода [Оки] черная <…> будто чернила, но… сладкая, хорошая, чистая». Страна славян «обширная, обильная медом и пшеницей, и ячменем, и большими яблоками <…> Рассчитываются они <…> старыми беличьими шкурками [без] шерсти <…> которые ни на что не годятся. И за каждую дают отличный круглый хлеб…» (На шкурах стоял княжеский знак, поэтому отказаться от них никто не имел права.)

В земле славян ал-Гарнати пробыл некоторое время и собрал первые сведения о народе мордва: они живут «среди деревьев <…> на [берегах] огромной реки [Оки] и охотятся на бобров». С Оки он перешел на Десну и по ней достиг Куйава (Киева), но о жизни города ничего не написал.

Затем он проследовал в Венгрию, где прожил до 1153 года, и вернулся в Киев, а оттуда через половецкие степи, южнее своего первого маршрута, прибыл в Саксин, в устье Волги. Эту часть путешествия он по неизвестным причинам обошел молчанием.

Загадка отличия славян и русов в арабских путевых записках

В своих записках Ибн-Фадлан и другие арабские путешественники четко различали русов и славян. В чем же заключается это отличие? Кто такие русы и кто такие славяне в понимании арабов?

Здесь необходимо первым делом разобраться то ли с лукавством, то ли с добросовестным заблуждением тех, кто утверждает, что для арабских авторов русы и славяне – одно и то же.

Собственно, такое утверждение у арабов действительно есть. Но история потому и история, что имеет дело со временем. Иными словами, высказывания арабов о славянах и русах нельзя анализировать вне временного контекста.

Считается, что наиболее раннее упоминание «златокудрых саклабов» содержится в поэме ал-Ахталя, написанной около 700 года. Это упоминание дошло до нас, конечно, в позднейшей передаче, но само известие и эпоха хорошо кореллируют между собой: и славяне, и арабы примерно в это время должны были познакомиться друг с другом на территории Византии в ходе экспансии – арабов с юга, славян с севера. Заметим, что поэт не говорит ничего о русах.

Затем о славянах говорит ал-Джарми – опять-таки в контексте достаточно реалистичном: об этом авторе рассказывает в X веке ал-Масуди, будто тот был в плену в Византии и был выкуплен в 845 году, и будто бы у ал-Джарми было сочинение о соседях византийцев. Масуди пишет: «про тех, кто с ними соседит из государств бурджан, аваров, булгар, славян, хазар и других». Свидетельство Масуди о сочинении Джарми не вызывает сомнения у профессиональных историков, поскольку на это сочинение было еще несколько ссылок у арабских авторов. Заметим снова: никаких упоминаний русов нет. Есть только славяне. Если бы восточные славяне были русами, то их нельзя было бы не упомянуть, раз были упомянуты такие же соседи империи через Черное море – хазары.

Но это вроде бы не опровергает гипотезы, что русы – это западные славяне, о которых арабы ведать не могли, но тем не менее ставит некую временную веху: арабы знали славян уже в конце VII – начале IX века, но еще не знали русов. Зато уже в X веке русы появляются на арабском горизонте – и снова настолько внезапно и массированно, что Черное море в их языке из Хазарского превращается в Русское (бахр ар-рус). И понятно, что речь не идет о славянах, иначе море было бы названо как-нибудь вроде «бахр ар-сакалиба».

Но вернемся к непосредственным упоминаниям у арабов славян и русов. Чтобы не путаться в различных авторах, которые частенько переписывали данные друг у друга, приведем эти упоминания в некой событийной последовательности, взяв ее из книги «Древняя Русь в свете зарубежных источников».

VI–VII века – первые упоминания о «сакалиба». Персидский принц Джамасба бежит в середине VI века через Дербент к хазарам и славянам.

Первая половина VIII века: упоминания славян связаны с описанием арабо-хазарских войн.

Середина IX века – снова славяне в контексте арабских войн в Закавказье.

Никаких русов нет. Первое смутное упоминание о них появляется в X веке, когда один из царей Кавказа направил посла к царю русов.

Но здесь, кажется, ошибка? Ведь упоминания о русах у арабов и персов встречаются в рассказах о событиях тех же VI–VII веков?

Нет, никакой ошибки нет. Ибо только что приведенное «смутное» высказывание является примером, когда в рукописях позднейших авторов русы совмещаются со славянами. Примеры такие есть еще.

Та же середина VI века: русы – враждебный арабам северный народ, союзный хазарам. Упомянуты в том же контексте (рядом с именем Хосрова I Ануширвана), что прежде славяне. Но только если о славянах писал ат-Табари (839–923), то о русах – ас-Са-алиби (961—1038), когда на землях славян появилось государство Русь.

То же касается и следующего примера. Середина VII века: говорится о необходимости охранять Дербентский проход от варварских народов. Вот только у ат-Табари эти народы поименно не названы, а у Балами, писавшем в 960-х, славных Святославовых годах, по свежим следам нашествий русов на Каспий, среди этих народов оказываются русы.

Итак, немногочисленные совмещения славян и русов ранних времен у арабских авторов достаточно спорны, поскольку авторы эти жили в более поздние времена, когда Русь действительно была уже вполне славянским государством, и у ее арабских современников возникала вполне закономерная путаница в названиях. Когда же об одном и том же событии писали авторы более древний и более поздний, то именно более поздний либо замещал славян русами, либо вовсе приписывал их туда, где «их не стояло».

Если же говорить о достоверных упоминаниях, то самым ранним автором, писавшим на эту тему, является Ибн-Хордадбех (820–912) – автором тем более ценным, что основную часть своей жизни провел в области Джибал, около южного побережья Каспия, на границе с нынешним Азербайджаном, то есть был ближе всех к тем народам, о которых писал.

Считается, что о русах он писал самое позднее в 840-х годах. И именно у него содержится наиболее «достоверное» свидетельство, что «ар-Рус – одна из разновидностей славян». Кроме того, он говорит, что переводчиками для русов служат славяне-евнухи и что русы называют себя христианами.

Однако в этой «достоверности» и таятся основные вопросы.

Начнем с самого простого – христианства (или язычества) купцов-русов. Были ли они христианами на самом деле – неизвестно, поскольку им ничего не оставалось, как ими называться. Ибо Коран повелевает убивать (если не обратились в истинную веру) всех язычников, зато достаточно веротерпим к верам Книги» – христианству и иудейству. Даже если русы и не были христианами, у них не было иного выхода, как «стать» ими – ибо что у правоверного, что у иудея на теле есть неоспоримые следы их принадлежности к своей вере, а ни язычники, ни христиане ритуальные операции, оставляющие следы над теле, не практиковали.

Идем далее. Уже у младшего современника Ибн-Хордадбеха – Ибн-ал-Факиха – тот же рассказ о русских купцах уже не содержит упоминания о русах, говорится лишь о славянских купцах. Таким образом возникает противоречие, причем не первое и не последнее. Ибо к 903 году, когда, как считается, автор составил свой труд, русы контролировали славянские земли и, собственно, их этноним должен был замещать славянский, как это и происходило в дальнейшем во всей арабской литературе, касающейся русской темы. Логичное объяснение этому может быть только одно: кто-то не пускал русов на юг торговать с арабами. Но пропускал славян, тем самым проводя явное различие между ними.

Но есть действительно самое серьезное свидетельство того, что русы могли быть западными славянами. В этом убеждает наличие клада в Ральсвике на Рюгене, где собрано большое количество арабских дирхемов как раз середины IX века.

Однако и здесь не все однозначно: похожие клады первого периода обращения арабского серебра расположены и на территории будущей Древней Руси – и именно в тех местах, где локализуются мощные скандинавские артефакты и погребения – у Ростова, Чернигова, Гнездова и т. д.

Так что здесь, скорее всего, имеет место проявление той самой общности, чьи интернациональные представители оставили свои клады по всей территории своей торговой и боевой деятельности.

Далее мы видим усиления противоречий в арабских источниках. Как мы помним, Ибн-Русте в труде 903–913 годов снова разделяет славян и русов – причем на разные государства. Более того, русы, предводительствуемые хаканом (само по себе восточное понятие, едва ли применимое к вождям что скандинавов, что западных славян), нападают на славян, подплывают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазарию и Булгарию и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. И все это происходит на непонятном фоне непонятного болотистого острова русов, с которого они все эти непотребства и совершают.

Совершенно очевидно, что здесь смешаны несколько различных свидетельств и описаний. Русы, предводительствуемые «царем, называемым хаканом» – блестящая аналогия с известием Бертинских анналов, где присутствуют шведы. Но у шведов не было хаканов, титул этот выдает восточную локализацию этого «острова», то есть такую, где титул хакана употребим и, главное, титулатурно понятен. Но никаких болотистых островов диаметром в три дня пути на востоке, вблизи хазар или булгар, мы не знаем.

Далее идет совершенно адекватное описание типичного норманнского нападения на береговых жителей, словно оно взято из западных летописей. И оно свидетельствует не только о том, что русы – не «вид славян», но и показывает их враждебно-агрессивные настроения в отношении последних.

То, что русы везут славян продавать к хазарам или булгарам, показывает, что локализованы они где-то поблизости от Волги, и уж вряд ли в районе Эльбы.

А далее мы видим почти классическое описание полюдья, как у Константина Багрянородного: русы не сеют, не пашут, а забирают необходимое у славян и тем торгуют. Это – описание оккупационной власти…

Что из всего этого следует? Прежде всего что русы не славяне и земли русов – не земли славян. Что русы являются агрессорами в отношении славян и не считают их равными себе, поскольку смело и без зазрения совести обращают их в рабство и торгуют ими. А в некоторых местах они уже установили режим, при котором имеют возможность возмещать свои материальные потребности прямым обложением славян данью.

Следующее свидетельство о русах – из 920-х годов от Ибн-Фадлана. Этот автор видел русов непосредственно, говорил с ними, видел их обряды. Интерес представляет описание этим автором нравов и обычаев русов, имевших небольшую торговую колонию в Булгарии на реке Итиль (Волга): «И я не видел [людей] с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но носит какой-либо муж из их числа накидку, которой он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из нее. С каждым из них секира, и меч, и нож, и он не расстается с тем, о чем мы [сейчас] упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские. И от края ногтя кого-либо из них [русов] до его шеи [имеется] собрание деревьев и изображений и тому подобного».

И в одежде, и в вооружении, и в обычаях у этих русов ничего нет общего со славянами, насколько мы знаем это по источникам. Впрочем, по мнению некоторых вполне уважаемых исследователей, черты славянской и финской культуры у них все же присутствуют. Но это и понятно: русы к этому времени уже полвека живут на славяно-финских землях даже по чисто летописным свидетельствам и почти двести лет – по археологическим (если считать от Ладоги).

Это смешение становится все более явным с течением времени. Ибн-Якуба в 960-х годах относит русов (как, впрочем, и печенегов с хазарами) к народам, говорившим по-славянски, так как они уже смешались со славянами. И так ведь оно и есть: это же времена вполне славянского уже великого русского князя Святослава!

Следующий автор – Ибн-Хаукаль – уже в 950–970 годах не упоминает славян на территории Руси. Для него уже существуют лишь три группы русов. Судя по тому, что каждый раз упоминается отдельный правитель, речь идет о трех княжествах русов – Куябе, ас-Славийе (Славии) и ал-Арсание (Арсании).

Ибн-Хаукаль пишет в «Китаб ал-масалик ва-л-ма-малик»: «И русов три группы. (Первая) группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куяба, и он больше Булгара. И группа самая высшая (главная) из них, называют (ее) ас-Славия, и царь их в городе Салау, (третья) группа их, называемая ал-Арса-нийа, и царь их сидит в Арсе, городе их. И достигают люди с торговыми целями Куйабы и района его. Что же касается Арсы, то я не слышал, чтобы кто-либо упоминал о достижении ее чужеземцами, ибо они (ее жители) убивают всех чужеземцев, приходящих к ним. Сами же они спускаются по воде для торговли и не сообщают ничего о делах своих и товарах своих и не позволяют никому следовать за собой и входить в страну свою.

И вывозят из Арсы черных соболей, черных лисиц и олово (свинец?) и некоторое число рабов».

Итак, Куйаба находится ближе всего к Волжской Булгарии и практически всеми исследователями идентифицируется как Киев.

Сложнее со Славией. Ее идентифицируют с Новго-родом. Но вообще-то по транспортно-географической логике от Новгорода как раз ближе к Булгару, если идти через волоки и по Волге. С другой стороны, по той же логике и от Киева не очень далеко: через Десну в Оку – и мы практически на месте. Зато Славия дальше от арабского ареала, так что серьезных возражений против Новгорода можно не выдвигать.

А вот Арсания (или Артания) вызывает споры. Мысль о том, что это – Ростов, можно сразу отвергнуть – это географически ближе всего к Булгару. Черные соболя и олово в качестве экспортных товаров показывают на некие, с одной стороны, чащобно-лесные пространства, с другой – на какие-то горы. Можно ли это место как-то более точно локализовать – вопрос по-прежнему открытый.

Больше всего смущает наличие «царей» в этих землях. Если вспомнить, в какое время составлял свой труд Ибн-Хаукаль – 950—970-е годы, то это время единоличного правления на Руси князя Святослава. Никаких царей здесь быть не может.

С другой стороны, Святослав в это время как раз разделил Русь между сыновьями. В Куябе сидел Ярополк, в Славии (Новгороде) некий полузаконный бастард, поэтому у Славии царь не упомянут, а Арсания, по логике, это Древлянская земля под управлением Олега. Могли ли тамошние русы убивать всех иностранцев? Да почему бы и нет!

Но беда в том, что никакой столицы Арсы мы в Древлянской земле не находим. Искоростень же переделать в Арсанию-Артанию… Кажется, даже профессиональные арабисты до такого не дошли.

Тогда, возможно, Славия и Арсания – земли, к Руси собственно не относящиеся? Здесь можно только строить предположения. Славия, которая дальше от Булгара, это может быть и земля западных славян. К тому же про нее единственную автор не говорит как про землю, управляемую царем, – так что самая удаленная группа русов вполне может оказаться этим набором враждебных друг другу прибалтийских славянских племен. Но вот царь в Арсе не локализуется и в этом случае – ни одна, ни другая славянская земля под описание автора не подходит. Разве что она… не славянская, а… скандинавская!

Тут сходится все. Леса с горами, где есть и соболя и олово? – есть! Русы? – так они вроде бы отсюда и пошли! Враждебные к иностранцам? – Ну еще бы: по тем временам лишь отойди в сторонку от торгового городка – вмиг в рабах или убитых окажешься! Есть и название похожее: на карте ал-Идриси XII века примерно между zueda (Швеция) и norfega (Норвегия), чуть левее находится местечко под названием hars. Вот вам и Арсания, и ар-Русия, да и та самая, возможно, столь искомая Скандинавская Русь!

Но тут мы несколько отвлеклись. Если продолжить анализировать сочинения позднейших арабских авторов, то мы увидим, что они по-прежнему, хотя со все меньшей однозначностью, разделяют русов и славян.

Ал-Масуди до 956 года упоминает раздельно славян и русов на службе у хазар. Но в 912 году на Каспий у него направляются через Хазарию только русы. И вообще – у арабов плавают по морям в основном русы и почти никогда – славяне. Если же это случается, то тот же Ибн-Хаукаль снова отделяет корабли русов от кораблей славян.

Неизвестный автор «Худуд ал-Алам» поминает около 982 года славян и русов раздельно – в той же оппозиции, что и болгар, печенегов, хазар, алан и прочих. И эта традиция поддерживается примерно до XI–XII веков, когда русы в представлении арабов окончательно замещают славян.

Таким образом, из анализа арабских сообщений о русах и славянах можно сделать несколько выводов.

Русы нигде не идентифицируются с западными славянами.

Русы вообще редко идентифицируются со славянами и в основном у поздних переписчиков и интерпретаторов.

Когда русы совмещаются со славянами у древних арабских авторов, это вызывает множество новых загадок.

Славяне в целом предшествовали русам на восточноевропейском пространстве. Отношения между славянами и русами в восприятии арабов переживали несколько этапов:

– вражды и агрессии со стороны русов;

– оккупации русами славян;

– союза между русами и славянами;

– постепенного слияния в обычаях и обрядах;

– переноса названия русов на славян.

Поэтому арабские источники – один из главных козырей сторонников «норманнской» теории, согласно которой основателями первых государств восточных славян – Новгородской, а затем Киевской Руси – были скандинавы.

Загадки Артании, или третьей Руси

Итак, арабские, персидские и средневековые ученые тысячелетие назад сообщали о том, что им известны три русские земли (протогосударства): Куявия (Куябия, Куяба), Славия (ас-Славия, Салау) и Артания (Арсания, Арта, Уртаб) – объединения племенных союзов восточных славян в VIII–IX веках.

Как мы уже говорили, большинство отечественных историков считают, что Куяба – государственное объединение восточнославянских племен Среднего Причерноморья, столицей которого был Киев.

Славия отождествляется одними с областью расселения ильменских словен (столица Славии – Словенск, предшественник Великого Новгорода), другими – с Югославией (?).

Что касается третьей Руси – Артании, ее локализация до недавнего времени была совершенно неопределенной, и местонахождение ее столицы также оставалось неизвестным. В поисках этой таинственной земли ученый мир сбился с ног.

Предположительное территориальное расположение Артании – от верховьев Дона до Приазовья. Возможно так же, что северная граница Арсании на ходилась несколько дальше, в районе Белоозера или Смоленска.

Информация эта восходит к утраченной работе географа ал-Балхи, написанной около 920 года, и воспроизводится у его последователей (так называемой «классической школы» географов) Истахри, Ибн-Ха-укаля и ряда более поздних авторов (Худуд аль-алам, аль-Идриси и др.). Сообщается, что арсанцы имеют собственного правителя, резиденцией которого является город Арса.

В отличие от Куявии и Славии, этимология и местонахождение которых довольно прозрачны, идентификация Арсании остается нерешенной исторической задачей по причине отсутствия каких-либо параллельных данных.

В историографии высказывалось мнение о ее расположении на месте Тмутаракани (В. В. Мавродин, Г. В. Вернадский), в районе Среднего Поднепровья (Б. А. Рыбаков), на Оке (В. Ф. Минорский), в Верхнем Поднепровье в районе Орши и даже в Сибири.

Существуют античные источники по Артании двух видов: первые упоминают имя, сходное с Арса или Арта, вторые сообщают о регионе, где предположительно можно бы локализовать Артанию.

Во-первых, это Страбон, который в своей «Географии» сообщает следующее: за Борисфеном живут роксоланы (росы-аланы по Классену), к югу от них скифы и савроматы: «…первую часть – от северных стран и океана – населяют некоторые скифы-кочевники, живущие в кибитках, а еще далее от них в глубь страны – сарматы (также скифы), аорсы и сираки, простирающиеся на юг до Кавказских гор; они частью кочевники, частью живут в шатрах и занимаются земледелием».

Страбон предполагает, что живущие между Меотидой (Азовским морем) и Каспием «аорсы и сираки являются, видимо, изгнанниками племен, живущих выше, а аорсы обитают севернее сираков. Абеак, царь сираков <…> Причем верхние аорсы <…> занимают более обширную область, владея большей частью побережья Каспийского моря. Поэтому они, по Страбону, вели караванную торговлю на верблюдах индийскими и вавилонскими товарами, получая их в обмен от армян и мидийцев. «Аорсы, впрочем, живут по течению Танаиса (Дона), а сираки – по течению Ахардея, который вытекает с Кавказских гор и впадает в Меотиду».

Итак, исходя из всего вышеизложенного, наиболее перспективно помещение Арсании между Доном и Волгой (вплоть до верховий у гор Рип).

Другая гипотеза относительно Арсании приводит нас в Сибирь. Она гласит, что некое христианское царство существовало в дочингизово время на территории, где через 400 с лишним лет была создана Томская губерния. Правил в этом государстве некий царь Иван, он повелевал также соседним Кара-Катаем, в котором были две провинции – Иркания и Готия, а жители также исповедовали христианство.

Из «Книги познания», написанной безымянным испанским монахом в середине XIV века, мы узнаем, что христианское Иваново царство называлось Ардеселиб, а его столица – Грасиона, что означает, по утверждению монаха, «слуга креста». Корневая основа «ард» в слове «Ардеселиб» дает основание предполагать, что христианское Иваново царство – это и есть легендарная Артания.

Дело в том, что столица Артании Грасиона (Грустина) показана на всех средневековых картах Западной Сибири, составленных западноевропейскими картографами.

Сигизмунд Герберштейн в своей книге «Записки о Московитских делах», изданной в Вене в 1549 году, писал, что от устья Иртыша до Грустины два месяца пути. Для сравнения, казаки через полстолетия от устья Иртыша до города Томска поднимались за 59 дней.

Наличие координатной географической сетки на средневековых картах позволяет уточнить былое местоположение этого города. Например, на карте фламандца Меркатора координаты Грустины составляют 56°20′ с. ш. и 105° в. д. Такие координаты, казалось, уводят нас куда-то в Восточную Сибирь, но надо помнить, что в XVI веке географы еще не договорились проводить нулевой меридиан через Гринвич. Согласно картографической традиции, восходящей к Птолемею, через Гринвич тогда проходил двадцатый меридиан.

На картах Г. Меркатора, И. Гондиуса, Г. Сансона, С. Герберштейна этот город стоит на Оби. Наиболее детально Грустина показана на карте французского географа Г.Сансона, опубликованной в Риме в 1688 году. На этой карте обозначена река Томь, и город Грустина расположен возле ее устья. Правобережье Оби в бассейнах рек Кети, Чулыма и Томи поименовано Лукоморьем. Здесь же в Приобье в прежние времена проживали хазары и булгары (а именно их арабские авторы называли соседями арсов), переселившиеся к концу первого тысячелетия в Восточную Европу. И если принять все вышеизложенное во внимание, то, как считают некоторые исследователи, Артания – третья Русь – располагалась на томской земле.

В 1204 году христианское царство в томском Приобье было уничтожено Чингисханом. Однако следы былой жизни на берегах Томи сохранились до прихода казаков и становления Томска в 1604 году. Так, на томских холмах напротив Тоянова городка были луга и «березовые рощи, вперемежку с лиственницей, сосной, осиной и кедром». На этих лугах местные племена пасли табуны своих коней и брали для хозяйственных нужд крапиву и коноплю.

Напомним, что береза обычно тяготеет к пашням, то есть возделываемым землям, а крапива и конопля сопровождают человеческое жилье. Значит, здесь когда-то жили люди.

Подводя итоги дискуссии об Арсании или третьей Руси, приходится признать, что ученым все-таки не удалось найти достаточно весомых аргументов в защиту своих версий. Нам остается только надеяться, что в будущем кому-нибудь из исследователей повезет и они найдут неоспоримые доказательства, подтверждающие их правоту.

Сокровища Великих Моголов

Столетие назад путешествовавший по Индии Марк Твен написал: «Это единственная страна под солнцем, которая бесконечно интересна мудрому и глупому, богатому и бедному. Единственная страна, которую желают увидеть все, а увидев однажды, уже не могут таким же взглядом смотреть на все другие прелести мира». Легендарная династия Великих Моголов, воинов и эстетов, внесла немалую лепту в то, чтобы эти слова стали правдой.

«…Если где-нибудь на земле существует рай, то он здесь, он здесь, он здесь…» – эти строки персидского поэта Садилла Хана высечены на одной из арок падишахского зала официальных приемов Диван-и-Хас. Там совещались со своими приближенными, выслушивали отчеты, вершили государственные дела правители существовавшей в XV–XIX веках богатейшей на Востоке империи Великих Моголов. И те, кому выпадала честь побывать в этом зале и других покоях Красного форта в Дели, соглашались с автором надписи.

Хроника царствования Моголов напоминает сказки «Тысячи и одной ночи» и является одной из самых своеобразнейших в мировой истории. Среди восточной роскоши и несметных богатств, окруженные прекрасными женами и наложницами, а также падающими ниц подданными, под охраной многочисленной стражи и в сопровождении суетливой свиты царедворцев Моголы царствовали в империи, не сравнимой по величине и народонаселению ни с одной страной в мире, за исключением, пожалуй, Китая. Воины, поэты, строители, благородные мужи и коварные интриганы, великие влюбленные и отцеубийцы – Великие Моголы оставили после себя множество тайн, которые не разгаданы до сих пор.

Великие Моголы, кто они?

Во-первых, почему Моголы? А во-вторых, почему Великие? Как образовалась империя Великих Моголов и почему так называлась, что в ней было монгольского? Имеют ли к ней отношение жестокие кочевники татаро-монголы и какое?

Чем примечательна судьба «индо-мусульманского» союза Великого Могола Акбара (даже дважды великого, потому что само имя Акбар в переводе с арабского означает Великий)? И на самом ли деле он желал создать это уникальное для того времени политкорректное государство? Какую новую религию придумал император Акбар и зачем? Почему был заброшен город Фатехпур-Сикри императора Акбара?

Великий император Шах-Джахан оставил потомкам прекраснейший памятник вечной любви Тадж-Махал. Только ли о бессмертной страсти повествует эта жемчужина? Что «зашифровано» в мемориальном комплексе? Существует легенда, что Шах-Джахан посмел соревноваться с самим Аллахом и построил модель рая на земле, но кто занимал трон Творца в этом раю?

Впрочем, Шах-Джахан оставил сокровища, не только вырезанные в камне, но и более «мобильные», но они исчезли с падением великого государства. Как выглядел и куда пропал Павлиний трон, сокровища Агры и другие легендарные произведения ювелирного искусства?

Великое множество тайн, загадок и странных совпадений хранит летопись великой династии. Есть ли надежда приподнять покров тайны?

Великими Моголами называют династию властителей империи, созданной тюрками после завоевания ими в XVI веке Индии и прилегающих к ней земель. Это была богатейшая держава, падишахи которой буквально купались в золоте, драгоценных камнях, шедеврах ювелирного искусства и… при этом были пленниками амбиций, гордости, дворцового этикета.

Как же возник этот рай? Индия с ее огромными природными богатствами в течение более двух тысяч лет многократно подвергалась нападениям чужеземных завоевателей, пользовавшихся экономической, политической и племенной раздробленностью многочисленного населения страны, ослабленного религиозными распрями.

Первые цивилизации в долине Инда, как уже говорилось, возникли более чем за 2 тысячелетия до появления Древней Эллады. Колыбели всей индийской цивилизации – долины Ганга, – как предполагают, в то время не существовало: там было мелководное море. Загадочное племя ариев принесло в Индию то, что во многом определило дальнейший ход развития цивилизации, – Веды, касты, учения о карме и язык санскрит. Этот период в истории Индии называют арийским, или ведическим. Именно в эту эпоху созданы величайшие памятники индийской и мировой культуры – поэтические эпосы «Махабхарата» и «Рамаяна». Между вторжением ариев в долину Инда и эпохой, которую впоследствии стали называть эпохой Будды, прошло около пяти столетий.

В эпоху Будды центр индийской цивилизации смещается на восток. Здесь возникают и достигают расцвета четыре царства. Но и они оказались не вечными. Около 326 г. до н. э. Александр Македонский, после покорения персидской империи Ахеменидов и похода в Бактрию, преодолевает Гиндукуш и вторгается в Индию. Великий завоеватель Александр разбивает войска пенджабского царя Пора и начинает наступление в глубь страны, однако под угрозой мятежа в своих войсках вынужден повернуть назад.

Примерно в 269 г. до н. э. императором становится Ашока, впоследствии один из величайших правителей Индии. Согласно буддийским источникам, Ашока незаконно захватил трон, убил всех возможных соперников и начал правление как тиран, однако через восемь лет после восшествия на престол царь по каким-то причинам нравственно и духовно стал совершенно иным человеком и начал проводить новую политику. Он отказался от обычной территориальной экспансии, также была существенно смягчена внутренняя политика. Он запретил жертвоприношение животных, даже заменил традиционную забаву индийских царей – охоту – на паломничество к буддийским святыням. Император Ашока умер около 232 г. до н. э, по-видимому, уже утратив к этому времени власть. Наследники Ашоки еще около 50 лет правили Индией.

В 183 г. до н. э. власть в результате дворцового переворота захватил Пушьямитра Шунга. Новый царь возвращается к старой индуистской религии. В это время на северо-западных границах Индии в результате распада империи Селевкидов образуются независимые эллинистические государства Бактрия и Парфия. Бактрийские греки начинают экспансию северо-западной Индии.

В том же II в. до н. э. орды кочевников из центральной Азии (известные из китайских источников под именем юэчжей) двинулись на запад, тесня скифов. Скифы под давлением с севера напали на Бактрию и захватили ее, а впоследствии, теснимые теми же кочевниками, разгромили Парфию и греческие царства Северо-Западной Индии.

В 320 г. н. э. в истории Индии появляется Чандрагупта, потомки которого в значительной мере восстановили могущество страны. В Индии возникает великая империя, простирающаяся от Ассама до границ Пенджаба. Потом снова менялись правители, династии, сменяли друг друга буддизм, индуизм и ислам…

С начала XIII в. и до XVIII в. в Северной Индии господствовали мусульманские завоеватели. За время существования Делийского султаната сменилось несколько династий. И Великие Моголы были одной из самых значительных, во всяком случае, уж точно одной из самых впечатляющих. Вот как это происходило…

В 1398 г. на Делийский султанат обрушилось нашествие знаменитого Тамерлана, правителя Самарканда. Султанат начал распадаться на отдельные части, к концу XVI в. в него входил только Дели с ближайшими окрестностями. В XV–XVI веках в Южной Индии существовали индусская Виджаянагарская империя и мусульманская империя Бахманидов. В 1498 г. у берегов Индии впервые появляются португальцы и начинают закрепляться на ее западном побережье. В 1498 г. португальская эскадра Васко да Гамы, обойдя вокруг Африки, прибыла в порт Калькутта, открыв морской путь в Индию. Вскоре португальцы нанесли поражение соединенному индийскому флоту и их союзникам, а также турецкому флоту и утвердили свое господство на морях, омывающих Индию. В 1510 г. португальский гарнизон обосновался в Гоа, в следующем году – в Малакке, а в 1515-м – в Ормузе. Так в Индии появились европейские колонизаторы.

В начале XVI века на обломках Делийского султаната начинает складываться новое могущественное государство. Это можно считать первым шагом, с которого, собственно, и начинается эпоха Великих Моголов.

Основателем империи Великих Моголов стал Бабур Захир-ад-дин Мухаммед (1483–1530). Претензии Бабура на власть были вполне оправданны – он был потомком Чингисхана по материнской линии и Тамерлана по отцовской (впоследствии Великий Могол Шах-Джахан официально объявит себя потомком Чингисхана и наследником титула царя Мира). Начав свой жизненный путь правителем небольшого удела в Средней Азии, правитель Ферганы Бабур не посрамил своих великих предков: в 1526–1527 гг. Бабур предпринял поход на Делийский султанат и сходу завоевал большую часть Северной Индии. В 1504 г. войска Бабура вышли из Средней Азии и вскоре захватили огромные территории. Войско насчитывало всего около 20 тыс. человек. Лучшая по тому времени артиллерия и заграждения из связанных цепями повозок, прикрывавшие пехоту и артиллерию, оказались серьезными техническими преимуществами этого немногочисленного войска. В 1526 г. в бою при Панипате войско Бабура разбило армию Делийского султаната, а в следующем году нанесло поражение объединенным силам раджпутов. Бабур занял делийский престол.

Так, собственно, и была основана империя Моголов. Пришедших с Бабуром завоевателей местное население именовало мухгалами, или мугулами Так называли жителей Моголистана, включавшего территорию Северной Индии и юга центральной и Средней Азии – отсюда и название династии. Границы многонационального государства Бабура в период его расцвета простирались от Кабула до Бенгалии.

Ашока Великий

Великими же Моголами назвали эту династию европейские путешественники XVII в. И именно это название прочно вошло в историческую литературу. (До сих пор, кстати, в Афганистане живет небольшая – всего 2000 человек – народность, говорящая на архаическом диалекте монгольского языка и называемая «моголы», – это потомки армии завоевателей, то есть армии Великих Моголов.)

Итак, Великие Моголы царствовали в Индии с XVI по XVIII век, их власть распространялась на огромную территорию, включающую большую часть современных Индии и Афганистана. Всего к этой династии принадлежало пятнадцать царей: Бабур (правил в 1526–1530), Хумаюн (1530–1539, 1555–1556), Акбар (1556–1605), Джахангир (1605–1627), Шах-Джахан (1627–1658), Аурангзеб (1658–1707), Бахадур-шах (1707–1712), Джахандар-шах (1712–1713), Фаррук Сийяр (1713–1719), Мухаммед-шах (1719–1748), Ахмед-шах (1748–1754), Аламгир II (1754–1759), Шах Алам II (1759–1806), Акбар II (1806–1837), Бахадур-шах II (1837–1858). Не все они оставили о себе память. Были среди них и совершенно проходные фигуры, и бесспорно незаурядные личности.

«Тигр» Бабур

Его полное имя Захир-ад-дин Мухаммед Бабур (14 февраля 1483 – 26 декабря 1530). Бабур – прозвище, означающее «тигр» или «лев». Считается, что он получил его за отвагу в битвах. Бабур был талантливым военачальником, который, помимо воинской доблести и смекалки, обладал также незаурядным поэтическим талантом. Он был человеком тонкого ума и вкуса с хорошим чувством юмора – об этом свидетельствуют его написанные с блеском мемуары. После его смерти в 1530 году нашли рукописи мемуаров и множество стихов правителя, которые, по мнению современных искусствоведов, принадлежат к числу лучших поэтических творений того времени. Стихи Бабура (рубаи), написанные на языке, близком к разговорному, отличаются чеканностью образов и афористичностью. Главный его труд – автобиография «Бабур-наме», первый образец этого жанра в узбекской литературе, излагает события с 1493-го по 1529 г., живо воссоздает детали быта феодальной знати, нравы и обычаи эпохи.

Кроме поэзии первый из Великих Моголов очень любил цветы. И вино. Когда придворные врачи настоя тельно посоветовали ему уменьшить вдвое количество выпиваемых им в день кубков вина, Бабур с легкостью согласился, но приказал слугам подавать ему вино в новых кубках, каждый из которых был вдвое больше прежнего. Однажды, когда ему угрожала военная опасность, его полководцы посоветовали ему отступить на север. Но он заявил, что сделан из более прочного материала и предпочитает встретить смерть, но не отступить. О силе его характера слагали легенды; так, несмотря на любовь к тонким винам, Бабур в критический момент своей жизни решил бросить пить и собственноручно разбил все свои винные кубки. И он сдержал свой обет впредь не пить вина.

Умер Бабур в 1530 г., немного не дожив до 48-летнего возраста (по современным понятиям – немного). Но он в последние годы жизни испытывал усталость, уныние, часто говорил, что ему надоела власть и душа его хочет уединения. К тому же Бабур тосковал по родным местам – Фергане, в семье правителя которой Омара Шейхмирзы он появился на свет. Там он получил хорошее образование, там в нем пробудилась любовь к поэзии, там он был счастлив, но поймет это правитель много лет спустя и вдалеке от родного края.

Бабур – основатель династии Великих Моголов

«Фиалки так прекрасны в Фергане, – напишет он в знаменитой книге о своей жизни и своем времени «Бабур-наме», – там множество тюльпанов и роз»…

Существует хорошо известный рассказ о его смерти. Сын Бабура Хумаюн был болен, и правитель из любви к сыну предложил Всевышнему свою жизнь взамен жизни Хумаюна. Рассказывают, что Хумаюн поправился, а Бабур умер через несколько дней после этого. Тело Бабура доставили в Кабул и похоронили там в саду, который он любил.

«Бабур был одним из самых культурных и обаятельных людей, какие только существовали», – уверял будущий премьер-министр Индии Джавахарлал Неру свою юную дочь Индиру, которой тоже было суждено стать премьер-министром этой страны, в одном из писем ей из тюрьмы, составивших знаменитую книгу «Взгляд на всемирную историю».

С императора Бабура начинается документально зафиксированная история алмаза «Кохинор». Бабур оставил своему сыну, кроме империи, еще одну удивительную вещь, во всяком случае сопоставимую с ней по ценности, – знаменитый и таинственный алмаз «Кохинор» (Гора света). В средние века говорили, что он стоит «половины расходов всего мира». По преданиям, возраст этого уникального алмаза равен возрасту древнеиндийского героя Викрамадитьи, то есть отсчитывается от 56 г. до н. э. Но достоверно история алмаза прослеживается только с XII века. Согласно записям «Бабур-наме», алмаз очутился в сокровищнице Дели после завоевания княжества Мальва, где он в течение нескольких столетий являлся родовой драгоценностью раджей.

Когда в 1526 году в Индию вторглись войска султана Бабура, с ним находился его сын, воин Хумаюн. В решающем сражении при Панипате в том же году войска индийцев были разбиты. Бабур стал властелином Индостана. В этой битве был убит раджа Бикерамит, а его семья схвачена при попытке бежать из Агры. Пытаясь умилостивить победителя, жена раджи вручила Хумаюну все сокровища, включая и «Кохинор». Завоеватели пощадили семью раджи. Хумаюн торжественно преподнес алмаз своему отцу, но тот, полюбовавшись камнем, вернул его сыну (по другой легенде, алмаз являлся собственностью раджи княжества Гвалиора, который и преподнес камень падишаху Хумаюну). С тех пор правители династии Великих Моголов носили «Кохинор» на своих тюрбанах, пока он не был помещен в знаменитый Павлиний трон. Люди верили, что пока алмаз как нерушимая эмблема сияет над троном Великих Моголов, династия не прервется.

Но камень этот никому не принес счастья: из восемнадцати владельцев этого бриллианта часть была предательски умерщвлена, часть пала в сражениях, а оставшиеся в живых были изгнаны и умерли в нищете. Отметим, что «Кохинор» принадлежал поочередно многим монархам в Индии и Персии, нередко похищался, но никогда не был предметом купли или продажи. Одна из самых известных его ролей – сверкать в навершии легендарного Павлиньего трона – еще впереди, и мы вернемся к судьбе загадочного камня.

Перед смертью Бабур разделил свои владения между сыновьями, оставив основную территорию в Индии Хумаюну и приказав остальным, получившим Пенджаб, Кабул и Кандагар, ему подчиняться.

Могила Бабура в Кабуле

«Дважды император» Хумаюн

Хумаюн (1508–1556) вступил на престол в 22-летнем возрасте. Бабур, 1-й падишах Индии, умер, оставив своему сыну великое и широко раскинувшееся – его империя простиралась от Амударьи и Сырдарьи до Индостана, – но очень нестабильное государство. Хумаюн был культурным и образованным человеком, но он не был солдатом, как его отец. К тому же пристрастие к опиуму и гашишу ослабляло его жизненную энергию и мешало остроте его суждений, впрочем, этот порок не считался в исламе грехом, в отличие от любви к вину. Возможно, именно эта склонность Хумаюна стала определяющим моментом его политики. Государственные дела у этого правителя окрашиваются в радужные, но совершенно фантастические переливы дыма кальяна, и проблемы решаются как бы «под легким кайфом».

Главным его свойством стоит признать особую склонность к утопиям. Именно оторванность от реальности и прожектерство обычно ставят в вину 2-му падишаху Индии Хумаюну, в частности то, что он «пытался ввести некую систему в управлении империей, однако принципы этой организации были надуманными, далекими от реальной жизни. Он разделил придворных на три группы: государственных деятелей, духовных феодалов и людей искусства – поэтов, танцоров и т. д., а также установил четыре государственных ведомства: ведомство огня, куда были переданы военные дела, ведомство воды, следившее за орошением и дворцовыми винными запасами, ведомство земли, ведавшее налогами, управлением земель халиса и строительством, и ведомство воздуха, которое занималось вопросами, связанными с деятельностью духовенства, поэтов, историографов, а также оплатой их труда. Такое административное деление, где смешивается главное и второстепенное, не могло быть стабильным…» – пишет историк К. Антонова.

Как и положено настоящему утописту, Хумаюн строил сказочные города. Он колебался в выборе своего тронного города между Агрой и Дели, но впоследствии остановился на последнем. В 1533 г. на берегу Джамны, недалеко от Дели, им был заложен фундамент нового города, который простирался от нынешней гробницы Хумаюна до Старой крепости. Это был город, построенный специально для «людей счастья» (так называли кази, богословов). Правда, советники настояли на том, чтобы город для «людей счастья» был окружен стеной с башнями и парапетами и напоминал крепость. В точно назначенный астроло гами день весь двор и сам Хумаюн вознесли молитву Всевышнему, и падишах своей рукой заложил первый камень. Почти через год возведение бастионов, ворот и некоторых дворцов Дин-Панах («Прибежище веры») было завершено. В центре этого города, среди садов и рощ необычайно быстрыми темпами был построен семиэтажный дворец. Протяженность стен Старой крепости составляла около 3,5 км. В нее ведут три главных входа: северный, южный и западный. Западные ворота считаются главными и выходят на дорогу Дели – Матхура. Северные ворота Талукки-Дарваза («Запретные ворота») – самые известные. Как повествует легенда, когда-то один из правителей (уже в послемогольские времена) поклялся, что не вернется в город, если не разгромит противника. Он вышел из Дели именно через эти ворота и погиб в бою, после чего они были замурованы навечно.

Но при всех своих «странностях» у Хумаюна были и достижения как у государственного деятеля. Бабур продемонстрировал военную мощь, Хумаюну же суждено было изобрести механизм интернационального единения индусов и мусульман. А было дело так: «Первую свою кампанию Хумаюн провел против Калинджара, древнего государства, которое свыше восьми столетий находилось под властью индусских царей. В 1530 году на покорение Калинджара отправилась большая экспедиция, возглавляемая Хумаюном. Хумаюн нашел завоевание Калинджара трудным делом и заключил с индусским правителем договор, по которому тот превратился в сановника Моголов. Отсюда ведет свое начало политика могольских императоров, которая дала столь прекрасные результаты во время преемников Хумаюна. Сделать индусского правителя вельможей мусульманского государства – до этого не могли додуматься ни тюрки, ни афганцы», – пишет английский историк К. Пеникар. Для сравнения вспомним, что «даже сам Бабур, стоявший по образованию и уму головой выше своих военачальников, презирал индусов как неверных идолопоклонников, истребление которых является религиозным долгом» (К. Антонова).

Но, несмотря на дипломатические успехи, империя предъявляла к правителю достаточно жесткие требования, которым темперамент и склонности Хумаюна не отвечали. Объективные трудности – разнородность армии, неупорядоченное управление страной – сочетались с личными недостатками Хумаюна как реального политика и военачальника. Исследователи политики Великих Моголов Н. Синха и А. Бенерджи говорят: «Он мог от случая к случаю проявлять большую энергию, но не был способен на длительную напряженную деятельность. Его лень и любовь к развлечениям мешали ему закрепить свои победы. Кроме того, располагая таким ограниченным количеством войск и не имея тщательно разработанного плана операций против врагов, невозможно было удержать эту обширную и разбросанную империю».

Гробница Хумаюна

Во всей его империи постоянно происходили беспорядки. Власть Хумаюна в восточных областях была непрочной. Бенгалия являлась самостоятельным государством, и для того чтобы «свеженькое» государство Моголов могло выжить, требовалось покорить долину Ганга. Но правители-афганцы и не думали уступать Моголам. Они нашли очень способного вождя в лице афганского правителя Бихара Шер-шаха из рода Суров, который благодаря тщательно продуманной кампании нанес поражение Хумаюну.

В 1539 году после внезапного нападения Шер-шаха Хумаюн фактически теряет свою армию, в 1540 году терпит еще одно поражение. В конце концов Шер-шах вытеснил Хумаюна из Индии. «Изгоняемый отовсюду, где он только что властвовал, и холодея от ужаса при мысли о возможности попасть в руки своего брата, он решился покинуть государство своего отца и довериться сомнительной милости чужеземца»

(Н. Синха, А. Бенерджи). Во время этих странствий в Синде Хумаюн женился на Хамиде-бегум (1541), а в 1542-м (в октябре) его жена родила сына (этот сын, рожденный в пустыне Раджастхана – будущий великий реформатор и правитель Индии Акбар Великий). Позже Хумаюн бежал в шиитский Иран, а Акбара взял на воспитание брат Хумаюна Камран, правивший в Кабуле.

Шер-шах вклинивается в череду правителей династии Великих Моголов. Ситуация уникальная, почти немыслимая, казалось бы, перечеркнувшая весь смысл нашествия Бабура. Но в каком-то смысле Шер-шах оказался продолжателем дела первых Моголов. Бабур прибыл в Индию с новым представлением о роли правителя. Он не желал быть султаном, пользующимся верховной властью над самостоятельно правящими князьями, а претендовал на роль падишаха с божественными правами, которые ему давало происхождение от Тимура. Именно Шер-шах, сам того не желая, создал для Моголов такую систему управления, которая была необходима для успешного претворения в жизнь их представления об идеальном правителе, но которую они сами не сумели установить.

Шер-шах правил в Дели пять лет, с 1540-го по 1545 год. Своей первоочередной задачей он считал обуздание феодалов, особенно афганского Бихара и Бенгалии, на которых, кстати, опирался при захвате власти. С этой целью он стал строго требовать от джагирдаров[59] (владельцев джагиров) содержания обусловленного величиной джагира числа наемных всадников, которые составляли основную часть армии государства. Шер-шах стремился ввести твердую норму при сборе доли урожая, причитавшегося государству, и ограничить в интересах казны произвол сборщиков при определении величины крестьянского участка и тем самым размера урожая. Платя своим наемным воинам исключительно деньгами, Шер-шах пытался, где только возможно, перевести материальный налог в денежный. Таким образом, именно Шер-шах задумал все те реформы, что впоследствии удалось осуществить Акбару (по странной логике судьбы, точно так же, как впоследствии Алексей Тишайший задумал то, что осуществил Петр I, а Витте то, что удалось большевикам).

Так же как Хумаюн, Шер-шах претендует на изобретение имперского интернационализма Великих Моголов. «Он был первым, кто попытался основать Индийскую империю, опирающуюся на волю народа. Он выдвинул идеал новой Индии – Индии индусов и мусульман, единых духом и сердцем. Правление Шер-шаха знаменует начало новой политики, которая получила развитие при Акбаре. Он проявлял терпимость к индуизму и мудро использовал таланты индусов для создания и укрепления своей империи» (Н. Синха, А. Бенерджи).

Таким образом, несмотря на краткость своего правления, Шер-шах стал ключевой фигурой начального отрезка истории Великих Моголов, хотя сам не принадлежал к этой династии. Его военные и административные реформы, его военные успехи, достижения в централизации и объединении страны замечательны. Однако все они воспринимаются лишь как некое предшествие успехам Акбара. Не будь Акбара, все начинания Шер-шаха ничего бы не стоили.

Шер-шах был на 36 лет старше Хумаюна, в 1545 году ему было уже 73 года. Но возраст не мешал ему вести активные наступательные действия. Погиб он при осаде одной из раджпутских крепостей смертью, в которой многие усмотрели некий мистический смысл, – от отскочившего рикошетом ядра собственной пушки.

Смерть Шер-шаха была началом застоя – его сын Ислам-шах был откровенно слабым правителем, положение в стране все более дестабилизировалось, его наследник Сикандар-шах действовал в том же духе. Развалом воспользовался Хумаюн, вернувшийся из иранской эмиграции и разбивший войска Сикандар-шаха. Уже в 1555 году Хумаюн был в Дели.

После 15-летнего изгнания Хумаюн, которому исполнилось 47 лет, уже не был прежним пылким юношей, верившим в утопии. Он не возобновляет свою былую систему деления на разряды и ведомства, а пытается укрепить рассыпающееся государство. Однако не ему было начертано судьбой возглавить великую и могучую империю. В 1556 году он случайно падает с мраморной лестницы и разбивается насмерть. Ходили слухи, что его подтолкнули, но скорее всего, это были именно слухи – при Хумаюне не существовало сильной оппозиции, он не вызывал недовольства, а его наследник не был его антагонистом, рвущимся к власти.

Туркмен Байрам-хан, наставник 13-летнего престолонаследника Акбара, поспешил возвести его на трон, оставшись при нем регентом. Однако возведение на престол произошло не в Дели, а в саду Каланаур в Пенджабе, Дели еще предстояло взять. Сложность момента была столь велика, что власть в Дели принадлежала даже не мусульманам, а торговцу-индусу Хему. Местное население, казалось бы, должно было поддержать своего, однако в обстановке поголовного голода, нищеты и разрухи Хему, заботившийся только о боевых слонах, не вызывал сочувствия. В ноябре 1556 года состоялась вторая битва при Панипате. Хему имел значительное превосходство в численности войск плюс пять тысяч боевых слонов, однако рука Судьбы своих чудес еще не исчерпала. Когда, казалось бы, победа была уже за Хему, случайная (опять случайная?!) стрела ранила его. Не видя своего полководца, воины обратились в бегство, ибо от Хему зависела уплата жалованья. В результате победу одержали Байрам-хан и Акбар.

После смерти Хему сопротивление, которое Суры оказывали возвышению Могольской династии, уже не представляло опасности для Акбара и Байрам-хана.

Акбар – великий из Великих

Акбар Джелаль-ад-дин родился в 1542 году, когда его отец Хумаюн, проиграв борьбу Шер-шаху, афганскому вождю, надолго покинул Индостан. Лишь в 1555 году власть в Индии вновь перешла к Хумаюну, сыну Бабура, одолевшему наследников Шер-шаха.

Интерес к культуре, искусству и склонность к авантюризму в той или иной мере были унаследованы многими из преемников основателя династии Бабура, но ярче всего они проявились у самого великого из династии – Акбара, правившего почти полвека. Кстати, наставники так и не смогли научить Акбара чтению и письму, так что на протяжении всей жизни он оставался неграмотным. Тем не менее, еще в Кабуле он начал проявлять интерес к поэзии, с лучшими образцами которой его постоянно знакомили, и вместе с отцом прилежно учился также и искусству живописи.

Однажды, переодевшись в платье обычного горожанина (он часто проделывал подобный трюк, чтобы иметь возможность ближе познакомиться с жизнью простого народа), Акбар вступил в драку с бандой уличных грабителей и действовал при этом с проворством и ловкостью, достойными Гаруна аль-Рашида из «Сказок тысячи и одной ночи». Акбар также был страстным охотником, любителем спортивных состязаний и подлинным мастером в искусстве объезжать лошадей и верблюдов.

Неординарность этой личности не ограничивалась склонностью к изящным искусствам и авантюрам, он обладал и великолепным политическим чутьем. Акбар как внук Бабура был воспитан при персидском дворе. Трон перешел к принцу, когда он был еще подростком. Поначалу он царствовал, но не правил. Позади смерть Хумаюна, победы над Сурами и Хему. Акбар, которому 15 лет, уже в Индии, уже вроде бы у власти, но в гораздо большей степени у власти его наставник Байрам-хан. Туркмен, бывший персидскоподданный, он воевал еще в армии Бабура, был одним из главных в армии Хумаюна и не изменил ему ни разу. После смерти Хумаюна именно решительность и мужество Байрам-хана вели к власти Акбара. Однако Байрам-хан был шиитом, и это рано или поздно должно было погубить его карьеру в суннитском государстве. В 1559 году он назначает на высшую духовную должность шиита, чем настраивает всех против себя. «Его чрезмерное высокомерие и оскорбительные замечания вызвали недовольство у многих. Акбара, которому в 1560 г. пошел 18-й год, также возмущал деспотизм Байрама – последний лишал его даже денег на лич ные расходы», – пишут Н. Синха и А. Бенерджи. Байрам-хан был отправлен в почетную ссылку в Мекку. По дороге, как это слишком часто бывает в истории, Байрам-хана убили (в 1561 г.). Его малолетний сын был взят ко двору и впоследствии получил титул хан-ха-нана. Байрам-хан – почти типичная фигура для всех революций, он побеждает, казнит, укрепляет власть, но, как только ситуация стабилизируется, такие люди становятся не нужны, они слишком прямолинейны для настоящей политики.

За высылкой Байрам-хана последовал так называемый «период дурного правления» (1560–1562). Иначе его называют «периодом правления юбок». Реальная власть находилась у клики родственников кормилицы Акбара. Однако эта сила не была слишком велика: когда в 1562 году период учения Акбара закончился, он отстранил клику от власти и сам стал управлять государством, а его министры с этого времени занимали строго подчиненное положение. По словам Н. Синха и А. Бенерджи, «злоупотребления везира Байрам-хана своей неограниченной властью послужили предупреждением против назначения всемогущего везира. Должность вакила (советника) была сохранена, но ни один из вакилов после Байрам-хана не имел власти и влияния премьер-министра…» Так кончилось пятилетие гражданского противостояния и открылась дорога к единовластию Акбара.

Итак, юноша разогнал советников и, отстранив временщиков, захватил власть в собственном царстве. Акбар стал править самостоятельно. К этому времени ему исполнилось 18 лет. Это был умный, сильный, смелый юноша, любивший охоту и рискованную езду на возбужденных слонах, обладавший феноменальной памятью, но, несмотря на все усилия своих воспитателей, не желавший ни читать, ни писать. С этого момента в историю вошел Великий Могол Акбар.

Как это часто случалось накануне рождения многих великих людей, незадолго до рождения Акбара было зарегистрировано несколько знамений, свидетельствовавших о том, что на свет должна появиться исключительная личность. Многочисленные источники того времени единодушно утверждают, например, что его отцу Хумаюну привиделось во сне, будто всемогущий Господь вознамерился подарить ему сына, чье величие будет отмечено на его челе. А одному из родственников приснилось, будто ему с неба в руки упала луна и голос произнес, что из межбровной точки на лбу матери Акбара во время зачатия будет исходить яркий луч света. Акбара вообще окружали многочисленные легенды. Так, Акбар якобы еще грудным младенцем заговорил со своей кормилицей, утешая ее в тяжелую для нее минуту. Трех лет от роду он якобы перебросил через плечо пятилетнего мальчика. По утверждению его летописца Абу-л-Фазла, Акбару нечему было учиться у своих учителей, так как он от рождения обладал совершенной мудростью и знанием. В зрелом возрасте он исцелял людей одним своим словом, предсказывал рождение сына у отчаявшейся матери многих дочерей, укрощал животных одним прикосновением и совершал много других дивных дел.

Как бы там ни было, Акбара все без исключения историки и исследователи по праву считают одним из величайших правителей мира. Изучая жизнеописания столь выдающейся личности, как Акбар, мы действительно находим в ее деятельности свидетельства незаурядных административных способностей, а также дальновидности, мужества и решимости в деле ниспровержения старых и утверждения новых идей, и также мудрость и любовь.

Уже в раннем возрасте Акбар понял, что править Индией можно, лишь опираясь как на мусульман, так и на индусов. Он понимал: чтобы империя была стабильной, ей нужно укорениться на местах, поэтому он искал поддержки у местных феодалов, наиболее могущественными из которых были раджпуты из Раджастхана. Первым делом он решил заручиться поддержкой воинственных раджпутов и заключил с ними союзы, скрепленные его браком с раджпутскими княжнами. Раджастхан – резиденция индийских раджей – во время правления Акбара стал процветать. В могольскую армию влилась раджпутская конница, возглавляемая Ман Сингхом. Раджпуты стали самыми преданными воинами падишаха. Треть могольской конницы набиралась среди раджпутов. Акбар – первый, кому удалось сокрушить независимость раджпутов, он смог позолотить цепи, которыми их связал.

Первоначально империя Великих Моголов ограничивалась междуречьем Ганга и Джанмы, но уже при Акбаре была завоевана вся Северная и центральная Индия и Афганистан. С помощью союзников-раджпу-тов Акбар покорил сопротивляющиеся раджпутские княжества (1568–1569). В 1572 году был завоеван Гуджарат. Под власть Акбара перешли Мальва и Хандеш, а в 1576 году и Бенгалия. Заняв Кабул и Кандагар, Моголы обезопасили свою северо-западную границу. Власть Акбара признали правители Декана.

Теперь на первый план выдвинулись вопросы внутреннего устройства огромной империи. Население, вошедшее в состав Могольской империи, принадлежало к многочисленным племенам и народам, гово рило на разных языках, находилось на разных уровнях общественного развития и было разделено кастовыми перегородками и религиозными воззрениями. Однако большинство жило в узком мирке сельской общины, крестьяне платили ренту государству в виде налога с земли. Правительство было заинтересовано в бесперебойном поступлении этой ренты-налога, но в хозяйственную деятельность крестьян ни государство, ни феодалы не вмешивались. Встав во главе огромного государства, Акбар решил, что настало время упорядочить всю систему управления. Мероприятия Акбара были направлены на то, чтобы укрепить господство его династии и мусульман-феодалов в Индии. При этом он хотел заручиться поддержкой индусского населения, ослабив религиозный гнет. С этой целью он с помощью Абу-л-Фазла провозгласил политику «всеобщего мира», т. е. отказ от преследования инаковерующих. Такая политика резко отличалась от издавна сложившейся в мусульманских государствах Индии политики религиозной нетерпимости, когда единственно верным считалось то направление, которого придерживался двор (суннизм или шиизм), а все другие верования следовало активно искоренять как ложные, преследуя их приверженцев.

Правящий слой империи составляли мусульмане – иранцы, афганцы и тюрки. Все представители правящего слоя (даже жены падишаха) имели военные чины – от 1 до 33. Чин соответствовал количеству коней, которых данный человек должен был содержать (от 10 до 5000). Чину соответствовал доход – жалованье из казны или сумма налога с выделенной территории.

При внешнем либерализме политика религиозной терпимости была жестоким ударом по правам правящего класса. Именно при Акбаре владетельные джагирдары были максимально ограничены в своих амбициях. Юридически джагирдару жаловалась не конкретная земля и не крестьяне, а лишь право сбора в свою пользу государственного земельного налога-ренты с определенной территории. Доходы джагирдаров были огромны, но собственности у них не было. По смерти джагирдара все, чем он владел: деньги, дома, слоны, предметы роскоши, даже книги – все отбиралось в казну. Родственники важного сановника на другой день после его кончины оказывались без всяких средств к существованию и могли рассчитывать лишь на то, что его сыновьям дадут какую-нибудь службу и соответственное пожалование. Кроме того, у джагирдара могли отобрать одно владение и предоставить ему взамен другое, причем в другой части страны. При Акбаре для борьбы с сепаратизмом такие перемещения были довольно часты, поэтому джагирдар владел одной и той же землей в среднем не более 10 лет.

Не будучи в состоянии передать свои богатства сыновьям, джагирдары щедро тратили средства на роскошь, на постройки мечетей, гробниц, мостов, каналов, раздавали поэтам десятки тысяч дамов (денежная единица) за одно удачное стихотворение, украшали драгоценными камнями свою одежду, оружие, сбрую своих слонов и коней. На пирах джагирдары любили цитировать стихи о бренности всего земного, о необходимости пользоваться сейчас всеми благами жизни, а не собирать про запас, а иначе всем этим воспользуются другие.

Очень важной особенностью этой системы было отсутствие иерархии. Каждый джагирдар, крупный или мелкий, был подчинен непосредственно центральной власти, от нее получал свое земельное пожалование и только ей был обязан военной службой. Таким образом, высший класс до поры до времени был разобщен, лишен классовой солидарности, классового мышления, горизонтальных связей.

Политика Акбара во всех областях управления была устремлена к одной цели: централизации и усилению правительственной власти. Вторым мероприятием Акбара (кроме переброски джагира из одного конца империи в другой) в этом направлении было требование пребывания более влиятельных джагирдаров при дворе. Джагирдарам приходилось спрашивать у Акбара разрешения на временное поселение в своих джагирах, и Акбар давал такие разрешения неохотно, сроком не более чем на полгода. Запоздавшие впадали в немилость.

Также политика Акбара нивелировала религиозный фактор: мусульмане постепенно утрачивали монополию на власть. Во время правления Акбара впервые за много лет индусы перестали себя чувствовать нежеланными гостями в своей стране, правитель предоставлял им должности, ранее доступные только правоверным мусульманам.

В 1562 г. Акбар в возрасте 20 лет, отдав дань уважения местным традициям, женился на раджпутской княжне, дочери раджи Амбера. Невеста не была мусульманкой, и ей, вопреки общепринятому обычаю, Акбар разрешил сохранить свое вероисповедание – индуизм. Муллы были шокированы. В последующие годы он обзавелся множеством жен, среди которых было много индийских девушек, и всем им дозволялось сохранять свое вероисповедание. Эти браки, поддерживаемые индийской знатью, в политическом отношении обеспечили Акбару большое стратегическое преимущество.

Никогда не скатываясь до фанатизма, Акбар был подлинно религиозным человеком, всю жизнь стремившимся выявить и постичь сокровенную истину. С именем Акбара связана одна из удивительных теологических загадок – вероисповедание Великих Моголов. Он сделал смелую попытку создать новую религию – «дин-и-илахи» («божественная вера») – на основе ислама, индуизма и некоторых элементов других религий – парсизма и джайнизма. Для мусульманского правителя – шаг, мягко говоря, неординарный. Необходимость введения новой государственной веры аргументировалась тем, что «для империи, управляемой одним главой, не подобает, чтобы ее члены были несогласны между собой и раздираемы спорами… Мы должны поэтому объединить их, но так, чтобы они стали чем-то единым и в то же время целым, не потерять хорошее, что есть в одной религии, приобретая то лучшее, что есть в другой. Таким образом, слава будет обеспечена Богу, мир – населению и безопасность – государству». Новая, вводимая сверху религия безмерно повышала власть и авторитет Акбара как всеиндийского гуру – духовного руководителя всех подданных его огромной империи.

В «божественной вере» должны были слиться «разумные» черты основных религий Индии. Разумным же Акбар считал в первую очередь то, что могло укрепить его власть. «От сикхов он взял учение о беспрекословной покорности учеников своему гуру, от движения бхакти – призыв к примирению индусов и мусульман, от ортодоксального индуизма – ношение брахманских знаков и запрещение есть говядину, от парсов – поклонение солнцу и огню, от джайнов – установление лечебниц для животных, от махдистов – учение о праведном правителе. От евреев и христиан не взял ничего, потому что иудаизм и христианство в Индии исповедовала только малая кучка людей», – перечисляет эти заимствования Антонова. Такая вот эклектика, совсем не утопическая, а очень реалистическая.

Несмотря на это, реалист Акбар «…никогда, конечно, не порывал с исламом. Его так называемый «указ о непогрешимости» (1579 г.), оскорбивший чувства мусульман, был лишь попыткой избавиться от притязаний халифов. До конца своих дней, каковы бы ни были его личные убеждения, Акбар придерживался догматов ислама», – пишет К. Пеникар. Друг Акбара и главный идеолог Абу-л-Фазл выдвинул тезис о «совершенном человеке», которым объявлял того, кто «создавал людям условия для мирной жизни и исполнения религиозных предписаний, а именно: указаний императора Акбара. Преданность ему рассматривалась как религиозный долг каждого – знатного и простого. Могольская аристократия, обращаясь к падишаху, называла его «муршид-и камил» (совершенный руководитель) и «пир-и дастгир» (святой наставник)».

Новая религия должна была сплотить общество и навсегда избавить его от религиозной розни. Однако подданные оказались консервативнее императора – религия не привилась. Тем не менее, в такой толерантной атмосфере шел процесс культурного сближения разных народов – так называемый «индо-мусульманский синтез». Переводились на персидский язык индусские эпические поэмы «Махабхарата» и «Рамаяна», а также труды арабских и тюркских мыслителей. Развивалась поэзия на языках хинди, урду, бенгали. Излюбленным жанром живописи стала миниатюра. До наших дней дошли прекрасные миниатюры, созданные персидскими и индусскими мастерами.

Как дипломата, судью, законодателя и администратора его отличала мудрость. Он был неизменно добр и внимателен к простым людям, охотно выслушивал их мнения, мысли и жалобы, что делало его необычайно популярным у представителей низших сословий, в том числе и среди индусов, с которыми до его правления обращались как с людьми второго сорта. Акбар часто прощал мятежных вассалов, и это в большинстве случаев шло ему же на пользу, ибо превращало тех в верных слуг. Так, например, несмотря на то что его кровный брат, Мирза-Хаким, а позднее и его собственный сын подняли против него мятеж, он милосердно их простил и даже вернул принадлежавшие им земли.

Время шло, но Акбар не был счастлив. Его жизнь была полна противоречий. Акбар жил в Агре, но ненавидел ее. Именно здесь умерли его сыновья-близнецы. Он был мудр, но при этом всю жизнь оставался неграмотным. Не умея читать, он высоко ценил живопись и культуру. Для того чтобы люди лучше понимали другие религии, он, как было сказано выше, приказал перевести индийские эпосы на фарси (персидский язык) и проиллюстрировать их, чем вызвал недовольство мусульманского окружения (известно, что ислам негативно относится к изображениям человека). Живой, подвижный, обаятельный, наделенный чувством юмора, верный в дружбе, он, тем не менее, в иные моменты впадал в бешеную ярость, непомерно жестоко наказывая подданных, особенно высших сановников и царедворцев, злоупотреблявших своей властью и положением.

В это время неподалеку в маленькой деревне Сикри жил знаменитый суфийский мистик шейх Салим Чешти, он предсказал императору рождение сына. Акбару так хотелось поверить в это, что он немедленно отвез в ту деревеньку свою жену. Вскоре к великой радости пророчество сбылось – родился мальчик, который был назван в честь пророка – Салимом. И тогда правитель Акбар решил отметить рождение сына закладкой нового города на этом месте, построить новую столицу, которую назвали Фатехпур-Сикри (Город победы). Акбар жил здесь с 1565-го по 1585 г. Судьба этого города таинственна и непонятна.

Фатехпур-Сикри со сказочной быстротой был превращен Акбаром из пустынной возвышенности, где рыскали только звери, в город с прекрасными садами и изящными зданиями. Строили город лучшие архитекторы Индии и Персии. Попасть туда можно было через Высокие ворота, которые также назывались Воротами Победы. Они возвышались на 60 метров над землей. В самом городе все было разумно и рационально. Не было ни узких улочек, ни тесноты средневекового города. Акбару очень хотелось простора, способного вместить и армию с ее слонами и конницей, и роскошные процессии, и радостные толпы.

Один англичанин, посетивший Фатехпур-Сикри, писал: «Агра и Фатехпур-Сикри очень большие города, каждый из них больше, чем Лондон». Периметр форта – 9,65 км. С трех сторон его окружают высокие стены с бойницами, а с четвертой он был защищен искусственным озером. Но стены не имели военного значения, так как в случае необходимости император и его двор могли укрыться в Агре. Фатехпур-Сикри замечательно распланирован: с широкими естественными террасами, дворами, сгруппированными вокруг них дворцовыми павильонами из красного песчаника. В северном углу двора находится наиболее интересное здание города, которое можно назвать уникальным. Это Диван-и-Хас, или зал частных аудиенций Акбара. Огромная колонна возвышается в центре зала, на которой покоится огромная капитель. Капитель не упирается в потолок, а служит основанием для круглой довольно обширной площадки, от которой радиально отходят 4 мостика, связывающие ее с галереей опоясывающей стены. Акбар восседал на этой площадке, принимал придворных, размещавшихся на галереях и внизу на полу.

Диван-и-Ам – зал публичных аудиенций. Здесь Акбар принимал посетителей, демонстрируя свой демократизм, хотя он не спускался непосредственно к своим посетителям, а просто выходил на высоко расположенные вдоль стен балконы и взирал на своих подданных. Через узкий проход можно выйти на большой мощенный красными плитами двор, служивший центром всего дворцового комплекса. Часть двора размечена как гигантская доска для игры в паччим (игра, отдаленно напоминающая шахматы). Плиты – черные и белые. Здесь Акбар по ходу игры переставлял живые человеческие фигуры.

Местным мастерам было разрешено придать многим зданиям черты, характерные для джайнских и индусских храмов. Это индусское влияние сказалось особенно сильно в архитектуре дворца Джорж-Бай в Фатехпур-Сикри.

Величественного монарха вовсе не смущало то обстоятельство, что место для города было выбрано крайне неудачно, отсутствовало главное – вода! Город стоял на возвышении посреди безводной равнины, поэтому неподалеку было вырыто искусственное озеро. Оттуда вода подавалась в цепь резервуаров и потом расходилась по городу паутиной каналов и канавок. Были в городе и подземные водохранилища, поэтому благодаря обилию воды столица Акбара за несколько лет превратилась в один из самых зеленых городов Северной Индии – деревья в тропиках растут очень быстро. Но жил город недолго. Сейчас это один из «мертвых городов» Индии – город-призрак. Четырнадцать лет строилась столица и в один год была покинута. Говорят, что иссякли резервуары с водой. А может, Акбаром овладела новая идея?

Он был уже не молод. Он завоевал почти всю Индию. Пришла пора подумать о покое. И Акбар начал строительство мавзолея, который во многом повторял его раннее творение – Красный форт в Агре. Завершилось строительство уже во время правления Джахангира (1605–1627). Кстати, именно во времена правления сына Акбара Джахангира в Индию прибыл первый английский посол. Мавзолей находится на четырех постепенно уменьшающихся кверху террасах. На саркофаге на фарси зóлотом начертаны 99 качеств Аллаха. Удивительно, но краски мавзолея нисколько не изменились на протяжении четырех веков в климате, где сырость и жара впоследствии губили в один год самые прочные работы европейских мастеров.

А вокруг Акбара смерть начинает косить самых близких ему людей. В 1599 году от горячки умирает сын Мурад, в 1604-м умирает сын Даниал, в 1602 году – преданный друг, советник, летописец Абу-л-Фазл (кстати, возможно, он убит принцем Салимом). Наконец, в 1604 году умирает мать Акбара, которую он всегда любил, этого он уже не мог перенести и скончался ровно через год. Умер Акбар 17 октября 1605 года, его смерть не вызвала революционных перемен, и смена власти прошла достаточно спокойно. Перед смертью он облачил принца Салима (при восшествии на престол в 1605 г. принявшего тронное имя Джахангир – «Завоеватель мира») в царские одежды, надел ему на голову тюрбан и повесил на пояс свой собственный кинжал, ясно выражая тем самым свое желание, чтобы именно Салим, несмотря на его проступки, стал наследником престола. Что касается проступков Салима, то речь идет о периоде с 1601-го по 1605 год, когда тот усиленно интриговал против отца и был фактически независим в Алахабаде. Когда в 1605 году Акбар заболел, повсюду стали возникать группировки и заговоры. Говорят, что даже собрался совет по вопросу о престолонаследии, причем большинство знати высказалось в поддержку Салима.

Абу-л-Фазл преподносит Акбару книгу «Акбарнаме». Миниатюра конца XVI в.

Подводя итог, можно сказать, что заслуги Акбара более чем очевидны. Получив в совсем раннем возрасте власть над разрозненной и разноплеменной, разноголосой и многоукладной, ничем, казалось бы, не связанной страной, он создал одну из богатейших и мощнейших держав в мировой истории. Он провел административную, поземельно-податную, военную, религиозную реформы, реформу мер и весов. Он был неграмотен, но в его личной библиотеке было 24 тысячи томов рукописей – огромное по тем временам собрание книг. Образ жизни его был поистине суров. Он считал, что «знатности, богатства и толпы приверженцев еще недостаточно, чтобы быть монархом», он считал, что должен напряженно работать. «Ежедневно он проводил три приема: первый – открытый дворцовый прием, второй – посвященный обсуждению текущих дел, на третьем обсуждались религиозные дела и государственная политика. Установленный распорядок дня соблюдался даже тогда, когда монарх был в походе. Он был огромен, этот средневековый рыцарь, и съел почти всю славу Великих Моголов». Так пишут о нем Н. Синха и А. Бенерджи.

Кстати, с императором Акбаром связана одна из, если можно так выразиться, ювелирных загадок – легендарный и таинственный алмаз «Шах» – один их самых знаменитых драгоценных камней мира. Именно Акбар превратил его в «регалию короны» Великих Моголов, сделав его знаменитым.

Сейчас алмаз «Шах» находится в Алмазном фонде Московского Кремля. Среди бриллиантовой короны Российской империи, державы и скипетра, в котором холодноватым голубым огнем посверкивает алмаз «Орлов», почти незаметен удлиненный камень размером с мизинец. Внимательный посетитель может разглядеть на нем странные письмена. Готовый в этой комнате чудес ко всяческим встречам, он все-таки не поверит, что невзрачный камень был оценен в 80 тысяч рублей золотом. Между тем это алмаз «Шах». Считается, что он – выкуп за кровь А.С. Грибоедова. Так ли это?

История алмаза «Шах» начинается еще до эпохи Великих Моголов. Считается, что камень был найден в копях Голконды (один из мусульманских султанатов центральной Индии) в XVI веке, перед тем как их забросили. Итальянский путешественник Марко Поло в 1298 г. писал об этой местности: «Только в этом царстве [то есть в Голконде] водятся алмазы, их много и все хорошие, и скажу вам, много тут гор, где находят… алмазы. Пойдет дождь, вода и потечет ручьями по горам да по большим пещерам, а как перестанет дождь и только что вода сойдет, идут люди искать алмазы в тех самых руслах, что вода понаделала, и много их находят. А летом, когда тут ни капли воды, много алмазов находят в горах, но жара тогда тут нестерпимая. В этих горах, скажу вам, больших да толстых змей великое множество, и ходят туда люди с опаскою. Но если могут, так все-таки и находят там большие и крупные алмазы. Но не думайте, чтобы лучшие алмазы шли в наши христианские страны, несут их к великому хану, к царям, князьям здешних стран и царств. У них большие богатства, они скупают все дорогие камни». Но на самом деле сама Голконда (столица султаната, ныне заброшенная крепость близ Хайдарабада) была лишь рынком, где алмазы продавались и покупались. Самые древние и богатейшие копи, где были обнаружены крупнейшие исторические камни, находились недалеко от реки Кистна. Там были найдены самые крупные и необычные бриллианты, такие как «Кохинор», «Черный Орлов», «Регент» и другие.

Именно поэтому желтоватый удлиненный алмаз, найденный среди обычной гальки, сразу попал в руки правителя Голконды. Согласно правилу индийских мастеров, алмаз высшего качества имеет вершины, грани, ребра в количестве 6, 8 и 12. Они должны быть острыми, ровными и прямолинейными. Другими словами, алмаз должен иметь кристаллографическую форму восьмигранника – октаэдра (по-арабски «хаваи ал-мас»). Кроме того, камень должен быть брахманом, то есть абсолютно бесцветным и прозрачным. Желтоватый алмаз «Шах» относится к сорту вайшья, а форма его далека от идеального октаэдра. В связи с этим он не задержался в руках индусов и был продан правителю Ахмаднагара, султаната на западном побережье полуострова Индостан.

Султаном Ахмаднагара был мусульманин Бурхан II. Индийские суеверия по поводу алмазов его мало волновали. Зато громадный удлиненный алмаз – перст Аллаха! – поразил воображение. Кроме того, обширные плоские грани алмаза показались ему идеальными скрижалями истории, на которых следует увековечить свое имя. Бурхан II был тщеславен и даже присвоил себе титул Низам-шаха, то есть Владыки Порядка.

По-видимому, в придворной камнерезной и гранильной мастерской Бурхана работал талантливый, если не гениальный мастер. Одним из первых на Востоке он научился гравировать надписи на алмазе. Мы знаем, что алмаз является самым твердым минералом на земле: его ничем нельзя поцарапать. Каким же образом безымянный мастер сделал надпись на грани октаэдра, самой твердой грани камня? Он догадался, что алмаз можно поцарапать только алмазом! И вот мастер покрыл октаэдрическую грань тонким слоем воска, иглой нацарапал на нем нужные слова. Затем на кончик стальной или медной иглы, смоченной маслом, набирал алмазную пыль и без конца царапал по грани.

В результате многодневного труда появилась первая надпись. Точный перевод гласит: «Бурхан Второй Низам-шах. 1000 год». Поскольку мусульмане ведут летоисчисление со дня бегства пророка Мухаммада из Мекки в Медину (622 г.), то время появления первой надписи датируется 1591 годом от Рождества Христова. Другими словами, алмазу «Шах» более 400 лет.

Но «Шах» недолго украшал сокровищницу Бурхана II. Именно тогда в Северной Индии правил Великий Могол Акбар – выдающийся государственный деятель и военачальник. В 1595 году его войска захватили Ахмаднагар и среди драгоценностей правителя нашли этот уникальный камень. Так алмаз «Шах» стал династической регалией Великих Моголов.

Более сорока лет пролежал он в их сокровищнице, пока не попал на глаза Шах-Джахану, внуку великого Акбара. Самое любопытное заключается в том, что Шах-Джахан сочетал царственное величие с профессионализмом мастера-гранильщика. Многие часы он проводил в придворной мастерской, собственноручно обрабатывая самоцветы. Может быть, именно он отполировал некоторые грани алмаза «Шах», чтобы увеличить прозрачность и увидеть воду камня[60]. Он же повелел вырезать на грани алмаза вторую надпись. «Сын Джахангир-шаха Шах-Джахан, 1051» (то есть 1641 год).

Вторая надпись на алмазе «Шах» сделана значительно изобретательнее, чем первая. Неведомый мастер в полной мере использовал орнаментальные свойства арабской графики. Надпись ритмично повторяет себя и производит полное впечатление прихотливого и витиеватого узора, а не прозаического текста.

В 1665 году алмаз «Шах» впервые увидел европеец, знаменитый французский путешественник Жан-Батист Тавернье (1605–1689). Он посещал Индию несколько раз, был в Агре и Голконде. По неясным причинам Аурангзеб оказывал ему особые милости: дарил алмазы, золото и самоцветы, разрешил осмотреть дворец и знаменитый Павлиний трон. Благодаря Тавернье мы и знаем об исторических индийских алмазах, о внутреннем великолепии дворца шаха. К счастью, для истории сохранились дневники Тавернье, в которых сказано, что алмаз «Шах» был подвешен к трону Великих Моголов и висел так, чтобы сидящий на троне постоянно видел его перед собой. Продолговатый камень свисал с балдахина в окружении изумрудов и рубинов. На его более тонком конце была сделана борозда глубиной полмиллиметра, которую охватывала шелковая нитка, чтобы его можно было подвешивать и на шею (как талисман).

Затем алмаз «Шах» более чем на полтора века исчезает из поля зрения историков и объявляется в Тегеране. Что же происходило с ним в этот промежуток времени? Нарушим хронологию нашего повествования и позволим себе забежать вперед, чтобы закончить историю алмаза «Шах».

После сына Шах-Джахана Аурангзеба империя Великих Моголов потеряла былую мощь. В 1737 году в Индию вторгся Надир-шах, владыка Ирана. В двухлетней войне он покорил Северную Индию, захватил Дели. В число награбленных сокровищ вошел и алмаз «Шах».

В 40-х годах XVIII в. в империи Надир-шаха начались восстания и междоусобные войны феодалов. В результате заговора деспот был убит – его зарезали в 1747 году. Началась борьба за власть. В 1796 году шахом Ирана стал евнух Ага-Мухаммад-Хан, основавший династию Каджаров. Детей у него быть не могло, поэтому наследником стал племянник Бабахан, выросший в бедности и нищете. Бабахан перед восшествием на престол зарезал брата, а затем принял имя Фатх-Али-шаха. Произошло это в 1797 году. И вот через тридцать лет престарелый шах праздновал очередной юбилей правления. В ознаменование этого великого события было решено начертать на свободной грани алмаза «Шах» третью надпись.

Персидские камнерезы и гранильщики обладали большим опытом и мастерством. Третья надпись поражает совершенством работы, затейливой фантазией и талантом. Кажется, что это стилизованные лебеди с гибкими стройными шеями плывут по отполированной глади озера. Шедевр орнаменталистики читается так: «Владыка Каджар Фатх-Али-шах Султан, 1242».

По странной закономерности появление очередной надписи на алмазе предшествует бурным историческим событиям, которые заканчиваются сменой владельца.

В 20-х годах XIX в. Иран был ослаблен феодальными междоусобицами. Он стал объектом колониальной экспансии европейских держав. Театр военных действий располагался на земле многострадальной Армении. Аббас-Мирза, воинственный сын Фатх-Али-шаха, с помощью англичан реорганизовал армию, ввел регулярные полки сарбазов. Однако военное счастье улыбалось ему достаточно редко. Русские полки громили Аббас-Мирзу при Канагире, в Карабахе и на Араксе. Он едва не потерял Ереван, когда на помощь пришли воины самого Фатх-Али-шаха. Однако в 1828 году Аббас-Мирза потерпел полное и окончательное поражение. Иран вынужден был заключить Туркманчайский договор, по которому русская корона должна была получить десять куруров, то есть 20 миллионов рублей серебром. В выработке условий договора принимал участие А.С. Грибоедов. Он же был назначен русским посланником (по-персидски вазир-мухтаром) в Тегеране. Автор пьесы «Горе от ума» ревностно исполнял свой долг. 30 января 1829 года толпа фанатиков, поднятая духовенством, растерзала Грибоедова. В воздухе запахло войной.

Шах и его окружение были в смущении. Весной того же года из Тегерана в Петербург выехало высокое посольство во главе с царевичем Хозрев-Мирзой, который вез цену крови – алмаз «Шах». Весной 1829 года принц достиг Петербурга. Николай I принял его со всей пышностью (это уже работал алмаз). В ответ на витиеватую персидскую речь российский император сказал всего семь слов: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие!»

Долгое время эта версия считалась в истории единственной, однако теперь некоторые ученые считают, что в действительности дело обстояло не совсем так. Видимо, версия о том, что алмаз был платой за смерть А.С. Грибоедова, возникла благодаря повести Ю.Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара». Но востоковед В.Ф. Минорский еще в 1920-х годах установил, что русский царь и не думал требовать «цену за кровь» А.С. Грибоедова. Русское правительство настаивало на присылке посольства из Персии и наказании виновных. Персидский шах, направляя в Петербург свою делегацию, преследовал свои цели: он хотел добиться снижения контрибуции. Как уже упоминалось, по Туркманчайскому договору 1828 года Персия должна была выплатить России 20 миллионов рублей. Контрибуция была очень тяжелой для Персии, для ее выплаты были отправлены в переплавку золотые канделябры шахского дворца, жены шаха и придворные сдали свои драгоценности. Но все равно удалось собрать только восемь куруров. Униженные просьбы Хосрев-Мир-зы и его дары, среди которых были не только алмаз «Шах», но и два кашмирских ковра, жемчужное ожерелье, двадцать старинных манускриптов, сабли и прочие драгоценные вещи, по мнению персидского шаха, должны были смягчить сердце русского царя.

Дары сделали свое дело: русский царь отказался от одного курура контрибуции и на пять лет отсрочил выплату другого. Так что утверждать, будто алмаз «Шах» является «ценой крови» А.С. Грибоедова, можно лишь с большой натяжкой.

В тот же вечер в присутствии царских чиновников алмаз «Шах» был осмотрен О.И. Сенковским. Известный писатель и востоковед первым среди русских прочитал и дал толкование надписей на алмазе. (Позже надписи еще раз исследовал академик С.Ф. Ольденбург, советский востоковед.)

А принц Хозрев-Мирза веселился в Петербурге. Он посещал театры, музеи, встречался с женщинами (светскими и далекими от света). В результате заболел некой болезнью, которую в те времена лечили пиявками, шпанскими мушками и меркурием (ртутной мазью). Это было не последнее огорчение царевича. Через пять лет во время борьбы за престол ему выкололи глаза, и он прожил остаток дней слепым. Такую цену заплатил Хозрев-Мирза за лицезрение алмаза «Шах».

В 1898 году в описи драгоценностей русской короны под номером 38/37 появился следующий текст: «Солитер (крупный алмаз) Хозрев-Мирза неправильной фацеты (грани) – 86 7/16 карат. Поднесен в 1829 году персидским принцем Хозрев-Мирзой и доставлен на хранение от г. министра Имп. Двора при письме за № 3802». Алмаз «Шах» хранился в подвальном сейфе Зимнего дворца и после Октябрьской революции вместе с другими сокровищами был перевезен в Москву, в Оружейную палату Кремля. Здесь в 1922 году его исследовал академик А.Е. Ферсман, написавший затем большую статью. Александр Евгеньевич восхищался техникой гравировки на продолговатом алмазе, исключительной по совершенству, резкости и изяществу исполнения. По его словам, камень имеет форму удлиненной призмы, притупленной на концах пирамидальными плоскостями. Грани октаэдра мягко округлы. Самая широкая из них разделена на длинные узкие фацетки, которые хорошо отполированы (работа Шах-Джахана!). А.Е. Ферсман замерил углы между гранями, изучил скульптуру поверхности кристалла. В начале двадцатых годов Советская Республика выбросила на алмазный рынок большое количество ограненных камней. Стоимость поставленных алмазов оценивалась в 12 миллионов английских фунтов. Фирма «Де Бирс» была вынуждена сократить продажу собственных алмазов, чтобы стабилизировать цены на рынке. Но следует отметить, что даже тогда Советская Республика сумела сохранить алмаз «Шах» и другие исторические камни (за исключением, может быть, бриллианта «Санси»). И сегодня ими можно любоваться на выставке Алмазного фонда в Кремле.

Джахангир – Завоеватель мира и подкаблучник

24 октября 1605 года родившийся в 1569 году принц Салим взошел на престол, получив имя Джахангир, или Джехангир, что означает «Завоеватель мира». Но с завоеваниями все получилось с точностью до наоборот. Во время его правления дела у Великих Моголов ухудшились. В 1622 году персы захватили стратегически важный город Кандагар. К тому же кроме внешних, нового правителя одолевали и внутренние проблемы. Через год после своего восшествия на престол Джахангиру пришлось подавить мятеж, поднятый его сыном Хусру. Однако восстания продолжались, особенно после захвата персами Кандагара. В 1624 году мятеж поднял другой его сын, Шах-Джахан, впоследствии ставший преемником отца.

Воцарившийся на престоле Джахангир издал «12 правил», в которых, в частности, утвердил все пожалования и джагиры за теми, кто ими фактически уже владел. Так впоследствии поступали и остальные могольские правители, поскольку им всем было важно прежде всего утвердиться на троне. Позднее Джахангир отстранил от власти сановников Акбара и предоставил высшие должности другим лицам. Одновременно с изданием «12 правил» Джахангир распорядился повесить золотую цепь с колокольчиками от берега Джамны до одной из башен его крепости, чтобы жаждущие правосудия, дергая за цепь, могли привлечь к себе внимание падишаха. Эта эффектно демагогическая мера не имела реального значения, поскольку добиться чего-либо от правителя можно было лишь поднесением ценных подарков. К тому же с годами Джахангир стал все меньше заниматься государственными делами. Ему мешали возлияния, которые он устраивал каждый вечер, употребляя вино и опиум. При этом он иногда отдавал нелепые распоряжения, а поутру, проспавшись, жестоко наказывал приближенных плетьми за выполнение этих распоряжений. Казалось, что в нем возродился его дед Хумаюн. Кстати, необходимо отметить, что в этой династии все достоинства и недостатки чередуются через поколение. Сильный отец – слабый сын – и снова сильный внук – и слабый правнук…

В 1611 году он женился на персидской княжне Hyp-Джахан. Джахангир уделял мало внимания государственным делам, будучи «мужем своей жены», что для государственного деятеля не самая лучшая политика. Фактически правителем государства стала его любимая жена Hyp-Джахан вместе со своими родственниками. Красавица, получившая прекрасное образование, сочинявшая стихи и любившая охоту, властолюбивая Hyp-Джахан сама решала за Джахангира все важные государственные дела. Под конец его правления Hyp-Джахан стала официально считаться соправительницей, и ее имя с 1623 года чеканилось на монетах рядом с именем Джахангира.

Джахангир, находясь в оппозиции отцу, не скрывал своей преданности миру ислама. По мнению индийского историка К. Парвахаката, «Джахангир был ставленником ортодоксальных мусульман, симпатии которых он привлек тем, что организовал убийство Абу-л-Фазла, друга Акбара, историка и советника по религиозным вопросам. Впрочем, как государь он продолжал политику отца, отбросив лишь крайности дин-и-илахи («божественной веры»). В частности, союз с раджпутами даже укрепился».

Антимусульманские мероприятия Акбара, в особенности обращение мечетей в склады и караульные помещения, вызвали недовольство как раз тех правящих кругов мусульманских феодалов – светских и духовных, – на укрепление позиций которых была направлена вся политика Акбара. Поэтому после его смерти следующий падишах Индии Джахангир отказался от дин-и-илахи и, официально ничего не отменяя, не настаивал более на выполнении нововведений Акбара, особенно религиозных. По вступлении Салима на престол под именем Джахангира произошел решительный, хоть и постепенный поворот от политики реформ и веротерпимости Акбара к поощрению мусульманской нетерпимости.

При этом процветал культ удовольствий. Убранство дворцов богачей было исполнено похотливой чувственности, бессмысленной роскоши и безрассудной помпезности. Двор правителя был средоточием богатства. Знать, подражая императору и двору, также вела расточительную жизнь. Утонченная пища, летом мороженое, свежие фрукты из Бухары и Самарканда, пьянство и наркомания. В гареме падишаха было 5 тысяч женщин. Многие тысячи рупий щедро тратились на содержание гарема и на пышные празднества для его обитательниц. В результате развития внешней торговли в Индию хлынул поток золота и драгоценностей. По словам историка Бернье, Индия являлась «пропастью, поглощающей значительную часть золота и серебра всего мира, которые находят многие пути, чтобы туда проникнуть со всех стран, и почти ни одного для выхода оттуда».

«Он был человеком крайностей, – писал о Джахангире англичанин Терри, – иногда был жесток, иногда казался очень справедливым и мягким». Джахангир, как большинство Великих Моголов, любил и ценил прекрасное в искусстве и природе. Он оставил замечательные воспоминания «Тузук-и-Джахангир».

В последние годы жизни Джахангира после смерти отца Hyp-Джахан в 1622 году начинается открытая вражда между Hyp-Джахан и наследником престола Шах-Джаханом. Шах-Джахан восстает, терпит поражение, просит прощения и получает его. Однако наследником становится Парвез. В результате этих внутренних смут, длившихся три года, государство Моголов не только потеряло своих лучших военачальников, но и не смогло вернуть Кандагар. Говоря словами Джахангира, восстание Шах-Джахана «словно топором ударило по основанию его собственной державы и оказалось камнем преткновения на ее пути». Находившийся в плачевном положении Шах-Джахан уже подумывал о бегстве в Персию, когда события неожиданно приняли весьма благоприятный для него оборот. В октябре 1626 года умер Парвез, а в октябре 1627 года скончался сам Джахангир. Шах-Джахан спешно покинул Декан, чтобы обеспечить себе престол. Взойдя на престол, Шах-Джахан «на всякий случай» приказал перебить всех своих братьев и племянников, чтобы не оставлять претендентов на престол. Hyp-Джахан он оставил во владение крошечный джагир, и она стала жить в уединении вместе со своей дочерью, вдовой Шахриара. Шахриар был последним, кто попытался занять трон, перед тем как Шах-Джахан в феврале 1628 года вступил на престол. Умерла Hyp-Джахан только в 1645 году.

Соперник Аллаха Шах-Джахан

Внук Акбара Шах-Джахан, что означает «Повелитель мира», правил империей Великих Моголов с 1628-го по 1658 год. Он перенес столицу из Дели в Агру. Но прославил свое имя не этим и не политическими или военными достижениями. Имя Шах-Джахана и его возлюбленной жены встало в один ряд с именами других легендарных влюбленных, реальных и не очень: Петрарки и Лауры, Ромео и Джульетты, Тристана и Изольды. Свою любовь он увековечил в застывшей музыке белокаменного Тадж-Махала. На южном берегу реки Джамна, неподалеку от Агры, и теперь стоит мавзолей, который был построен внуком Акбара, правителем империи Великих Моголов Шах-Джаханом в память о любимой жене, чья смерть повергла его в безутешное горе.

Еще когда ему было 15 лет, он встретил и полюбил Арджуманд Бангу-Бегам, дочь главного министра своего отца. Согласно легенде, юный принц и красавица впервые встретились в Агре на рынке пряностей. В те дни существовал обычай, на один день в году по случаю мусульманского Нового года рынок отдавался молодым отпрыскам знатных семей, и кроме них никто не смел заходить за ограду рынка пряностей. Они забавлялись там, играя, как сказали бы нынешние дети, «в магазин», продавая и покупая ароматные корицу, имбирь, кардамон, куркуму и другие возбуждающие чувства пряности. Естественно, у этой игры был и вполне практический смысл: юные аристократы присматривались друг к другу и сквозь душистую дымку выбирали себе «вторую половинку». После этого дня происходило множество обручений.

Юная красавица отказалась продать корицу Шах-Джахану, хотя на самом деле она тоже полюбила его, как и он ее, едва их глаза встретились. Это была красивая и умная девушка знатного происхождения – она была племянницей одной из жен Джахангира и подходящей невестой для принца. Но увы, его ждал традиционный политический союз с персидской принцессой. Однако законы ислама позволяют мужчине иметь 4 жен, и вскоре было объявлено о помолвке. Правитель империи Джахангир счел девушку достойной соединиться со «звездой небес благословенных», его сыном.

Свадебная церемония могла состояться лишь при благоприятном расположении звезд. Поэтому Шах-Джахану и его невесте пришлось дожидаться целых 5 лет, в течение которых они ни разу не виделись. Когда им исполнилось 20 лет, 10 мая 1612 года они поженились. Вскоре после свадьбы Арджуманд получила новое имя – Мумтаз-Махал, что означает «избранница дворца».

Шах-Джахан прожил со своей любимой женой 19 лет вплоть до ее смерти. Она умерла при родах четырнадцатого ребенка. Горе правителя было столь же безграничным, как и его любовь. Восемь дней он провел взаперти в своих покоях, без еды и питья, а когда наконец вышел, сгорбившийся и постаревший, объявил во всех владениях траур, во время которого запрещалась музыка и нельзя было носить яркие одежды. В память о жене Шах-Джахан поклялся построить усыпальницу, какой еще не видывал мир.

В 1632 году в столице империи Агре начались работы. Осуществить столь грандиозный замысел за двадцать с небольшим лет – замечательное достижение, но это стало возможным потому, что Шах-Джахан использовал все ресурсы своей империи. На строительстве трудилось около 20 тысяч рабочих, более тысячи слонов доставляли мрамор из каменоломни Макрамы в трехстах двадцати километрах от Агры. Другие материалы, а также мастера, умеющие с ними работать, прибывали из более удаленных мест. Малахит везли из России, полупрозрачный цветной сердолик – из Багдада, ляпис-лазурь и сапфиры – из Шри-Ланки, бирюзу – из Персии и Тибета, нефрит – из Китая, яшму из Тибета, аметисты из Йемена и Персии. Сделаны инкрустации из 43 разновидностей полудрагоценных камней на сияющем белом мраморе. К строительству были привлечены, кроме индийцев, лучшие зодчие Самарканда, Бухары, Багдада и Стамбула. Кристальная белизна полированного мрамора на темном фоне кипарисов, которые отражаются в водной глади каналов, – все это придает зданию величественную торжественность… Несмотря на то что Тадж-Махал построен в мусульманском стиле, он все равно остается неповторимо индийским, ведь добрая половина мастеров была из Индии, так же как главный архитектор и главный художник.

Внутри восхищение вызывает тонкость мозаичных украшений. Мягкий свет, льющийся сквозь решетчатые окна и ажурные перегородки, создает великолепный узор, но как только на драгоценные инкрустации попадает тень, тот же самый узор совершенно преображается. В это чудо невозможно поверить, пока не увидишь его собственными глазами. На закате дня белый мрамор окрашивается в различные оттенки фиолетового, розового или золотистого цветов. А в дымке раннего утра кажется, что здание парит в воздухе. Трудно поверить, что это работа смертных. Таков памятник великой любви, построенный безутешным вдовцом в память об усопшей супруге.

Только в недавнем времени удалось проникнуть в тайну этого величайшего памятника. И в основе этой тайны лежат честолюбивые замыслы и смелые до безумства мечты.

Первый ключ к тайнам Тадж-Махала лежит в надписях, выбитых на белом мраморе. Но что же они означают и как связаны с секретом Шах-Джахана? Эти надписи сделаны на арабском языке и представляют собой цитаты из Корана. Они играют большую роль в арабском религиозном искусстве, так как, по канонам ислама, нельзя изображать человека. Поэтому вместо привычных для нас икон и статуй их место занимают каллиграфические надписи. Надписи на монументах сообщают о том, кто его построил, зачем и каков их символический смысл.

Большинство надписей Тадж-Махала рассказывают о рае, который описывается как череда прекраснейших садов, окруженных водой. В языке Великих Моголов понятия «сад» и «рай» обозначаются одним словом. Как правило, все объекты садово-паркового искусства возле дворцов, мавзолеев и прочих значимых сооружений могольской знати несли в себе символику этих райских садов. Поэтому между мемориальными садами и представлением, как выглядит рай, есть тесная взаимосвязь.

Но чтобы понять символику Тадж-Махала, нужно понять принципы, по которым закладывались мемориальные сады. Классическим образцом императорского мавзолея, окруженного садами, похожими на сады Тадж-Махала, является усыпальница императора Хумаюна в нынешней столице Индии Дели, она была построена приблизительно за 60 лет до Тадж-Махала. Схема расположения самой усыпальницы и садов очень важна для понимания скрытого смысла Тадж-Махала. По обыкновению в этих садах есть сеть каналов и прудов, а сама усыпальница расположена в центре комплекса. Так сделаны усыпальница Хумаюна и другие. Но в комплексе Тадж-Махал имеются некоторые отличия.

Попасть в Тадж-Махал можно через большие богато украшенные ворота, а в них легко не заметить важный ключ к разгадке Тадж-Махала. На воротах имеется надпись на арабском, так же как и на самом мавзолее. Это цитата из Корана, а именно сура 29, одна из самых важных для верующих. Особый интерес в ней представляют последние слова – Аллах обещает праведникам, что они попадут в рай. Эти слова читает человек, перед тем как войти в сады Тадж-Махала: «Войди в Мой рай!» Это единственное место в Коране, где Аллах напрямую обращается к праведникам и употребляет местоимение «Мой» (в Мой рай). Это прямое приказание Аллаха обещает рай. И именно эти слова сопровождают посетителей, когда они входят в сад. Эта надпись придает совершенно новый смысл всему комплексу.

Вопреки традиции прочих мавзолеев, сама усыпальница Мумтаз-Махал находится не в центре сада, а торжественно высится в его окончании. Новая планировка полностью соответствует представлениям мусульман о райских садах, но добавляет некоторые акценты.

Шах-Джахан хотел воссоздать райский сад на земле. Легенда рассказывает, что неутешный вдовец-халиф был вознесен во время сна в райскую обитель Магомета, где сам Аллах повелел снять для него план райского сада. По этому плану и был выстроен Тадж-Махал, т. е. планировка садов мавзолея точно повторяет планировку небесных райских садов.

В центре находится водоем – Пруд Изобилия, от него берут начало 4 реки – райские реки: из воды, молока, вина и меда (Коран, 47:15). От входа – Райских Врат – и до конечной ступени – Трона Аллаха, выше и важнее которой нет ничего, весь рай – это довольно четко определенная система, где все имеет свое место.

Но здание самого мавзолея, какое место в этом «раю» оно занимает, какой смысл скрывает сам мавзолей? Какой замысел воплощал Шах-Джахан при его постройке?

Ответить на этот вопрос можно только поняв, каким человеком был Шах-Джахан.

Скорбящий влюбленный – только одна из граней его личности. Он был очень честолюбив и амбициозен (достаточно только вспомнить, как он пришел к трону, ликвидировав конкурентов, единокровных, между прочим), вел войны и делал это успешно. И, в отличие от отца и деда, Шах-Джахан был очень религиозен, что в истории Великих Моголов встречалось нечасто. Он строго соблюдал запреты Корана, в частности, не пил вина, чего не скажешь о его отце, а тем более прадеде.

Итак, этот честолюбивый и правоверный царь после смерти жены обрел мечту, он был увлечен идеей, которая захватила его целиком, – построить мавзолей – или нечто большее..?

Шах-Джахан лично занимался всеми делами стройки, он полностью курировал работы. Он сам разработал весь проект: от планировки садов до надписей на саркофаге.

В своем дворце в Дели он чувствовал себя центром и царем мира. В полном соответствии со своим именем. Этот гордый и тщеславный человек был абсолютно уверен в собственном величии. Надо сказать, что его вера в собственную исключительность имела под собой еще и мистический фундамент, она была связано с датой его рождения – 1000-летие ислама. Шах-Джахан – человек миллениума! Естественно, и судьба у него должна быть особенная.

Шах-Джахан был просто помешан на символах власти, в особенности на тронах. В сокровищнице хранилось два золотых трона, три серебряных, не считая тех, которые находились во дворцах, в тронных залах – из резного мрамора, инкрустированных золотом и драгоценными камнями. Но императору казалось, что все это как-то несолидно. И одним из первых приказов при вступлении на трон было повеление о создании украшенного драгоценными камнями трона, равного которому не было в мире. У него, всесильного Шах-Джахана, было все, что может пожелать смертный человек: власть, многочисленные жены и наложницы, покорные подданные, тучные стада верблюдов и белых боевых слонов, вышколенная армия, и груды сокровищ. Но Великий Могол должен иметь то, чего нет ни у одного властителя на Земле. Этот уникальный предмет интерьера вошел в историю как Павлиний трон. Как говорится в древней летописи, «ему пришла в голову мысль, что огромное количество редких драгоценностей, имевшихся в сокровищнице, лучше всего использовать на сооружение трона, на котором император восседал бы во все возрастающем сиянии».

Усыпанный драгоценными камнями Павлиний трон – это и рукотворное чудо, и еще одна загадка, связаная с именем императора Шах-Джахана. Павлиний трон также является одним из ключей к тайне райской символики Тадж-Махала. Шах-Джахан хорошо знал исламское предание о том, что павлин является истинным стражем райских ворот, а также персидский миф, повествующий о том, что два павлина, стоящие лицом к лицу по обе стороны Дерева жизни, символизируют собой двойственность человеческой натуры.

Для того, чтобы создать Павлиний трон, понадобилось 7 лет (с 1629-го по 1636 г.), а расходы на это творение превзошли самые смелые подсчеты. Полагают, что они в два раза превысили затраты на строительство Тадж-Махала. Этот трон буквально ослеплял своей красотой и сиянием драгоценных камней, которыми был усыпан.

Шах-Джахан повелел собрать со всей Индии самых умелых ювелиров, резчиков по камню, художников. Перед искуснейшими мастерами Пенджаба, Калькутты и самого Дели шах высыпал груды алмазов, рубинов, сапфиров, жемчуга и повелел им соорудить трон, равного которому нет и не было во всей Вселенной. Спинка трона должна быть не отличима от павлиньего хвоста. Золота, серебра, драгоценных камней он велел не жалеть и использовать в тех количествах, которые потребуются для работы.

Для начала из шахского сада отобрали самого красивого павлина, хвост которого должен был служить образцом для спинки трона. У несчастной птицы аккуратно, чтобы не повредить, выдрали хвостовые перья. Дабы избежать изменения или потускнения окраски, перья каждую ночь на несколько часов выкладывали в огромный медный чан с ледяной проточной водой из родника Нехр-и-Бишт (Райский поток), который протекал в шахском саду. Подержав в воде, с наступлением рассвета их осторожно вынимали и раскладывали на белоснежном шелке в тени молодых пальм. Работа была поистине уникальной: мастера подбирали по тонам, полутонам и оттенкам Цейлонские и кашмирские сапфиры, бенгальские и египетские изумруды, оттеняя их отборным жемчугом и алмазами. Иногда у художников возникали споры: какими самоцветами украшать подлокотники, спинку и ножки трона. После жарких дебатов художники и ювелиры пришли к решению: ценность Павлиньего трона должна заключаться не в стоимости камней, а в их художественном подборе. С этим после глубокого раздумья согласился и Шах-Джахан. Безусловно, Павлиний трон, стал шедевром ювелирного искусства.

Основу Павлиньего трона составляло стилизованное дерево из резного золота, украшенного эмалью. Спинка трона, развернутый павлиний хвост, поражала своим великолепием и поразительным сходством с настоящими павлиньими перьями. Над троном возвышался балдахин, удерживавшийся на 12 изумрудных колоннах. Сверху его украшали крупные фигуры павлинов тончайшей работы, буквально покрытые драгоценными камнями – рубинами, бриллиантами, жемчугом и изумрудами. Они как бы венчали спинку трона, а между ними располагалось дерево с листьями из рубинов и жемчуга.

О фантастической стоимости трона можно судить хотя бы по тому, что самый крупный рубин весил 100 каратов, а внутрь него была вставлена 50-каратная жемчужина. Это был знаменитый рубин покорителя народов Тамерлана. Там был и знаменитый бриллиант «Кохинор».

Долго трудились мастера над созданием трона, много павлинов лишилось своих хвостов. По окончании работы во дворце Великого Могола был устроен пир и праздничное шествие. Для показа народу сверкающий Павлиний трон, на котором восседал сам Шах-Джахан, водрузили на белого слона. Впереди, с боков и позади слона шли трубачи, барабанщики и свирельщики, а за ними на разномастных лошадях в высоких седлах ехали празднично разряженные вас сальные князья, раджи и султаны. При виде такого шествия народ падал ниц и поднимал руки к небу, прося у богов Тримурти благоденствия императору и его воинству.

Павлиний трон считался священной реликвией Великих Моголов, и его запрещалось показывать иноверцам. Одним из немногих европейцев, которому по милости правителя Северной Индии удалось увидеть трон в 1665 году, был французский ювелир и путешественник Жан-Батист Тавернье (тот, который сделал легендарное ожерелье королевы Марии Антуанетты). Прославленный знаток и торговец драгоценными камнями, он прожил бурную и насыщенную событиями жизнь. В те времена он, постоянно путешествуя по Востоку, проложил немало торговых путей и явился одним из зачинателей торговли с Индией. Его описания выдающихся личностей, малоизвестных городов и стран, сокровищ Востока, знаменитых древних алмазов до сих пор не потеряли своей ценности. Он писал: «Я объездил много стран, восхищался многими сокровищами, но смею уверить, что никогда не видел и вряд ли увижу что-либо, подобное этому восточному чуду. Создавали Павлиний трон в течение семи лет. Его верхняя часть украшена рубинами, бриллиантами, изумрудами и голубыми сапфирами. Основа Павлиньего трона – стилизованное дерево из резного золота, покрытого эмалью. На одной из веток сидит павлин, весь в драгоценных камнях и жемчуге». Восхищение, однако, не помешало Тавернье оценить трон в 6 миллионов фунтов стерлингов.

По описаниям Тавернье, Павлиний трон находился в специальном зале, где были размещены еще семь тронов. Он выделялся среди них, так как был установлен на массивном мраморном возвышении, тоже украшенном драгоценными камнями. Сиденье трона поддерживалось шестью массивными золотыми столбами. Вверх возносились инкрустированные золотом и драгоценностями серебряные шесты, подпирая ажурный навес, сплетенный из тонкой серебряной проволоки в виде растительного орнамента – виноградных лоз, листьев и цветов с лепестками из зеленых изумрудов, почками из малиновых рубинов и сердцевиной из голубых сапфиров. Гребни и хвосты павлинов, украшающих балдахин, были сплетены из золотой и серебряной проволоки и украшены драгоценными камнями, причем все камни были подобраны так, чтобы имитировать оперение настоящих, живых павлинов. Глазами у птиц служили крупные бриллианты. Между павлинами был укреплен «Кохинор» так, чтобы находиться как раз над головой правителя.

Долго восседать на роскошном троне и владеть «Кохинором» Шах-Джахану не пришлось. Власть вместе с троном вскоре перешла к его сыну. Аурангзеб страстно желал владеть троном отца, а с ним и «Кохинором», так как считал, что, обладая алмазом, он приобретет власть над всем миром. В результате переворота он захватил власть и заточил отца в цитадели Агры. Аурангзеб не посмел ни убить отца, ни силой отнять у него «Кохинор», боясь провозгласить себя императором из-за возможных восстаний, а может быть, опасаясь того, что гнев мистического камня настигнет его повсюду, если он попытается забрать его у отца силой. По замыслу Аурангзеба его отец Шах-Джахан должен был добровольно передать ему «Кохинор». В течение семи лет Шах-Джахан находился в заключении среди своих сокровищ. Когда Аурангзеб почувствовал себя на троне достаточно уверенно, он потребовал, чтобы отец прислал ему самые крупные драгоценные камни из сокровищ тронного зала для украшения своего тюрбана, чтобы официально взойти на трон. Каждый день требовал Аурангзеб ответа от узника, который был его родным отцом. Но ни под каким предлогом не соглашался Шах-Джахан добровольно передать подлому сыну бесценную реликвию. Коварный Аурангзеб разрешил дочери Шах-Джаха-на навестить отца в тюрьме, чтобы уговорить отдать «Кохинор». Но она ненавидела своего жестокого брата и, естественно, не желала помогать ему. Несчастный отец стал умолять свою дочь тайно привести к нему несколько оставшихся в живых верных слуг с молотами, дабы раздробить все драгоценности, находившиеся вместе с ним в тюрьме, и уничтожить «Гору света», чтобы он никогда не достался проклятому Аурангзебу. Впрочем, это только легенда… Точно известно, что Шах-Джахан умер в 1666 году, на руках своей дочери, в своей украшенной драгоценностями тюрьме. И только тогда Аурангзеб получил «сокровище короны».

А позднее, в 1739 году, во время правления шаха Мухаммеда, в Северо-Западную Индию вторглись войска персов во главе с Надир-шахом. Когда могущественный Надир-шах захватил Кабул – центр провинции империи Моголов, он направил в Индию Мухаммед-шаху ультиматум. В нем, помимо требования о присоединении к Персии двух провинций, говорилось и о троне: «Я пришел, – заявлял Надир-шах, – чтобы взять также из Индии в Персию известный трон Моголов».

С возмущением Мухаммед-шах отверг притязания персов. Судьбу трона решило сражение, происшедшее спустя несколько недель на пенджабской равнине. Персы одержали победу. И первым их условием мира было требование о выдаче им Павлиньего трона. Так они захватили все сокровища Моголов, в том числе Павлиний трон[61]. Но главного сокровища трона – «Кохинора» – на месте не оказалось. Во все концы были разосланы тысячи людей. Тому, кто укажет местонахождение алмаза, было обещано большое вознаграждение. Одна из бывших обитательниц гарема рассказала, что «Кохинор» спрятан в тюрбане Мухаммеда. Во время пира персидский шах обратился к Мухаммеду с предложением обменяться тюрбанами в знак дружбы – на Востоке существовал такой обычай с незапамятных времен. Отказаться от этого предложения было невозможно, и Муххамеду ничего не оставалось, как протянуть свой тюрбан Надир-шаху, а вместе с ним и алмаз. Перс, не дождавшись конца церемонии, поспешил к себе, развернул тюрбан и, увидев алмаз, закричал: «Гора света!» (по персидски – «кохинор»). Так камень получил имя, под которым его знает мир.

Надир-шах вернулся в Персию. В свое царствование он не избежал мятежей, отравлений и предательств, которые преследовали всех владельцев «Кохинора». Он практически сошел с ума, не доверяя никому, и был убит в 1747 году предводителем курдов Салах-Беем. В этом бою курдами был захвачен и Павлиний трон. Что стало с троном потом?

Об этом сообщил английский путешественник Фрейзер. Ему удалось узнать от одного старого курда, принимавшего участие в стычке с персами, что курды разбили трон, а части разделили между собой. Впрочем, существует и другая версия. Согласно ей, курды захватили не Павлиний трон, а его искусную имитацию. Подлинный же трон целым и невредимым попал к англичанам, которые и поспешили его переправить в Лондон.

Но увидеть шедевр невозможно, так как он, по преданию, лежит на морском дне у восточного побережья Юго-Восточной Африки в трюме затонувшего трехмачтового корабля «Гросвенор».

…В конце июня 1782 года «Гросвенор» покинул Бомбей и взял курс к берегам Англии. О грузе, который был в трюмах судна, знали немногие. Погрузка проводилась в глубокой тайне, экипаж не был посвящен в суть дела. А оно, между тем, заключалось в том, что наряду с другими сокровищами (когда это судно потерпело крушение, на его борту, помимо трона, находилось еще 19 сундуков с драгоценностями, а также множество серебрянных слитков) англичане пытались на «Гросвеноре» вывезти знаменитый Павлиний трон.

Корабль затонул 4 августа 1782 года по пути с Цейлона в Англию. На судне длиной 40 метров плыли 150 человек – команда и пассажиры, в том числе шестеро детей. В результате навигационной ошибки в 150 метрах от берега корвет ударился о скалу и раскололся пополам. И лишь через сто лет, в 1880 году, начались поиски сокровищ, погибших с «Гросвенором». Тогда со дна подняли корабельные орудия, несколько сот золотых и серебряных монет. В 1886 году из-под воды извлекли еще 350 монет. Все дальнейшие поиски не дали каких-либо существенных результатов.

В 1919 году была организована экспедиция, в которой принял участие и «отец» Шерлока Холмса, английский писатель Артур Конан Дойл (1859–1930), вложивший в нее значительные средства. Он не только следил, но и давал советы, высказывал предположения, направлял поиски. Однако знаменитые дедуктивные способности на этот раз не помогли Конан Дойлу: сокровища найдены не были. Зыбучие пески и опасный прибой мешали поискам, а останки судна давно затянуло метровым слоем песка.

Позже, в 1925 году, один предмет из груза, находившегося на корвете, все-таки обнаружили. На берегу, напротив злополучного места гибели судна, случайно нашли рваный кожаный мешок с 1038 необработанными алмазами. Хотя находка бесценна, но, по сравнению с пропавшей частью груза, это капля в море. И по сей день находятся охотники достать затонувшие сокровища со дна морского. Но пока что все попытки были тщетными.

А где же «Кохинор», он же не утонул на «Гросвеноре» – мы ведь знаем, что ныне он сияет в короне английской королевы.

После смерти Надир-шаха трон захватил его младший сын, принц Рох, но не смог удержать власть и был свергнут. Однако он успел припрятать «Кохинор» и отказался указать нахождение алмаза даже под пытками. Рох передал алмаз афганцу Ахмаду Абдали. Так «Кохинор» оказался на территории Афганистана, в Кандагаре, где Ахмад Абдали (Дурр-и-Дауран) захватил трон и основал Афганское государство, став родоначальником династии Дурранов.

После смерти Ахмад-шаха Дуррани в 1773 году во главе династии стал его сын Тимур, который перенес столицу в Кабул. После смерти Тимура власть перешла к одному из его 23 сыновей – Заман-мирзе. Далее опять дворцовый переворот, в результате которого власть переходит к брату Заман-мирзы Шуя-у-Мулку. Заман-мирзу пытают, стараясь выведать местонахождение алмаза, и ослепляют. В тюрьме Заман-мирза выдалбливает в стене углубление и помещает туда алмаз, замазав его штукатуркой. Через несколько лет его обнаружил тюремщик, от которого алмаз попал к Шуя-у-Мулку.

И снова следует переворот, и трон переходит к его брату Махмуду. Теперь Махмуд ослепляет Шуя-у-Мул-ка и бросает его в темницу. Тот не выдает местонахождение камня и верит, что пока камень у него, к нему вернется и царство, и власть. Он бежит из тюрьмы, прихватив с собой «Кохинор». Вместе с семьей он находит убежище в Лахоре, у раджы Сингха, прозванного львом Пенджаба. Когда раджа узнал об алмазе, он решил под пытками выведать о его местонахождении, причем пытки он решил применить не к слепому Шуя-у-Мулку, а к его жене. Женщина не выдержала и решила отдать алмаз, поставив условие: освобождение пленников, гарантия их безопасности и пожизненная пенсия. Сингх согласился. Он едва не потерял разум, когда «Гора света» оказалась у него в руках. Он выплатил Шуя-у-Мулку 125 тысяч рупий и дал ему пожизненную пенсию в 60 тысяч рупий в год.

Овладев «Кохинором», раджа Сингх объединил Пенджаб и создал сильную армию. Он планировал также освободиться от английского влияния в Индии. Однако, будучи умным и дальновидным политиком, он понимал, что ему не справиться с растущей мощью англичан. Сингх, проанализировав достаточно кровавую историю «Кохинора», решил все же избавиться от него. Он хотел преподнести его в дар храму, но не успел, так как умер, а его наследники не знали об этом решении. После смерти раджи в стране наступили годы анархии и беспорядков. Армия раджи выступила против англичан, но после временного успеха потерпела поражение.

Сокровищница Лахора, а с ней и бриллиант, перешли во владение Ост-Индской компании. Компания преподнесла его королеве Виктории, и в 1851 году он был выставлен на выставке в Лондоне. К этому времени «Кохинор» еще сохранил форму древней индийской огранки. Королева Виктория носила «Кохинор» в виде броши. После ее смерти бриллиант был передан в сокровищницу британского двора и вмонтирован в королевскую корону. В 1862 году бриллиант был переогранен под руководством королевского минералога Джона Пеннанта и приобрел плоскую форму. Масса камня при переогранке уменьшилась со 191 до 108,9 карата. целесообразность переогранки вызвала много сомнений и критики, ведь при этом бриллиант как бы потерял часть своей исторической ценности.

Но вернемся во времена Шах-Джахана. Как уже говорилось, он был очень религиозен и очень много внимания уделял одному из мистических направлений в исламе – суфизму. Шах-Джахан считал, что год его рождения (1000-летие ислама) – знак его высшего предназначения. Он давал себе пышные имена, взятые из суфийской традиции: «Властелин Века», «Тень Аллаха», «Посланник Бога На Земле»… Эти имена используются в суфизме для описания так называемого «идеального человека» – некоего образа недосягаемого совершенства, он почти равняется божеству. Учитывая навязчивую идею Шах-Джахана об исключительности своей судьбы, мы можем считать, что он видел себя воплощением «идеального человека». И Тадж-Махал служил (просто не мог не служить) моделью для демонстрации его взглядов и идей.

Любопытно, что многие годы люди видели в Тадж-Махале только архитектурный шедевр, каллиграфическая вязь, покрывавшая его стены, карнизы и потолки была для них чисто декоративным элементом. Но на нее следует обратить особое внимание. Среди исламских памятников Тадж-Махалу нет равных по числу и длине надписей-цитат их Корана. На нем высечено 22 различных отрывка, включая 14 полных глав. В них представлены две темы: неотвратимость Судного дня и прелести рая, обещанного в награду праведникам. Выбор цитат определялся желанием не только архитектора или каллиграфа, а, естественно, самого заказчика – Шах-Джахана. Желанием придать зданию определенный символический смысл, что выходит за рамки прямого назначения мавзолея. Эта усыпальница – символ еще чего-то.

Самая длинная надпись тянется по всем четырем стенам здания. Это 36-я глава Корана. Ее читают на похоронах. У этой главы есть еще один смысл, который не понимали или игнорировали западные (не мусульманские) исследователи. В 36-й главе речь идет о послании Бога человеку и о смысле жизни, в ней есть одно предложение (айат 58): «Им (праведникам) скажут словом от Господа Милосердного: ”Мир!”». Этот айат напрямую связан с символической трактовкой этого погребального комплекса, это единственное место в Коране, где Аллах говорит с праведниками, обращаясь к ним со словом «Мир» (салам). Традиционная трактовка этого айата такая: обещание праведникам, что они, войдя в рай, увидят Аллаха, сидящего во славе на троне. Было бы логичным предположить, что само здание мавзолея Тадж-Махал символически изображает трон Аллаха. Еще более убедительным доказательством символической трактовки Тадж-Махала стал выбор трех сур Корана, украшающих здание мавзолея, в которых говорится о Судном дне и дается его устрашающее описание со всеми животрепещущими подробностями. Странный выбор для декора усыпальницы великой любви всей жизни императора! Но у этих цитат вполне четкая роль: если вы хотите представить себе в подробностях Судный день, достаточно просто прочесть надпись (Шах-Джахан имел в виду, что Тадж-Махал будут посещать люди, владеющие арабским и знающие Коран, если бы он только мог предположить наличие современных толп туристов…). И словно по волшебству райские рады предстанут перед глазами, а в завершении перспективы высится трон Аллаха, возможно, похожий по своему совершенству на Тадж-Махал.

Последний ключ к тайне Тадж-Махала лежит там, где всего логичнее его искать: внутри мавзолея. Изящнейший экран из кружевного резного мрамора украшает исполинскую залу прекрасной усыпальницы. Здесь искусство мастеров, резчиков и ювелиров достигло совершенства, ни одно описание не передаст такой красоты. Этим инкрустациям нет равных в мире: из нефрита, агата, сердолика и других камней в белом мраморе выложены цветущие розы, лилии, тюльпаны – цветы, которые, согласно традиции, растут в райских садах. Усыпальница похожа на богато украшенную шкатулку для драгоценностей, и везде каллиграфия – надписи – цитаты из Корана.

В центре мавзолея находятся два мраморных саркофага – Мумтаз-Махал и Шах-Джахана. Но это только кенотафы (ложные могилы), сами тела – внизу в крипте, надежно спрятанные от глаз любопытных. Эти кенотафы играют роль мемориалов, памятников, где люди могут почтить память Мумтаз-Махал и Шах-Джахана.

Лучшим доказательством того, что Тадж-Махал был задуман как копия трона Аллаха в райских садах, станут слова, вырезанные на крышке кенотафа Мумтаз-Махал (надпись завершает череду цитат от ворот, где приглашение «войти в Мой рай»; а войдя в сад, первое что видит человек – Тадж-Махал с его каллиграфической вязью об обещании лицезреть трон Аллаха). Надписи на саркофаге Мумтаз-Махал не оставляют места для сомнений в его тайном значении. Это молитва о дозволении войти в рай праведным женам. Истинное значение этого текста осознается, когда понимаешь его источник: эту молитву читают ангелы, держащие трон Аллаха. Согласно исламу, у трона Аллаха четыре ножки (хотя сам он восьмиугольный, как Тадж-Махал), и каждую ножку держит особый ангел. И единственный раз в Коране сказано, что эти ангелы говорят – когда читают эту молитву.

Нет сомнений, что это здание изображает трон Аллаха, заветную мечту Шах-Джахана, его собственный рай на земле. К тому же существует еще один аргумент в пользу этой гипотезы. В трудах Ибн аль-Араби (Шейха аль-Акбара, Величайшего шейха), знаменитого арабского мыслителя, суфия, мистика и поэта, в частности в «Мекканских откровениях», состоящих из 560 глав, приводится описание (рисунок с надписями) Судного дня и обретения праведниками рая, приблизительно имеющее вид графической схемы или чертежа. Это описание или схема едино для всего ислама (т. е. это не чисто суфийская премудрость). Известно, что в библиотеке Великих Моголов, которые собирали не только ювелирные красоты, но и сокровища знаний, был экземпляр «Мекканских откровений». Шах-Джа-хан, скорее всего, его изучал, не мог не изучить, ведь мы помним, что он увлекался суфизмом. А эта схема интересна тем, что при наложении ее на план садов и всего комплекса Тадж-Махала нельзя не заметить, что многие элементы совпадают, а трон Аллаха точно расположен там же, где и Тадж-Махал на плане.

О чем думал Шах-Джахан, воссоздавая рай на земле? Хотел ли стать равным Создателю или прославить Аллаха своим творением? Стремился к божественному знанию или состязался с Богом в сотворении прекрасного? Желал стать наместником Аллаха на земле или даже равным ему или – возвеличить самое прекрасное место во вселенной – трон Аллаха? Сотворив Тадж-Махал, Шах-Джахан действительно обрел бессмертие, хотя, возможно, и не такое, к которому стремился. 200 тысяч человек посещают Тадж-Махал ежедневно, и его тайный смысл не смог затмить легенду о великой любви.

Естественно, что такое таинственное здание, как Тадж-Махал, окружено мифами, легендами и слухами. Рассказывают, что Шах-Джахан щедро наградил архитектора за работу, а потом повелел отрубить ему обе руки, чтобы тот не посмел повторить такую красоту.

Существует легенда, что Шах-Джахан хотел построить еще более грандиозное сооружение на другом берегу реки Джамны – усыпальницу из черного мрамора для себя – зеркально отражающее форму Тадж-Махала, и соединить два мавзолея мостом, символизирующим любовь, которая переживет саму смерть. Но этому замыслу не дано было осуществиться. Вероятно, препятствием стали непомерные расходы на строительство второго мавзолея. Если бы он был построен – мир бы украсился невероятным чудом, еще одним чудом света. Сейчас на том месте, где предполагалось возвести черный мавзолей, ведутся раскопки. Археологи обнаружили остатки построек, фундаментов, и следы того, что здесь были разбиты сады, по планировке похожие на сады Тадж-Махала. Интересно, отсюда можно было любоваться прекрасным видом на Тадж-Махал или там действительно стоял бы зеркальный мавзолей? Возможно, ученые дадут ответ.

Находясь у власти, Шах-Джахан продолжал политику своего деда Акбара. Он хотел мира с индусами, союза с раджпутскими раджами, отказывался принять абсолютное превосходство ислама. Во время его правления мирно сосуществовали индусы, сикхи, христиане и мусульмане. Старший сын Шах-Джахана, Дара-Шикох, был единомышленником отца, деда и прадеда. Но как часто бывает, благие намерения ведут совсем не туда, куда надо было бы. А сыновья одного отца подчас являют примеры такой же трогательной братской любви, как и знаменитые Каин и Авель или, например, Ромул и Рем… Шах-Джахан не особенно заботился о создании четкого закона о престолонаследии, и сыновья его начали беспощадную борьбу за власть. Сын Шах-Джахана Аурангзеб взошел на трон, безжалостно убив братьев, а отца заточил в темницу, в крепость Агры, которую сам же Шах-Джахан и выстроил. Там Шах-Джахан провел последние печальные годы своей жизни, согласно легенде большую часть этих восьми лет низложенный император провел у окна своей тюрьмы, по иронии судьбы именно отсюда открывается один из самых прекрасных видов на излучину Джамны и Тадж-Махал.

Жизнь в крепости царственного узника была не такой суровой, как может показаться, ему разрешили взять с собой жен, наложниц, детей, евнухов, слуг – весь «малый двор». Шах-Джахан прожил среди них до 74 лет и скончался, как гласит легенда, от передозировки афродизиаков. Оптимистический конец на восьмом десятке. царь мира скончался и отправился занять подобающее ему место на троне в райских садах. Надпись на его саркофаге гласит: «Здесь покоится прах императора Шах-Джахана, вечно пребывающего в раю, да пребудет это место священным, и да обретет он привязанность на Небесах».

Жестокий Аурангзеб

Его имя в переводе значит «краса престола». Последний реальный правитель династии Великих Моголов, родился в 1618 году. В 1658 году между четырьмя братьями, сыновьями Шах-Джахана разгорелась междоусобная борьба. Отец не смог остановить сыновей. Аурангзеб одолел всех претендентов на власть, убил их, а отца, как уже говорилось, посадил под домашний арест в Красный Форт в Агре.

Правление Аурангзеба было суровым, он решил вернуть страну на прямой и узкий путь ортодоксального ислама. Аурангзеб был фанатиком ислама, жестоким, мрачным и безгранично амбициозным. Он ввел строгое соблюдение мусульманских законов, разрушил все индуисткие святилища, ввел внушительный налог на всех немусульман, т. е. индусов, заронив семена той непримиримой межрелигиозной вражды, которая сохранена и в наши дни. Но за Аурангзеба стеной стояли мусульманские муллы и вельможи.

После смерти своего отца-узника как истый мусульманин и почтительный сын он воздал всякую честь переставшему быть опасным родителю. Он похоронил его в Тадж-Махале, рядом с любимой женой. И даже сам завершил строительство мавзолея, полностью разорив императорскую казну и доведя местное население до нищеты.

Ратуя за образование исключительно исламского государства в Индии, что полностью противоречило традициям политики всей династии Великих Моголов, Аурангзеб не знал сострадания, ему было чуждо чувство гуманизма, увы, его яблоко откатилось очень далеко от отцовской яблони.

Однажды в отчаянной попытке пробудить в сердце императора сочувствие к своему бедственному положению несколько столичных музыкантов, а столица тогда была в Дели, устроили похоронную процессию с музыкой, жалобные звуки которой достигли ушей императора. Аурангзеб поинтересовался, что происходит. «Ваше величество, – ответили участники процессии, – мы – музыканты и собираемся похоронить нашу музыку из-за недостатка внимания к ней». – «Так захороните ее поглубже, чтобы она никогда не выбралась из могилы», – распорядился правитель. А хоронить Аурангзеб умел. Впрочем, похоронил он и саму империю, которую строили его предки.

Но один раз Аурангзеб все же поддался чувствам. Это было уже на смертном одре, когда он признался, что многое делал неправильно. Говорят, перед смертью Аурангзеб видел тень своего предка Акбара, чей голос произнес: «Горе великому дому Тимура. Пришел конец его величию». В конце жизни Аурангзеба империя стала распадаться. А тут еще сыновья его взбунтовались против него, а английские торговые компании прочно обосновались в Индостане, нанося Великим Моголам заметный экономический ущерб. Изгнать нового опасного врага силой оружия Аурангзебу не удалось. Он умер в 1707 году, а вместе с «красою престола» исчезло и все величие его династии.

С именем Аурангзеба связывают одну «драгоценную загадку» – таинственный бриллиант «Великий Могол», так называют знаменитый бриллиант, найденный в копях Голконды и впоследствии исчезнувший. Где он и не скрывается ли под другим названием (исторические бриллианты, случалось, подвергались переогранке и меняли имена в зависимости от владельцев) – не знает до сих пор никто.

Найденный в копях Колур в Голконде в 1640 году, этот алмаз весом в 800 каратов «обосновался» у великих Моголов. И этот бриллиант, по преданию, стал по-настоящему кровавым. Из-за него ссорились и гибли самые близкие родственники – сестры и братья, отцы и дети, жены и мужья. И недаром, ведь этот камень был самым крупным драгоценным кристаллом до 1905 года.

Можно было бы сказать, что сама легенда об этом алмазе – всего лишь красивая выдумка Великих Моголов, но все тот же Жан-Батист Тавернье утверждает, что видел этот камень собственными глазами. Упоминание о нем встречается в его путевых заметках об Индии 1 ноября 1665 года. По его словам, «Великий Могол» принадлежал на тот момент Аурангзебу и хранился в его царской сокровищнице в Агре, столице империи. Согласно описанию европейского путешественника, алмаз был огранен в виде высокой и не очень правильной розы и имел небольшой дефект – трещинку.

История этого огромного бриллианта известна нам также из записей Тавернье. Он считал, что выходец из Персии, некий Миргимола, «предал своего господина, раджу Голконды, и принес этот камень в дар Чагехану» (Шах-Джахану – отцу Аурангзеба). Предатель был казначеем, служившим при дворе правителя Голконды. Впав в немилость, казначей ограбил казну и сбежал к Шах-Джахану, преподнеся ему дары (часть казны и «Великий Могол»), чтобы сохранить свою жизнь, привилегированное положение и уговорить его напасть на бывшего хозяина. Легенда умалчивает о том, что произошло с предателем и преданным им раджой, но камень хранился сначала у Шах-Джахана, а затем у его сына.

После Тавернье никто из европейцев не видел этого бриллианта, в любом случае, письменных свидетельств об этом не сохранилось. Историки подозревают, что этот камень мог попасть в казну Надир-Шаха после того, как он разграбил Дели, но неопровержимых доказательств этого не существует. Разумеется, искали следы «Великого Могола» и среди тех камней, которые известны в Европе. В первую очередь подозревали «Кохинор»: некоторые исследователи считали, что это и есть бывший «Великий Могол». Однако никто не может как подтвердить этот факт, так и опровергнуть его.

К концу XIX века появилась еще одна версия, гласившая, что «Великий Могол» – это нынешний «Черный Орлов», недаром же он имеет такую кровавую историю. Уже в XX веке предположения о том, что камень не утерян и является уже известным бриллиантом, но носит другое название, высказывали русский ученый

А. Ферсман и английский ювелир Стриттер. Где же в действительности в данный момент находится «Великий Могол», с уверенностью не может утверждать никто. Может быть, хранится в сокровищнице английских королей, а может, лежит в одной из старинных могил вместе со своим хозяином.

После смерти Аурангзеба официально династия Великих Моголов продолжала существовать, но серьезной политической роли она уже не играла.

К середине XVII века феодальные производственные отношения стали тормозить развитие страны, экономика пришла в упадок. Правители пытались найти выход из этого положения и выбрали наихудший вариант – начали религиозное преследование немусульман. В ответ на это по всей многонациональной стране вспыхнули восстания, и провинции, одна за другой, стали отделяться. В XIX веке Моголы фактически подчинились английским колонизаторам и правили чисто формально.

Закат великой династии

Последний из династии Великих Моголов, Бахадур-шах Зафар II, встал во главе восстания сипаев. Восстание жестоко подавили, Бахадур-шах Зафар II в 1857 году был выслан в Бирму, а его сыновья расстреляны, и некогда великая империя прекратила свое существование.

В 1858 году, после разгрома восстания сипаев, англичане упразднили династию Великих Моголов, хотя отдельные мусульманские княжества еще существовали в Индии и потом. Но они не имели ни исторического, ни политического влияния, ни сколь бы то ни было заметных личностей у власти.

Бахадур Шах Зафар II был хорошим поэтом, как и его далекий предок – основатель рода Бабур. Круг замкнулся. Последний из Великих Моголов кончил жизнь в ссылке в далекой Бирме. Никто лучше него не выразил скорбь по ушедшей империи:

Позабыт я моею страною,

И свечу не зажгут надо мною,

И цветов не дождусь я весною,

Гроб среди позабытых гробов я…

Я Зафар, я никем не возлюблен,

Потому что мой корень подрублен.

Край, который навеки загублен,

Безнадежно разрушенный кров я.[62]

Простим ему скорбное поэтическое преувеличение: ни о нем, ни о державе Моголов, некогда богатейшей из мусульманских империй, в Индии да и за ее пределами не забыли. Люди восторгаются дивной гармонией Тадж-Махала, вспоминают государственную мудрость Акбара, любуются блеском исторических драгоценных камней, воссоздают события давно минувшей эпохи в романах и фильмах, называют термином «муглаи» – «могольский» целый стиль в искусстве, одежде, даже кулинарии, его мотивы воспроизводятся в Индии в архитектуре зданий, в узорах орнаментов, на шкатулках, крышках столов, посуде. целые города мавзолеев и саркофагов из драгоценнейшего мрамора и таинственные загадки этой династии не оставляют равнодушными никого.

Непостижимый Тибет

Нынешний Далай-лама, религиозный лидер Тибета, утверждает, что Тибет – это самостоятельное государство, оккупированное китайскими войсками. В ответ правительство Китая говорит, что произошло мирное воссоединение братских народов. Так чей же он, Тибет? Китайцы называют его Страной снегов и считают, что туда в конце жизненного пути отправился Лао-цзы. Он перешел границу и исчез. Никто никогда больше не видел Великого Учителя…

Само географическое положение Тибета обеспечивает ему относительную изоляцию. Удаленный от мира, загадочный Тибет находится между двумя древнейшими центрами культуры – Индией и Китаем.

Каково же происхождение тибетцев? Большинство ученых считает, что их прародиной была центральная или Восточная Азия. Тибетский язык родственен китайскому и бирманскому, вместе с другими схожими языками они образуют так называемую сино-тибетскую языковую группу. На этом основании многие исследователи говорят о генетическом родстве между населением Тибета и Китая. Однако первые исторические свидетельства о Тибете относятся к тому времени, когда тибетская культура уже существовала независимо от соседей.

Древний Тибет имеет и легендарную историю. Первым его царем считается Ньяти-цзанпо. Возможно, он был человеком, но тибетцы почитали его как божество. По преданию, он спустился с неба и, пребывая на земле, общался с небожителями. Когда пришло время покинуть землю, Ньяти-цзанпо вернулся на небо по веревке. (Интересно, что, согласно другому варианту легенды, Ньяти-цзанпо пришел в Тибет из Индии.)

Еще одного полумифического правителя страны звали Дигум-цзанпо. Он тоже пользовался волшебной веревкой, но однажды, во время драки со своим конюхом, был убит, так как небесная веревка оборвалась. Поэтому начиная с Дигум-цзанпо все владыки Тибета были смертны.

Но это легенды, а из авторов исторических сочинений первым о Тибете упоминает Клавдий Птолемей в своей «Географии». Тибет он называет Бод[63]. В китайских текстах, где сведения о Тибете появляются позже, чем в «Географии», он именуется Фа.

Известно, что c VII по XI в. Тибет простирался от Бенгалии на юге до Монголии на севере. Главными врагами тибетцев были китайцы (жители Черной Империи), а от индийцев (подданных Белой Империи) их защищала естественная преграда – Гималаи.

То покоряясь Китаю, то освобождаясь от его владычества, тибетцы неизменно симпатизировали Индии, и не только потому, что не были изнурены войнами с ней. Индия стала для тибетцев священной землей: именно оттуда пришел буддизм. Он слился с местными верованиями, и этой религии европейские исследователи дали особое название – «ламаизм» (от слова «лама» – учитель). Однако сами тибетцы отнюдь не считают себя «ламаистами» и утверждают, что исповедуют буддизм. В то же время в Тибете до сих пор популярно древнее учение Бон (Бон По, Бонг По), в основе которого лежат шаманские практики, которые были распространены тут до появления буддизма.

Бон: религия древняя, как мир?

Само слово «бон» происходит от «юн-друн-гибон», что означает «проговаривать магические заклинания», или «повторять секретные формулы». Некоторые историки даже предполагают, что слова «бон» и «Бот» (древнее название Тибета) однокоренные.

По мнению сторонников бон, их религиозная традиция – старейшая на Земле. Они считают, что первые учителя бон появились более 18 тыс. лет назад, и с тех пор традиция не прерывалась. Существует также легенда, утверждающая, что бон существовала всегда, с самого начала Вселенной, а один из вариантов перевода понятия «юн-друн-бон» звучит как «вечное учение».

В древних тибетских текстах сохранились сведения о том, что изначально ритуалы бон и ее священные книги были связаны с неким загадочным языком, который называется «языком богов свастики» (свастика считается в бон основным символом[64]). Лишь намного позднее в тибетском государстве Тазиг многочисленные тексты бон были записаны древнетибетским языком и затем распространились по всему миру. Другая версия гласит, что тексты бон переводились на тибетский с языка государства Шаншун, расположенного где-то на северо-запад от Тибета.

Трудно сказать, какая из этих версий верна. Историки не знают достоверно, где же зародилась религия бон. Однако серьезные исследователи предполагают, что время ее существования намного меньше 18 тыс. лет. Скорее всего время расцвета бон приходится на II–I тыс. до н. э.

Как и всякая древняя религия, бон связана с природными, географическими и климатическими особенностями региона. Тибет расположен на высоте в несколько тысяч метров над уровнем моря, климат этих мест суров, и перемены погоды зачастую непредсказуемы. Человек в таких условиях часто оказывался на грани жизни и смерти, и для того чтобы выжить, следовало полагаться на помощь иных, сверхчеловеческих сил.

В представлении тибетцев мир населен своенравными и враждебными духами, от которых человек зависит в каждый момент своей жизни. Естественно, что далеко не все духи и божества благоволят к человеку, скорее наоборот. Поэтому тибетцы из поколения в поколение совершенствовали магические практики, которые должны были обеспечить магу – адепту религии бон – власть над природными духами. При помощи особых техник он мог привлечь на свою сторону доброжелательных духов и убедить их помогать человеку, а также контролировать действия злых духов и активно противодействовать им. Главным инструментом управления духами было заклинание – произнесение магических формул, которые заставляли духов совершать необходимые для человека действия. Таким образом заклинания могли уберечь человека от опасности и благоприятствовать ему в делах.

Постоянное проговаривание этих мистических формул до сих пор является одной из отличительных особенностей бон. Если в других религиях на первый план выступает ритуал или философское содержание вероучения, то для бон они не имеют большого значения. Исследователи объясняют эту особенность тем, что суровые условия Тибета и скудость его природных ресурсов не позволяли строить большие храмы для проведения пышных ритуалов. Климат Тибета, постоянно державший человека в напряжении, не благоприятствовал и долгим абстрактным умствованиям, поэтому именно магические формулы, доступные каждому верующему, и стали основой религии бон.

Необходимость управлять сверхчеловеческими и надприродными силами предъявляет особые требования и к подготовке жрецов бон. Человек, практикующий бон, культивирует в себе прежде всего магические способности. Он должен владеть целым арсеналом «паранормальных» возможностей. Используя язык современной эзотерики, можно сказать, что адепт бон обязан постоянно развивать ясновидение, обладать навыками набора энергии, в совершенстве владеть приемами астральной защиты и астрального нападения. Бонский жрец одновременно и маг, и некромант. Обязательные элементы его искусства – пение заклинаний, исполнение магических танцев и астральные поединки с окружающими его демонами, населяющими окружающее пространство, в особенности озера и горы, скалы и пещеры.

Считается, что способность мага к совершению манипуляций связана прежде всего с содержащейся в его организме магической силой, которая издревле отождествлялась с половой силой человека, поэтому в бон приобретают важное значение практики, связанные с половой магией.

В бон практически отсутствует вера в то, что самоограничения и аскеза приводят к просветлению или к святости. Почитание женских божеств связано с загадочными эротическими культами и даже верховный бог бон Кунтусанпо (Всеблагой) имеет свою женскую ипостась – Мать бытия Чучам. Эта богиня одновременно является и нежной Великой Матерью милосердия и любви, и гневной царицей всех миров, включая Китай, Тибет и загадочные страны Шаншун и Ли.

Одно из распространенных магических заклинаний бон – «Ах-Мес» («Громовой, древний») со временем превратилось в слово «Амнъе» и стало названием бонских жрецов. Интересно, что верховный дух гор тоже носит имя Ахмес. Вполне возможно, что в исконной религии бон, существовавшей до буддийских репрессий, именно дух гор Ахмес был верховным божеством. Дело в том, что Тибет относится к сейсмически беспокойным регионам планеты, и задабривание божества гор с целью отсрочить землетрясения и минимизировать ущерб от них было насущной задачей для каждого поколения тибетцев. По их представлениям, боги живут в особом белом мире, люди – в мире красного цвета. Нижний мир – синий – принадлежит демонам воды. В центре Миров растет мистическое Мировое Дерево, оно прорастает сквозь все три мира, а по стволу Мирового Дерева боги, люди и демоны могут переходить из одного мира в другой.

Служение богам легендарного основателя бон Шенраба Миво началось с некоего ритуала, происходившего в водах загадочного озера при участии богов, людей и нагов. Боги и наги одарили Шенраба многочисленными магическими способностями. Шенраб не ограничивался совершением магических ритуалов и произнесением заклинаний, но и проповедовал свое учение. Он пришел в Тибет из Шаншуна или, по другим сведениям, из Ирана. Один из самых авторитетных русских историков XX в. Лев Гумилев видит немалое сходство между бон и митраизмом, некогда распространенным в Иране, – религией, в основе которой лежало поклонение Солнцу:

«Митра – божество света, согласно “Авесте”, на медальоне из Киликии изображен в виде молодого мужчины с короной на голове и кинжалом в правой руке, который он приготовился вонзить в горло жертвенному быку. На нем набедренная повязка, напоминающая короткую юбку со складками, тело выше пояса обнажено. Корона представляет собой узкий небольшой обруч по размеру головы, увенчанный острыми зубцами. Эту корону, символ сияющего света, Митра получил от Солнца, над которым он одержал победу. Лезвие кинжала короткое и широкое, рукоятка заканчивается несколькими, одно над другим, шарообразными утолщениями. В боне аналогом Митры является божество “Белый свет”, причем его называют не просто божеством (“лха”), а божеством-жрецом (“лха-гшен”). Слово “жрец” (“гшен”) у бонцев имело вполне конкретное значение: в древнем Тибете именно это лицо вонзало кинжал в горло жертвенному животному при совершении религиозных ритуалов.

Основатель бона учитель Шенраб считается эманацией света, причем его божеством-покровителем был “Белый свет”. Шенраб – не имя, а прозвище – “совершеннейший жрец”, его родовое имя было Дму (по другим источникам – Дмура)…..Теперь обратимся к современным тибетским изображениям Шенраба и сравним их с изображениями Митры из Малой Азии. На тибетских цветных рисунках мы видим Шенраба, сидящим на троне, на нем короткая набедренная повязка, тело выше пояса обнажено. На голове корона, точно такая же, как и у Митры, а в правой руке Шенраба – золотой кинжал с широким и коротким лезвием и с уже знакомой нам рукояткой. Кинжал Шенраба отличается от кинжала Митры только большей длиной рукоятки, которая вытянута настолько, что весь этот клинок выглядит скорее скипетром, чем орудием убийства. Изменение формы бонского кинжала объясняется, по нашему мнению, тем, что бонцы давно уже отказались под влиянием буддизма от кровавых ритуалов, которые в настоящее время уже не существуют».

Влияние буддизма на бон, конечно же, было очень велико. В современном варианте бон можно проследить сходство с буддизмом как в мифологии, так и в этике: обе религии призывают уклоняться от совершения злых поступков и творить добро. Иконография бон и буддизма очень похожа, за исключением традиции изображения свастики – лучи свастики в буддизме и бон развернуты в разные стороны (по часовой стрелке и против соответственно).

Тем не менее, есть и существенное отличие. Бон ориентировалась на ценности практического поряд ка, пусть даже и достигаемые оккультно-магическими средствами, и оставался поэтому религией простых людей. В свою очередь, буддизм с его сложной философией долгое время в Тибете оставалась модной заграничной «штучкой», ориентированной на узкий круг ученых, интеллигентов и эстетов-придворных, уставших от бесконечных дворцовых интриг.

По мнению некоторых ученых, буддизм появился в Тибете уже в IV–V вв. Сначала его исповедовали переселенцы из Индии. По преданию, индийские буддисты хотели обратить в свою веру тибетского царя Латотори, но население и шаманы сопротивлялись этому. Но достоверно известно лишь то, что буддизм был известен во времена правления царя Сонгцена Гампо (620–650).

Объявив буддизм официальной религией, правитель Тибета пожелал жениться на китайской принцессе. Однако император отказал ему. Тогда настойчивый Сонгцен Гампо выиграл битву с китайцами в районе озера Кукунор, и владыке Поднебесной пришлось дать согласие на выгодный для тибетцев брак. В 640 г. между Тибетом и Китаем был установлен мир. Вторая жена Сонгцена Гампо тоже исповедовала буддизм, так как была родом из Непала. Но как ни старался царь и его жены, после смерти Сонгцена Гампо буддизм в Тибете пришел в упадок.

Учение Будды вновь стало популярным в Тибете при царе Трисонге Децене. Этому правителю приходилось несладко. Когда он пришел к власти, бунтовали окраины империи, а с запада подступали арабы. И, конечно же, не давал покоя Китай. В 763 г. Трисонг Де-цен собрал армию в 200 тыс. воинов и направил ее на север. Тибетцы дошли до китайской столицы Чанъаня и вынудили императора бежать. В 783 г. Китай и Тибет заключили мирный договор, согласно которому за Тибетом закрепились земли в районе Кукунора.

Успешным был и набег Трисонга Децена на китайскую провинцию Сычуань. Но Трисонг Децен все же потерпел поражение от китайцев, когда двум его могущественным врагам удалось договориться между собой. Альянс против Тибета предложил китайскому императору сам знаменитый халиф Гарун аль-Рашид. Вдвоем они остановили Трисонга Децена, двинувшегося было теперь на запад, и вынудили тибетского царя вести многолетнюю изнурительную войну на два фронта.

Но несмотря на политические коллизии, Трисонг Децен уделял внимание и делам мирным. Для распространения буддизма он пригласил из Индии великих гуру Шантаракшиту и Падмасамбхаву. Они организовали перевод с санскрита священных текстов и создали буддийскую общину Тибета. В то же время буддийский гуру Падмасамбхава приложил немало усилий, чтобы сохранить учение бон. Проповедуя учение Будды, он вместе с тем изучал древние бонские трактаты и преподавал своим ученикам элементы бон как элементы буддизма. Обладая большим влиянием при дворе, он спорил на философских диспутах с самим царем. Один из учеников Падмасамбхавы, ставший затем авторитетным буддийским ученым и мастером медитации, – Вайрочана – сам лично переводил как буддийские тексты с санскрита, так и бонские тексты с языка друша, таким образом объединяя оба этих учения.

Да и сам царь Трисонг Децен не стремился к уничтожению всех бонских практик и даже поддерживал деятельность по переводу бонских текстов на современный ему тибетский язык. Но все же Трисонг Децен опирался, в основном, на буддистов.

В центральном Тибете при Трисонге Децене построили знаменитый монастырский университет Самье, который остается одним из важнейших центров буддизма до наших дней. В этом монастыре и произошла двухлетняя дискуссия между китайским монахом Хошаном и учителем тантрического буддизма Камалашилой, которая определила судьбу тибетской культуры. царь Трисонг Децен принял сторону Камалашилы, и с тех пор на Тибете установился тантрический буддизм.

Однако во времена Трисонга Децена позиции буддизма в Тибете были еще достаточно слабы, и царю приходилось отстаивать свои убеждения самым решительным образом. Он даже издал указ: «Строго воспрещается презрительно смотреть на мое духовенство и указывать на него пальцами; кто на будущее время позволит себе это, у того будут выкалываемы глаза и отсекаем указательный палец».

Дело Трисонга Децена продолжил его внук Ралпачан, известный своим исключительным благочестием. Множество мастеров – строителей, художников, скульпторов – прибыли из Непала, Индии, Китая, Кашмира, чтобы украсить Тибет величественными буддийскими храмами и монастырями. Ралпачан дал монахам право управлять страной наравне с главными министрами и всячески способствовал переводам буддийских сочинений с санскрита на тибетский язык. Преуспевал Ралпачан и во внешней политике. Очередной мирный договор с Китаем, подтверждающий право тибетцев на занятую территорию, был заключен в 822 г.

И тем не менее, империя ослабла – сторонники бон были недовольны правлением Ралпачана, а правительство погрязло в интригах. В конце концов Ралпачан был убит, и власть перешла к Ландарме. Новый царь преследовал буддизм, так как опирался на приверженцев бон. Буддийские монахи и ученые бежали в дальние провинции и соседние страны.

XI в. стал знаковым как в истории буддизма, так и в истории бон. В это время чудесным образом были открыты несколько важных книг, якобы написанных потомком Тонпы Шенраба – адептом бон по имени Шенчен Луга. Правда, противники бон утверждали, что эти тексты были подделаны ее сторонниками, и поэтому, в отличие от древнейших бонских книг, не являются истинными. Вне зависимости от того, признаются ли эти новонайденные тексты истинными или нет, сама фигура Шенчена Луга очень почитаема в Тибете, поскольку именно он создал первый в Тибете бонский монастырь Юнгдрунг Линг.

В то же время позиции буддизма укрепила религиозная реформа буддийского деятеля Атиши, который прибыл в Тибет из Индии в середине XI в. Атиша стал автором ряда богословских трудов и организовал перевод с санскрита на тибетский язык многих канонических текстов, а в 1050 г. провел Собор тибетской церкви. Атиша попытался очистить буддизм от шаманских магических практик, воспринятых из бон.

К середине XIII в., когда буддизм принял основатель монгольской династии Хубилай, ламы уже были фактическими правителями Тибета. Опираясь на буддийское духовенство, Хубилай попытался собрать воедино раздробленное после смерти Ландармы Тибетское государство. Хубилай построил множество монастырей и храмов, приобрел в Индии и Тибете реликвии Будды и святых и, как и его предшественники, содействовал переводу на тибетский язык священных книг буддизма. Тексты переводились и на китайский, а ламы получили возможность проповедовать и в самом Китае. Пробуддийскую политику продолжали и его преемники. После падения в XIV в. монгольской династии Юань Тибет стал ареной борьбы за власть между отдельными влиятельными родами, опиравшимися на различные религиозные секты.

Уже в XIV в. особую силу приобрела одна из буддийских школ – Гэлуг («Добродетель»), которую основал в Тибете лама цзонкаба (1357–1419). Гэлуг во многом опиралась на учение Атиши, и ее целью тоже было очищение веры. цзонкаба боролся с нарушениями монашеской дисциплины, в особенности с распространенными в то время сексуальными практиками, которые цзонкаба считал несовместимыми с высокими монашескими идеалами, о которых учил Будда.

Помимо нравственности, особое внимание в традиции Гэлуг уделяется философскому образованию, и среди последователей цзонкабы было много ученых – Чжа-мьянг Шедпа (1648–1721), Кунчог Чжигмэд Вангпо (1728–1791), Чжангья Ролпэй Дорчжэ (1717–1786) и другие.

Несмотря на то, что Гэлуг существует до сих пор как отдельная школа, некоторые исследователи связывают именно с реформой цзонкабы превращение тибетского буддизма в собственно ламаизм.

Что же представляет собой ламаизм?

Тайны тибетских лам

Пожалуй, на Земле нет религии, в которой ритуалы и церемонии были бы столь пышными, как в ламаизме. Ламаистское богослужение – это настоящее театральное действо: яркие одежды, четкие телодвижения, своеобразная музыка. И… фокусы. Но для верующего все обстоит иначе.

Вот что пишет А. Дарол в книге «Тайные общества» об одном из ламаистских монастырей на Памире у границ России, Китая и Индии: «Эти чародеи обманывают людей методами цирковых иллюзионистов, например, заставляют растения вырасти на ваших глазах всего за несколько минут. Это сочетание религии и чародейства, незнание монахами внешнего мира и их таинственная способность угадывать будущее вызвали к жизни столько же россказней по поводу лам, сколько и неверия в эти сказки. Но истина гораздо более сложна. Не стоит искать в рассказах путешественников и в оккультной литературе хоть какой-то намек на объективное исследование: ничего подобного никогда не существовало. Вот факты: ламы используют как магическую власть, которой достигают путем концентрации, так и иллюзионизм, в искусстве которого им нет равных. В их сознании, отличающемся от западного, аналитического, эти две вещи естественно дополняют друг друга. Почему?

Ламаистские ритуалы включают в себя две части: для публики и для посвященных в тайный культ. В среду вечером, когда солнце заходит за скалы, возвышающиеся над долиной Ак Сока, рокот барабанов возвещает о начале церемонии, цель которой – убедиться в появлении светила на следующее утро.

Люди разных сословий сбегаются на площадку у подножия сурового монастыря, чтобы полюбоваться танцем. Мужчины и женщины в необычных одеждах и громадных жутких масках дергаются под непрестанный рокот барабана, сопровождаемый воем дудок и ударами гонга.

Начинается первая часть церемонии. Сцена освещена факелами, которые держат новички в широких одеждах; лица у них бриты, а некоторые столь юны, что бритва им не нужна. Атмосфера накаляется, так как дух, вселяющийся в лам, может появиться в любой момент. Внезапно в свете факелов появляется крохотный лама. Он быстро достает из складок одежды сначала один нож, затем другой, третий и бросает их в маленькую статую Будды, которую держит сам великий священник на ступеньках храма. Каждый нож, попав в цель, падает затем на землю. С торжествующим криком верующие гурьбой собирают ножи и передают их в толпу, чтобы все видели, что металл, словно стекло, разлетелся на куски – осталась лишь деревянная рукоять. Раздается всеобщий радостный вопль: чудо свершилось. Ловкость рук доказала могущество Будды.

– Смысл этого ритуала, – говорит сопровождающий меня лама Оргун, – заключается в доказательстве того, что Будда неприкосновенен. Он может сам защитить себя, даже не прибегая к насилию.

Я спрашиваю его, не фокус ли это. Оргун мгновение колеблется, прежде чем ответить.

– Все зависит от того, что вы ищете. Если это представление кажется вам подстроенным, значит, вы видите лишь его символический смысл. Если же вы верите, что чудо действительно произошло, то вера поможет совершенствованию вашей души».

Ламаистское богослужение носит название «хурал». Ежедневные богослужения, иногда совершающиеся (особенно в больших монастырях) трижды в день – это малые хуралы. Великие хуралы происходят в определенные дни. Особенно торжественные богослужения связаны с празднованием Нового года и проходят в первой половине первого месяца года.

Пышные празднества посвящены также Майтрейе, цзонхаве и святым отшельникам. Часто проводятся хуралы в честь докшитов – богов-охранителей.

Ламаистские богослужения сопровождаются музыкой. Тибетская музыка имеет очень древние корни. Музыкальная традиция Тибета включает темы и ритмы, сформировавшиеся в высокогорных районах Гималаев. Заметно также влияние центрально– и южноазиатской музыки.

Самые ранние образцы тибетской музыки связаны с ритуалами бон. Это декламации и танец шаманов под аккомпанемент ударных инструментов. Разнообразные вокальные жанры также существовали с древности. С распространением буддизма развитие получила вокальная музыка – песнопения на тибетском языке и на санскрите, исполняемые в низком регистре, в ограниченном голосовом диапазоне, с богатой орнаментацией напева. Любопытно, что тибетские песнопения включали имитации голосов животных, связанных с системой символов буддизма.

В традиционной тибетской музыке широко применяются струнные и духовые инструменты. Но инструментальные композиции не играют самостоятельной роли в буддийских церемониях. В сущности, они являются разделительными интермедиями между песнопениями. Ансамбль обычно состоит из 12–18 музыкантов, играющих на разных инструментах.

Важная роль в буддийских ритуалах отводится магическим танцам, исполнение которых сопровождается звуками барабана и тарелок. Этот тип танца появился еще в добуддийский период, однако к XV–XVI вв. он стал составной частью ритуально-мистической драмы чам, которая остается популярной и поныне. Есть и более светская танцевальная драма – аче-лхамо. В основе ее сюжетов лежат буддийские легенды. Аче-лхамо сопровождается речитативными декламациями и пением – хоровым и сольным.

Одна из основных форм ламаистского обряда – молитва. Ламаистское богослужение обычно начинается с так называемого исповедания веры, во время которого человек выражает свое «преклонение» перед «четырьмя святынями» – Буддой, дхармой[65], общиной и духовным руководителем. Иногда исповедание веры сопровождается подробным перечислением догматов, составляющих вероучение буддизма.

Затем следуют хвалы различным божествам. Ламаистский пантеон очень широк: помимо Бога-Творца Брахмана, туда входят Будды и бодхисатвы, шакти, демоны, местные тибетские божества и обожествленные религиозные деятели. Лама просит об изгнании или обуздании злых демонов и дарование вечной жизни. Умилостивив богов или доброжелательных демонов жертвоприношением (например, горсткой риса, смоченного святой водой), лама, выступая от имени божества, обращается к злым демонам: «Слушайте моего приказания и уходите каждый в свое убежище, или горе вам!» После чего все молящиеся восклицают: «Боги осилили, демоны удалились!»

Молитва о даровании жизни сопровождается жертвоприношением и звучит примерно так: «Да будет жизнь постоянна, как адамант, победоносна, как знамя царя, да будет она тверда и сильна, как орел, и длится вечно. Да буду я благословен даром жизни вечной, и да исполнятся желанья мои…»

Ламаистский ритуал содержит также множество молитв-заклинаний, которые или произносятся на санскрите, непонятном молящимся, или представляют собой набор слов и фраз, произношение которых на первый взгляд бессмысленно. Смысл таких молитв, называемых на санскрите дхарани (в Китае их также называют «толони»), заключен в самом их звучании. Они состоят из последовательности «истинных слов» – мантр. Считается, что, с одной стороны, дхарани могут привести к просветлению, с другой – имеют и практический смысл: избавляют от болезней, укусов змей, ветра и дождя и т. д.

Тензин Гьятсо – Далай-лама XIV

Самая популярная заклинательная формула-мантра – «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ». Слово «мантра» на санскрите означает «рассуждение», «изречение». Их особенность состоит в том, что они требуют точного воспроизведения звуков. Неточное в фонетическом отношении исполнение мантр, как полагают буддисты, не имеет силы или даже может причинить вред. В мантре значимыми являются не только отдельные слова, а даже сами звуки, из которых они состоят, обладают сакральным смыслом.

Нынешний Далай-лама Тензин Гьятсо поясняет, что эта мантра олицетворяет собой чистоту тела, речей и разума Будды. Слово МАНИ («жемчужина») соотносится с альтруистическим стремлением к просветлению, состраданием и любовью. Слово ПАДМЕ («цветок лотоса») соотносится с мудростью, а слово ХУМ олицетворяет неделимость практики и мудрости.

Что касается слова ОМ[66], то оно само по себе является величайшей мантрой[67]. Знаменитый русский востоковед Л. С. Васильев в книге «История религий Востока» называет его «волшебным словом всех индийских религий». Он пишет: «Слово это ничего не значит и ничего самостоятельно не выражает. И в то же время оно значит все, имеет поистине волшебную силу. ОМ – это Брахман, ОМ – это все (Тайттирия упанишада, 8,1). АУМ – это прошедшее, настоящее и будущее, это Атман и Брахман, причем каждая из трех букв трехчленного варианта прочтения слога имеет особый смысл, соотносясь соответственно с состоянием бодрствования, легкого и глубокого сна» (Мандукья упанишада). Произнося ОМ, брахман говорит: “Да достигну я Брахмана” и достигает его (Тайттирия упанишада, 8,1)».

Существует множество толкований общего смысла мантры ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ. Рам Дасса в книге «Это только танец» приводит одно из них: «Один из способов понимания этой мантры такой: ОМ означает Брахму, находящегося за пределами всего, непроявленного. МАНИ – драгоценный камень или кристалл, ПАДМЕ – лотос, ХУМ – сердце. Таким образом, вот один из уровней понимания мантры: “Вся Вселенная подобна драгоценному камню или кристаллу, расположенному в центре моего сердца или в сердцевине лотоса, который есть я; он проявлен, он светится в моем сердце”. Это один из способов интерпретации мантры. Вы начинаете произносить ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ и думаете: “Бог в непроявленной форме подобен сокровищу в сердцевине лотоса, проявленного в моем сердце”. Вы делаете это и чувствуете мантру в сердце, это один способ. Это самый нижний уровень понимания мантры и работы с ней. Это не что иное, как замена одних мыслей в голове на другие».

Этнограф Н. Л. Жуковская замечает, что термины «мани» и «падме» имеют и некий скрытый смысл. Они выступают в качестве символов мужского и женского начал. «Согласно этой довольно обоснованной версии, – пишет Л. С. Васильев, – смысл упомянутой молитвы-мантры заключается в словесной имитации тех восходящих к раннему тантризму магико-сексуальных акций, которые призваны были резко увеличить энергетический потенциал верующего и тем приблизить его к желанной цели».

Чем чаще верующий произносит эту мантру, тем лучше. В идеале ее надо произносить постоянно, как только предоставляется возможность, – несколько сотен раз в день.

Для того чтобы верующий почаще обращался к словам мантр и дхарани, в ламаизме существует специальное механическое приспособление. Это молитвенный барабан – деревянный или металлический цилиндр, на стенках которого вырезаны слова магических формул. Этот барабан наполняется сотнями тысяч бумажек, на которых записаны тексты заклинаний и молитв. За небольшую плату, а то и вовсе бесплатно, верующий может дернуть за веревку, и цилиндр начинает вращаться. Каждый оборот цилиндра означает, что человек один раз «прочитал» все священные тексты, которые вложены в барабан. Английский автор XIX в. Джилл писал: «целый день не только ламы, но и народ шепчет всеобщую молитву и вертит цилиндр в направлении часовой стрелки. При входе в каждый тибетский дом стоит один или несколько больших цилиндров; член семьи или гость, проходя мимо, не преминет покрутить его за процветание этого дома. Почти на каждой речке видишь маленькое строение, которое можно принять за водяную мельницу; но на деле оказывается, что там находится цилиндр, приводимый в движение течением реки и воссылающий благочестивые молитвы к небу… Иногда огромные сараи наполнены такими ярко раскрашенными цилиндрами. Вообще в Тибете на каждом перекрестке и на каждом шагу это изречение в той или иной форме обращает на себя внимание путника».

Той же цели служат флаги и полотнища с написанными на них сакральными формулами. Молитвы и религиозные изречения также начертаны на стенах. Если верующий прошел вдоль такой стены, происходит чудо – считается, что он прочитал все, что на ней написано. Этот метод позволяет уравнять грамотных и неграмотных – каждый может «читать» священные книги.

А чтобы вознести специальные молитвы, необходимые в том или ином случае, миряне обращаются к ламам, которые и молятся за них. Все значимые события в жизни мирянина – рождение детей, свадьба, похороны, болезнь – сопровождаются специальными обрядами. Зачастую лама выступает в качестве астролога – он изучает расположение звезд, дает указания, как верующий должен поступить, и решает, какие именно обряды надо совершить, чтобы улучшить положение дел.

Миряне могут молиться и дома. В каждом тибетском жилище есть домашний алтарь – своего рода шкафчик, заполненный статуэтками и другими изображениями божеств и демонов. На особой полочке стоят чашки, предназначенные для жертвоприношений, наполненные вином, маслом и кумысом, курильница или свечи для курения, цветы.

Ламаисты веруют, что уберечься от жизненных невзгод могут помочь талисманы – бу. Это кусочки бумаги или ткани, на которые нанесены тексты молитв и заклинаний. Еще более действенными считаются гу – маленькие статуэтки Будды или части одежды «живого бога». Гу носят на шее в деревянном или серебряном футлярчике, украшенном чеканкой.

Хранит жизнь тибетцев и традиционная медицина. Ее древнейшие истоки следует искать в религии бон. По преданию, еще основатель бон Шенраб Миво использовал в своей практике некоторые методы избавления от недугов – диету и лечение примитивными лекарствами.

Однако главный труд по тибетской медицине «Чжуд Ши» многие исследователи считают переводом с санскрита древнего сочинения, которое не сохранилось до наших дней. Его авторство (или перевод) приписывается человеку по имени Юток йонтен Гонпо.

Классический период традиционной тибетской медицины начинается с XVII в., когда при пятом Далай-ламе была основана медицинская школа Чак-пори. Регент Далай-ламы Сангье Гьятсо переписал «Чжуд Ши» и создал знаменитый комментарий к нему, названный «Голубым бериллом». Он также приказал проиллюстрировать трактат. Для этого было написано 79 картин.

В 1916 г. тринадцатый Далай-лама основал в Лха-се второй учебный центр медицины и астрологии – Менцикханг.

Четырнадцатый Далай-лама Тензин Гьятсо поощряет дальнейшее развитие тибетской медицины и готов к сотрудничеству с западными учеными. В ноябре 1998 г. в Вашингтоне состоялся «Первый международный конгресс тибетской медицины», в котором Далай-лама приветствовал воздвигнутый мост между Востоком и Западом: «Наша тысячелетняя медицина сегодня может внести весомый вклад, стремясь к здоровью физическому и духовному, но для этого нужно выяснить причину эффективности наших лекарств. Поэтому нам необходимы строгие научные исследования, которые помогли бы критически оценить наши рецептуры из лекарственных трав».

Распространению тибетской медицины способствовали ламы-миссионеры. В начале XVIII в. они обосновались в Бурятии, где местное население в большинстве своем исповедовало буддизм. При буддистских храмах открылись школы, где из самых способных мальчиков готовили лам-врачевателей.

Одним из таких бурятских лам был легендарный цультим Бадмаев. В 1853 г. он был приглашен русскими властями в Читу, чтобы погасить эпидемию тифа. цультим Бадмаев – опытный целитель – добился больших успехов, о чем стало известно царю. В 1857 г. Бадмаев был приглашен в Петербург, где он принял православие и был наречен Александром Александровичем, в честь крестного отца – императора России. Специальным указом императора Александра III Бадмаеву было дозволено лечить больных в военном госпитале под наблюдением русских врачей. Младший брат Бадмаева – Жамцаран стал еще одним императорским крестником. Его нарекли Петром Александровичем. Петр Бадмаев окончил в 1876 г. Петербургский университет и прекрасно владел как тибетской, так и европейской медициной. Он успешно практиковал и в 1898–1902 гг. опубликовал ряд трудов по тибетской медицине.

Доктор П. А. Бадмаев. Худ. М. Жуковский

Древние медики Индии и Тибета считали, что в основе человеческого организма лежат три главных первоэлемента, определяющие все функции организма: Ветер – вата, Желчь – питта и Флегма – капха. Для здоровья необходима гармония этих первоначал. Но она присутствует у очень малого числа людей. Обычно один из элементов преобладает над другими, и если человек ведет неправильный образ жизни – не заботится о режиме и питании или же попадает в неблагоприятные жизненные ситуации, доминирование этого первоэлемента может усилиться и привести к заболеванию. Поэтому суть лечения сводилась к восстановлению равновесия между первоэлементами.

Современному скептику такие воззрения могут показаться, в лучшем случае, метафорой. Однако некоторые методы лечения (например, иглоукалывание) и лекарственные растения (термопсис, солодка и др.) из арсенала тибетской медицины успешно используются в наши дни.

Заботясь о здоровье, тибетцы, тем не менее, парадоксальным образом не боятся смерти. Что же помогает тибетцам преодолеть страх?

Самая известная за пределами Тибета сакральная книга ламаизма – «Бардо Тхедол», она же «Книга мертвых». В ней мы видим представления тибетцев о судьбах усопших в загробном мире. Это своеобразный путеводитель по Бардо, царству мертвых, где его душа будет пребывать сорок девять дней до нового рождения. На самом же деле сорок девять дней – это символическое число, не имеющее ничего общего с земным календарем. «Бардо Тхедол» состоит из трех частей. Первая из них называется «Чикай Бардо». Она посвящена процессу умирания и психологическому состоянию, которое в это время испытывает человек. Вторая часть – «Хониид Бардо» – описывает состояние души непосредственно после смерти: человек видит нечто, подобное сновидениям, так называемые «кармические иллюзии». Третья часть «Книги мертвых» – «Сидпа Бардо» – повествует о том, как душа воспринимает приближение нового рождения.

Когда человек умирает, лама должен обеспечить душе умершего наилучшие условия выхода из тела. Необходимо, чтобы она вышла через макушку. Для этого лама-астролог определяет, какие в данном случае надо соблюсти условия. Важно, сколько надо провести хуралов и в каком порядке они должны следовать, каким образом выносить тело, кто из лам и близких покойника должен участвовать в обряде погребения.

Провожая усопшего в последний путь, лама читает «Бардо Тхедол» – он дает покойному указания, как вести себя в мире ином, чтобы помочь душе освободиться от колеса сансары. Но парадокс состоит в том, что в Тибете подготовка к пребыванию в Бардо начинается с детства. Каждый житель Тибета имеет представление о природе видений, которые его там ожидают. «Книга мертвых» настаивает на первичности души и духовности – ведь то, что может показаться неважным в мире суетном, может спасти в царстве мертвых. (Само понятие Бардо в европейском варианте скорее соответствует Чистилищу Данте.) Достойно пройдя в нем свой путь, человек получает освобождение. Это возможно именно там, так как именно в Бардо человеку открывается свет истинного знания.

«Бардо Тхедол» призывает не бояться смерти: все страхи, связанные с потусторонним, существуют только в человеческом сознании, и все испытания в течение этих сорока девяти дней пребывания в Бардо – не более чем порождение его психики. Он сам «наказывает» себя, чтобы в конце концов очиститься. Так что бояться не стоит – ведь рано или поздно душа либо сольется с истинным Светом, либо вернется в грешный и жестокий, но привычный мир.

В загробном мире душа получает помощников, говорит «Бардо Тхедол», кто это будет, зависит от того, во что человек верил при жизни. Так, буддисту поможет Будда, а вот неверующему человеку – никто. Ламы терпимы к людям любой веры, главное, чтобы она была.

Если человек поинтересуется у ламы, кем же ему суждено стать в следующем перерождении, тот ответит, что он будет наделен теми качествами, на которых остановил свой взор в момент смерти. Если человек думал о Свете и Всеблагом Будде, у него есть шанс. Если же мысли его были грязными, он переродится даже не на Земле, а в мире голодных духов, всю жизнь терзаемых страстями. Поскольку никому не суждено знать, когда он умрет, надо постоянно контролировать свои мысли. Лишь познавший, что «всякое существование есть лишь страдание», и потому искренне желающий вернуться к своей истинной природе человек может вырваться из круга иллюзорного, но тягостного существования и слиться с изначальным Светом, породившим весь мир.

Молва приписывает мудрым тибетским ламами сверхъестественные возможности. Многочисленные путешественники рассказывают о том, как собственными глазами видели летающих лам. Что же это? Подделки, инсинуации? Фокусы, рассчитанные на доверчивых любителей экзотики?

Левитация интересовала людей с древних времен. Умение парить в воздухе приписывалось Будде, так же, как и его наставнику магу Саммату. Якобы обладал этими способностями и основоположник шаолиньского кунгфу Бодхидхарма.

Древние учителя использовали искусство левитации, поскольку парящее положение больше подходило для исполнения религиозных обрядов. Монахи Индии и Тибета, где левитация, по слухам, практикуется и в наши дни, якобы поднимались в воздух на высоту около 90 см от земли.

Европейская история тоже хранит описания подобных чудес. Так, по свидетельству 230 католических священников, умением летать обладала святая Тереза. Автобиография этой монахини-кармелитки, датированная 1565 г., содержит следующий фрагмент: «Вознесение приходит, как удар – неожиданный и резкий, – пишет она, – и, прежде чем ты можешь собраться с мыслями или прийти в себя, тебе кажется, будто облако уносит тебя в небеса или могучий орел на своих крыльях… Я вполне осознавала себя, чтобы видеть, что нахожусь в воздухе… Должна сказать, что, когда вознесение оканчивалось, я ощущала необыкновенную легкость во всем теле, словно я совсем невесомая».

Еще один знаменитый левитант – святой Иосиф Купертинский (Иосиф Деза), живший в XVII в. Этот монах-францисканец с детства отличался необычайной набожностью и практиковал самоистязание, доводя себя до религиозного экстаза. Вступив в орден, он, по легенде, в экстатических состояниях стал подниматься в воздух. Даже папе Урбану VIII довелось наблюдать полет неистового францисканца – увидев наместника святого Петра на земле, Иосиф Купертинский так разволновался, что парил над землей, пока глава ордена францисканцев не привел его в чувство.

Святые, обладающие подобным даром, были известны и в России. Это Серафим Саровский и архиепископ Новгорода и Пскова Иоанн. А москвичи времен Ивана Грозного утверждали, что неведомая сила при всем народе переносила через Москву-реку Василия Блаженного.

Что же по этому поводу говорит наука? Доктор биологических наук Александр Дубров объясняет левитацию воздействием биогравитационного поля, которое создается особой психической энергией, излучаемой мозгом человека. Такое биогравитационное поле, по мнению Дуброва, рождается благодаря сознательным усилиям левитанта. В силу этого он способен управлять полем и изменять направление полета.

Есть и другие мнения. Так, с точки зрения кандидата физико-математических наук Владимира Засенко (Институт теоретической физики им. Н. Н. Боголюбова НАН Украины), левитации не существует. «До сих пор еще никому научно не удалось доказать существование левитации, – говорит он. – Уверен, что большинство ученых поддержат меня в том, что никакой левитации на самом деле нет. И все эти так называемые полеты – фокусы. Многие такие “фокусники-коп-перфильды” просто спекулируют нашим сознанием».

А вот заявления Андрея Сафронова, президента украинской Федерации йоги: «Заверения американца Махариши йоги о том, что левитировать может каждый из нас, – абсолютная чушь. На самом деле секрет таких “полетов” йогов кроется в очень сильно развитых мышцах ягодиц, на которых даже можно искусно подпрыгивать в позе лотоса, создавая видимость отрываемости от земли. А летать не может никто! И по поводу хождений Иисуса по воде тоже есть большие сомнения. Текст Библии при переводе с древних языков претерпел множество изменений, и есть сведения, что словосочетание “Иисус ходил по воде” в изначальном варианте имело значение ходил “около, возле воды”».

Зато представитель церкви – протоиерей Петр Ландвитович – считает способность летать исключением, но отнюдь не отрицает само явление левитации:

«Возможность парить над землей есть не что иное, как дар Божий. Он дается свыше и лишь избранным людям. Таким образом Господь показывает свое всемогущество. Сам по себе никто из нас не может преодолеть земное притяжение. Земля “держит” нас. С земли мы вышли, в землю и уйдем».

Но левитацией чудеса тибетских лам не заканчиваются, они владеют еще одним загадочным искусством – могут становиться невидимыми. Парадоксальное объяснение этому чуду дает английская путешественница Александра Давид Неэль:

«Тибетские оккультисты объясняют эту способность прекращением умственной деятельности… Из того, что мне удалось понять, посвященные в тайны духовной тренировки рассматривают это явление иначе, чем профаны. Если им верить, дело идет вовсе не о том, чтобы быть невидимым, хотя обыватели и представляют это чудо именно так. В действительности тут требуется умение, приближаясь, не возбуждать в живых существах никаких эмоций. Тогда можно пройти незамеченным или же, на первых стадиях овладения техникой процесса, привлечь к себе минимум внимания. Вы не должны вызывать у видевших вас размышления и не должны оставлять в их памяти никаких впечатлений. Полученные мной по этому поводу разъяснения можно приблизительно передать следующим образом: когда кто-нибудь подходит, поднимая при этом шум, сильно жестикулируя и натыкаясь на людей и предметы, он вызывает у многочисленных видящих его людей самые разнообразные эмоции. В носителях этих эмоций пробуждается внимание, оно направляется на того, кто это внимание активизировал. Если же, наоборот, приближаться молча и бесшумно, то вызываемые в окружающих немногочисленные впечатления неинтенсивны. Вы не привлекаете внимания, и в результате вас почти не замечают. Все же и в состоянии неподвижности и безмолвия работа сознания продолжается, порождая энергию. Эта энергия, распространяясь вокруг порождающего ее субъекта, воспринимается приходящими в контакт с ней индивидами различным образом. Если же удастся заглушить в себе деятельность сознания, ощущений вокруг не возникает – и вас никто не видит. Эта теория показалась мне слишком легковесной, и я позволила себе возразить: как бы там ни было, но материальное тело видишь непроизвольно. Мне ответили, что мы беспрестанно видим множество предметов. Но, несмотря на то, что все они находятся в поле нашего зрения, мы “замечаем” очень немногие из них. Остальные не производят на нас никакого впечатления. Зрительный контакт не сопровождается никаким “познанием”. Мы ничего не помним об этом контакте. В действительности эти предметы оказались для нас невидимыми».

Конечно, не все ламы одинаково совершенны. Само традиционное для западного человека представление о том, что каждый тибетский монах является ламой, ошибочно. В Тибете так обращаются к монаху или монахине для того, чтобы подчеркнуть их уровень духовного совершенства и мастерства. Слово «лама» также является составной частью титула в религиозной иерархии.

Глава тибетской церкви – Далай-лама считается земным воплощением высокопочитаемого бодхисатвы Авалокитешвары. Когда Далай-лама умирал, специальная комиссия из высшего духовенства искала преемника. Им становился младенец, родившийся на протяжении года после смерти старого Далай-ламы. Задачей высших иерархов было определить того, в ком теперь воплотилась божественная сущность бодхисатвы Авалокитешвары. Младенец воспитывался в монастыре, а функции Далай-ламы до достижения ребенком совершеннолетия выполнял регент.

Идея сосредоточить духовную и светскую власть в руках двух верховных руководителей – Далай-ламы и Панчен-ламы, по преданию, принадлежит все тому же основателю школы Гэлуг цзонкабе. Согласно легенде, цзонкаба перед смертью назначил двух своих учеников руководителями ламаистской церкви. Он же поручил им в дальнейшем постоянно возрождаться в новых воплощениях.

Первыми носителями этих титулов действительно считаются ученики цзонкабы Гэндюндруб (1391–1474) и Кхедруб Дже Гелек Пэлзанг (1385–1438). Но на самом деле оба они получили свой статус посмертно. Институты Далай– и Панчен-лам возникли соответственно в XVI и XVII веках.

Далай-ламы получили реальную власть после того, как в 1642 г. пятому Далай-ламе – в то время главе школы Гэлуг – удалось справиться со своим главным политическим соперником, царем области цанг. После этого школа Гэлуг господствовала в Тибете, который вновь стал единым государством, а Далай-ламы имели статус духовных и светских правителей. Панчен-ламы занимали в правительственной иерархии второе место.

Даже в конце XVIII в., когда Тибет опять оказался под властью Китая, Далай-ламы не утратили власть полностью. Однако Цинский двор направлял в Лхасу своих чиновников (амбаней), которые контролировали тибетское правительство. Китайские императоры научились использовать в своих интересах соперничество между двумя верховными представителями ламаизма.

На противоречиях между Далай– и Панчен-ламами играли и англичане. (Тибет входил в сферу интересов Великобритании со второй половины XIX в.) В 1904 г. английские войска вступили в Лхасу. Тибетские власти вынуждены были подписать договор, согласно которому Великобритания получала значительные привилегии в Тибете. Но англичанам мешали русские, тоже притязавшие на Тибет. Поэтому в 1907 г. было подписано соглашение, согласно которому обе стороны обязывались соблюдать территориальную целостность Тибета и не вмешиваться в его внутреннее управление.

Во время буржуазной революции в Китае (1911–1913) из Тибета были изгнаны Цинские войска и чиновники. Формально Тибет оставался китайским, но на практике был независимым.

В 30-х гг. Тибетом заинтересовались Германия и США. Перед Второй мировой войной Тибет три раза посещает немецкий натуралист Эрнст Шеффер, сотрудник загадочного института Аненербе[68].

Тибетские авантюры Третьего рейха

Как известно, секретные организации Третьего рейха пытались поставить себе на службу оккультные практики. Конечно же, интересовал их и Тибет – немцы пытались приобщиться к тайным знаниям еще одного «народа свастики».

Результаты германских исследований в Тибете засекречены до сих пор, но кое-какие сведения все же просочились в печать. Тибетский проект германских мистиков начался в 1922 г. по инициативе Карла Хаусхофера. Воспользовавшись приездом нескольких тибетских лам в Германию, он попытался перенять у них знания. Хаусхофер считал честью для себя носить титул «ученик Восточных мистерий» и утверждал, что только Тибет сможет даровать новому германскому рейху мистическую силу.

Вскоре Хаусхофер создал Тибетское общество в Берлине. Где-то около 1926 г. с тибетской культурой и мифологией познакомился Адольф Шикльгрубер, более известный, как Гитлер. Гитлера захватила история этой страны, но особенно поразила воображение основателя нацизма таинственная Шамбала, о которой французский мистик Рене Гийон писал: «После падения Атлантиды Великие Учителя (Махатмы) предыдущей цивилизации, хозяева Знания, дети Космического Разума, переселились в огромную систему пещер. Там они разделились на две “ветви”: правой и левой веры. Первая “ветка” – это “Агартхи” (“Сокрытый центр добра”), она занимается созерцанием, не вмешиваясь в человеческие дела. Вторая “ветка” – Шамбала («Сокрытый центр могущества»), она управляет стихиями и людскими толпами. Маги и воители, главы народов Земли могут, принеся жертвы, заключить договор с Шамбалой». Конечно, войти в союз с космическими силами – предел мечтаний любого властителя.

Итак, установить контакт с загадочной Шамбалой пытался сначала Хаусхофер, а позже этим занялся Эрнст Шеффер. Потомственный любитель ориенталистики, Эрнст Шеффер родился в 1910 г. в семье коллекционера, собирателя японского оружия и китайского фарфора. Сердце младшего Шеффера, выросшего в окружении самурайских мечей и чашек, расписанных драконами, навсегда принадлежало Востоку. Закончив гимназию, Эрнст отправился в университет, чтобы изучать, казалось бы, совсем другой предмет – зоологию, но в 1931 г. он уже был в Тибете. Формально Шеффер – член экспедиции Долана – отправился в Тибет как зоолог. Юноша ничем не выдавал своих интересов. Никто в коллективе не знал, что он востоковед, член НСДПА и лично знаком с Генрихом Гиммлером. Тайный патрон Шеффера, рейхсфюрер СС, по слухам, дал зоологу поручение отыскать таинственную Шамбалу.

Поход начался в Мьянме и едва не закончился в Китае, охваченном гражданской войной. Многие члены экспедиции, в том числе сам Долан, погибли. Шеффер возглавил оставшихся и упорно продвигался вперед. Экспедиция побывала в районах, которые до этого никогда не посещали европейцы. А вскоре после возвращения в Германию Шеффер опубликовал книгу «Горы, Будды и медведи», где рассказывал о немыслимых подвигах экспедиции, которая преодолевала горные хребты, пробиралась узкими ущельями, переправлялась через бурные реки. Путешественники побывали у истоков Хуанхэ и Янцзы, попутно ликвидировав «белые пятна» на карте Тибета. Горцы из заоблачных селений периодически нападали на белых пришельцев, но уходили не солоно хлебавши. В целом экспедиция была успешной: удалось собрать редкостные гербарии из растений, которых не осталось больше нигде в живой природе, и поймать медведя-панду, малоизвестного европейским зоологам. Результаты же тайной миссии молодого ученого остаются загадкой до сих пор. Известно лишь, что Гиммлер остался им доволен. При создании в 1933 г. института «Аненербе» Шеффера пригласили туда ведущим научным сотрудником.

Эрнст Шеффер

Новую экспедицию в Тибет Шеффер организовал в 1935 г. Поскольку исследования финансировала Филадельфийская академия естественных наук, половина участников экспедиции были американцами. Однако вскоре после пересечения границы Тибета Шеффер спровоцировал конфликт между американской и немецкой группами, чтобы избавиться от лишних глаз. Раздосадованные американцы повернули назад, а немцы, руководствуясь указаниями Шеффера, дошли до истоков Янцзы и Меконга. Вполне возможно, что экспедиция побывала и в Лхасе.

Результаты второго похода в горы Тибета оказались не менее впечатляющими. Исследователи открыли много новых, ранее не известных науке видов животных и растений. Среди них карликовый голубь, антилопа оранго, множество редких птиц. В 1937 г., основываясь на материалах экспедиций, Шеффер опубликовал монографию и защитил диссертацию. После приобретения известности в научных кругах рейха ему поручили возглавить Тибетский отдел «Аненербе». Отделу было чем заняться, ведь в результате экспедиций в распоряжение СС попали тысячи древних тибетских рукописей – весомая часть огромного оккультного наследия Востока…

10 сентября 1938 г. рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер встретился с руководством Тибетского отдела института «Аненербе». На этом совещании, проходившем в кабинете главы СС, были утверждены сроки, цели и задачи новой экспедиции. Официально это была еще одна экспедиция натуралистов для изучения флоры и фауны Тибета. Но в экспедицию вошли сотрудники специальных служб рейха, специалисты по радиосвязи и, конечно, ученые востоковеды, связанные с СС и «Аненербе». Неофициальное задание на сей раз не афишировали, но и не скрывали. Немцы хотели установить более тесный контакт между «двумя культурами свастики» – нацистской и тибетской. Для этого в резиденции Далай-ламы в Лхасе предполагалось разместить постоянно функционирующую радиостанцию. Обслуживать эту установку должны были шифровальщики, инженеры и высококлассные радисты.

Возможно, и их деятельность должна была служить лишь прикрытием: на самом деле Германии нужно было улучшить качество радиосвязи со своим дальневосточным союзником – Японией. Для этого на одной из горных вершин Тибета, в зоне сильных ветров, нужно было установить специально разработанный в секретных лабораториях СС автоматический ретранслятор и ветрогенератор с вертикальной турбиной. Место установки и сам ретранслятор должны были заминировать, техников ликвидировать, а подходы к ретранслятору уничтожить. Прямых доказательств существования этого прибора до сих пор нет, но якобы существуют некие документы английской разведки за 1942 г., где упоминается об отправке в Тибет специальной группы для уничтожения действующего там немецкого передатчика дальней связи. Документы содержат показания уцелевшего участника этого рейда, согласно которым по прибытии в район горы Канчен-джанги англичане наткнулись на остатки временных построек какой-то немецкой экспедиции. В некоторых постройках находились личные вещи, а в одной остатки завтрака. Все выглядело так, будто лагерь был оставлен в спешке совсем недавно. На северо-восток, к отвесному склону горы, шла обустроенная тропинка, упиравшаяся в отвесный утес, с возможным тайным входом в подземную полость. Британская группа не сумела обезвредить немецкие мины, которые, взорвавшись, вызвали обвал горных пород в долину и засыпали миллионами тонн грунта это таинственное место. Погибли практически все члены группы, почему уцелел сам рассказчик, осталось загадкой…

После установки ретранслятора (если он в самом деле существовал) экспедиция Шеффера посетила столицу Тибета Лхасу. Регент Тибета Квотухту через Шеффера передал личное послание Гитлеру, в котором писал: «Глубокоуважаемый господин (король) Гитлер, правитель Германии, господствующий над обширными странами! Да пребудут с Вами здоровье, радость покоя и добродетель! Сейчас Вы трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе. Поэтому прибывший ныне руководитель немецкой Тибетской экспедиции сахиб Шеффер не имел ни малейших трудностей ни в пути по Тибету, ни в осуществлении своей цели установления личных дружественных отношений, более того, мы надеемся на дальнейшее расширение дружественных отношений между нашими правительствами. Примите, Ваша Светлость, господин (король) Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе в соответствии со словами, сказанными Вашей стороной. Это Я подтверждаю Вам! Написано 18 числа первого тибетского месяца года Земляного Зайца (1939 год)».

Вскоре после письма регента Гитлеру была установлена радиосвязь между Лхасой и Берлином. Регент Тибета Квотухту вручил Шефферу подарки, которые тот должен был передать фюреру германской нации: серебряную чашку с крышечкой, инкрустированную драгоценными камнями; шелковый платок и собаку особой тибетской породы.

Шеффер пользовался гостеприимством регента. Отчет Шеффера выдает глубину его восторга перед увиденным в столице Тибета: «Монахи в алых праздничных одеяниях в унисон произносили праздничные тексты. Нарочито низкие, рокочущие голоса сливались в невыразимое журчание, исходившее, как казалось, из обнаженного чрева Майтрейи – грядущего Будды. Это была самая грандиозная статуя на высоком, расписанном красным лаком алтаре… Симфонии красок и запахов вторил великолепно отлаженный оркестр. Глухо бухал барабан, свистели флейты, выточенные из человеческих костей, мартовской капелью рассыпался звон тарелок и золотых колокольчиков. Майтрейя, которого здесь называют Чампой, был изображен в виде добродушного бритоголового толстяка. Ему еще не пришло время новым воплощением Будды сойти с небес на грешную землю, и он с грустной улыбкой взирал на происходящее сквозь благовонный дым, сжимая в руке дорожный узелок. Придет срок, и с победным громом расколется скрывающая его гора, и он уже в облике принца пойдет по тибетским тропам, возвещая наступление эры счастья и справедливости».

Исследовав ритуалы буддийских монахов, Шеффер нашел в них много общего с ритуалами арийцев, что было вполне в духе нацистской «науки». И, конечно, не обошлось без поисков Шамбалы. Использовав средневековые карты и основываясь на сочинениях Блаватской, Рерихов и других путешественников, которые интересовались оккультными тайнами Востока, немецкий востоковед, профессор Альберт Грюнведель сделал вывод о существовании доступного людям прохода в Шамбалу возле горы Канченджанги. По слухам, экспедиция Шеффера побывала и там. И якобы не совсем безуспешно: вход в Шамбалу немцы не нашли, зато записали несколько таинственных радиопередач на непонятном языке, которые велись в практически неиспользуемом тогда ультракоротковолновом диапазоне. Однако, поскольку магнитофонные пленки, содержащие эти записи, не то исчезли, не то засекречены, сделать какие-либо выводы невозможно.

Большая часть членов тибетской экспедиции Германии вернулась в рейх летом 1939 г. В Мюнхене Шеффера чествовали как героя, в торжественной встрече принял участие сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Буквально на второй день по прибытии на родину немецкое руководство поставило вопрос об отправке целого отряда солдат и ученых в погонах с грузом военного снаряжения и научных приборов в Тибет.

Свастика на стене дома в Лхасе

Только начало войны помешало этим планам установления контроля над сердцем Азии.

В 1941 г. Шефферу довелось участвовать в еще одном таинственном проекте под названием «Лапландия». На сей раз действие происходило не в Тибете, а в Финляндии. По слухам, немцы заинтересовались поисками Арктиды-Гипербореи, мифологической прародины европейцев. Подробности проекта «Лапландия» неизвестны и сегодня, поскольку не сохранилось никаких документов, свидетельствующих об истинных целях немцев.

А в 1943 г. Шеффер снова начал работать по тибетской тематике. Геббельс, который затеял пропагандистскую кампанию «Таинственный и дружественный Тибет», нуждался в его знаниях. Вскоре после окончания кампании Шеффер исчез. Снова был направлен в Тибет для восстановления связи с таинственными силами, дремлющими под Гималаями? Или это было нечто иное? Возвращаться в Германию после мая 1945 г. Шефферу было нельзя, тем более что им заинтересовались спецслужбы стран-победительниц. Эти же спецслужбы интересовались и тибетцами, немалое число которых состояло на службе рейха.

Еще до прихода Гитлера к власти в Германии проживало множество тибетцев – религиозных и светских деятелей. В некоторых крупных городах они образовывали целые общины, особенно много их проживало в Мюнхене и Берлине. Загадочное тибетское общество «Зеленых монахов» поддерживало контакты с обществом «Туле»[69]. В Берлине жил тибетский лама, известный тем, что носил зеленые перчатки в знак принадлежности к «зеленым монахам». Этот человек якобы несколько раз давал точный прогноз результатов выборов в немецкий парламент, предвидя роль Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДПА). Гитлер, интересовавшийся оккультизмом, благоволил к тибетцам, и многие из них вращались «при дворе» фюрера. Однако во время штурма столицы рейха советскими войсками тибетцы из окружения Гитлера погибли. В плен они не сдавались, предпочитая пасть в бою или покончить жизнь самоубийством. Все свои тайны восточные приверженцы Гитлера унесли с собой.

Несмотря на успехи немецкой дипломатии, Тибет в годы Второй мировой войны занимал позицию нейтралитета. При этом Тибету удавалось сохранять фактическую независимость от Китая, входившего в антигитлеровскую коалицию. Однако формально независимость была провозглашена лишь в ноябре 1949 г.

В январе 1950 г. правительство КНР сделало заявление, в котором охарактеризовало действия тибетских властей как сепаратистские. В Тибет вошли китайские войска, и 23 мая 1951 г. под давлением военных ламы подписали «Соглашение о мирном освобождении Тибета из 17 пунктов», в котором подтверждались китайские права на Тибет.

Вопрос о создании Тибетского автономного района решался до 1965 г. За это время правительство Тибета успело эмигрировать в Индию. С 1959 г. Далай-лама живет за границей, оставаясь духовным лидером тибетцев. Правительство в изгнании недовольно как присутствием в Тибете китайских войск, так и массовым переселением на его территорию этнических китайцев. Тибетская сторона утверждает, что китайцев в Тибете больше, чем тибетцев. В свою очередь, китайцы, проживающие на территории Тибета, боятся мести со стороны коренного населения. Но Китай и не думает отказываться от своих притязаний на Тибет, принадлежавший ему веками.

Так чей же он все-таки, этот загадочный Тибет? Столетия китайского владычества и язык, родственный китайскому. Глубокое почтение к Индии – священной стране, родине буддизма, давшей приют четырнадцатому Далай-ламе. И так и не забытая древняя религия бон…

Культурные связи Тибета с соседями так же сложно отрицать, как и его чарующую самобытность. Так чей же он? Индийский, китайский или неповторимый и погруженный в созерцание собственных тайн?

Лишь для одного обитателя Тибета нюансы политики и культуры не имеет никакого значения. Местное название этого полумифического существа – йети.

Йети: фантом или альтернатива человечеству?

Йети, или снежный человек, – еще одна загадка Тибета. Вот как описывает его известный альпинист, покоритель Джомолунгмы, Тигр снегов Н. Тенцинг. Его отец – тоже альпинист, посвятивший всю жизнь горам, рассказал Н. Тенцингу следующую историю: «Впервые я встретился с этим странным существом на леднике Барун. Я столкнулся с ним так неожиданно и близко, что мог рассмотреть его совершенно отчетливо. Это был зверь, напоминающий большую обезьяну. Меня поразили его глубоко посаженные глаза и заостренная кверху голова. Тело зверя было покрыто серой шерстью, которая выше пояса росла вверх, а ниже – вниз. Это была самка».

В Китае йети интересуются очень давно. Слухи о снежном человеке распространяются в Поднебесной уже две с половиной тысячи лет.

Первые упоминания и описания йети (кит. ежэня[70]) можно встретить уже в древних источниках. Так, например, во времена чжоуского Чэн-вана (1024–1004 гг. до н. э.) ко двору правителя одного из варварских царств якобы доставили живого ежэня. Знаменитый поэт древности Цюй Юань (ок. 340–278 до н. э.) посвятил «дикому человеку» песнь «Шаньгуй» («Горный черт») из цикла «Девять напевов». Есть и совсем свежие свидетельства о снежном человеке. Вот что пишет китайская газета «Гуйчжоу Шанбао» от 6 декабря 2004: «… в горах Юэляншань[71], что протянулись, пересекая провинции Гуанси и Гуйчжоу, легенды о “диком человеке” передаются из уст в уста уже 70 лет… В один из июньских дней 1930 г. 12 мужчин с охотничьими собаками отправились в горы на промысел. Внезапно собаки громко залаяли. Охотники вскинули ружья, однако вместо обычной дичи увидели странное животное: нечто, напоминающее человека, стояло между двух огромных деревьев, испуганно глядя на охотников и собак. Тело существа было покрыто густой черной шерстью. Длинные волосы на голове обрамляли лицо с кожей желтого цвета. Растительности на лице не было. Две груди существа были также лишены растительности; было заметно, что они полны молока. Формами тела существо напоминало женщину и имело рост около 6 футов…

…Спустя 66 лет произошла еще одна встреча с “диким человеком”. 18 января 1996 г. шестидесятилетний старик из деревни Байлацунь, сделав покупки на волостном рынке, вернулся домой. Едва старик успел загнать вола в загон, как на него напала самка дикого человека. Обхватив старика поперек туловища, существо утащило его в чащу и там, на укромной поляне, жестоко изнасиловало…

…Осенью 1984 г. в уезде Жунцзянсянь работала экспедиция в составе 11 человек во главе с председателем Китайской ассоциации поиска и изучения «дикого человека» Лю Миньчжуан. Им удалось получить кусочки шерсти и кожи «дикого человека». По заключению специалистов, шерсть «принадлежит существу, стоящему между обезьяной и человеком»… В 1996 г. здесь были собраны клочки шерсти, сгустки запекшейся крови и кал «ежэня»… В настоящее время более 1000 человек в этих местах утверждают, что видели «дикого человека».

Снежного человека «видели» не только в Китае. Очевидцы, если они действительно таковыми являются, встречали его (или его следы) на Кавказе, в Калифорнии, в Якутии и других местах. Особенно прославился калифорнийский йети по прозвищу Бигфут («Большая нога»). Его имя использовали производители продуктов и машин, о нем сняли кино и создали мультфильмы, а также компьютерную игру. Но после смерти человека, который якобы обнаружил следы Бигфута, – Рэя Уоллеса, компания которого строила в Северной Калифорнии железную дорогу, выяснилась забавная правда. Бигфута выдумал сам Уоллес, чтобы отпугнуть от стройки местных жителей, которые так и норовили стащить что-нибудь. Уоллес сделал из дерева огромные лапы и сам оставлял на снегу «загадочные» следы.

Может быть, и прочие свидетельства существования йети – нечеткие фотографии и видеозаписи – тоже подделка? А многочисленные свидетели просто лгуны?

Как ни странно, но проблема скандально известных йети интересовала в свое время очень серьезные научные организации, в том числе Академию наук СССР.

31 января 1957 года в Москве состоялось заседание президиума Академии наук, посвященное снежному человеку. В обсуждении вопроса приняли участие известный физик-теоретик, академик Игорь Тамм, антрополог Михаил Нестурх, историк и философ, профессор Борис Поршнев и другие ученые.

Борис Поршнев предположил, что йети, которого якобы видели на Памире, мог мигрировать туда из главной области своего обитания в Гималаях. В результате было решено организовать экспедицию для научного изучения двух наиболее недоступных и плохо изученных участков Памира – бассейна Сарезского озера и бассейна реки Мук-Су. Была создана комиссия во главе с известным геологом и географом, членом-корреспондентом АН из Ленинграда Сергеем Обручевым. Заместителями Обручева стали Поршнев, морфолог животных Клейнберг и директор Памирской станции Станюкович. В состав комиссии были включены ректор Ленинградского университета, глава исполкома Горно-Бадахшанской автономной области, академик-секретарь АН Таджикской ССР и директор Московского зоопарка. Однако комиссия вернулась ни с чем и тему официально закрыли, но отнюдь не исчерпали до конца.

Современные ученые относятся к проблеме йети по-разному. Так, например, известный ученый, доктор биологических наук В. Б. Сапунов пишет: «Основатель эволюционного учения Чарлз Дарвин ввел в науку принцип дивергенции, гласящий: любая биологическая форма стремится в историческом развитии распасться на множество новых форм, из которых наибольшими шансами на выживание обладают две крайние. Это справедливо и по отношению к эволюции человеческого рода. Весь ее ход – это взаимоотношение биологического с социальным. Представители биологической ветви эволюционировали, опираясь на силу своих мышц. Представители альтернативной ветви опирались на силу своего разума. Эволюционная реальность была такова – победить, стать хозяином на Земле может только одна ветвь. Иное противоречило бы законам эволюции и экологии. Вопрос был решен с появлением человека разумного современного, который и стал победителем. Альтернативный эволюционный вариант не был уничтожен до конца. Он остался в скрытой форме как загадочный снежный человек. Это не просто редкий биологический вид. Это – запасной путь развития человечества. Или, если угодно, один из предохранителей биосферы».

В то же время доктор биологических наук Александр Аверьянов – заведующий лабораторией млекопитающих Зоологического института Российской академии наук, отвечая на вопросы корреспондентов газеты «Итоги», привел очень серьезный аргумент против существования йети: «Криптозоология не имеет ничего общего с зоологией. Для ученых-зоологов нет места в экспедициях по поиску снежного человека, потому что на сегодняшний день нет убедительных доказательств его существования, кроме расплывчатых снимков, сомнительных следов и рассказов очевидцев.

Чтобы снежный человек существовал, необходимо наличие популяции. Например, чтобы выжить, шимпанзе необходимо наличие нескольких сотен особей. Конечно же, и сегодня встречаются удивительные зоологические открытия, например, совсем недавно во Вьетнаме обнаружили полосатого зайца. Но существование гоминидов вряд ли возможно, потому что последняя находка человекообразного примата имеет возраст 3–4 миллиона лет».

И тем не менее, криптозоологи не сдаются. Представитель этой профессии Вадим Макаров считает, что поиски снежного человека надо активизировать: «Потомки не простят нам равнодушного отношения к этой очень важной научной проблеме. Если гоминиды есть, то скорее всего их количество невелико, но я уверен, что сегодня еще можно найти отдельных представителей в тех глухих районах, где редко появляется человек».

Что только ни ищут в Тибете: снежного человека, Шамбалу, исцеление, истину, себя в конце концов…

Если еще в середине XX столетия Тибет был практически закрыт для европейцев, то в наше время в «Страну снегов» может попасть каждый, даже в Лха-су – сердце Тибета, куда раньше за редким исключением не допускались даже миссионеры и научные экспедиции. Аромат тайны, окружавший Тибет, безжалостно развеян.

Более того, в марте 2009 г. Госсовет КНР утвердил программу, согласно которой Лхаса обречена стать международным туристическим центром. В городе построят пятизвездочные отели, современные развлекательные комплексы и огромные автостоянки. Новые транспортные маршруты соединят главные районы города. Если верить прогнозу, в 2020 г. Лхаса сможет принять 12 млн туристов. Сумеет ли город сохранить свое лицо или же в самом деле станет «административным центром» «Тибетского автономного района», в который, в свою очередь, превратится загадочный Тибет?

Самураи против потомков Чингисхана

Чингисхан и самураи? Завоевание Страны восходящего солнца монголами? Постойте-ка, может сказать читатель, не слишком хорошо знакомый с историей далекой Японии, неужели нам опять предлагают что-то в духе альтернативной истории? Спешим успокоить (или разочаровать) нашего читателя. Речь в этой главе пойдет о достаточно известном событии в истории Дальневосточного региона, которое сами японцы называют словосочетанием «Мёко сурай» – «монгольское вторжение». Впрочем, в истории «Мёко сурай» до сих пор остается немало непонятного и даже загадочного, в чем вы вскоре сами сможете убедиться.

Собственно, следует говорить о двух значительных вторжениях войск хана Хубилая на Японские острова – в 1274 и 1281 годах. Оба они крайне нетипичны для истории как Монгольской империи, так и страны Ямато.

Для первой – поскольку это были морские походы колоссальных масштабов, причем закончились они катастрофой. Для второй – хотя бы потому, что это была первая и последняя (до XX века) война, которую японцы вели на своей территории против иноземных завоевателей. Победа самураев над грозными монголами, одержанная к тому же при явном вмешательстве божественных сил (а как иначе следовало расценивать два тайфуна, последовательно уничтожавших флот Монгольской империи?), имела колоссальное значение для укрепления представлений о Японии как об уникальной стране, «земле богов», что наложило неизгладимый отпечаток на формирующийся менталитет японской нации. События конца XIII века стали неотъемлемой частью национального мифа, войдя в японский эпос и искусство, а после «реставрации Мэйдзи» – и в школьные учебники, популярную литературу и т. д. В конце концов, именно этим событиям мир обязан появлением широко известного термина «камикадзе» (другое прочтение тех же иероглифов – симпу).

Однако обо всем по порядку. Для начала несколько слов о том, что представляли собой страны, войска которых вступили в яростную схватку на берегах южных японских островов Ики, Цусима и Кюсю осенью 1274-го и летом 1281 года.

Начнем с Японии. Страна восходящего солнца к середине XIII века представляла собой уже не конгломерат слабо связанных между собой провинций и феодальных владений, как это было столетием раньше, а относительно (насколько это вообще было возможно для средневековья, в том числе японского) централизованное государство – сёгунат Минамото. Знаменитый род Минамото вышел победителем из кровопролитной войны Гэмпэй (1180–1185 гг.), которую по праву можно считать японским аналогом войны Алой и Белой розы, сокрушив своего основного противника – семейство Тайра. Глава победившего клана, Минамото Ёритомо, в 1192 году был официально провозглашен «сэйи тайсёгуном» – «великим полководцем, покорителем варваров» (впрочем, проще именовать его самого и его преемников сокращенным вариантом этого термина – сёгун). Император (тэнно[72]) формально считался правителем страны, однако вся реальная власть находилась в руках сёгуна. Резиденцией последнего стал небольшой город Камакура на севере Хонсю (неподалеку от современного Токио, который тогда, правда, еще не существовал), в то время как императорской столицей продолжал оставаться Киото. Собственно, весь период истории Японии с 1185 по 1333 год нередко называют эпохой Камакура. Однако Ёритомо правил страной недолго – в 1199 году он умер, а вскоре этот бренный мир покинули и оба его сына – Ёрииэ (1203 г.) и Санэтомо (1219 г.). Вместе с гибелью последнего от рук заговорщиков фактически закончилось правление рода Минамото. Но система, основанная Ёритомо, уцелела и доказала свою жизнеспособность, при этом, правда, она причудливым образом видоизменилась. Теперь в стране, кроме реально не правящего императора, существовал еще и марионеточный сёгун (как правило, родственник Минамото из числа родовитой придворной знати, связанной кровными узами с фамилией Фудзивара, или же вообще принц – родственник самого императора). Всю полноту власти сосредоточил в своих руках род Ходзё, который вел свое происхождение от тестя Минамото Ёритомо Ходзё Токимаса. Между прочим, род Ходзё происходил от одной из линий Тайра, и в жилах его представителей текла кровь обоих самых известных аристократических родов – когда-то непримиримых соперников в борьбе за власть. Именно аристократы Ходзё правили страной, обладая довольно скромным по придворным меркам титулом сиккэн – «регент».

К моменту начала монгольской эпопеи на японском политическом олимпе существовал следующий расклад: императором был Камэяма (правил с 1259 по 1274 год), которого сменил Го-Уда (правил в 1274–1287 гг.). Сёгуном официально считался представитель императорской семьи принц Корэясу (1266–1289 гг.), сиккэном же с 1264 по 1268 год был Ходзё Масамура. По ходу нашего повествования читатель познакомится с еще одним Ходзё – молодым и доблестным Ходзё Токимунэ, на чьи плечи легла забота по организации отпора захватчикам после того, как в марте 1268 года Масамура передал ему власть, оставшись своеобразным «начальником штаба бакуфу» (бакуфу – военное правительство Японии в тот период). Токимунэ родился в 1251 году, следовательно, к моменту появления в Японии первых монгольских послов в 1268 году ему было неполных 18 лет, а ко времени первого нашествия едва исполнилось 23 года. В 1272 году он успешно пресек попытку своего двоюродного брата Ходзё Токисукэ захватить власть и в дальнейшем успешно руководил организацией обороны Японии от монгольских сил вторжения. В распоряжении сиккэнов был разветвленный бюрократический аппарат на местах, сотни вассальных князей (даймё), наделенных землями, и десятки тысяч самураев, получающих содержание и готовых выступить в поход по первому приказу. Однако в стране Ямато далеко не все было благополучно.

50—60-е годы XIII века ознаменовались рядом стихийных бедствий и несчастий, обрушившихся в том числе и на главные города Японии – Киото и Камакура. Это были большие пожары, несколько наводнений и землетрясений, штормовые ветры и ураганы (1251, 1253, 1256, 1257 гг.), вызвавшие гибель многих людей и значительной части урожая на Хонсю. Следствием стали голод и эпидемии (1258, 1260 гг.), охватившие практически всю страну. Япония, казалось, застыла в ожидании новых бед – внутренних распрей между представителями правящего дома, а также нового, невиданного лиха, предсказанного многими буддийскими священниками, в том числе знаменитым Нитирэном (о нем мы расскажем чуть дальше) – вторжения неведомых, непобедимых врагов извне, с континента. Об этих врагах давно ходила масса слухов, и их неизбежный приход кое-кто расценивал как божественную кару за злоупотребления власть предержащих и прегрешения всех жителей страны Ямато. Речь шла о монголах, завоевавших к тому времени значительную часть Евразии.

Будущий противник Страны восходящего солнца – Монгольская империя – к началу второй половины XIII века по любым меркам могла считаться сверхдержавой. Уже при великом Чингисхане ее владения простирались от Кавказа до Северного Китая, а за несколько десятилетий, последовавших после смерти основателя династии, монголы завоевали столько стран и народов, что одно их перечисление не может не впечатлять. Монгольскими подданными, данниками, или тем или иным образом зависимыми от монголов были народы Руси и Средней Азии, Кавказа и Закавказья, значительной части Ближнего Востока и Ирана, Афганистана, Северного Китая, Приморья, не говоря уже об огромной полосе Евразии от Тихого океана до Венгрии. Чингисхан отчетливо выразил своеобразную монгольскую философию: «Счастье заключается в том, чтобы побеждать врагов и видеть их беспорядочное бегство, захватить их собственность и упиваться их отчаянием, овладеть их женами и дочерьми». Средневековый хронист Матвей Парижский назвал монголов «сатанинской нацией, которая разлилась повсюду как дьяволы из ада», и потому их правильно называют татарами (здесь имелась в виду игра слов: татары – выходцы из Тартара, т. е. из ада).

Однако этим «невежественным», «примитивным» кочевникам удалось создать могучую, по-своему прекрасно организованную империю, равной которой не знал тогдашний цивилизованный мир. Другое дело, что строилась она в буквальном смысле на костях поверженных народов и на пепле их сожженных городов. Потрясающие монгольские завоевания в Персии и Сирии какое-то время угрожали существованию всей исламской цивилизации. Римская курия строила далеко идущие планы обращения монголов в католицизм и союза с ними против арабов и турок. Особую надежду папа возлагал на Великого хана (каана) монголов, внука великого Чингиса – Хубилая.

Хан Хубилай (1214–1294), несомненно, являлся одним из наиболее выдающихся монгольских правителей. Его отцом был младший сын Чингисхана Толуй. Он скончался, когда Хубилаю было около 17 лет. По одной версии, Толуй умер от пьянства, по другой же, романтической, погиб от того, что принял на себя смерть своего брата – преемника Чингисхана Угэдэя, завоевателя Северного Китая, Армении, Грузии и Азербайджана, отправившего своего племянника Бату-хана (Батыя) в поход на Русь и Восточную Европу. Угэдэй тяжело заболел, и Толуй просил Небо взять его жизнь в обмен на жизнь старшего брата. В результате Угэдэй поправился, а Толуй умер. Мать Хубилая, Соргатгани, была племянницей главного соперника Чингисхана в борьбе за власть над монголами Ван-хана, повелителя племени кераитов. Чингисхан женил на ней своего сына после разгрома соперника. Историки пишут, что Соргатгани была христианкой по вероисповеданию, отличалась большим умом, а свою жизнь посвятила воспитанию четырех сыновей. За год до своей смерти Чингисхан лично смазал 14-летнему Хубилаю большой палец руки жиром и мясом, чтобы внук, согласно верованиям монголов, вырос хорошим охотником. Как и все монгольские принцы, охотником Хубилай вырос превосходным, равно как и воином и политиком. Около 1250 года он владел большим уделом, включавшим в себя значительную часть Китая. После смерти великого хана Мункэ (родного брата Хубилая), в 1258 году, на традиционном курултае Хубилай был избран великим ханом Монгольской империи. Его власть оспаривали многочисленные родственники, мятежи которых новый великий хан успешно подавлял на протяжении всего своего правления. Родной брат Хубилая, Хулагу, правил западной частью Монгольской империи, включавшей в себя Ближний Восток, Персию, Закавказье. Хубилай же, оставаясь великим ханом монголов, 8 декабря 1271 года в городе Ханбалык (т. е. в

Пекине) провозгласил род Чингисидов новой китайской императорской династией. Она получила название Да Юань, или просто Юань, и ее правление в Китае продолжалось 97 лет. В 1256 году монголы покорили Корею, ваном (правителем) которой стал их ставленник, известный как Ван Джон. Более того, Хубилаю удалось объединить под своей властью весь Китай, завершив к 1276 году завоевание юга Поднебесной и покончив с местной китайской династией Сун. В 60—80-х годах XIII века войска империи Юань провели серию военных кампаний в Бирме, Южном Китае, Вьетнаме, на острове Ява. А вскоре зашла речь и о присоединении Японии к необъятной империи монгольских ханов.

Повышенная военная активность Хубилая имеет несколько возможных объяснений. Во-первых, соображения престижа, а следовательно, и власть хана в монгольской традиции напрямую зависела от поддержки влиятельной кочевой аристократии, которая к середине XIII столетия состояла из разросшегося рода Чингисидов и породненных с ним семейств. Наиболее реальную заинтересованность степная знать проявляла при возможности захвата крупной добычи, рассматривая военный поход как крупную, хорошо организованную грабительскую экспедицию. Не ведя войн, каану было очень легко лишиться поддержки собственно монгольской верхушки, чувствовавшей себя обделенной. Ведь в структуре чиновничьего аппарата империи Юань доминировали китайцы, персы, арабы – представители завоеванных монголами народов, имевших значительно более высокую культуру. В течение всего правления Хубилаю приходилось усмирять бунты близких сородичей (племянников, двоюродных братьев и т. д.) – Ариг-Буги, Наяна, Тог-Тимура, Хайду… В таких условиях было бы наиболее разумным направить активность степных аристократов на завоевание, ограбление и дальнейшее выкачивание ресурсов из все новых и новых стран, располагавшихся по соседству. Но дело в том, что завоеваний жаждали не только монголы. К примеру, многие китайцы видели в Хубилае… восстановителя величия Поднебесной. Китай же традиционно воспринимался как естественный центр дальневосточной (и, по правде говоря, единственной, которую сами китайцы расценивали как настоящую) цивилизации. Поэтому всякий раз, когда в Поднебесной заканчивалась эпоха междоусобиц и к власти приходила новая сильная династия, колоссальная энергия многомиллионного народа направлялась в русло внешней экспансии. Так было во времена династии Тан (VII – начало IX в.), тот же стереотип господствовал и в XIII веке. Позднее, уже после падения монгольской династии Юань, новые китайские правители из династии Мин будут проводить активную внешнюю политику, направленную на завоевание соседних стран и утверждение неоспоримого господства Китая в регионе.

Так что и китайские, и монгольские придворные и приближенные Хубилая сходились в том, что империи Юань нужны новые территории богатства. Фактически получался замкнутый круг – добыча и налоги с недавно завоеванных территорий шли на завоевание новых земель, при этом значительная часть богатств оседала в карманах чиновников. Последних, в том числе занимавших самые высокие посты, периодически казнили, но это не помогало кардинально изменить ситуацию. Казна империи вечно испытывала недостаток в деньгах, несмотря на колоссальные доходы от населения.

Великий хан Хубилай. Средневековая миниатюра

Конечно, великий хан не забывал и о себе. Описание знаменитым путешественником Марко Поло роскошной летней резиденции хана Шаньду (Чиа-ньду) давно стало хрестоматийным: «На этом месте расположен прекрасный дворец, стены комнат в котором позолочены и разрисованы фигурами людей, животных и птиц, разнообразными деревьями и цветами, исполненными с величайшей утонченностью, и вы вспоминаете об этом с восторгом и удивлением… Вокруг дворца построена стена, охватывающая на протяжении 16 миль заповедные парки, фонтаны, реки, ручьи и прекрасные луга со всеми видами диких животных, исключая, конечно, особо свирепых. Здесь обитают более 200 соколов-кречетов. Великий хан каждую неделю отправляется лично посмотреть на птиц и иногда ездит верхом в сопровождении дрессированного леопарда, и если встречает какое-либо животное, понравившееся ему, то выпускает на него своего леопарда. Более того, посреди прекрасного леса там стоит еще один дворец, построенный из бамбука. Он весь позолочен, украшен колоннами с драконами, поддерживающими крышу дворца… Конструкция дворца устроена так, что можно быстро собрать и разобрать его с легкостью. Он может быть перемещен в любое другое место, куда пожелает император». Сюда, в Шаньду, а также в Ханбалык, где Хубилай проводил осень и зиму, приезжали иноземные послы и купцы (в их числе были и братья Поло), стекалась информация о соседних странах, которые Хубилай мечтал включить в состав своей империи. К счастью, до нас дошла информация из чего-то, напоминающего шпионский отчет (автор которого неизвестен), составленный о «стране Чипангу», или «Сипанго», как китайцы тех времен называли Японию.

Именно этот отчет лег в основу известного описания Японии в книге Марко Поло. Мы не раз будем обращаться к творению знаменитого путешественника, что и неудивительно, учитывая, что мессер Марко появился при дворе Хубилая как раз в год первого вторжения войск империи Юань на Японские острова (1274 г.) и был свидетелем подготовки и реализации второго вторжения (1281 г.). Далее читатель может ознакомиться со строками, взятыми из «Книги о разнообразии мира» Марко Поло, на протяжении нескольких веков являвшимися для европейцев основой представлений о Стране восходящего солнца.

«Остров Чипангу на востоке, в открытом море; до него от материка – тысяча пятьсот миль. Остров очень велик, жители белы, красивы и учтивы, они идолопоклонники, независимы и никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие. Чрезвычайно много его тут и не вывозят его отсюда – с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много. Опишу вам теперь диковинный дворец здешнего царя. Сказать по правде, дворец здесь большой и крыт чистым золотом, так же точно, как у нас свинцом крыты дома и церкви. Стóит это дорого – и не счесть! Полы в покоях, а их тут много, покрыты также чистым золотом, пальца два в толщину; и все во дворце, и залы, и окна, покрыты золотыми украшениями.

Дворец этот, скажу вам, безмерное богатство, и диво будет, если кто скажет, чего он стóит!

Жéмчуга тут обилие; он розовый и очень красив, круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и другие драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства.

Когда великому хану Кублаю, что теперь царствует, порассказали об этих богатствах, из-за них захотел он завладеть этим островом».

Несмотря на тон очевидца, судя по данным современных исследований, Марко Поло в Японии все-таки лично не был и рассказывал о сказочных богатствах страны Ямато со слов китайских, корейских и монгольских купцов-агентов, а возможно, и послов Хубилая. Эти рассказы грешили значительными преувеличениями, содержавшиеся в них данные оказались довольно-таки неточными. Действительно, в Японии добывали жемчуг (делали это знаменитые ама – девушки-ныряльщицы), в том числе и розовый. Возможно, мессер Марко даже видел этот жемчуг – в конце концов, его семья занималась торговлей драгоценными камнями. А вот с рассказами о золотом дворце японского императора и обилии драгоценного металла на Японских островах все не так просто. Золото в Японии добывали в немалом количестве на острове Хонсю, в провинции Митиноку. Месторождения были открыты в 749 году, о чем известным японским поэтом Отомо Якамоти была сложена торжественная песнь. Интересно, что положенная тысячу сто лет спустя после написания на музыку она в 1880 году стала… гимном японского императорского флота. Вот уж воистину неисповедимы пути богов! Однако шло золото не столько на украшение императорского дворца, сколько для украшения внушительных статуй Будды (в том числе в Нара и Камакура) и в казну. Жалованье простые самураи получали рисом, а желанным подарком для придворного были красивые веера, оружие и т. д. Ни императоры, ни сёгуны золотом не швырялись. Куда уж тут до золотых полов в два пальца толщиной! Возможно, что монгольских послов хотели специально попытаться ошеломить богатством (а значит, и могуществом) японского императора и его двора. Если наше предположение верно – японская сторона допустила в деле с послами Хубилая досадный промах. Вид золота (или позолоченной, лакированной бронзы?) мог только подогреть аппетиты монголов и китайцев, входивших в состав посольства. Фразу Поло о запрете на вывоз золота из Японии можно попытаться объяснить неким временным эмбарго на торговые контакты с континентом: известно, что в XIII веке японцы достаточно активно торговали с Кореей и Китаем.

Однако заговорив о послах Хубилая в Японию, мы немного забежали вперед. Слухи о богатстве Японии не могли не заставить Хубилая и его приближенных задуматься о возможности присоединить еще одну изобильную провинцию к огромной империи. Тем более что расстояние между континентом и Японскими островами далеко не так велико, как писал Поло в вышеупомянутом отрывке. Южный японский остров Кюсю отделяет от Кореи довольно узкий Корейский пролив. Так что здесь речь идет не о 1500 милях (примерное расстояние от китайских портов до Японии), а о 100–150 километрах (расстояние от южнокорейского порта Пусан до берегов Кюсю). Впрочем, для того чтобы преодолеть даже это расстояние, нужен флот и некая база. Но именно это и было у Хубилая к началу 1260-х годов! У ног внука Чингисхана лежала покоренная и опустошенная Корея, обладавшая портами и, главное, солидным флотом (которого никогда не было у степняков-монголов по причине ненадобности). В случае необходимости Ван Джон мог выставить для нужд своего сюзерена флот в несколько сот крупных военно-транспортных кораблей, укомплектованных экипажами из корейских моряков, а также корейские войска для десанта. Другое дело, что корейцы не хотели войны с Японией – с куда большей радостью они бы избавились от монгольской власти (что в конце концов и сделали несколько десятилетий спустя). Основательно обескровленная междоусобицами и монгольским вторжением Корея стала буфером между Монгольской империей и Японией и одновременно трамплином для дальнейших завоевательных войн – незавидная роль, которая не раз в истории выпадала Стране утренней свежести[73].

Как мы видим, у империи Хубилая были и желание, и определенные возможности для вторжения в Японию. Хан решил действовать традиционным дипломатическим путем, одновременно готовясь к войне. В 1266 году два монгольских посла на корейских судах попытались переправиться в Японию для переговоров. Однако эту попытку сорвали штормы в Корейском проливе. Следующее посольство Хубилая в январе 1268 года достигло своей цели – послы предстали перед представителем бакуфу на острове Кюсю и передали письмо очень примечательного содержания.

«Мы, милостью и велением Неба Император Великой Монголии, направляем это послание правителю Японии.

Нам известно, что с древнейших времен правители даже маленьких государств стремились поддерживать дружеские связи с владыками соседних земель. В столь же большей мере наши предки, которые обрели Срединную Империю, стали известны во множестве дальних стран, которые все преклонились перед их могуществом и величием.

Когда мы только что взошли на трон, множество невинных людей в стране Корка страдало от продолжительных войн. Посему мы положили конец войнам, восстановили их земли и освободили пленных, и старых и малых…

Мы просим, чтобы отныне вы, о правитель, установили с нами дружественные отношения, дабы мудрецы могли сделать Четыре Моря своим домом. Разве разумно отказываться поддерживать отношения друг с другом? Это приведет к войне, а кому же нравится такое положение вещей! Подумайте об этом, о правитель!»

На языке дипломатии XIII века это послание могло означать только одно: лишь немедленное подчинение Японии воле великого хана и выплата дани может спасти страну от широкомасштабного монгольского вторжения. Хубилай прозрачно намекал японцам на то, что им стоило бы последовать примеру Кореи («страны Корка») и наслаждаться всеми благами монгольского правления, отсылая в Ханбалык регулярную дань. Кроме всего прочего, письмо носило несколько провокационный характер – японского тэнно, небесного государя, именовали термином правитель, в то время как Хубилай подчеркнуто именовал себя императором. Такая сознательная провокация не могла не возмутить придворных императора Камэяма. Известный исследователь военно-политической истории средневековой Японии Стивен Тёрнбулл даже считает, что при дворе началась паника, связанная с безапелляционными и грубыми требованиями монголов. Впрочем, реальная власть в Японии находилась в руках сиккэнов Ходзё. 5 марта 1268 года сиккэном стал уже упоминавшийся нами Токимунэ, который сделал потрясающе простой ход: отослал монгольскую делегацию ни с чем, одновременно обратившись ко всем японским князьям и самураям с призывом забыть клановые распри, несправедливости, причиненные им, и объединиться ради защиты родных очагов и храмов. Хубилай настойчиво продолжал посылать своих представителей в Японию – в марте и сентябре следующего, 1269 года монгольские делегации снова посещают Киото и Камакура. Постепенно стало ясно, что обе стороны усиленно готовятся к войне, параллельно ведя безрезультатные и бесперспективные переговоры. Японцы не собирались становиться добровольными данниками династии Юань. Последняя монгольская делегация посетила императорский дворец в Киото в мае 1272 года. Никаких результатов это не принесло, хотя, возможно, именно тогда китайцы и монголы в составе посольства закончили сбор разведывательной информации, отосланной впоследствии Хубилаю.

Хан еще в 1268 году потребовал от корейского правителя Ван Джона предоставить в распоряжение формирующейся монгольской армии вторжения корейских копейщиков, стрелков и моряков, а также корабли, провиант и все необходимое для успешной высадки в Японии. Экономика Кореи еще не восстановилась после разрушительного вторжения монголов, и Ван всячески тянул время, утверждая, что не может выполнить требования великого хана, особенно относительно поставок провианта. Естественно, Ван Джон никак не был заинтересован в том, чтобы его страна стала трамплином для завоевания Японских островов и основной тыловой базой монголов. Кроме всего прочего, активное участие Кореи в организации вторжения могло спровоцировать (и спровоцировало) резко негативную реакцию японской стороны. Японские пираты (реальная сила, в отличие от «официального» флота Японии, собиравшегося от случая к случаю) вполне могли парализовать корейскую морскую торговлю и перерезать важные для Кореи морские пути сообщения. Со своей стороны, правительство Ходзё Токимунэ пыталось сдерживать своих «джентльменов удачи», дабы не злить корейцев. Несколько пиратских вожаков были даже казнены, судя по всему – с использованием традиционного для Японии «малоприятного» способа казни для пиратов: варки живьем в котлах. Однако ни осмотрительность Токимунэ, ни нежелание Ван Джона вести войну не могли помешать планам Хубилая. В 1273 году монгольские передовые части, предназначенные для вторжения, прибыли в Корею, где к ним должны были присоединиться корейские войска. Собственно монгольский контингент в объединенной армии составлял около 25 тысяч человек, плюс китайские (до 10 тысяч) и корейские (5 тысяч) части. Перевезти эту немалую армию (а монголы, собственно, представляли собой конницу, поэтому к вышеупомянутым цифрам следует добавить еще порядка 25 тысяч лошадей) должны были 900 корейских и китайских кораблей, собранных в портах Пусан, Ульсан и т. д. Современному читателю, привыкшему мыслить грандиозными масштабами, следует иметь в виду, что, например, по праву вошедшая в мировую историю попытка высадки испанских войск в Англии в 1588 году, которую испанцы пытались произвести с использованием так называемой Непобедимой армады, имела несколько меньший размах, нежели это первое вторжение войск Хубилая в Японию (испанский флотоводец герцог Медина-Сидония имел в своем распоряжении 130 судов, 10 тысяч моряков и 20 тысяч солдат).

Вообще-то определенные параллели между двумя вышеупомянутыми военно-морскими предприятиями просто-таки напрашиваются. И здесь и там высадку организовывала могучая континентальная империя, имевшая значительный перевес в сухопутных силах, правда, в случае с монголами она к тому же еще и заметно превосходила своего островного противника на море. И Хубилай, и Филипп II Испанский проявили недюжинные таланты по формированию флота (которые собирались по всем владениям этих досточтимых монархов буквально при помощи метода «по сусекам поскребли»), а также при дипломатической и военной подготовке к вторжению. Войсками вторжения должны были командовать опытные профессионалы, состоявшие на имперской службе, – китайский стратег Лю Фухэн и итальянский герцог Алессандро Фарнезе. Монгольская конница и испанская пехота в свое время не знали себе равных на полях сражений. Их противники могли уповать, во-первых, на сильный, но менее многочисленный, чем у их врага, флот, ядро которого составляли вчерашние пираты и корсары, и, во-вторых, на достаточно слабую армию (в случае с Англией), и на немногочисленные пиратские корабли и неплохие, хотя и не слишком прогрессивно организованные (по сравнению с монгольскими) сухопутные войска (как это было в случае с Японией). Объективно и испанцы, и монголы имели солидные шансы на победу, даже несмотря на то что первым, чтобы добраться до врага, нужно было пересечь неширокий Ла-Манш, а вторым – Корейский пролив. Но и первые и вторые проиграли, причем с катастрофическими потерями. Наконец, результат обоих неудавшихся вторжений имел немалое (хотя и различное) значение для стран-победительниц. По иронии судьбы, и в первом и во втором случаях важную роль сыграл погодный фактор – штормы и ураган. Последний момент можно расценивать как чистой воды случайность, хотя ни средневековый японец, ни англичанин эпохи Елизаветы Тюдор с нами, пожалуй, не согласился бы (на медали, выбитой в Англии в честь победы над Непобедимой армадой, были слова: «Дунул Господь, и они рассеялись»).

И все же: были ли перед началом первого вторжения монголов в Японию хоть какие-нибудь факторы, хотя бы отдаленно указывавшие на их возможное поражение? Как нам представляется, такие факторы действительно были. Во-первых, хотя монгольские военачальники и правители демонстрировали подчас просто удивительную способность быстро осваивать новые для себя методы ведения войны (мы имеем в виду применение осадной техники, сложных гидротехнических работ при осаде крепостей и др.), морские плавания для них были делом новым, а на лояльность и желание воевать моряков-профессионалов – корейцев и китайцев – они не всегда могли положиться. Ясно, что и боевой дух сил вторжения (особенно корейских и китайских частей) был несколько ниже, нежели у японцев, которым отступать было попросту некуда. Кроме того, даже солидной армии в 40 тысяч человек было явно недостаточно для завоевания Японии. Похоже, мы можем констатировать тот факт, что Хубилай и его стратеги несколько недооценили противника. Два с половиной тумена[74] конницы и 15 тысяч корейской и китайской пехоты вряд ли были в состоянии захватить даже южный остров Кюсю и удерживать его до прибытия подкреплений. В конце концов, даже два прославленных монгольских полководца, Джебе-нойон и Субудай-багатур, в 1223 году разбившие объединенную рать половцев и князей Руси в битве на Калке, не рискнули продолжать поход в глубь Руси, имея два тумена монгольских войск плюс неустановленное число союзников из числа степных племен. Войскам же Хубилая предстояло завоевывать страну, по количеству населения вполне сравнимую с Русью, страну, войска которой состояли из суровых воинов, готовых к назревавшей отчаянной схватке.

Особенного внимания, несомненно, заслуживает флот, который должен был перевезти монголо-китайско-корейские войска на Кюсю. К счастью, у нас есть как минимум два достаточно доступных источника, которые могут помочь представить себе, какими были китайские и корейские морские корабли XIII века. Для начала позволим себе еще одну цитату из книги наблюдательного Марко Поло. О судах, на которых китайские купцы совершали далекие торговые экспедиции в Индию, он пишет следующее: «Начнем сперва о судах, в которых купцы плавают в Индию и обратно. Суда эти, знайте, строятся вот как: строят их из елового дерева; на них одна палуба, на ней более шестидесяти покоев, и в каждом одному купцу жить хорошо. Они с одним рулем и четырьмя мачтами; зачастую прибавляют еще две мачты, которые водружают и опускают, как пожелают. Сколочены они вот как: стены двойные, одна доска на другой и так кругом; внутри и снаружи законопачены и сколочены железными гвоздями. Смолою они не осмолены, потому что смолы у них нет, а смазаны они вот как: есть у них иное, что они считают лучше смолы. Возьмут они негашеной извести да мелко накрошенной конопли, смешают с древесным маслом, смесят хорошенько все вместе, и получится словно клей; этим они смазывают свои суда, а слипает та смазка, как смола.

На судах по двести мореходов; суда эти так велики, что на ином добрых пять тысяч грузов перцу, а на другом и шесть. Идут на веслах; у каждого весла по четыре морехода.

Есть у судов большие лодки, по тысяче грузов перцу на каждой и по сорока вооруженных мореходов, и зачастую тащат они большое судно. Плывут за большим судном две больших лодки, одна побольше; плывет до десяти маленьких с якорями, для ловли рыбы и для службы на большом судне. И все эти лодки плывут по бокам большого судна; скажу вам еще, кругом двух больших лодок есть также лодки.

А когда, скажу вам еще, после года плавания судно нужно чинить, делают они вот что: кругом, на две прежних, прибивают новую доску, законопачивают их и смазывают. Так они чинят. А при новой чинке прибивают еще доску и доходят до шести досок. Описали вам суда, в которых купцы плавают в Индию и оттуда».

Описанные Поло корабли, похоже, являлись крупными мореходными джонками китайского типа. Подобные большие суда вполне могли использоваться монголами для перевозки войск, а также лошадей и припасов. Корейские суда, очевидно, имели меньшие размеры – простой арифметический расчет показывает, что вместимость каждого из 900 судов первого флота Хубилая могла составлять 40–50 человек. Естественно, такие расчеты очень неточны, ведь часть судов должны были загружаться лошадьми, припасами и т. д., а не воинами.

Китайские судостроители первыми в истории предложили несколько оригинальных конструкторских решений. Это, прежде всего, применение водонепроницаемых отсеков при построении корпуса, установка мачт не по центральной оси палубы, а немного левее или правее от нее (что помогало ловить боковой ветер), навесной руль. Последнее изобретение, похоже, проникло в Европу с Востока, причем для Марко Поло корабли без кормового весла, оснащенные значительно более удобным навесным рулем, были уже не в новинку – они появились в Европе в середине XIII века. Паруса флота Хубилая один японский источник именует складчатыми – это были традиционные китайские паруса, плетенные из Циновок, с большим количеством реек. Когда ветер чересчур усиливался, можно было уменьшить площадь паруса, подтянув любое количество реек и прикрепив их к соседним. Впрочем, был в конструкции джонок один момент, который не может не обратить на себя внимание в свете несчастья, постигшего флот великого хана. Большинство китайских судов не имело ярко выраженного киля, что делало их довольно уязвимыми во время шторма. Особенно велик был шанс того, что судно не сможет удержаться на якоре при сильном боковом ветре.

К счастью, у нас есть еще один источник, рассматривая который, можно почерпнуть немало ценной информации об армии и флоте империи Юань, вторгнувшейся на Японские острова в 1274 и 1281 годах. Это знаменитый «Мёко сурай экотоба» («Свиток монгольского вторжения»). Он был создан неизвестным японским художником (или художниками) около 1286 года по заказу князя Такэдзаки Суэнага, хотевшего тем самым напомнить сиккэнам Ходзё о своих подвигах во время отражения монгольской агрессии и ненавязчиво намекнуть на необходимость надлежащего вознаграждения. Изображения на свитке цветные, расположены на длинной ленте наподобие современного комикса. В дальнейшем мы будем неоднократно обращаться к этому уникальному источнику.

Корабли империи Юань на этом свитке явно нарисованы человеком, неплохо разбиравшемся в морском деле. Некоторые из них достаточно велики, идут на веслах (что и понятно – ведь мы видим бой недалеко от берега, в бухте Хаката), но, очевидно, имеют несколько мачт, поскольку видны их основания. Изобразить паруса, видимо, не позволил формат свитка – «Мёко сурай экотоба» очень узкий и длинный. Эти большие суда Хубилая имеют довольно высоко поднятый бак и ют (художник изобразил надстройки в носовой и кормовой части этих кораблей), что в целом говорит в пользу их неплохих мореходных качеств. Однако скорость – явно не их конек: корпус этих вместительных транспортов широкий, носы закругленные. Корабли монгольского флота палубные, оснащены кормовым рулем, имеют вертикальную транцевую корму (то есть корпус заканчивается поперечной доской, расположенной вертикально, – от англ. transom) и так называемый балкон – деталь, которая в дальнейшем будет широко применяться европейскими кораблестроителями. На этом балконе под защитой высокого фальшборта располагались монгольские лучники, дополнительно прикрытые большими прямоугольными стационарными щитами. Эти щиты и весь фальшборт на рисунках густо утыканы японскими стрелами. Тут же на корме гордо развевались белые, желтые, зеленые с черными иероглифами, драконами и солнечными дисками флаги империи Юань, украшенные бахромой, – по два на корабль, плюс нередко одно большое знамя, которое держал знаменосец. В средней части корабля фальшборт был пониже, здесь (ближе к носу) на палубе находились барабанщики, бившие в большие барабаны с боковыми кольцами для их переноски (кстати, эти инструменты на свитке очень похожи на украинские тулумбасы). На одном из кораблей флота вторжения мы даже можем увидеть музыканта с инструментом, напоминающим бубен или какой-то маленький плоский барабан. Очевидная цель музыкального сопровождения – не подавать сигналы во время боя, а задавать темп гребле (подобные «оркестры» позднее были на европейских и турецких галерах). На носу кораблей были установлены большие устройства, оснащенные двумя колесами со спицами и ручками, соединенными между собой валом с накрученным канатом. Это аналог европейского кабестана – лебедки для подъема и отдачи якоря. Сам якорь, кстати, тоже можно рассмотреть на одном из изображений. Он имеет две «лапы» и каменный или, возможно, свинцовый утяжелитель. Якоря кораблей флота вторжения могли достигать колоссальных размеров – в 2001 году экспедиция американских подводных археологов под руководством Джона Дэвиса нашла в бухте Хаката якорь длиной 7 метров и весом около тонны.

Флот империи Юань состоял не только из больших судов, описанных выше. В его состав входили и более маневренные, быстрые гребные лодки (как не вспомнить описание Поло), которые могли буксировать тяжелые корабли, а также играть важную роль при высадке войск. Эти лодки тоже есть на рисунках «Мёко сурай экотоба». Они полны лучников и пехоты, имеют низкий борт, и сидящие в них гребцы и воины прикрыты большими прямоугольными щитами со сложной верхней частью на манер знаменитых кораблей викингов (правда, у тех щиты были поменьше и круглые). Интересно, что на многие щиты наносился популярный буддийский символ – свастика (мандзю). Между прочим, и изображение солнечного круга встречается на этих рисунках чаще над монгольскими, нежели над японскими кораблями. На гребных лодках флота Хубилая нет надстроек, лебедок (якоря небольшие, их могли поднимать и отдавать вручную). В носовой части лодок имеется массивное кольцо, к которому мог крепиться трос для швартовки или буксировки лодки. О японских «плавсредствах» мы поговорим несколько позже, когда речь пойдет о морских боях в бухте Хаката во время второго вторжения.

Как мы видим, Хубилаю удалось в короткое время собрать и оснастить большой флот, состоявший из весьма неплохих кораблей, укомплектовав его экипажами и десантом. И первые известия о действиях флота и войск Лю Фухэна не разочаровали повелителя монголов. В начале ноября 1274 года монгольская армада подошла к островам Цусима – тем самым, которые через шесть с лишним веков станут местом знаменитой морской битвы русско-японской войны. Обороной островов руководил внук знаменитого полководца войны Гэмпэй, несгибаемого Тайра Томомори, прыгнувшего за борт своего корабля после проигрыша решающей битвы при Данноура (совр. Симоносэки). Звали его Сё Сукэкуни. Задачей этого князя и нескольких сотен его самураев было вовремя оповестить Ходзё Токимунэ о приближении врага и задержать монголов, выиграв время для мобилизации сил. Князь Сё погиб вместе со своими подданными, а обозленные недолгим, но яростным сопротивлением монголы вырезали немногочисленное население островов Цусима и увели в плен уцелевших местных женщин. Та же судьба постигла через несколько дней и жителей острова Ики, расположенного далее к востоку, у самого побережья Кюсю. После этого Лю Фухэн направил свою армаду в бухту Хаката, неподалеку от того места, где ныне находится город Фукуока. 19 ноября 1274 года началась высадка. Бухта Хаката – большая и вместительная, здесь можно поставить на якорь крупный флот. На входе в нее расположен ряд маленьких островков-отмелей (Айно, Сига, Ноко и т. д.), которые были сразу заняты монголами.

Самопожертвование Сё Сукэкуни и его вассалов не было напрасным – монголов ждали самурайские дружины острова Кюсю, в основном близлежащих провинций Хидзэн и Тикудзэн. Стивен Тёрнбулл, опираясь на данные японских источников, оценивает силы японцев в 3,5–6 тысяч человек. Интересно, что японцы, в отличие от позднейших событий 1281 года, не попытались атаковать монгольский флот ни во время его перехода из корейских портов, ни уже в самой бухте. Они ждали захватчиков на суше, уповая на свое мастерство в стрельбе из длинных луков (о-юми) и рукопашной схватке с применением нагината (аналог европейской глефы[75], или, что менее точно, алебарды) и знаменитых мечей. Кстати, в некоторых современных (разумеется, не японских, а русскоязычных) описаниях последовавших событий самураи лихо рубят монгольские головы «сверкающими как молнии катанами», хотя термин катана недопустим относительно XIII века. Мечи тех времен вернее называть тати. Чтобы не вдаваться в излишние подробности, скажем, что в общем он отличался от позднейшей катана оправой и тем, что носили его способом, более близким к европейскому – лезвием вниз (это прекрасно видно на рисунках «Мёко сурай экотоба»).

Битва, или же серия стычек между самураями Кюсю и монголо-китайско-корейским войском 20 ноября 1274 года, наиболее известна под названием «битва у Хакодзаки» (по названию расположенного рядом храма). На рассвете монгольская конница, китайские и корейские пехотинцы атаковали городок Хаката, который обороняли японцы, узнавшие немало нового о своих противниках и их боевых приемах. Предоставим слово Стивену Тёрнбуллу:

«Первый урок касался тактики. Храбрость самурая, в некотором смысле составлявшая его главную силу, в данном случае обернулась слабостью. Традиция, предписывавшая вступать в схватку первым, собрать отрубленные головы и, главное, вызвать на поединок достойного противника, была совершенно неприменима по отношению к иноземному врагу. Как мы уже знаем, на протяжении войны Гэмпэй формальные поединки в действительности едва ли оказывали сколь-либо заметное влияние на исход сражений, однако они стали незыблемой легендой, в которую верил каждый самурай. Если вспомнить, что после окончания войны Гэмпэй прошло почти столетие и что за это время произошла лишь одна война, довольно незначительная (в 1221 году), станет ясно, что каждый самурай больше всего желал сразиться один на один с каким-нибудь монголом и отсечь ему голову, подражая деяниям предков, подвиги которых с каждым годом казались все более славными. Монголы же, которые с боями прошли через Китай и Корею, были не просто обучены воевать, но провоевали большую часть своей жизни. Они сражались в сомкнутом строю, наподобие македонской фаланги. И на эту монгольскую фалангу всадники-самураи бросились с немыслимой храбростью, ибо храбрость была их главным преимуществом».

Монголы в бою. Средневековый рисунок

Внимательный читатель, возможно, обратил внимание на «македонскую фалангу» в исполнении всадников-монголов. По-видимому, на такой несколько сомнительный образ автора приведенной выше цитаты вдохновили изображения корейских и китайских пеших копейщиков из все того же свитка «Мёко сурай экотоба» – там они держат строй, прикрываясь большими прямоугольными щитами и выставив копья, а японские конные лучники обстреливают их издали. Впрочем, прямо противоположная картина также вполне могла иметь место – монгольская конница, по словам того же Тёрнбулла, «стрел не жалела и выпускала их целыми тучами». По-видимому, битва началась ожесточенной перестрелкой, в которой японцы имели меньшие шансы на успех. Дело в том, что бамбуковый большой японский лук (в рост человека), несмотря на свои габариты, все же несколько уступал в дальнобойности и скорострельности монгольскому сложносоставному луку (который делался из дерева, рóга и сухожилий). Считается также, что воины юга Японии (в том числе острова Кюсю) пользовались более легкими и менее мощными луками, нежели, например, жители Хонсю.

Похоже, массированный и эффективный огонь монгольской конницы вынудил японцев начать атаку – отчаянную и безнадежную, в свете приведенных нами выше цифр (40 тысяч воинов армии вторжения и, в лучшем случае, 6 тысяч самураев; впрочем, в битве, видимо, принимала участие лишь часть войск Хубилая – кто-то же должен был прикрывать корабли, да и высадиться за одни сутки могли не все). Далее вполне могла последовать одна из любимых средневековыми японскими бродячими певцами бива-хоси и режиссерами современных самурайских боевиков сцен – повторяющиеся атаки небольших конных отрядов самураев на огромные силы врага. Они во всей красе запечатлены и на картинах «Мёко сурай экотоба» – знаменосцы ведут в бой отряды, мчатся, стреляя на ходу, лучники в доспехах с разноцветной (желтой, зеленой, алой) шнуровкой, падают сраженные монгольскими стрелами кони, а всадники, высвободив ногу из стремени (тогдашние японские стремена имели форму деревянного башмака без задника, и из них было легко выдернуть ногу при падении), продолжают бой пешими. По всей видимости, самураям, с их ставкой на безрассудную отвагу, удалось внести замешательство в ряды монголов и китайцев, но это стоило больших потерь японской стороне. Далее, как в классическом эпосе, немногие уцелевшие после лихих атак японские воины заняли остатки каких-то земляных укреплений, чтобы принять последний бой.

Нам не известно, когда именно в ходе боя произошло одно важное событие, возможно, серьезно повлиявшее на его исход – молодой самурай Сиони Кагэсукэ тяжело ранил стрелой главнокомандующего армией вторжения Лю Фухэна, которого вынесли из гущи боя и перенесли на корабль. Натиск монголов продолжался до ночи, однако японцы держались стойко. На помощь воинам Кюсю спешили войска сёгуната с Хонсю и Сикоку – за подкреплениями послали сразу же после первых известий о приближении врага. Впрочем, надежды на то, что подкрепления прибудут вовремя, было мало. «Всю ночь мы оплакивали нашу судьбу, – писал один из самураев, – думая, что обречены и будем уничтожены до последнего человека, и что не останется семени, чтобы наполнить девять провинций» [Кюсю был традиционно поделен на девять провинций. – Авт.]. Очевидно, сетования на судьбу перемежались горячими молитвами к родным богам. Эти молитвы не остались неуслышанными.

То, что произошло дальше, является поистине одной из самых больших загадок первого монгольского вторжения в Японию. Наиболее вероятно, что монголы начали, по словам Тёрнбулла, «тактическую эвакуацию» с целью перегруппировать силы и нанести новый удар по врагу. Это вполне в духе монгольской стратегии и тактики – бить там, где враг слаб, обходить его с флангов и т. д. Возможно, рельеф местности мешал совершить такой обходной маневр по суше силами монгольской конницы. Вероятно также, что армию вторжения несколько обескуражил яростный отпор со стороны японцев (ослабленных дневным боем, но вполне способных устроить внезапную ночную атаку) и тяжелое (по некоторым данным, смертельное) ранение Лю Фухэна. Версия о подошедшем к концу запасе стрел кажется несколько надуманной – на кораблях должны были быть значительные запасы оружия. Так или иначе, высадившиеся на берег части начали грузиться обратно на корабли под прикрытием копейщиков и пеших стрелков. Чтобы осветить место погрузки на корабли (а заодно насолить японцам), монголы подожгли несколько рыбацких деревень и храм Хакодзаки.

За такое святотатство монголы были покараны самым жестоким образом. Сильный дождь, погасивший пожары, и штормовой ветер начались именно в тот момент, когда армия и флот вторжения были наиболее уязвимы – во время погрузки войск на корабли. Иногда авторы, описывающие эти события, говорят об урагане, тайфуне. По нашему мнению, «камикадзе № 1» вполне мог быть просто очень сильным штормовым ветром из разряда тех, что часто дуют в Корейском проливе, особенно в осенние месяцы. Неужели главная ошибка монгольских военачальников была именно в выборе времени для начала похода? Не исключено, что это именно так. Помните послов Хубилая, которые не смогли с первой попытки попасть в Японию из-за шторма осенью 1266 года? Так или иначе, сильная буря разметала армаду Хубилая, многие корабли были потоплены или выброшены на берег, один из них сел на отмель Сига и был взят японцами на абордаж. Потери войск Хубилая во всей экспедиции (в боях на суше и от шторма), по данным корейских хроник, были немалыми – 13 тысяч человек убитыми и утонувшими (т. е. треть всей армии).

Несомненно, такой внезапный и чрезвычайно драматичный перелом в ходе событий мог быть расценен японскими священнослужителями, а также простыми воинами и крестьянами как прямое божественное вмешательство ками – японских синтоистских божеств. Ками кадзэ, божественный ветер…

Представление об особой защите со стороны богов земли Ямато основывалось на глубоко укоренившемся представлении об императоре-тэнно как прямом потомке богини Солнца Аматэрасу и представителе никогда не прерывавшейся династии. По мнению японских интеллектуалов былых времен, божественный ветер насылался богами ками по разным поводам не единожды, и, получается, случай с монголами даже не самый ранний (хотя и самый широко известный). Уэда Акинари (1734–1809), японский новеллист XVIII века, в рассказе «Круча Сираминэ» (входящий в знаменитый сборник «Луна в тумане», неоднократно издававшийся в русском переводе) воспроизводит один любопытный диалог между известным поэтом XII века Сайгё и духом императора Сутоку. Речь идет о книге китайского философа Мэн Кэ «Мэн-цзы» («Философ Мэн»), содержащей опасные и неподходящие, по мнению Сайгё, идеи о возможности свержения нечестивого правителя народом. Уэда Акинари вкладывает в уста Сайгё следующую сентенцию:

«Власть принадлежит богам. Так установлено, что никому не дано своевольно отнимать престолы… Все книги земли Хань – сутры, хроники, стихи, – все до одной привезены к нам, в Страну восходящего солнца, и только эта книга Мэн-цзы не привезена. Говорят, что всякий корабль, который везет к нам эту книгу, непременно попадает в бурю и тонет. А почему? Как я слыхал, боги опасаются появления у нас этого хитроумного сочинения, так как в последующие времена может объявиться злодей, который скажет: «Нет преступления в том, чтобы отнять престол у потомка богов». Между тем с тех пор, как богиня Аматэрасу основала нашу страну, ни разу не прерывалась династия императоров – ее потомков. Потому разгневанные боги, поднимая священный ветер «камикадзе», губят корабли с книгами Мэн-цзы. И немало в учениях других стран такого, что не годится для нашей страны, хотя это и учения святых. Есть даже стихи:

Пусть дома ссорится семья —

У ней отпор врагу один.[76]

Эти стихотворные строчки, взятые Уэда Акинари из «Шицзина» (всемирно известного китайского сборника стихов и песен), неплохо перекликаются с призывами Ходзё Токимунэ ко всем японцам объединиться перед лицом врага и стать с молитвой и мечом на защиту родных очагов.

Истории о тонущих кораблях с книгой Мэн-цзы и флоте Хубилая объединяет прежде всего то, что в обоих случаях японские боги спасают свою страну от вторжения: в первом случае «идеологического», во втором – самого настоящего.

Последующие семь лет после описанного нами сражения войска Хубилая вели активную завоевательную политику на юге Китая, продолжая его покорение. В 1276 году император Сун признал себя вассалом и отдал победителям государственную печать: «Север и Юг стали одной семьей». Бывшего правителя ожидали ссылка в Тибет и монашество.

Хубилай брал один город Южного Китая за другим. На китайский престол был посажен мальчик, брат по отцу увезенного на север императора, сын наложницы. Корабль, на котором отплыл мальчик-император, затонул. Те, кто остался в живых, позже на допросе показали: преданный сановник Лу Сюфу взял своего государя на руки и вместе с ним бросился в море. Наследник империи Сун разделил печальную участь малолетнего японского императора Антоку, бросившегося за борт флагманского корабля флота Тайра в 1185 году при Данноура. Империя Сун погибла, весь Китай лежал у ног Хубилая. В 1277 году монголо-китайские войска предприняли попытку завоевания Бирмы (которую они повторили в 1287 году, оба раза чудовищно опустошив страну).

Хубилай еще в 1254 году преподнес своему учителю, тибетскому иерарху, главе секты Сакья Пагба-ламе титул ди ши – наставник императора, правда, почести ему воздавал лишь наедине, а на официальных встречах Пагба-лама держался как обычный подданный. Хан вручил Пагба-ламе свиток, на котором было написано: «Как истинный последователь Великого Будды, всемилостивейший и непобедимый правитель мира… я всегда проявлял особую любовь к монастырям и монахам вашей страны… Получая наставления от вас… и в награду за то, чему я научился от вас, я должен сделать вам подарок. Итак, это письмо и есть мой подарок. Оно дарует вам власть над всем Тибетом… Поскольку я избран быть вашим покровителем, ваш долг – исполнять учение божественного Будды. Этим письмом я возлагаю на себя обязанности покровителя вашей религии».

Новоявленный правитель Тибета так отблагодарил за высокую милость: «Великий хан, мне доподлинно известно, что ты – перевоплощение бодхисаттвы Маньчжушри, и это будет объявлено буддистам всей страны. Ты – бодхисаттва, великий правитель Чакравартин, царь веры, вращающий тысячу золотых колес!»

Но, воплощая в жизнь свои широкомасштабные планы на континенте, Хубилай не забывал и о «стране Чипангу». После провала первого похода великий хан продолжал направлять на Японские острова дипломатические миссии. Но теперь, после резни на островах Цусима и Ики, после боев на берегу бухты Хаката, уверенные в своих силах правители Страны восходящего солнца «разорвали дипломатические отношения» с империей Юань традиционным для тех времен способом – тем самым, который в 1238 году применили на Руси по отношению к монгольским послам рязанские князья. Они просто казнили послов Хубилая, причем сделали это дважды: 7 сентября 1275 года в Тацунокути и 29 июля 1279 года в Хакати. В последнем случае были казнены члены монгольской делегации, доставившие японскому правительству письмо с требованием подчинения.

После такой демонстрации силы с японской стороны стало более чем ясно, что нового похода на Японию не избежать. Для монголов покарать японцев за убийство послов было делом чести. Кроме того, после покорения Южного Китая в руки Хубилая попал большой морской и речной флот империи Сун – тысячи крупных джонок, которые можно было использовать для нового морского похода. И хан отдал приказ начать подготовку к невиданной по масштабам морской экспедиции.

Естественно, после внезапного поражения первого монгольского вторжения вера японцев в божественное покровительство над их страной должна была всячески укрепиться. Однако сиккэн Ходзё Токимунэ прекрасно понимал простую истину: «на ками надейся – но и сам не плошай» (да простит нам читатель такую вольную ее трактовку.) В связи с этим бакуфу предприняло несколько шагов разной степени эффективности. Во-первых, за семь лет, которые прошли между первым и вторым монгольским вторжениями, на берегу большой бухты Хаката была построена длинная каменная стена в двадцать миль длиной, от 1,5 до 3,5 м шириной у основания и от 1,5 до 5 м в высоту. К сожалению, это интересное фортификационное сооружение не сохранилось до наших дней. Эта стена (она неплохо видна на одном из фрагментов свитка «Мёко сурай экотоба») была сложена из необработанных камней, соединенных раствором. Со стороны, обращенной к морю, она была отвесной и пологой – со стороны внутренней, так, что на нее вполне мог въехать верхом юмитори (самурай-лучник). Северный конец стены немного не доходил до длинной песчаной отмели Сига, куда, как помнит внимательный читатель, шторм выбрасывал в 1274 году монгольские корабли. Сооружение стены было делом дорогостоящим, и поэтому Стивен Тёрн-булл в свое время высказал сомнение в целесообразности этого проекта. Ведь потраченные деньги, силы и ресурсы можно было пустить, к примеру, на строительство флота. Но эти сомнения кажутся необоснованными – ведь именно линия старых рвов и валов помогла самураям сдержать в 1274 году корейскую пехоту и монгольскую конницу, и этот опыт был учтен. Кроме того, ведь флот в том виде, в котором он был известен японцам, все-таки был создан! Правда, широкомасштабные планы перенесения войны на вражескую территорию (в Корею), предложенные некоторыми даймё с Кюсю, для чего предлагалось построить побольше военно-транспортных кораблей, были отвергнуты Ходзё Токимунэ как слишком дорогостоящие и рискованные. Но японцы все же построили десятки (если не сотни) небольших маневренных суденышек, годных для абордажного боя, которые могли успешно действовать в прибрежных водах, среди хорошо известных уроженцам Кюсю отмелей и рифов.

Кроме того, были разработаны четкие мобилизационные планы на случай монгольского вторжения. Самураи четырех западных провинций Кюсю – Хидзэн, Тикуго, Хиго и Сацума – должны были защищать морское побережье в пределах территории провинций. Для этого были созданы отряды береговой охраны, а также проведены мобилизационные мероприятия и на Хонсю – в конце концов, ведь монголы могли попытаться высадиться и там, растянув силы обороняющихся.

О том, что вторжения грозных врагов не избежать, напоминали не только донесения агентов с материка. Об этом продолжал твердить и неугомонный проповедник Нитирэн, создатель буддийской секты «Нитирэн-сю» – единственной нетерпимой по отношению к другим учениям ветви японского буддизма, в основе учения которой лежало почитание Сутры Лотоса Божественного Закона.

Нитирэн родился 16 февраля 1222 года в провинции Ава и был назван Дзэннитимаро. Став монахом, он прошел обучение в знаменитом монастыре Энря-кудзи на горе Хиэй, а затем изучал доктрины основных семи буддийских школ в семи великих храмах близ первой столицы Японии – города Нара, а также доктрину школы Сингон на горе Коя. 28 апреля 1253 года в храме Сайтёдзи будущий проповедник заявил об установлении Истинной Дхармы, впервые произнеся «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё!» («Слава Лотосу Божественного Закона!») на горе Киёсуми, и принял новое имя, прославившее его впоследствии, – Нитирэн. В том же году Дайсёнин (Великий Учитель) Нитирэн обратил своих родителей в Истинную Дхарму и переехал в сёгунскую столицу – Камакура.

В течение последующих 29 лет своей жизни Нитирэн активно проповедовал по всей стране, изгонялся правительством сёгуната из столицы, писал письма и лично встречался с высшими правительственными чиновниками, даже приговаривался к смертной казни. «Нитирэн-сю» призывала японцев отвергнуть учения всех остальных направлений буддизма, принять истины, изложенные в Сутре Лотоса, ибо только слово самого Будды спасительно и помогает достичь нирваны. Для этого верующие должны были усиленно читать и изучать упомянутую сутру. Нитирэн много странствовал, собирая слушателей звуками гонгов, барабанов, чтением мантр. Существует мнение, что Нитирэн пытался превратить свое учение – одно из многих направлений японского буддизма – в чуть ли не единственную истинно национальную религию. Правда, на наш взгляд, это кажется преувеличением.

Впрочем, в поведении самого Великого Учителя и его последователей было немало резкой прямоты и даже фанатизма, которые наталкивают исследователя на проведение параллелей с европейскими еретическими и протестантскими сектами, провозглашавшими необходимость внутреннего очищения в преддверии приближающихся невиданных катаклизмов. Таким катаклизмом выступали в нашем случае голод, мор и, главное, – вторжение иноземных завоевателей (монголов).

Нитирэн, будучи хорошо осведомлен о событиях на континенте, неоднократно писал послания сиккэну и его чиновникам, в которых предупреждал о необходимости единения всех японцев, пресечения злоупотреблений, предлагая свою утопическую программу внутреннего и внешнего очищения государства, нации и каждого человека. Только это, по его глубочайшему убеждению, могло спасти страну Ямато. Еще 16 июня 1260 года проповедник подал окружению сиккэна Ходзё свой трактат «Риссё-анкоку-рон» («Рассуждения об установлении справедливости и спокойствия в стране»), в котором предсказывал внутренние смуты и вторжение извне. Вернувшись в Камакура из ссылки, куда он угодил за это дерзкое письмо, 11 октября 1268 года Нитирэн написал одиннадцать писем правительственным чиновникам и высокопоставленным священникам, в которых упрямо твердил: «приход монголов близок». Напомним читателю – весной этого же года в Японию прибыла первая делегация Хубилая. Нитирэн продолжал бомбардировать правительство Ходзё письмами, увещеваниями, даже угрозами, на что правительство отвечало по-разному – избирательными репрессиями против сторонников неугомонного сэнсэя, даже смертным приговором ему самому (по преданию, меч палача разлетелся на куски, едва коснувшись шеи святого, и казнь была отменена), компромиссами и позволением участвовать в религиозных диспутах (каковые состоялись, например, в январе 1272 года в цукахара).

При изучении всей этой запутанной истории с «японским Нострадамусом» удивляет даже не столько то, что Нитирэн был непоколебимо уверен в том, что иноземное вторжение произойдет, да еще и дважды (допустим, у него были неплохие связи среди буддийских монахов в Корее и Китае), сколько сам факт, что Ходзё Токимунэ терпел выходки Дайсёнина. Похоже, Нитирэн обладал-таки немалым даром убеждения (не зря же его проповеди собирали огромные толпы, и количество сторонников Нитирэн-сю росло очень быстро по всей Японии). Интересно, как сам Нитирэн воспринял известия о первой высадке войска Хубилая на Кюсю, битве у Хаката и гибели части вражеского флота? По некоторым сведениям его современников, он, как религиозный учитель и настоящий японец, молился о том, чтобы Небо покарало захватчиков. С одной стороны, новости о вражеском походе вполне могли быть восприняты как воплощение его пророчеств, с другой – стало ясно, что это еще не все и монголы вернутся. В любом случае именно в 1274 году огромное количество крестьян, самураев и даже монахов других буддийских сект обратились к учению Нитирэн-сю. Нитирэн продолжал свою бурную деятельность все последующие семь лет, создавая трактаты («Истинный объект почитания», «О пророчествах Будды», «Истинная Сущность жизни», «О практике Учения Будды», «Сущность Благого Закона», «О преследованиях, вызываемых Буддой» и т. д.), проповедуя, собирая информацию. Символично, что этот поистине огненный дух угас в том самом году, когда его пророчества получили окончательное блестящее подтверждение – 13 октября славного для сынов Ямато 1281 года, через несколько месяцев после катастрофического окончания монгольской попытки завоевания Японии… Кстати, секта «Нитирэн-сю» надолго пережила своего создателя – она существует и по сей день, ее сторонники живут не только в Японии, но и, к примеру, в Украине и России.

Однако вернемся к монгольским приготовлениям к небывалому по масштабам морскому походу. Хубилай учел ошибки, допущенные в прошлом, – теперь на Японских островах должна была высадиться поистине колоссальная армия. Фактически таких армий было две. Первая, так называемая Восточная, должна была совершить переправу из Кореи на корейских же судах из порта Айура. Она состояла из корейской пехоты и моряков (10 тысяч солдат, 17 тысяч матросов) и монголо-китайского корпуса (15 тысяч конницы и пехоты). Эти войска должны были переправиться на 900 кораблях, набранных в Корее. Как мы видим, одна Восточная армия была вполне сравнима по численности со всей юаньской армией вторжения 1274 года. Но в 1281 году эти силы скорее должны были выполнять функции первой волны, авангарда. Основной, решающий удар должна была нанести огромная Южная армия («армия к югу от Янцзы»), которая начала грузиться на суда в южных китайских портах в начале июня 1281 года. Ее численность не может не поражать воображение даже современных военных историков – 100 тысяч монгольских и китайских воинов плюс 60 тысяч моряков на 3500 судах. Даже учитывая склонность китайских источников к преувеличениям, все равно ясно, что это была колоссальная военно-морская операция, успешное проведение которой было возможно лишь при условии высокой выучки командиров и воинов, скоординированности действий, полного господства на море и хорошей погоды.

В общем план Хубилая и его военачальников – командующих армиями вторжения А цзе Ханя и Фэнь Вень Ху (Марко Поло называет их соответственно князь Абатан и Вонсаничин) – был достаточно рационален. В самом деле, нельзя было ожидать от опустошенной Кореи того, чтобы она смогла выдержать нашествие стотысячной орды монголов и китайцев, которым к тому же пришлось бы сделать утомительный и долгий марш по северокитайским и корейским горам и долинам, чтобы добраться до портов в южной части полуострова, вздумай Хубилай переправить всю массу войск одним махом через узкий Корейский пролив. Вполне здравой следует признать идею демонстративной атаки на Хонсю, проведенной частью флота и армии вторжения – это монголы осуществят в ходе своей высадки, весьма обеспокоив правительство Ходзё. Немного странно, почему военачальники Хубилая выбрали основным местом высадки ту самую бухту Хаката, что и в прошлый раз, в 1274 году? В принципе, этот большой залив – удобное, но все же не единственное место для высадки с моря, если рассмотреть всю береговую линию Кюсю и тем более Хонсю – главного острова Японии. В конце концов, ведь монголы всегда славились своей разведкой, и информация о грандиозном строительстве стены по периметру бухты должна была, так или иначе, просочиться. Как нам кажется, причин для такого, на первый взгляд, странного выбора, было несколько. Во-первых, монголы со времен Чингисхана не очень опасались длинных фортификационных сооружений, которые можно было обойти, прорвать в плохо охраняемом месте и т. д. Тем более, что в их распоряжении в 1281 году были мощные осадные орудия, в том числе и секретное «супероружие», о котором мы расскажем немного позже. А во-вторых, ведь именно прибрежные воды вокруг бухты Хаката были прекрасно изучены опытными моряками-корейцами, многие из которых участвовали и в первом, и во втором походах. По всей видимости, эти соображения, а также полная уверенность в беспомощности японцев на море перевесили тот факт, что военачальники Хубилая нарушили один из основополагающих принципов военного искусства – не делать шагов, очевидных для противника… Очевидным минусом плана было то, что Южная армия империи Юань должна была осущест вить довольно непростой морской переход из района китайских портов Гуанчжоу и Ханьчжоу в район острова Ики, где ко 2 июля она должна была соединиться с Восточной армией для совместной атаки на Кюсю.

Даже при самой блестящей подготовке остаются факторы, слабо зависящие от человека либо вовсе ему неподвластные, – физическая невозможность хорошей координации действий огромных масс кораблей и войск при условии отсутствия более-менее совершенных средств связи и погода. То, что именно эти факторы в конечном итоге оказались гибельными для войск Хубилая, – закономерно и одновременно неожиданно. Почему закономерно – ясно, а вот неожиданно потому, что ведь Хубилай учел еще один урок 1274 года, хотя на это редко обращают внимание исследователи. Первый флот погубили осенние штормы, поэтому второй отправился в поход летом. В конце концов, было бы глупо требовать от монгольских шаманов и китайских астрологов (не принижая никоим образом их искусства), чтобы они точно спрогнозировали возможность зарождения летнего тайфуна-камикадзе, маршрут которого проляжет как раз вдоль побережья Кюсю с бухтой Хаката! Хотя, конечно, такие ураганные ветры – не редкость для Японии и всего Дальневосточного региона.

Учитывая все вышесказанное, стоит признать, что планы великого хана – внука Чингиса, включавшие повторную высадку и завоевание Японии, были хотя и не идеальны, но в целом вполне осуществимы. Однако ветреная Клио – муза истории – так любит неожиданные повороты, которые одни считают историческими закономерностями, другие – чистой воды случайностями, третьи же видят в них незримую руку таинственной судьбы…

Восточная армия империи Юань отплыла из Кореи 22 мая 1281 года. 9 июня монголы, китайцы и корейцы опять ступили на побережье островов Цусима. И снова небольшие гарнизоны островов оказали отчаянное и, увы, безнадежное сопротивление захватчикам. В течение нескольких дней все было кончено. 14 июня монголы высадились на Ики и быстро захватили остров. Затем Восточная армия почти неделю ждала известий от главных сил. Но Южная армия запаздывала. Колоссальное войско в китайских портах слишком медленно грузилось на корабли. Полководцы Хубилая явно выбивались из графика. Ждать дальше у Ики было неразумно – каждый день промедления давал японцам возможность собрать силы для отражения вторжения, кроме того, армия просто проедала провиант на кораблях, запасы которого было совсем непросто пополнить, находясь посреди Корейского пролива. Командование Восточной армии империи Юань приняло решение начать вторжение своими силами. 21 июня часть флота совершила демонстративное нападение на западное побережье Хонсю. Основные же силы флота отправилась в бухту Хаката. Войско захватчиков попыталось высадиться на песчаной отмели Сига у самого конца японской стены. Но, по-видимому, японские военачальники вполне осознавали уязвимость правого фланга своих оборонительных позиций. Нам точно не известно, какое количество самураев обороняло стену, но, по-видимому, оно было гораздо большим, чем в 1274 году, учитывая эффективность проведенной подготовки к мобилизации. Тот факт, что монголам и их корейско-китайским союзникам так и не удалось высадить большого количества войск в Хаката, говорит об эффективности яростного отпора со стороны японцев. Возможно, узкий выход с отмели Сига был перекрыт линией рвов и частоколом – обычными японскими укреплениями тех времен. Попытки войск Хубилая прорвать японские позиции длились до 30 июня. Японскую стену атаковала корейская пехота в длинных стеганых доспехах, китайские латники, ее обстреливали осадные орудия, включая упомянутое нами выше «супероружие» – катапульты, метавшие разрывные снаряды.

Некоторые авторы, описывая эти события, говорят даже о возможности применения войсками империи Юань настоящих пушек. Впрочем, большинство (в том числе неоднократно цитируемый нами Стивен Тёрнбулл) сомневаются в этом, считая более правдоподобным вариант с катапультами. Так или иначе, у нас есть минимум три подтверждения того, что монголы применяли против японцев примитивные разрывные бомбы.

Первым подтверждением является та часть свитка «Мёко сурай экотоба», где изображено отступление высадившихся войск Хубилая. В воздухе между атакующими самураями-лучниками и отступающими пешими и конными монголами разрывается нечто, что трудно воспринимать иначе как бомбу. К сожалению, художник не изобразил орудия, которое эту бомбу выпустило.

Далее, японская хроника «Тайхэйки» («Повесть о великом мире») так описывает применение монголами (или, скорее, китайцами в составе армии Хубилая) разрывных снарядов (цитируем по С. Тёрнбуллу, ибо в полном объеме «Тайхэйки» на русский язык не переведена): «Когда началось сражение, были выпущены огромные железные шары, называемые тэппо. Они катились вниз по склонам, как тележные колеса, гремели, как гром, а с виду были подобны молниям. Две или три тысячи их метали за раз, и многие воины сгорели насмерть». Тэппо – так японцы в XVI–XVIII веках называли настоящие пушки, стрелявшие с помощью пороха. Но вот что значило это слово в XIV веке, когда была написана хроника? И почему, если этими шарами-бомбами действительно забрасывали врага с помощью катапульт, они «катились по склонам»? Если они взрывались от удара о землю, это еще можно понять – такие пороховые снаряды были известны в Китае задолго до прихода монголов. Но на свитке бомба взрывается над всадником. Или все-таки художник просто ошибся, неправильно поняв слова того, кто описывал ему события еще недавнего для них обоих прошлого? Нам кажется, что последнее наиболее вероятно.

И напоследок – третий веский аргумент в пользу того, что войска Хубилая действительно пользовались бомбами, только не железными, как пишет полная преувеличений японская хроника, а глиняными. Это… собственно бомба в виде глиняного шара диаметром 7 сантиметров, наполненного железными шариками, которая была найдена в 2001 году японо-американской экспедицией подводных археологов в бухте Хаката.

Мы знаем, что крупные корейские и китайские джонки могли нести одну, а то и несколько катапульт, которые стреляли как такими небольшими бомбами, так и бóльшими по размеру снарядами. Интересно, что именно во времена Хубилая – в период завоевания Южного Китая, Кореи, Бирмы – собственно монгольское осадное искусство, видимо, переживало не самые лучшие времена. Возможно, новый импульс в своем развитии оно получило благодаря знаниям европейцев – так, Марко Поло пишет и о том, что армия Хубилая в 70-х годах XIII века три года безуспешно осаждала город Сянфань на юге Китая (в современной провинции Хубэй), прекрасно защищенный глубоким озером, что мешало применить осадные машины. Тогда Марко, его отец и дядя предложили великому хану свои услуги. «Говорили тут Николай, Матвей и Марко: «Придумаем вам снаряд овладеть городом». Ратные люди согласились, и слова эти передали великому хану. Пришли к великому хану гонцы из войска и докладывают, что обложением города не взять, подвозят туда продовольствие с таких-то сторон и помешать этому нельзя. А великий хан повелел взять город во что бы то ни стало. Говорили тут два брата и сын, господин Марко: «Великий государь, есть у вас мастера, делают они такие снаряды, что большие камни бросают; не выдержит этот город; станут машины бросать камни, тут он и сдастся».

Битва самураев с монголами. Фрагмент «Свитка монгольского вторжения»

Согласился великий хан и повелел как можно скорее изготовить те снаряды. Были у братьев в услугах немец да христианин-несторианец – хорошие мастера. Приказали им братья построить две-три машины, чтобы бросали камни в триста фунтов. Построили мастера две отличные машины; приказал великий хан отвезти их к войску, что осаждало Саианфу [Сянфань. – Авт.] и не могло города взять. Пришли туда машины, установили их: татары глядели на них, как на великое в свете чудо. Что же вам сказать? Уставили машины и бросили камень в город; ударился камень в дом, разрушил и сломал все, наделал шуму страшного. Увидели жители такое неслыханное бедствие, изумились, испугались и не знали, что говорить им и что делать. Собрались на совет, а как спастись от этого снаряда, не придумали. Стали они тут говорить, что если не сдадутся, так все погибнут; посоветовались да и порешили всячески сдаваться».

Описанные Марко Поло машины скорее всего были огромными требюше[77] с противовесами, которые действительно могли метать гигантские камни, ведь в качестве противовеса использовались деревянные короба с землей, весившие несколько тонн. Конечно, такую громоздкую конструкцию трудно было установить на корабле, однако существовали и уменьшенные варианты. Монголы пользовались и китайскими «вихревыми камнеметами» натяжного действия, и мусульманскими мангонелями, использовавшими энергию, запасенную в пучке скрученных и натянутых жил или волокон.

Однако ни стойкость китайских и корейских копейщиков, ни меткость монгольских стрелков, ни грохочущие и устрашающие (хотя вряд ли особо эффективные против каменной стены) бомбы тэппо не смогли помочь монголам преодолеть отчаянное упорство засевших по всему периметру стены самураев. Японские лучники вступали в поединки с монголами, стрелявшими с кораблей, мечники (напомним, что далекая гористая провинция Сацума на юге Кюсю издавна славилась своими мастерами меча) и воины с нагината не давали армии Юань возможности высадиться. Бесстрашные самураи гибли под градом стрел с кораблей (так, семейство Сибуя из Ирики, что на юге Кюсю, потеряло трех своих членов – братьев Арэсигэ, Мунэсигэ и Сигэнао, погибших от стрел захватчиков), но не отступали. Что бы ни повторяли воины страны Ямато в разгаре боя – слова Лотосовой сутры, знаменитое «Наму Амида Буцу!» (Славься, Будда Амида! [Амитабха. – Авт.]) или просто ругательства в адрес захватчиков, не имевших понятия о воинской чести и Пути воина, – они держались целых девять дней против одной из лучших армий мира, превосходившей их в области стратегии, оснащенности военными машинами, но не боевого духа. Более того, вскоре японцы начали контратаковать.

Последующие описания боев на море словно сошли со страниц флибустьерских романов Рафаэля Сабатини. Маленькие, маневренные лодки (изображенные на свитке «Мёко сурай экотоба») японцев выходили из бухты Хаката и днем и ночью, атакуя флот Хубилая. На свитке мы видим, по крайней мере, два типа японских кораблей – совсем маленькие гребные лодки, в которых ближе к корме сидят две-три пары гребцов, а на носу толпятся несколько самураев в доспехах, с луками, мечами и нагината, и чуть бóльшие суда, с довольно высокой кормой и, по-видимому, одной мачтой. Иногда они буксируют за собой маленькую шлюпку. У многих лодок, даже совсем маленьких, – высокий бак, который, очевидно, использовался в качестве абордажного мостика. Кроме того, часто самураи, подходя к высокому борту вражеского судна, валили собственную мачту, используя ее для абордажа. Яростные рукопашные схватки на палубах юаньских кораблей стали предметом законной гордости потомков самураев XIII века. Так, уже в документах, переданных правительству Ходзё сразу после окончания монгольского вторжения (с целью получения наград и пожалований), речь идет о дневном рейде самурая Кусано Дзиро, атаковавшего вражеский корабль под градом монгольских стрел и снарядов из катапульт. Причем этому самому Дзиро из рода Кусано удалось не только взять корабль на абордаж, а затем и сжечь его, но и захватить с собой желанные трофеи – двадцать одну голову врагов (головы, как известно, в японской самурайской традиции служили наглядным подтверждением одержанной победы). Дзиро потерял в этой атаке левую руку, однако ему удалось вместе со своей поредевшей командой вернуться к своим.

Применяли японцы и военные хитрости. Так, знаменитый рейд Коно Митиари был проведен также днем, причем у монголов сложилось впечатление, что две японские скорлупки не могут представлять особой угрозы и, видимо, идут сдаваться (похоже, самураи надели какой-то легкий доспех под одежду либо вообще пренебрегли им, а оружие спрятали). Митиари снарядил две гребные лодки с лучшими воинами, которые поклялись умереть в этом бою. Перед боем их командир написал молитву с просьбой к богам-ками покарать врага. Потом он сжег бумагу с текстом, а пепел проглотил.

Митиари спокойно выбрал цель – большой, украшенный знаменами корабль, на котором находился один из вражеских военачальников (некоторые исследователи говорят даже о флагмане Восточного флота, что явно является преувеличением). Две лодки японцев подошли вплотную к борту огромной джонки и, свалив мачты, начали внезапную атаку. Многие из смельчаков погибли, но Митиари убил капитана вражеского корабля и пленил военачальника высокого ранга (видимо, тысячника или даже темника[78]). После этого уцелевшие японцы ушли под прикрытием горящего вражеского судна.

Нам известны и другие удивительные случаи – например, некие тридцать самураев ночью вплавь (!) добрались до стоящего на якоре корабля юаньцев, перебили команду и уплыли, захватив с собой тридцать голов. Впрочем, умению хорошо плавать в средние века обучали далеко не одних только ниндзя, но зачастую и мальчиков из самурайских семей. Существовал даже особый прием, именуемый «прыжок молодого лобана», когда плывущий должен был выпрыгнуть из воды в лодку.

На военачальников и рядовых воинов Хубилая подобные атаки не могли не действовать удручающе. Возможно, реальный ущерб от них был и не слишком велик, но подобные акты самопожертвования, презрения к смерти и безумной храбрости (близкой к той, которую проявили далекие потомки воинов XIII века – камикадзе) заставили монголов призадуматься. Не зря монгольское командование Восточной армии приняло решение почти аналогичное тому, которое неоднократно принимали американские флотоводцы Второй мировой – они отвели основное ядро флота из района, уязвимого для морских атак японцев.

30 июня 1281 года военачальники Хубилая переместили войска на маленький остров Такасима и изменили направление главного удара, пытаясь высадиться на другом участке побережья, неподалеку от Хаката. Но побережье хорошо патрулировалось, и деморализованных монголов отбросили назад на корабли. Войскам империи Юань оставалось вернуться к первоначальному плану – ждать прибытия огромной Южной армии, но не у Ики, а у Такасима. Вести о неудачах Восточной армии подгоняли южан, и в начале августа первые корабли из состава южной армады прибыли к побережью Кюсю. Тем временем войска Восточной (Корейской) армии уже долго находились на кораблях, в тесноте, в условиях жаркого лета, почти полного отсутствия гигиены, и к тому же обескураженные неудачами на суше и на море. Подходили к концу припасы и вода, корпуса кораблей начинали гнить и пропускать воду, а на их борту и на острове Такасима вспыхнула эпидемия. По данным китайских хроник, она унесла жизни трех тысяч человек.

Японцы на берегу ремонтировали укрепления и напряженно ждали новой атаки монголов. Было ясно, что враг что-то задумал и ожидает подкреплений. По дорогам страны Ямато спешили гонцы, передававшие в Киото и Камакура новости о жестоких боях на берегу Кюсю. По тем же дорогам на юг спешили подкрепления. Переломный момент в ходе всей эпопеи приближался.

12 августа море Гэнкай (японское название части Корейского пролива между островами Ики и Кюсю) огласилось грохотом огромных монгольских боевых барабанов, которые Марко Поло называет персидским словом накар (они изображены и на свитке «Мёко сурай экотоба»), и глухим звуком бубнов. Южный флот прибыл. На один из последующих дней было запланировано возобновление атак на японские укрепления. Всю бухту Хаката и воды вокруг Такасима заполонили тысячи кораблей Великого хана «с круглыми носами и складчатыми парусами» – зрелище, которое не могло не повергнуть в шок даже самых неустрашимых и закаленных в боях самураев. Они делали все для победы над ненавистным врагом, но, похоже, человеческих усилий могло не хватить.

С самого начала вторжения в японских храмах возносились молитвы к богам-ками с просьбой поразить захватчиков. Молитвы, подобные тем, в которых богов просили усмирить пожары, потоп или землетрясение. К сожалению, нам не известны тексты этих молитв, но для сравнения мы приведем одно очень близкое по сути танка, созданное последним сёгуном Минамото, одаренным поэтом и человеком с несчастной судьбой, – Минамотоно Санэтомо (правил в 1203–1219 гг.). Оно имеет свою предысторию – как написал сам автор: «Во время наводнения, приключившегося в седьмую луну первого года Кэнрэки, горестные сетования земледельцев переполнили небеса. И тогда, представ в одиночестве перед Буддой моего домашнего алтаря, я вознес краткую мольбу:

В такие времена

Страдания и жалобы народа

Превыше всех забот.

Божественных драконов осьмерица,

Останови губительный потоп!»[79]

Дракон – владыка водной стихии, к нему обращались в случае угрозы от воды. В 1281 году угрозу воспринимали как безусловно смертельную и небывалую, ибо сам экс-император Камэяма (передавший в 1274 году свою номинальную власть малолетнему Го-Уда) обратился через посланца к жрицам святилища в Исэ. Это великое святилище посвящено самой прародительнице императорского рода и верховной богине японского синтоистского пантеона – Аматэрасу. По легенде, которую трудно подтвердить или опровергнуть (да и стоит ли?), молитвы были вознесены утром 15 августа 1281 года. Одновременно все подданные императора-тэнно должны были молиться богам об уничтожении захватчиков. Молитвы возносились «богам и буддам», то есть синтоистским и буддийским божествам. Впрочем, то, что произошло в тот же день, 15 августа, могло быть делом рук разве что могучих богов грома или, возможно, одного из наиболее колоритных и буйных ками – брата великой Аматэрасу, Сусанооно микото, «яростного и быстрого бога-мужа из Суса», повелителя морской стихии и бурь. Впрочем, чаще всего с историей о божественном ветре 1281 года связывают имя великого божества-покровителя воинов (и собственно рода Минамото) Хатимана из Уса (основное святилище этого обожествленного 15-го императора Японии Одзина находится как раз на Кюсю). К Хатиману взывали многие поколения самураев, отправляясь в бой и натягивая лук, ведь этот ками был покровителем стрельбы из лука, а священный символ Хатимана – дикий голубь – реял в воздухе над войском первого сёгуна Минамото, великого и коварного Ёритомо. Теперь же жрецы Хатимана, как и сотен других ками, молились о божественной помощи.

Вечером 15 августа 1281 года в небе появилось маленькое, неприметное поначалу облачко, которое вряд ли заметили сражающиеся монголы. А вот японские очевидцы описывали его как предмет «размером с руку», который стал быстро расти. Несомненно, многие уроженцы Кюсю догадались – это приближался тропический тайфун. Солнце померкло еще до захода. Мгла опустилась на прибрежные холмы и пляжи, на огромную бухту Хаката, усеянную кораблями Хубилая, полными воинов, готовых выплеснуться потоком на японское побережье. Но битва не состоялась. С юго-запада подул яростный ветер, рев которого вскоре стал невыносимым, а над горизонтом появилась узкая темная полоса. Ветер поднял огромные волны, которые начали швырять суда империи Юань как щепки, сталкивая их между собой, выбрасывая на берег и хороня навеки в морской пучине. Мелкие прибрежные воды близ современного города Фукуока вторично стали могилой сотен, а то и тысяч кораблей, десятков тысяч людей (по китайским данным, приведенным С. Тёрн-буллом, только основной, Южный флот потерял половину своего состава; согласно некоторым другим источникам, потери флота и войск Хубилая в этом походе оцениваются в четыре тысячи кораблей и 100 тысяч человек, что, очевидно, является несколько завышенной оценкой) и планов великого хана относительно завоевания Японии. В священном трепете наблюдали японцы из-за своей стены (которая сослужила им хорошую службу и во время тайфуна!), как гибла вражеская армада, «будто кто-то разбросал по морю Гэнкай божественные гадательные стебли…» Еще до тайфуна, опасаясь атак японцев, монголы соединили свои самые крупные корабли толстыми цепями, создав подобие плавучих крепостей, и теперь они шли ко дну друг за другом.

По японским данным, вызванный тайфуном шторм бушевал три дня, умножая потери монголов и ликование японцев, добивавших уцелевших врагов с выброшенных на берег кораблей. Уцелевшие остатки Южного и Восточного флотов юаньцев бежали в Хаппо и другие порты на юге Кореи.

Радостная весть о небывалой победе быстро дошла до Киото и Камакура. Бакуфу и лично сиккэн Ходзё Токимунэ заявили о том, что ветер, погубивший флот Хубилая, имел божественное происхождение, т. е. являлся камикадзе. Это повлекло за собой массу последствий, от вполне приземленных и сиюминутных до очень «долгоиграющих» и важных для формирования японского национального менталитета.

Среди первых стоит выделить тот факт, что многие японские участники событий 1274-го и особенно 1281 года потребовали наград за верную службу и подвиги. Это касается не только князей, но и рядовых самураев, а также… жрецов и монахов. Сохранились письма настоятелей святилищ на Кюсю, в которых речь шла о том, что ими «были вознесены искренние молитвы. Когда гнусные захватчики вновь пришли, все люди, верившие, что изгнание врага может быть осуществлено лишь божественной волей, но никак не силой человеческой… почтительно обратили взоры к небу. И поднялся божественный ветер, и своей могучей силой разметал вражеские суда, и сгинули все враги. То была победа, дарованная всемогущим и совершенным Небесным Божеством». Не забывали при этом и о заслугах местных божеств, всячески способствовавших зарождению камикадзе, – в 1309 году настоятель одного из храмов Кюсю обиженно писал правительству, что храм до сих пор не получил никакой награды, хотя в 1274 году их местное божество лично метало стрелы во врагов, а за несколько мгновений до прихода божественного ветра три стяга на крыше храма повернулись в сторону вражьего флота, предрекая его гибель.

С. Тёрнбулл утверждает даже, что обременительные расходы на вознаграждения воинов и храмов, поддержание в боеспособном состоянии прибрежных оборонных линий, отрядов морской стражи и т. д. привели в конечном итоге к краху бюджета и ускорили падение сиккэнов Ходзё в 1333 году в результате недолгой реставрации императорской власти во времена тэнно Го-Дайго. Хотя этот тезис и кажется нам не совсем верным, все же главным последствием вторжений Хубилая так или иначе следует считать просто невероятное усиление в сознании японцев мысли о том, что их страна находится под особой защитой богов и победить ее не дано никому. Идея божественного происхождения страны, вера в чудо, помощь синтоистских ками, прежде всего – Аматэрасу и Хатимана, существенно повлияли на формирование национальной идеологии. А это, в свою очередь, не могло не сказаться в периоды попыток реставрации полноправной власти императоров (и в 1333 году, и особенно после реставрации Мэйдзи в XIX веке). Герои битв с монголами, ставшие почти богами в сознании японцев, стали примерами для молодежи, а красивая смерть в бою тысячелетиями воспевалась в эпосе этой страны.

Сам же ветер камикадзе стал восприниматься как символ божественной защиты Японии от внешней угрозы. Святилище Аматэрасу в провинции Исэ стало пользоваться гораздо большим уважением.

Наибольшей популярности история о камикадзе достигла в XIX веке, после реставрации Мэйдзи и начала широкомасштабной модернизации Японии, которая сопровождалась усиленными поисками исторических «подтверждений» особого пути страны Ямато и ее уникальной императорской династии. В бурную эпоху революции Мэйдзи один из отрядов повстанцев, выступавших, что показательно, с девизом изгнания иностранцев и уничтожения следов их влияния в Японии, назывался «Симпурэн» – «Лига божественного ветра» (трагической судьбе этих «последних самураев» посвящен роман Мисима Юкио «Бегущие лошади»). Тогда же был сооружен, к примеру, памятник Нитирэну в городе Фукуока, а истории о божественном ветре и доблестных защитниках родной страны – самураях Кусано Дзиро, Коно Митиари и других – вошли в школьные учебники наряду с рассказами о таких стойких приверженцах императорской династии, как знаменитый Кусуноки Масасигэ и его сын Кусуноки Масацура.

В результате и в XX веке многие японцы вполне серьезно полагали, что священная земля Ямато не может быть осквернена ничьей оккупацией, ибо ками не позволят гнусной ноге вражьего солдата ступить на острова, возникшие божественным путем и охраняемые священным ветром. Поэтому-то таким шоком оказалось для многих японцев поражение во Второй мировой войне и последовавшая за этим американская оккупация страны.

А впрочем… Для любителей странных совпадений (коих, в смысле совпадений, в нашем рассказе было и так немало) приведем еще один факт, без особых комментариев.

18 декабря 1944 года, в разгар боев за Филиппины, в 300 милях восточнее острова Лусон корабли 3-го флота США попали в эпицентр совершенно неожиданного тайфуна. Флот не был предупрежден о его приближении – из рук вон плохо сработала американская метеослужба. Предоставим слово очевидцу событий – командующему 3-м флотом адмиралу Фредерику Шерману: «Нам пришлось прекратить прием топлива с танкеров. Адмирал Холси указал флоту курс, который давал надежду уклониться от центра шторма. Но когда мы изменили курс, то же самое сделал тайфун. Казалось, что он сознательно преследует нас [курсив мой. – Авт.]. Пребывание в центре или около центра тайфуна вызывало невольный трепет. Волны достигали невероятной высоты. Дождь лил стеной, уменьшая видимость до нескольких ярдов. Ветер со скоростью 75 миль в час, при порывах доходившей до 120 миль в час, сорвал множество самолетов, стоявших на полетных палубах, и унес их прочь, как осенние листья. Корабли бросало, как игрушки, крен доходил до 40 градусов. Трение и разрывы электрических проводов скоро привели к возникновению пожаров, борьбу с которыми чрезвычайно затрудняла сильнейшая качка. Всего было потеряно 146 самолетов, и многим кораблям [пяти авианосцам, крейсеру и трем эсминцам. – Авт.] были причинены многочисленные повреждения. Но самая трагическая судьба выпала на долю эскадренных миноносцев «Халл», «Спенс» и «Монахэн». Для этих легких кораблей качка оказалась настолько сильной, что они перевернулись и затонули. Вместе с ним погибла большая часть их экипажей. Хотя потонувшие эсминцы окружали сотни кораблей, буря не позволила подобрать тех, кому удалось броситься с эсминцев в воду. Корабли невозможно было различить даже на расстоянии 100 ярдов, и огромные волны исключали всякую возможность спуска шлюпок».

Всего 3-й флот США потерял в этой «битве с тайфуном» 790 человек утонувшими, 3 корабля и 146 самолетов – больше, чем в ином крупном сражении.

Что это было? Случайность, головотяпство метеорологов и адмиралов или…? Кто знает, быть может, вся сила древних ками оказалась неспособна в условиях рационального, «расколдованного» XX века потопить флот огромных закованных в броню чудовищ, враждебных стране Ямато, и смогла только серьезно потрепать его. Добавим – 5 июля 1945 года в ходе боевых действий близ Окинавы (то есть уже у самых японских берегов) тот же 3-й флот США опять попал в тайфун, в результате чего были серьезно повреждены 4 авианосца и 3 крейсера, погибло 76 самолетов и 6 человек.

В конце нашего рассказа вернемся к еще нескольким заранее обещанным автором неясностям и загадкам, окружающим события далекого XIII века.

Почему же Хубилай не рискнул больше пытаться завоевать Японию (хотя такие планы у него, по некоторым данным, были)? Возможно, слишком губительными для его империи оказались походы 1274 и 1281 годов, много сил отнимало покорение Бирмы, островов Индонезии и т. д. Впрочем, и сам великий хан старел, все прохладнее относился к государственным делам, и его царствование все больше омрачали болезни, выпивка (в нарушение заповеди Чингисхана не напиваться более трех раз в месяц) и расстроенные финансы. Великий хан Хубилай – он же император Да Юань – умер 18 февраля 1294 года на 80-м году жизни. Он пережил любимую жену Чаби и сына – наследника престола Чжэнь цзиня. Хубилая похоронили в родной Монголии. Где именно нашел последнее успокоение внук Чингисхана, неизвестно. Предполагают, что он погребен там же, где и Чингисхан и его ближайшие потомки. Не один раз в средствах массовой информации объявлялось, что место это обнаружено. Но всякий раз сенсации лопались как мыльный пузырь. Основанная же Хибулаем монгольская династия Юань правила Китаем 97 лет.

До сих пор не совсем понятно, какие подробности монгольского вторжения скрываются за довольно странным описанием событий 1281 года в книге Марко Поло (бывшего в это время при дворе Хубилая и, видимо, лично знавшего участников похода на Японию). Кроме того что Поло датирует события похода на «Сипангу» 1269 годом, он пишет о том, что войска великого хана не успели взять на вражеском острове (Кюсю?) каких-либо городов или замков, кроме нескольких деревень, потому что между полководцами начались разногласия, а сильный ветер разметал флот. Часть войск уплыла на родину, а 30 тысяч человек сделать этого не смогли из-за того, что их корабли разбились «у маленького острова» (Такасима? Цусима? Ики?). Когда «царь большого острова» и его подданные-японцы узнали о судьбе монголов, они переправились на этот остров с целью добить уцелевших и захватить добычу. Но те, не вступая в бой, якобы захватили оставленные без охраны корабли и отплыли на большой остров, где захватили некий город Лорк (?). Впрочем, вернувшийся царь острова и его воины осадили город, в котором семь месяцев держались осажденные воины великого хана. В конце концов монголы почетно капитулировали и остались на острове, со временем перемешавшись с местным населением. Князей же, погубивших войска в ходе этого похода, по словам Поло, Хубилай приказал казнить (что, в общем-то, похоже на правду). Все вышеприведенное описание, в котором причудливо переплелись вымысел и некоторые факты из истории как первого, так и второго походов, возможно, отражает попытки вернувшихся из Японии полководцев и воинов Хубилая подтвердить свою стойкость и героизм, проявленные в исключительно неблагоприятных обстоятельствах. Однако очевидно, что это описание современника тех событий заслуживает внимания, и его стоило бы исследовать детальнее.

Напоследок – последний странный факт относительно «Мёко сурай». Как мы уже неоднократно упоминали, в 2001 году американо-японской экспедицией были предприняты попытки найти следы погибшего в водах близ бухты Хаката флота Хубилая. Экспедицию возглавлял Джон Дэвис и Хаясида Кендзо. Главным консультантом выступил директор музея «Мёко сурай» в городе Фукуока доктор Мазаи Торао. За последние 40 лет им и его сотрудниками было собрано немалое количество экспонатов той эпохи – оружия (шлемов, копий, сабель), керамики и т. д.

Однако ни экспедиция Мазаи 1980 года, ни подводные археологи 2001 года (нашедшие вышеупомянутые якорь, глиняную бомбу и даже печать монгольского полководца с иероглифом «Юань», а также много керамической посуды, в том числе занятную глиняную миску с надписью «сотник Вонг») не смогли обнаружить сколь-нибудь значительных фрагментов самих кораблей флота Хубилая. Не нашли они и каких-либо остатков пушек (или все-таки катапульт?), стрелявших с борта кораблей великого хана. Ситуация немного напоминает ту, которая сложилась с раскопками на Куликовом поле в России – есть точные указания источников на место знаменитой битвы, есть даже ее небольшой музей, а массовых захоронений, огромного количества находок поврежденного оружия и т. д. – нет. Впрочем, в случае с бухтой Хаката отсутствие потонувших судов можно объяснить сильными подводными течениями, естественным процессом гниения дерева и бамбука – но все-таки хоть какие-то остатки 4 тысяч кораблей XIII века найтись просто обязаны!

Может быть, все дело в преувеличениях, свойственных источникам той эпохи относительно численности войск и кораблей, или археологами было неточно определено место гибели флота империи Юань, или виноваты-таки подводные течения – мы оставляем этот последний вопрос, последнюю загадку «Мёко сурай» такой, как она есть сегодня – неразгаданной…

Тайны бусидо. Из истории формирования самурайских идеалов

В этой главе, как заявлено в названии, речь будет идти о по-своему достаточно загадочных для неяпонцев проявлениях «японской души», оказывающих до сих пор немалое влияние на менталитет японцев, а именно о некоторых важных нюансах того, что мы можем назвать самурайскими идеалами. Мы постараемся не слишком злоупотреблять термином «этос», т. е. некий «стиль жизни» отдельной социальной группы, но вот без «эпоса» и «эроса» нам не обойтись…

Тема нашего рассказа – не то, какими были «на самом деле» все самураи (ибо это слишком длинный и слишком сложный разговор), а то, какими они сами, а также японские интеллектуалы тех времен, хотели видеть идеального самурая. Ведь история изучает не только (а возможно, и не столько) сферу того, какой являлась или является жизнь общества и отдельного человека, но и сферу человеческих представлений о том, какой она должна быть, ибо наши идеалы формируются на основе некоего опыта и в свою очередь сильно влияют на наше дальнейшее поведение. Глубокое понимание специфики японских самурайских идеалов может пролить свет на многие загадки, культурно-исторические парадоксы Страны восходящего солнца как в средневековье, так и в наши дни.

Итак, бусидо. Кто из тех, кто интересуется традиционной Японией, не слышал о нем? Иногда оно понимается как некий свод законов, правил, то есть «кодекс» (согласитесь, в литературе часто можно встретить словосочетание «самурайский кодекс»), иногда – как «настольная книга» самурая, причем даже нередко с указанием автора (чаще всего таковым называют Дай-додзи Юдзана или даже писателя рубежа XIX–XX веков Нитобэ Инадзо, работа которого, опубликованная в 1899 году, и впрямь называется «Бусидо. Душа Японии», но на самом деле является очередной попыткой исследования самурайской этики, наряду со многими другими произведениями).

Впрочем, достаточно вдуматься в само слово, в его перевод с японского, чтобы приблизиться к пониманию того, чем является бусидо и что значит быть самураем. Итак, буси – «воин», до – путь (как в дзюдо или каратэ-до). И сразу первая загадка: а где же здесь само понятие самурай? Оно заменено более широким и возвышенным для японского уха термином буси. Ведь «самурай» переводится просто как «слуга, сопровождающий знатного человека», от глагола сабурау – «служить». Именно так называли вооруженных слуг влиятельного господина на заре самурайства, которое возникло в X–XI веках на севере Хонсю в ходе колонизации острова и войн с айнами, а также междоусобиц. По-видимому, первый случай применения слова «самурай» – абсолютно мирное по смыслу танка из антологии «Кокин-сю» (905 г.), в котором слугу призывают попросить у господина зонтик, ибо роса под деревьями крупнее капель дождя (конечно, в свете готовности самурая исчезнуть, подобно росе на траве, это стихотворение можно понимать и по-другому, но вряд ли автор, живший в относительно мирное время, вкладывал именно этот смысл).

Буси же – гораздо более древнее, к тому же китайское слово, имеющее колоссальную смысловую нагрузку. Оно пишется двумя иероглифами, каждый из которых указывает на некую добродетель. Бу – умение останавливать, подчинять себе оружие с помощью культуры и письменности. Как считали китайцы, «бу умиротворяет страну и приводит народ к гармонии». Си (или ши) сначала означало человека, обладающего некими умениями и знаниями в конкретной области, но впоследствии стало означать представителя высшего сословия, «благородного мужа». Таким образом, буси – это человек, поддерживающий мир и гармонию военными или иными способами. Само слово «буси» впервые упоминается в японской хронике «Нихонги» под 723 годом и затем постепенно вытесняет сугубо японские слова цувамоно и мононофу, также означавшие «воин», но не несшие такой сложной смысловой нагрузки, как буси. Итак, в самом слове буси заложен некий идеал воина как не просто человека, имеющего право на насилие, но и человека долга, который обязан поддерживать в обществе гармонию между его членами с помощью как силы, так и разума. Слова буси и самурай стали синонимами не сразу, это произошло где-то к концу XII века, параллельно с завоеванием самураями все более важного и почетного места в обществе и оттеснением от власти придворной знати (кугэ). Самураи прошли путь, в чем-то сходный с той эволюцией, которую претерпел их европейский аналог – рыцари.

Теперь немного о до – «пути». До – это японская форма китайского дао, а сущность истинного дао, как известно, никому еще не удавалось выразить словами. Впрочем, в нашем случае до – это нечто большее, чем род занятий, некая профессия, умение, мастерство (для всего этого существует японский термин дзюцу). До гораздо более всеобъемлюще, оно означает, что человек посвящает всего себя, свою жизнь некоему Пути. До предполагает и существование некой системы ценностей, норм и ограничений, и каждодневную практику тела, духа и разума. До – это в чем-то и судьба, и сословная принадлежность, и выбор в пользу самосовершенствования (путь – динамичен, по нему «идут», а не просто принимают или отвергают, на нем можно «опередить других» или «отстать», и даже смерть не является его концом, ибо в следующем перерождении есть шанс снова переродиться буси).

Естественно, что бусидо – не единственный Путь, который был известен средневековому японцу. Были и Пути монаха, ремесленника, крестьянина, придворного аристократа, гейши-дзёро и пр. Но именно буси рассматривались уже со времен раннего средневековья в качестве элиты – носителей некоего идеально сбалансированного комплекса ценностей, которые впоследствии, по мере формирования современной японской нации, были провозглашены основой «ямато дамасии» – «духа японской нации», став своеобразной «национальной идеей». Именно уважение к идеалам бусидо, стремление подражать элите (как писал когда-то У. Макдугалл в своем «Введении в социальную психологию»), а не достаточно спорная любовь реальных крестьян к реальным самураям – их господам, породили знаменитую пословицу: «Как среди цветов – сакура, так среди людей – самураи» (заметим, речь идет не о самых пышных, а самых по-японски притягательных цветах).

О бусидо писали немало в течение всей истории самурайства, с начала его формирования и до наших дней. В этой главе мы ограничимся эпохой с XII по XIX век, когда самураи играли важнейшую роль в жизни японского общества, а в следующей главе на примере психологии летчиков-камикадзе попробуем проследить судьбу бусидо в XX веке). Важнейшими источниками для тех, кто интересуется формированием идей, связанных с Путем воина, могут стать произведения самого разного рода. Это гунки – военные повести-эпосы, важнейшими среди которых являются (мы приводим только те из них, которые существуют в русском переводе) «Повесть о годах Хогэн», «Повесть о годах Хэйдзи», «Повесть о доме Тайра», «Повесть о великом мире», «Сказание о Ёсицунэ»; пьесы тетра Но и Кабуки (особенно из цикла «о мужчинах» – то есть, как правило, о самураях); стихотворения на тему бусидо – например, так называемые гири-хайку (гири – «честь»). Наконец, важнейшим источником являются трактаты о бусидо, написанные самими самураями. Их много, но среди них выделяются несколько небольших по объему сводов «рассуждений» и «домашних правил», составленных князьями и видными буси XIII–XVII веков и адресованных скорее даймё – «господину» (они не столь известны отечественной читающей публике, как и «Правила военных домов» – «Букэ Хат-то» раннетокугавского периода, состоящие из предписаний, сгруппированных в 13 пунктов), и гораздо более знаменитые в Японии и за ее пределами адресованные собственно самураю-слуге, и несколько более объемные «Хагакурэ» («Сокрытое в листве», автор – самурай клана Набэсима Ямамото цунэтомо, 1659–1719) и «Будосёсинсю» («Напутствие вступающему на Путь воина», автор – Дайдодзи Юдзан, вассал сёгунского рода Токугава, 1636–1730).

Причина популярности последних двух трактатов кроется не только в их блестящей литературной форме и несомненных смысловых достоинствах, но и в том, что они (особенно «Будосёсинсю») изначально задумывались как попытка возрождения самурайских добродетелей, приходивших, как считали их авторы, в упадок в мирную эпоху Токугава (длившуюся XVII, XVIII и первую половину XIX века). Отсюда и преднамеренная, полемическая заостренность многих их тезисов, а также расчет на широкое распространение среди самураев (для сравнения: клановые правила XIII–XVII столетий, о которых речь шла немного выше, сами авторы не рекомендовали распространять за пределами клана – они считались неким секретным «вместилищем мудрости» наряду с особенностями вооружения и т. д., хоть это зачастую и не отменяет их универсальности, ведь многие их постулаты очень схожи).

Наконец, среди многочисленных трактатов о бусидо «постсамурайских» времен мы остановились на двух, как нам кажется, наиболее глубоких и своеобразных – уже упоминавшемся нами всемирно известном «Бусидо. Душа Японии» доктора Нитобэ Инадзо (1899 г.) и «Хагакурэ нюмон» (что-то вроде развернутых комментариев к «Хагакурэ», с немалой долей интереснейших собственных трактовок бусидо) талантливого актера, режиссера, мастера боевых искусств, но прежде всего классика японской литературы XX века Мисима Юкио (настоящие имя и фамилия – Хираока Кимитакэ, 1925–1970).

В целом творцами самурайских идеалов можно считать не только безымянного автора «Повести о доме Тайра», не только Ямамото цунэтомо, Юдзана Дайдодзи или любого другого автора, когда-либо писавшего о бусидо. Конечно же, такими творцами и «сотворцами» были и вполне реальные самураи (а отчасти и несамураи, ориентировавшиеся на поведение воинской элиты, – прекрасным примером может служить цикл новелл горожанина Ихара Сайкаку о самурайском долге, буквально пропитанные духом бусидо), которые (сознательно или нет) стремились следовать этому Пути и шли по нему.

«Самурай должен умиротворять свое сердце и смотреть в глубь других»

(Самурайские ценности и идеал достойной жизни)

Ценности, лежавшие в основе самурайского этоса, т. е. стиля жизни, и определявшие модель поведения японских воинов, в общем являются традиционными для всех обществ Дальневосточного региона. Как уже говорилось выше, это прежде всего сочетание ценностей сугубо «воинских» и ценностей «ученого сословия».

При этом бусидо, конечно же, ориентировано прежде всего на человека действия, что предполагает превалирование чисто «самурайских» добродетелей и выстраивание их в некую иерархию, диктуемую повседневной действительностью, окружавшей самурая. Если главными добродетелями средневекового европейского рыцаря считались верность, храбрость, великодушие (иногда понимаемая несколько у́же, как щедрость), franchise – то есть, в переводе с французского, что-то вроде «свободное, смелое и искреннее поведение, служащее заодно подтверждением благородства происхождения и духа рыцаря», и, наконец, куртуàзия – сложное понятие, включавшее в себя обходительность, вежливость, знание манер, галантность, то самурайский идеал был в чем-то схож, а в чем-то довольно заметно отличался. Правда, в его основе лежали, пожалуй, все вышеперечисленные добродетели, хотя и с некими оговорками. Так, как мы увидим в дальнейшем, четвертая добродетель из вышеупомянутой «рыцарской пятерки» могла демонстрироваться только в общении с равными, при этом считалось недостойным быть слишком напористым в общении с низшими по положению (или по сословной принадлежности) и, естественно, следовало сдерживать себя в общении с господином или другими вышестоящими лицами.

Итак, начнем с верности. На Западе она понималась прежде всего как добродетель, основанная на двух столпах – религиозности и «мирской чести». Прежде всего рыцарская верность предполагала верность христианской церкви и своему господину (сюзерену), отсюда проистекала верность рыцаря своему слову, верность даме (в куртуазной любви) и т. д. Сразу отметим, что с верностью самурая каким-то религиозным принципом не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Согласно бусидо, самурай не обязан был быть неким «верным сыном Амидаистской церкви» (или секты Сингон, Тэндай, лояльным дзэн-буддистом, наконец). Для буддизма нехарактерно жесткое противостояние направлений. Единственной нетерпимой к иным буддийским и прочим направлениям была секта Лотосовой Сутры, основанная Нитирэном. Ее приверженцем был, к примеру, известный полководец XVI века Като Киёмаса – о нем мы еще поговорим в связи с его видением Пути воина. Поэтому для Японии – до появления христианства – был в целом нехарактерен мотив мученичества за веру или религиозные войны.

При всем том, что бусидо, казалось бы, охватывало все стороны бытия самурая, оно демонстрирует просто-таки удивительную толерантность в религиозной сфере. Какого бы вероисповедания ни был самурай, это не влияло на возможность его успехов на Пути воина. В большинстве самурайских трактатов вообще нет отдельного пункта об отношении к богам и буддам (то есть синтоистским и буддийским персонажам). Если же автор все же заводит речь на эту тему, он сводит дело к одному и тому же мотиву: чистота сердца – главное, молитвы и ритуалы – второ– или третьестепенны (здесь мы, по-видимому, имеем дело с влиянием дзэн). «Многие клянутся приверженности законам Будды. Они приносят несчастье людям, грабят их для того, чтобы построить храмы и монастыри. Подобные поступки – святотатство по отношению к божествам и Будде. Даже если человек ни разу не поклонился Будде и ни разу не посетил ни одной святыни, божества и Будда не оставят его без покровительства, если у него искреннее, исполненное сострадания сердце. Кроме того, есть люди, которые посещают святыни только когда у них беда. Это достойно сожаления. Божества и Будда желают только одного – чтобы мы молились о счастье в будущей жизни. Такие молитвы могут принести пользу. Хотя говорят, что даже они не ведут нас прямо к пути Истины», – проницательно отмечал Сиба Ёсимаса (1350–1410), известный под именем Тикубасё. «Поклоняться божествам и Будде – вот правильное поведение для человека. Можно сказать, что человек обретет согласие с божествами и Буддой, если сердце его будет прямым и спокойным, если сам он будет честно и искренне уважать тех, кто выше его, и проявлять сострадание к тем, кто ниже его… И тогда человек приобретет защиту и покровительство божеств, даже если он не совершает молитв. Но если он не прям и не искренен, Небо покинет его, даже если он будет молиться каждый день» – так говорится в «21 правиле Ходзё Соуна» (XVI век). Занятно, что сам Ходзё Соун является типичным примером «гэкокудзё даймё» – «князя из грязи»; он начал свой путь наверх с подлого убийства соседнего даймё на охоте и захвата его провинции. И наконец, Ямамото цунэтомо в своем сочинении «Сокрытое в листве» довольно категоричен: «Монах должен учиться смелости у воина, а воин – состраданию у монаха. Такие вещи, как возвращение человека с того света или спасение из ада всех живых существ, возможны только тогда, когда есть смелость. Но монахи наших дней заботятся лишь о том, чтобы быть благочестивыми, и поэтому среди них нет тех, кто прошел по пути до конца. Более того, среди воинов есть тщедушные люди, которые прикрываются буддизмом. Здесь есть о чем сожалеть. Тот, кто учит буддизму молодых самураев, совершает великую ошибку. Дело в том, что после этого они будут видеть вещи двояко. Буддизм под стать изучать старикам, которые ушли в отставку. Но если воин может двадцать четыре часа в день без устали нести на одном плече преданность и чувство долга, а на другом – смелость и сострадание, он будет самураем. В своих утренних и вечерних молитвах и в течение дня он должен повторять имя своего господина. Для него оно ничем не отличается от имени Будды и от священных слов. От этого зависит судьба человека. Сострадание напоминает мать, которая питает свою судьбу».

Получается, если суммировать вышесказанное, самурай, конечно, должен почитать ками и Будду, но не должен при этом превращаться в монаха (хотя в идеале монаха самураям нравились прежде всего суровая дисциплина и самодисциплина, а также искренность и чувство сострадания), ибо это сделает невозможным всякое нормальное несение службы. Неудивительным после этого кажется рекомендуемое многими писателями-самураями прохладное, а иногда и несколько пренебрежительное отношение к приметам, гаданиям,

«счастливым и несчастливым» дням, а зачастую и вообще ко всему комплексу буддийских и синтоистских «народных поверий» и суеверий.

Похоже, истоки самурайской идеи верности, долга и чести (все это объединяется японскими понятиями «он», «макото», «гири» и «гиму») следует искать не в их религиозности, а в культивируемой древними и средневековыми японцами (как и многими другими традиционными обществами) «морали видимостей». Американский антрополог Рут Бенедикт в своей книге «Хризантема и меч» определяет японскую мораль как «мораль стыда» – т. е. предписывающую не делать того, за что может быть стыдно перед окружающими и перед самим собой. Совестью воина становятся окружающие, в том числе враги, отсюда колоссальные усилия, направленные на то, чтобы «не потерять лицо», не опозориться и т. д. По словам Мисима, «это не интроспективная мораль, а мораль пристального внимания к внешней стороне жизни», но от этого она не становится менее ценной или действенной. Подлинный самурай не должен казаться усталым, испуганным, тщедушным, больным, унылым (хотя он, как и любой человек, естественно, может испытывать все эти чувства), и, неустанно следя за этим, он может преодолевать все это внутри себя.

Но такая мораль – не аналог лицемерия или внутренней черствости. Понятие совести прекрасно известно традиционной японской морали, оно отчетливо выражено в одной танка Хэйанской эпохи, где замужняя дама отказывается встретиться с влюбленным в нее придворным, говоря, что люди, возможно, и не увидят его прихода, но что она ответит, если ее спросит ее же собственное сердце, т. е. совесть?

Самурай не должен был быть и «сухарем» – проявление разнообразнейших чувств вполне позволялось во многих ситуациях. Идеальной считалась гармония искренности и внешней безупречности – самурайский идеал тяготел к образу личности «без страха и без упрека», как, впрочем, и рыцарский. Так что верность господину, семье, клану (а позднее – императору как наивысшему символу японской нации) произрастала и из такой добродетели, как искренность, и понятия чести. В самурайской традиции они тесно переплетены между собой. Конечно, «искренность» (так мы будем переводить за неимением лучшего аналога японское слово макото, имеющее еще и смысловой оттенок «благодарности») в большей степени является внутренним чувством, но может иметь и внешние проявления, а честь (гири) направлена вовне, но переживается и внутренне – даже если никто не порицает за бесчестный поступок, оставшийся неизвестным, все равно он переживается человеком, в том числе самураем, как бесчестный.

Итак, верность описывалась как проистекающая из искренности (которая является вполне иррациональным чувством, неким велением души) и чести (то есть совокупности одобряемых обществом моральных принципов, включающих репутацию, «доброе имя»). Важнейшим в понимании того, «почему идеальный самурай обязан был быть верным», в данном случае нам кажется японское понятие «благодарности и отплаты за добро» (связанное, в том числе, и с идеей кармического воздаяния). Мораль традиционного общества типа японского – это прежде всего мораль, основанная на личных взаимоотношениях, а не современной абстракции «человек – государство» или «индивид – общество». Можно сколько угодно принижать бусидо, называя его сословной или даже клановой моралью, это дела не меняет (конечно, «он» исторически обусловлено местом, временем и условиями возникновения, но, как и любая другая подобная система, содержит немало универсального, «всечеловеческого»). Естественно, принцип благодарности (в конфуцианской его трактовке) из такого, который важен для отношений между людьми, превращается в универсальный принцип, который движет судьбами стран и Вселенной.

Японское понятие «он» – это чувство благодарности и признательности человека по отношению к тем, кто занимает более высокое по сравнению с ним социальное положение, но оказывает ему внимание и почести. «Он» включает в себя внутреннюю благодарность (и соответствующее поведение) за добро, оказанное человеку буддами, Небом, божествами, родителями, учителями и господином. Причем этой благодарности всегда будет недостаточно. В целом, они подразумевают все социальные обязательства; в зависимости от полученных милостей человек может иметь что-то особенное, за что он должен «возблагодарить», но, кроме этого, существуют еще и обязательства вежливости, юридические обязательства и т. п.

Доспех и вооружение самурая

Несомненно, что для самурая самым важным являлось отношение он к господину; все его прочие обязательства вытекали из этого, центрального, и определялись им. Стоит заметить, что отношение он к господину, выражавшееся в первую очередь в абсолютной преданности ему, имело определенные «внешние» границы, но было поистине беспредельно по своей внутренней напряженности. Абсолютная преданность распространялась только на непосредственного господина, главу семьи или даймё клана; она не затрагивала, например, взаимоотношений между самими даймё. Даймё не считали свои соглашения друг с другом (как равный с равным) столь же обязывающими. Большинство подобных соглашений выражались в заключении браков, имевших целью выгоду, выживание, обретение земель, власти и т. п. Впрочем, бывали и исключения, когда союзниками становились даймё, принадлежавшие к одному клану. Но в целом, повторим, дело обстояло так: выбирался вероятный победитель будущих сражений и столкновений и с ним заключался договор, который мог «закрепляться» браками или взаимным обменом заложниками. Вот почему военная история Японии изобилует подобными временными альянсами, которые легко прерывались или меняли свой характер, если ситуация становилась иной. Все это отнюдь не считалось предательством, в отличие от нарушения долга он вассала перед господином, которое рассматривалось как ведущее к утрате чести.

Все в мире иерархично, считали средневековые японцы, и если на этой бесконечной лестнице нижестоящие испытывают благодарность к вышестоящим, а вышестоящие оказывают благодеяния нижестоящим, проявляя тем самым гуманность и сострадание, человеколюбие (кит. жэнь), вся система находится в идеальном равновесии. Любые нарушения – войны, мятежи, тирания – связываются с негативными изменениями в этом порядке со стороны либо одних, либо других. Отсюда в общем негативное восприятие писателями-самураями процесса гэкокудзё – «подавления низшими высших» в эпоху Сэнгоку дзидай, равно как и тирании правителей.

Кстати о тирании. Перед самураем нередко вставала дилемма: продолжать ли служить неправедному господину, «нарушающему законы Неба и Земли» (погрешив против своей искренности и справедливости), или уйти, а может быть, даже выступить против него, выявив тем самым нелояльность и непочтительность? В такой труднейшей ситуации бусидо не дает однозначного ответа, и в этом его известная противоречивость. Бусидо вообще старается не навязывать самураю готовых вариантов, делая ставку на некую спонтанность в принятии правильных решений человеком, усвоившим основные его принципы. Но здесь мы имеем дело как раз с принципами. Обратимся к текстам. Большинство их превозносят идею верности, но разрешения подобного конфликта не дают. Дайдодзи Юдзан приводит только гипотетический и весьма осторожный пример, когда на господина начинает негативно влиять плохой советник, и тогда долг настоящего самурая – убить такого советника и совершить сэппуку в знак чистоты своих намерений. Ямамото цунэтомо вновь категоричен: «Человек, который служит господину, когда тот благоволит ему, – это не слуга. Но человек, который служит господину, когда тот безжалостен и несправедлив, – вот это настоящий слуга. Вы должны глубоко понять это». Но и здесь речь идет скорее о том, что для самурая недостойно ждать награды за службу (в предписаниях для даймё речь идет, конечно же, и о насущной необходимости награждать достойно и по заслугам своих самураев) – она и так найдет его, а не найдет – не беда. В случае крайней нужды Юдзан советует самураям помогать господину, буквально собирая деньги вскладчину и отказываясь на время от законного жалованья без жалоб и возмущения, ибо материальные блага ничто по сравнению с верностью и искренностью. То есть если господин жесток, несправедлив лично к тебе, скуп или просто беден – это не считается морально допустимым поводом бросать службу (хотя ясно, что в действительности это чаще всего именно так и было, но ведь речь идет о некоем идеале взаимоотношений). Сложнее, если его проступки «противоречат воле Неба» и являются откровенно бесчестными. Будучи связан верностью (автор чуть не написал «клятвой верности», но вовремя вспомнил прекрасную и гордую самурайскую поговорку как раз относительно клятв именем богов и будд: «Это ведь мое слово, при чем здесь боги и будды?»), самурай в идеале не мог и тогда предпринять неких действий против господина. Морально допустимым выходом в отдельных случаях считалась опора на некий вышестоящий авторитет, хотя, в общем-то, нигде пословица «вассал моего вассала – не мой вассал» не находила столь полной реализации, как в Японии. Так, восстав против «неправедного» сёгуната Ходзё, Кусуноки Масасигэ проявил верность по отношению к императору Го-Дайго. Но такая возможность предоставлялась редко, и тот же Масасигэ вынужден был терпеть капризы и объективно недостойное поведение самого Го-Дайго. Идеальнейшим выходом выглядят только попытки увещеваний или в качестве более сильного средства – канси, т. е. сэппуку с целью «наставить господина на путь истинный», заставив его осознать свою неправоту. Такие случаи, пусть они и были нечастыми, японская история знает, и именно они считались образцовым поведением в подобных ситуациях.

Одним из любимейших сюжетов японской литературы является противоречие другого рода – между верностью, чувством долга и другими человеческими чувствами (жалости, симпатии, и т. д.). Честность бусидо в том, что оно не дает каких-то примитивных, однозначных рецептов, как поступать в подобных ситуациях. «Сердце должно подсказать ответ» – и оба варианта ответа могут восприниматься как приемлемые, опять же если они продиктованы искренностью. Вот лишь два примера из «самурайской мифологии». Первый – о торжестве верности и чувства долга, второй – о возобладании иных человеческих чувств.

Итак, в некоторых поздних вариантах известной истории о Сугавара Митидзанэ (государственном деятеле IX–X веков, несправедливо сосланном, после смерти реабилитированном и даже провозглашенном, ни много ни мало, «Тэндзин» – «Небесным божеством») враги ищут его сына, еще мальчика, чтобы предать его смерти. Вассал Митидзанэ, чтобы спасти сына своего господина, жертвует собственным сыном, похожим на сына Митидзанэ, голову которого выдает за голову сына опального министра. При этом сам юный самурай изъявляет полную готовность умереть во имя фактически «двойного» долга – перед отцом и перед господином своего отца. Как не вспомнить библейский эпизод с жертвоприношением Авраамом Исаака? Правда, японская история не вмешивает Всемогущего в подобные конфликты. Рассказчик, а именно Нитобэ Инадзо, прекрасно понимая противоречивость ситуации, все же приходит к выводу о соответствии всех ее героев идеалам бусидо.

Обратный пример, использовавшийся во многих произведениях, в том числе пьесе театра Но «Атака»[80], – Минамото Ёсицунэ и Бэнкэй со своими спутниками скрываются от врагов, пробираясь в далекий северный край Осю к союзникам. По пути их останавливает некий господин Тогаси – начальник заставы в горах, который должен следить за перемещением подозрительных личностей и имеет приказ от Еритомо (брата и врага Ёсицунэ) выявить и схватить Ёсицунэ. Бэнкэй умело маскирует спутников под горных монахов-ямабуси, но подозрения у стражников все же остаются. Тогда в отчаянии Бэнкэй идет на страшное нарушение этикета бусидо – бьет своего господина, притворившегося молодым послушником, палкой по спине, чтобы отвести подозрения о том, что это и есть Ёсицунэ. После этого стражники с извинениями пропускают «монахов». Оказавшись в безопасности, Бэнкэй и Ёсицунэ плачут и просят друг у друга прощения, один – за свой вынужденный поступок, другой – из-за того, что чуть не выдал всех, а также горько сетуют на свою карму. Но главный, незримый конфликт происходит все это время в душе молча глядящего им вслед начальника заставы, Тогаси, с самого начала узнавшего Ёсицунэ и все же не подавшего виду. Преданность Бэнкэя, молодость и несчастная судьба героя – все это оказывается сильнее феодальной верности господину, и Тогаси «позволяет» себя обмануть. В общем, и в этом отношении реальные самураи имели перед собой целую галерею впечатляющих образов, из которых они могли черпать опыт для своей повседневной жизни.

Итак, бусидо требовало от самурая почти абсолютной верности господину, основанной на чувстве благодарности и чести. При этом сам самурай мог рассчитывать на такое же отношение к себе со стороны своих вассалов, а также членов своей семьи – жены и детей. «Думая о благе господина, нельзя ставить крест ни на своей жизни, ни на том, что считаешь ценным» («Послание мастера Гокуракудзи»). То есть самурай – не раб и не собственность господина, он верен ему по своей воле. Вырисовывается некая (по сути, во многом конфуцианская) пирамида: дети и жена должны быть верны мужчине-самураю (здесь мы не будем много говорить об общеизвестных вещах наподобие сыновней почтительности и т. д.), тот – даймё, а даймё должен следовать велениям Неба, либо, в зависимости от конкретного периода истории, на щит могла быть поднята идея верности сёгуну или императору – особенно после реставрации Мэйдзи. Если в классической западноевропейской схеме господин имел конкретные обязанности перед вассалом, то на Востоке (в том числе Дальнем) они и так подразумевались, но лишний раз говорить или писать о них считалось невежливо. Это, впрочем, совсем не отменяло фактической верности господина слугам, только называлась она термином, который, как правило, переводят как «сострадание». Эмоциональный контакт между господином и слугой лишь тогда мог считаться близким к идеальному, когда предполагал колоссальную внутреннюю напряженность и обоюдность. В целом, трактаты советуют даймё быть умеренными (особенно экономным выглядит здесь Ходзё Соун, иногда доходивший, судя по его советам, до скаредности), вежливыми, разумными и главное – справедливыми в раздаче наград и наказаний, уметь ценить верность и преданность вассалов, не быть эгоистичными и не заставлять их жертвовать буквально всем (часто эти поучения формулируются «от противного», через приведение негативных примеров). Но вышеизложенные конфуцианские по сути догмы смягчаются неповторимым дыханием японского буддизма и идей сострадания всем живым существам, в результате чего мастер Гокуракудзи пишет следующий пассаж, направленный против холодной расчетливости в отношении к подчиненным: «В высшей степени печально, если человек хорошо относится к тем, кто полезен ему, и плохо относится к тем, кто бесполезен. Даже собаки и прочие звери будут радоваться тем, кто относится к ним хорошо, и будут лаять и убегать от тех, кто груб с ними. Если человек добр к тем, кто плохо относится к нему, даже они могут измениться. В этом подлинная ценность человеческой природы. И даже если такой человек не добьется понимания других людей, он обретет любовь божеств и Будды, и все, кто видит его поступки или слышит о них, будут восхвалять его».

Итак, верность как таковая, безусловно, может считаться самурайской добродетелью номер один. Как и многие другие добродетели, верность в бусидо имеет идеальный характер только тогда, когда она превосходит некий обыденный опыт, превращаясь поистине в смысл жизни, в то, что можно подтвердить только наивысшим возможным способом – умереть за того, тех или то, чему верен. Также важным проявлением верности считалась готовность к отмщению за зло, причиненное самураю (особенно его чести, чести или благосостоянию его родителей, господина ит. д.). Бусидо объединяет все это понятием катакиути. В идеале, по мнению большинства теоретиков бусидо, отмщение:

1) должно иметь по-настоящему серьезную мотивацию (нередкая в бурную эпоху междоусобиц месть по пустяковым поводам отнюдь не приветствовалась), хотя повышенно щепетильный к вопросам чести и живший в мирную эпоху цунэтомо, похоже, жадно ловил рассказы о любом случае мести, чтобы дополнить ими «Хагакурэ»;

2) могло быть направлено не только персонально на обидчика, но и на членов его семьи, рода, даже на вассалов и т. д. (явное наследие родоплеменных представлений о коллективной ответственности рода за поступки всех его представителей);

3) уж если оно свершалось по достойному поводу, должно было завершаться чьей-то смертью, таким образом подтверждая «искренность» мстителя единственным «абсолютным» (по мнению самураев) доступным человеку способом (если не удавалось убить обидчика и сам мститель при этом погибал, считалось, что долг мести он выполнил и его дух удовлетворен, ибо он погиб достойно, «посрамив врага самой своей смертью» – в этом суть абсурдной на первый взгляд фразы «иногда месть заключается в том, чтобы ворваться к врагу и быть зарубленным» – «Хагакурэ»).

Тот же цунэтомо считает наилучшим вариантом мести месть быструю и спонтанную, ценя во всем безоглядную решимость, но здесь он расходится во мнениях со многими другими авторами, писавшими на эту тему.

Еще один щекотливый момент, соотношение мести и «государственного правосудия», также немало занимал пишущих о бусидо авторов. Все эти противоречия как в капле воды отразились в самом известном японском сюжете о мести, чаще всего именуемом «Тюсингура» – «сокровищница вассальной верности», или «история о 47 ронинах[81]». В 1700 году во дворце цунаёси, пятого сёгуна из династии Токугава, поссорились два князя – Кира Кодзукэносукэ Ёсинака и Асано Такуминоками Наганори (далее для простоты – Кира и Асано). Кира, знаток церемониала, похоже, просто грубо высмеял гораздо более молодого Асано из-за его незнания некоторых ритуалов.

Кроме того, Кира был известен при дворе как жадный вымогатель и взяточник, что придает всей истории несколько большую мотивированность (прежде всего для неяпонца). Асано, воспылав гневом, выхватил меч и попытался зарубить Кира прямо в палатах неподалеку от сёгуна. Ему удалось легко ранить врага в лицо, но подоспевшая охрана связала его. За обнажение меча во дворце Асано был приговорен к сэппуку, которое и совершил во дворе храма Сэнга-кудзи. Уже тогда «общественное мнение» Эдо (совр. Токио) разделилось, но большинство было на стороне Асано, которому симпатизировали за его храбрость и искренность, а не Кира (которому благоволил сёгун), который к тому же не только не вступил в схватку (то есть поступил правильно по законам дворца, но порочно – если говорить об идеалах бусидо), но и убежал в другую комнату, а залечивая раны, все время боялся, не отомстят ли ему (то есть еще и вел себя, по японским понятиям, как трус). Замок и владения Асано в провинции Ако были конфискованы, вассалы распущены и стали ронинами (при этом главный казначей прихватил с собой хозяйские деньги). Но оказалось, часть самураев только притворилась смирившимися со своей участью – они втайне готовили отмщение, усыпляя бдительность Кира. Через год и восемь месяцев, зимой 1702 года, 47 ронинов – бывших самураев Асано, ведомые его старшим вассалом Оиси Кураносукэ, в полном боевом облачении ворвались в дом Кира в Эдо, убили 16 и ранили два десятка слуг Кира и, наконец, прикончили его самого. Затем ронины отрубили врагу голову, возложили ее на могилу своего господина и сдались властям. Сёгун цунаёси (получивший от подданных кличку «собачий сёгун» за указы, запрещавшие убийство собак и многих других живых существ) не распространял свою гуманность на людей – ронины были также приговорены к сэппуку, которое и совершили 46 из них (судьба последнего неясна – он то ли погиб, то ли был отправлен Оиси Кураносукэ с поручением и таким образом выжил). Могилы самураев (получивших почетное прозвище «верных слуг») во все том же храме Сэнгакудзи моментально стали объектом паломничества, через двенадцать дней была создана популярнейшая пьеса о них, а вся эта история, бессчетное количество раз воплощавшаяся на страницах книг, на сцене и киноэкране, стала поистине бессмертным японским бестселлером.

Гораздо менее известной широкой публике (вне Японии) является полемика, которая развернулась между видными японскими интеллектуалами – конфуцианцами и синтоистами – по поводу этой истории мести. Важно, что в нее включились и многие воины, взявшиеся за кисть, чтобы изложить свое видение бусидо. В этой полемике одни авторы горячо поддерживали саму идею мести за господина, независимо от действий сёгунской власти (которые они считали несправедливыми в отношении как Асано, так и его ронинов), другие явно пытались выслужиться перед сёгунским режимом и утверждали, что ронины совершили преступление, ибо затеяли заговор, возмутили общественное спокойствие, и вообще, Кира не был их настоящим врагом – он был врагом их господина (тут конфуцианство и бусидо явно разошлись во мнениях). Некоторые авторы отстаивали компромиссную позицию – ронины, в общем, правы, месть справедливая, но прав и сёгун, а ронинам лучше бы было сразу совершить дзюнси, не дожидаясь решения властей. Некоторых авторов-самураев (например, Ямамото цунэтомо) возмутило долгое выжидание перед местью – по их мнению, надо было напасть сразу и, возможно, погибнуть с честью. Занятными кажутся рассуждения одного оставшегося неизвестным самурая, которые не назовешь иначе как… немного ревнивыми: «Чего все так носятся с этими ронинами? Они совершили самое обычное и нормальное в данной ситуации дело, а их превозносят как полубогов! Я в любое время отомщу за господина не хуже! Почему этим поступком восхищаются не только горожане (что с них взять!), но и самураи? А как еще нужно служить господину?» И все же большинство авторов писали о 47 ронинах с симпатией, заметно усилившейся после падения сёгуната Токугава в XIX веке, когда ронинов начали представлять еще и как «героев – жертв ненавистного режима». Для японцев эта история о 47 ронинах из Ако окружена не только ореолом «прямолинейного героизма», но и легким привкусом грусти, бренности всего сущего, в том числе и благородной мести, ибо человек одинок и преходящ (хотя в этой его особенности, «слабости» – его вечная сила). Как писал в своем стихотворении горячий сторонник ронинов, философ Хаяси Нобуацу (1644–1732):

Искренность пронизывает солнце,

Чего же сожалеть о смерти?

Справедливые сердца сокрушают горы,

Жизнь не имеет значения.

Сорок шесть воинов последовали за мечом,

Они утвердили верность, но что до этого

Дела небесному божеству?[82]

При определенных обстоятельствах самурай просто обязан был отомстить за зло – чаще всего за смерть или бесчестие одного из членов семьи, дабы спасти свою честь и честь рода. Если он не делал этого, то мог утратить свое высокое звание самурая и навлечь несмываемый позор на всю семью. Поэтому он имел право вполне легально преследовать человека, нанесшего ему обиду или совершившего преступление, даже если тот жил в другой провинции. Перу великого новеллиста XVII века Ихара Сайкаку принадлежит множество историй о чести самурая. Хотя события, имена и названия мест в его произведениях, конечно же, вымышлены, несомненно, что как модели ситуаций, так и стиль поведения и поступков в историческом и культурном плане вполне аутентичны. Так, один из рассказов весьма правдоподобно иллюстрирует и мотивы, и сам процесс отмщения.

Как-то во время сильного дождя на узком мосту столкнулись Мотобэ Дзицуэмон и Симагава Тахэи. Дзицуэмон ударил своим зонтиком Тахэи, а тот обозвал его наглецом (неприятное для самурая оскорбление, хотя и несколько послабее «труса» или «дурака»). Разгорелась ссора. Тут Тахэи узнал, что Дзицуэмон имеет ранг более низкий, чем он сам. Тахэи вытащил меч и в последовавшей схватке убил Дзицуэмона. У Дзицуэмона было два брата-самурая, причем оба были старше его. Кроме того, он являлся лишь вассалом вассала, и потому ни один из них не мог отомстить за него. Когда же и два племянника Дзицуэмона просили у хозяина Тахэи разрешения на то, чтобы отомстить, он также не позволил им это сделать. Сам Тахэи был вынужден уйти со службы, ибо получил в поединке ранение и фактически стал инвалидом. Он отправился в глухую деревеньку и занялся врачеванием. И хотя он сменил имя, предполагаемые мстители не могли добраться до него, пока он находился во владениях своего господина, Мацудайра цунамори Хатисука.

Однако желание отомстить полностью завладело одним из племянников Дзицуэмона. Он попросил своих друзей постоянно докладывать ему о том, где находится Тахэи, теперь носивший имя Хонрю. Однажды заболевший родственник попросил Хонрю сопровождать его. Хонрю согласился, хотя и с явной неохотой, ведь предстояло добраться до Осака, а значит – покинуть владения господина. Мотобэ Хёэмон, племянник Дзицуэмона, узнал об этом. Вместе со своим другом он отправился в Киото, где доложил о своих намерениях губернатору и получил разрешение исполнить право самурая и отомстить за нанесенное клану оскорбление. Несколько дней они безуспешно пытались выследить Хонрю, который изо всех сил старался не показываться на виду. Наконец им удалось найти его в тот самый вечер, когда он уже собирался уезжать вместе со своим больным родственником. В течение дня мстители неоднократно теряли Хонрю из виду, но ранним вечером они вдруг увидели его около буддийского храма. Хонрю вошел в храм, чтобы вознести молитвы. Привратник запретил Хёэмону нападать на кого бы то ни было в самом храме, но согласился закрыть задние ворота. Теперь Хонрю мог выйти из храма только через главные ворота, у которых его ждали Хёэмон и его друг.

«Они глядели в оба, так что даже летевшая высоко в небе пташка не сумела бы ускользнуть от них. Прозвучали последние слова проповеди: «Собратья, помните, что смерть может прийти в любой миг». Все встали и потянулись к выходу из храма. Среди толпы шел Хонрю, черты его лица скрывала бамбуковая шапочка. Хёэмон бросился к нему и прокричал: «Ты – Симагава Тахэи, убийца моего дяди, и я не дам тебе уйти!» Он еще не закончил, как Хонрю выкрикнул в ответ: «Я готов!»

Припертый к стене Хонрю попытался сорвать с головы бамбуковую шапочку, но не смог этого сделать. И тогда он вытащил меч. (Интересно, что он сохранил за собой право носить меч, хотя и ушел со службы. Обычно уволенный самурай мог носить лишь кинжал айкути.) Он отважно сражался, но когда в схватку вступил друг Хёэмона, «удача покинула его и он погиб».

Очевидно, что этот рассказ написан на основе нескольких реальных историй, ибо сохранился зарегистрированный протокол, составленный чиновниками, проводившими расследование. Они насчитали на теле Тахэи двадцать одну рану – свидетельство его доблести. Победители, получившие легкие ранения, немного отдохнули, а потом «поблагодарили чиновников, расследовавших обстоятельства дела. А когда чиновники, в свою очередь, похвалили их и сказали, что их поступок демонстрирует несокрушимый самурайский дух, сердца победителей переполнились безграничной радостью».

Если бы подобный поступок совершил тёнин (простолюдин), его назвали бы убийцей и, быть может, даже трусом. Когда же так поступает самурай, это достойно восхищения! Видимо, в Японии времен Токугава считали, что самурай не может совершить ничего преступного или ошибочного, пока он защищает собственную честь или честь своей семьи. Правда, в том случае, если бы Хонрю и его друг не известили власти о своих намерениях заранее и не получили бы разрешения, их поступок рассматривался бы иначе, и, скорее всего, их приговорили бы к сэппуку (как знаменитых 47 ронинов) – но и тогда они остались бы героями в глазах приверженцев бусидо.

Если же принять во внимание исторический контекст подобных «убийств во имя чести», то станет понятно, почему мститель столь страстно желал осуществить свой замысел. Ведь в данном случае речь идет не только о естественном желании отомстить за смерть одного из членов клана.

Конечно, стимулом к мести нередко служили и чисто практические основания. Например, наследник не имел права занять место главы семьи и получать соответствующее содержание, если его убитый отец не был отомщен. Опять-таки младший брат не мог вернуться на родину и получать жалованье вассала, если он не отомстил за смерть старшего брата. Ведь гибель в поединке считалась позорной, ибо свидетельствовала, что самурай оказался беспечным, неподготовленным или что он плохо владел боевыми искусствами. Единственным способом смыть пятно позора с имени семьи было отомстить нанесшему оскорбление. Однако далеко не всегда месть оказывалась такой же удачной, как в описанной выше истории. Порой мстители годами искали убийцу одного из членов семьи, но так и не находили, и он умирал своей смертью. И тогда самурай, не сумевший разыскать убийцу и тем самым «позволивший» ему умереть естественной смертью, становился ронином. Он странствовал по разным землям и был вынужден зарабатывать на жизнь не всегда достойными самурая способами. Всеобщее восхищение и восстановленная до конца жизни честь были уделом только того, кто сумел найти нанесшего оскорбление семье и расправиться с ним.

Но для того чтобы продемонстрировать такую верность, самурай должен был быть непременно наделен второй главной добродетелью – отвагой. Прекрасное определение этой добродетели, понимаемой именно как высшая степень смелости, практически фанатизм, дает Ямамото цунэтомо: «Смелость – это умение скрежетать зубами, это решимость добиваться своего любой ценой, вопреки самым неблагоприятным обстоятельствам». Отсутствие отваги, т. е. трусость, считалось допустимым для представителей других сословий, но абсолютно недопустимым для самурая. Презрение к любому проявлению трусости или даже некой минутной слабости, искреннее огорчение при ее виде – общее место во всех без исключения «самурайских» текстах. Причины такого отношения к храбрости как одной из важнейших добродетелей, в общем, очевидны – на то оно и воинское сословие. Здесь интересно другое – попытки, с одной стороны, воспитать (в том числе с помощью дзэн) совершенно бесстрашного воина, помимо прочего культивируя подобный идеал в литературе и искусстве, а с другой – не допустить превращения воина в грубого и жестокого зверя, ведомого только безумной храбростью.

Корни самурайского идеала бесстрашного воина уходят опять-таки в некие глубинные пласты японской культуры. Однако храбрость ведь тоже бывает разная. Не будет преувеличением сказать, что бусидо трепетно относится к любому проявлению отваги и решимости – вспышке безумной отваги на поле боя, холодной решимости умереть, но не отступить, твердости в отстаивании «своей правды» перед вышестоящими. Самурайский идеал верности господину, как мы уже отмечали, вовсе не означал стремления превратиться в льстеца, угождающего господину во всем, – такой нередкий в общем-то тип вассала называется в хрониках и трактатах словами нэй-син или тёсин: первый представлял собой ничтожную, несамостоятельную личность, слепо раболепствующую перед вышестоящими, второй – хитрого слугу, лестью и низкопоклонством добивающегося своих целей, нередко во вред господину. Такие самураи в самурайском эпосе неизменно ассоциируются с чувством гадливости и презрения, они часто клеймятся еще и как потенциальные предатели и трусы – как, например, в известной истории о разгроме армии Такэда Кацуёри в битве при Нагасино, когда двое фаворитов князя глупо и хвастливо советовали ему вступить в битву, кичась своей отвагой, а после поражения бежали первыми, причем старые вассалы рода Такэда, советовавшие Кацуёри быть осмотрительным, пали, прикрывая отступление господина.

Отметим и ту трепетность, с которой самурай относился к тому, чтобы его отвагу заметили и оценили – в конце концов, она объясняется тем простым житейским фактом, что продвижение по службе напрямую зависело от воли господина и того, дошли ли до него известия о подвигах самурая на поле брани. Хотя честолюбие как таковое никогда не порицалось бусидо (цунэтомо рекомендует в «педагогических целях», чтобы молодые самураи внушали себе: «Я самый лучший воин в Японии» и стремились соревноваться друг с другом в отваге), но и здесь большинство текстов превозносят умеренность – безудержное хвастовство своей отвагой, подвигами и т. д. (особенно в случае, если все вышеперечисленное сильно преувеличивалось) считалось порочащим самурая поведением. Вообще, складывается достаточно стойкое впечатление, что составители более поздних текстов на темы, имеющие отношение к бусидо мирных времен Токугава, гораздо более трепетно относились именно к такой добродетели, как отвага, – видимо, потому что реальной возможности ее проявить у современных им самураев-чиновников оставалось гораздо меньше, чем у воинов «славных былых времен». Так, цунэтомо несколько раз говорит о том, что вполне допустимо прощать самураям-вассалам их грубый нрав, отсутствие учености, манер и массу других недостатков, если они при этом наделены истинной храбростью. Эти пассажи довольно резко контрастируют, например, с, мягко скажем, далеким от восторга описанием «Хэй-кэ моногатари» (созданной в те самые «золотые времена») головорезов Минамото Ёсинаки, захвативших Киото в 1184 году, – уж кому-кому, а им храбрости было не занимать. Нетерпимость к трусости доходила до того, что даже любые разговоры на тему робости, малодушия и т. д. объявлялись отвратительными и недостойными самурая.

Кратко суммируя сказанное, заметим, что верность и храбрость считались неким фундаментом самурайского идеала, теми добродетелями, которые сами по себе были абсолютно необходимы идеальному самураю и без которых этот образ рассыпался бы как карточный домик. Другое дело, что идеальный самурай-буси должен был быть наделен и некоторыми другими качествами.

Например, такой добродетелью, как человечность (великодушие) (буквальный перевод с японского звучит довольно забавно для неяпонца – «большой живот»). Это достаточно сложное понятие, подразумевающее как строгость к себе (и самодисциплину) и снисходительность к другим (особенно к друзьям, близким), так и целый спектр несколько иных, хотя и связанных воедино черт – щедрость, «благородство духа» и, главное, некий альтруизм, преодоление собственных эгоистических устремлений («человечность проявляется в том, что ты делаешь для людей, а также в том, умеешь ли ты правильно оценивать свои достоинства и отдавать должное достоинствам других» – цунэтом). Считалось, что в полной мере подобной добродетелью обладают такие персонажи буддийской мифологии, как бодхисаттвы (имеющие полную возможность достижения нирваны, но продолжающие из чувства сострадания и великодушия спасать живые существа сансары).

Строгость к себе здесь означает отнюдь не исступленное самобичевание в духе средневековых европейских мистиков-визионеров, умертвителей греховной плоти, а прежде всего неослабевающее внимание по отношению к своим словам и поступкам с целью не допустить чего-либо «недостойного». цунэтомо на страницах «Хагакурэ» даже признается, что вел в молодости «дневник неудач», в который записывал свои промахи и ошибки, чтобы затем иметь возможность не допустить их вновь, – методика, которая шокировала бы любого нынешнего психоаналитика, который рекомендует скорее обратное. Но ведь «Хагакурэ» писалось для укрепления духа воинов, а не для успокоения психики изнеженных современным обществом потребления людей, постоянно испытывающих комплекс неполноценности. Понятно, что преувеличенное внимание к репутации нередко вело к стремлению любой ценой избежать позора и к неадекватной (даже по «гипертрофированным» меркам бусидо) строгости к себе – отсюда сэппуку по пустяковым поводам и т. д. Хотя подобные действия ни в коем случае не осуждались как аморальные, они порицались как чрезмерные, ненужные, а часто и просто глупые. Так, из «Хагакурэ» известна история о самурае, имевшем несчастье случайно легко ранить господина на охоте своей стрелой и приготовившемся совершить сэппуку. Господин в этом случае был просто обязан проявить разумное великодушие, что он и сделал, приказав слуге даже не думать о сэппуку.

Другой случай описан Судзуки Сёсаном – самураем, ставшим в начале правления Токугава монахом. Среди самураев встречались те, кто откровенно гордился своей привилегией убивать непочтительных к самураям простолюдинов. Один такой «убийца» (хито-кири) пришел как-то к Сёсану и начал хвастаться своей удалью, а потом спросил, не создает ли это плохую карму. Сёсан ответил:

«Ваши поступки не могут произвести плохую карму, ибо вы большей частью убиваете не беспричинно! Может быть, они воруют? А может, наносят оскорбление? В любом случае, вы не убиваете человека, если он не совершил преступления».

Пришедший согласился с этим, и тут Сёсан захлопнул ловушку, подготовленную им для этого малопривлекательного типа: «Однако встречаются ли среди ваших сослуживцев и других самураев те, кто ведет себя вызывающе?» – «Да, встречаются», – ответил он. «И что же, вы убиваете их?» – спросил Сёсан. «Нет», – ответил он.

Монах воскликнул: «Ай-ай, какой перед нами трусливый человек. Если вы на самом деле хитокири, то почему вы не желаете убивать тех, кто совершает низкие поступки из числа тех, кто совершает поклоны перед тем же господином, что и вы? Разве не трусость – по малейшему поводу убивать низко склоняющихся перед вами простолюдинов?»

Поэтому неудивительно, что и Юдзан Дайдодзи, и Ямамото цунэтомо много говорят о необходимости быть человечным и сострадательным по отношению к стоящим ниже на социальной лестнице. Особенно это касается тех, кто живет в одних землях с воином. Так, хотя автор «Хагакурэ» и был лишь младшим вассалом сильного и процветающего даймё, несомненно, что его взгляды разделялись и господином клана, и знатными самураями: «Если говорить о Пути, которым должен следовать самурай, то на первом месте будут стоять служба и преданность господину. Если же рассуждать о том, что ему надлежит делать сверх этого, то я скажу так: самурай должен обладать мудростью, гуманностью и мужеством». Преданный вассал сослужит своему господину самую добрую службу, если благодаря ему люди всех сословий почувствуют, что господин неустанно думает и заботится о них».

«Это поистине просто. Прежде всего, следует думать об интересах всех вассалов и представителей низших сословий. Бездумные выскочки составляют далеко идущие планы, полагая, что это принесет благо господину. Однако в своих планах они не учитывают интересов низших сословий… Они несут им лишь бедствия. Это худшее, что можно вообразить. Ведь все, включая слуг из низших сословий, принадлежат господину», – пишет современный американский японист О. Ратти.

Снисходительность к другим самурай должен был демонстрировать прежде всего при тех обстоятельствах, когда это не задевало его и вообще ничьей чести и всерьез не вредило его интересам или интересам его семьи, господина и т. д. (для этого эти самые проступки и слабости окружающих должны были быть действительно «мелкими» по самурайским меркам – то есть относиться к сфере физических недостатков, небольших человеческих слабостей и пороков, исключая те, которые ставили под вопрос две вышеупомянутые добродетели: смелость и верность). В противном случае вполне допустимым считалось попытаться мягко «наставить ближнего на путь истинный» или даже сделать «строгое внушение». Недопустимыми и недостойными считались грубая брань и особенно насмешка – ибо последняя больше задевала честь воина. В конце концов, ведь не стоит забывать, что знаменитая самурайская и вообще японская вежливость и удивительная толерантность в некоторых вещах (то, что нередко удивляет неяпонцев) вырабатывались в условиях тотальной вооруженности колоссального количества жителей Страны восходящего солнца (в отдельные периоды истории Японии количество самураев достигало 10 % населения; для сравнения: в большинстве стран Европы, кроме Речи Посполитой и Испании, дворяне составляли 1–1,5 % населения). Поэтому быть вежливым и терпимым было не только «красиво» (а многие исследователи называют японскую традиционную мораль «эстетической моралью»), достойно, но и вполне разумно – изысканный этикет нередко попросту позволял избежать колоссального числа кровопролитий. К сожалению, у многих интересующихся историей страны Ямато сложился в целом неверный стереотип самурая как озабоченного только своей честью головореза, ни во что не ставящего ни свою, ни чужую жизнь и готового махать мечом по любому случаю, ибо так ему велит бусидо. При всем том, что подобный типаж в истории Японии действительно не редкость, отношение большинства авторов трактатов и иных произведений о бусидо к нему достаточно отрицательное, как к опасному и неприятному асоциальному типу, который при всей своей отваге и внимании к своей чести все равно плохо кончит (не в смысле погибнет вообще, а, скорее, недостойно и бесчестно окончит свои дни), ибо ему неведома внешняя вежливость и внутреннее сострадание.

Четче всего двойная сущность воина – безжалостного убийцы и воина-защитника, даже «спасителя», отражена в знаменитой притче о двух великих оружейниках XIV века Масамунэ и Муромаса, которые, сами будучи самураями, передавали частицу собственной души своим изделиям (клинки этих мастеров отличались высочайшим качеством, они – огромная редкость и объявлены в сегодняшней Японии национальным достоянием). Вообще мечи, созданные знаменитыми мастерами, особенно периода «древних мечей» – до 1350 года, – всегда считались в Японии поистине бесценным сокровищем и передавались из поколения в поколение.

Но сначала, чтобы читатель лучше понял контекст, несколько слов об образе японского меча как главного символа самурая.

О. Ратти писал о символике самурайского меча катана: «Роль катана основывалась на том положении, которое самураи занимали в политико-правовой структуре Японии, структуре власти, построенной вертикально, поддерживаемой и вдохновляемой на каждом уровне мистическим поклонением предкам, связывавшим воедино многие поколения. Являясь почти [почему «почти»? Меч – одно из трех Сокровищ императорского дома наряду с Зеркалом и Яшмовыми подвесками-магатама. – Авт.] сакральным символом сокровенных верований, устоев и законов японского народа, меч представлял и прошлое, и настоящее. Он был своеобразным средоточием духовной, политической и боевой силы, принадлежавшей его обладателю. Подобный символизм приводил к тому, что каждое событие прямым или косвенным образом связывалось с катана… Самураи пребывали в уверенности, что переступивший через катана навлечет на себя гнев свыше и неотвратимое наказание… Согласно кодексу бусидо, меч катана защищает справедливость и карает зло. В мирное время катана, висящий на поясе самурая, убережет его от безнравственных мыслей, а во время войны катана уничтожит всех врагов и защитит его. Лишь божества и будды считались более могущественными, чем катана».

Мы знаем, что меч в буддизме почитался как символ установления мира, человеколюбия и справедливости. Меч бодхисаттвы Мондзю предназначен для уничтожения не физических врагов, а такого зла, как алчность, глупость и гнев. Мечом вооружен и яростный и спасающий людей Фудомёо. С мечом (кэн – более общее понятие, чем катана или тати) некоторые направления буддизма связывают такие достоинства, как религиозная убежденность, прямодушие, честь и верность долгу. Меч наделен магическими силами и в синтоистской традиции – вспомним знаменитый «Скашиватель травы» – меч бога Сусаноо и Ямато Такэру. Как и в средневековой Европе, меч наделялся почти всеми основными человеческими качествами – добродетелями и пороками, а иногда и именем (так, в семье советника шестого сёгуна из династии Токугава, Араи Хакусэки, хранились мечи, именовавшиеся «Лев», «Обезьяна» и «Змея»). С мечом связано колоссальное количество норм этикета. Превосходные мечи почитались в Японии столь высоко, что появилась особая церемония «любования мечом». Происходила она так (цитируем по О. Ратти): «Хозяин считал для себя большой честью, если гости выражали свое восхищение красотой и качеством мечей, которые обычно висели в зале для приема гостей. Процедура осмотра мечей была тщательно регламентирована, не менее тщательно были расписаны жесты и реплики всех, кто участвовал в подобной церемонии. Мечи доставали из ножен постепенно и никогда не обнажали полностью. К лезвию прикасались лишь через тонкую прозрачную ткань, наклоняя его к свету под различными углами. Тканью при осмотре меча пользовались для того, чтобы предохранить оружие от возможного появления ржавчины, что всегда было большой проблемой в Японии. Быстро доставать меч из ножен считалось грубым и непочтительным, а полностью обнажить меч значило получить в лице хозяина заклятого врага. Опасно было даже случайно бряцать гардой (называвшейся «цуба») меча о ножны, частично вынимая его из ножен – это могло быть воспринято как вызов на поединок. Ведь самураю запрещалось даже показывать обнаженный меч в присутствии друга и в резиденции господина. Конечно, пронизанный церемониальностью суровый кодекс нормативно-благопристойного поведения – как со стороны исполненного гордости хозяина, так и со стороны восхищенного и почтительного гостя – вполне вписывался в контекст японской культуры».

Однако вернемся к истории о Мурамаса и Масамунэ. Когда по одному мечу работы этих мастеров воткнули в дно ручья, осенние листья, плывшие по течению, огибали меч Масамунэ, но оказывались разрезанными пополам мечом работы Мурамаса. Дело в том, что мечи Масамунэ считались величественными клинками, предназначенными для защиты и верной службы господину. О них ходили легенды, что они не дадутся в руки человеку, лишенному понятия о чести, благородстве и великодушии. Их вовсе «не радовала» пролитая кровь. А вот Мурамаса Сэндзо, родившийся в середине XIV века и учившийся у Масамунэ, был человеком раздражительным и вспыльчивым, и его мечи имели славу «жадных до крови», которыми опасно владеть (поскольку они могут вовлечь владельца в стычку) и сражаться (ибо они могут даже зарубить владельца). Ясухиро, современный мастер-кузнец, писал: «Члены семьи Токугава очень боялись мечей Мурамаса, и не без оснований. Токугава Киёясу, дед Токугава Иэясу, умер от ран, нанесенных мечом Мурамаса… Ранения от его мечей получали и сам Иэясу, и его отец Хиротада… Токугава Нобуясу, старший сын Иэясу, был заподозрен в союзе с кланом Такэда и намерениях разрушить союз между Ода Нобунага и его отцом и приговорен к сэппуку. Мгновение спустя после того, как он вонзил кинжал себе в живот, его кайсяку, помощник, всегда находившийся рядом в таких случаях, снес ему голову одним из тех безжалостных мечей, которые писатель назвал «разящими ударами из сумасшедшего сердца». Токугава настолько ненавидели творения этого злого гения, что при любой возможности старались уничтожать их. Однако качество их было столь высоко, а потребность в них столь велика (особенно среди врагов Токугава), что ради их сбережения люди шли на все, вплоть до соскабливания или изменения подписи мастера».

Показательно, что такие прекрасные образы из самурайской мифологии, как, например, великий фехтовальщик эпохи Муромати цукахара Бокудэн (вполне реальная личность, правда, окутанная флером легенд), превозносились прежде всего за миролюбие и сдержанность, которые считались органичной обратной стороной великолепно подготовленного воина. Однажды Бокудэн плыл на большой лодке-пароме по самому большому в Японии озеру Бива и был вызван на поединок молодым задиристым самураем из числа тех, что во всех видят только соперников. На вопрос, какая у него школа владения мечом, Бокудэн ответил: «Школа побеждающих, не прикладывая рук». Поединок решили провести на маленьком островке, куда вскоре причалил паром. Юный забияка спрыгнул на прибрежный песок первым, а Бокудэн оттолкнулся веслом от камня и уплыл прочь. «Такова школа побеждающих, не прикладывая рук», – объяснил он удивленным свидетелям происшедшего. В данном случае Бокудэн проявил себя как истинный приверженец Пути воина, избежав ненужного кровопролития по пустячному поводу и сохранив жизнь и честь юного самонадеянного глупца.

В конце концов, для определения лучшего по уровню мастерства «идеальным самураям» не обязательно был нужен меч – даже «меч Масамунэ», бывший в руке Бокудэна. Иногда могло хватить набора для игры в го – древнейшую в мире стратегическую игру на доске. Когда-то в Китае ее использовали для предсказывания будущего, а затем стали рассматривать как идеальный «стратегический тренажер» (совсем как шахматы чатурранга в Индии). В историю го и историю Японии вошли партии, сыгранные монахом Никкаем с Ода Нобунагой в 1578-м и 1582 году, а также легендарный поединок двух великих фехтовальщиков первой половины XVII века – Миямото Мусаси и Ягю Дзюбэя. В последнем случае непредвиденная встреча произошла на постоялом дворе, и оба самурая – мастера меча, каждый из которых догадывался, кто перед ним, играли долго и вдохновенно. Го, по мнению знаменитого писателя Ясунари Кавабата, «это игра, в которой черные [шашки. – Авт.] наступают на белых, а белые на черных, принимает форму искусства. Ей присущи и порывы духа, и гармония, подобная музыкальной. Игра-шедевр может быть потеряна в связи с невосприимчивостью к переживаниям соперника», она требует предельной концентрации, интеллектуальной выносливости и силы воли. В ней чутье убийцы сочетается с артистичностью. Даже если игроки молчат, их основные качества, сильные и слабые стороны проявляются на доске. В данном случае силы были равны – Мусаси и Дзюбэй сыграли вничью и, поклонившись друг другу, не стали вступать в бой на мечах.

Щедрость как добродетель рассматривалась в несколько более сдержанном тоне, безудержные похвалы и абсолютизация этого качества встречаются не очень часто. Есть одно очень прозаическое объяснение этому – просто в течение всей «самурайской эпохи» подавляющее большинство самураев и даже часть даймё в условиях страны с небольшим массивом пахотных земель были если не нищи, то бедны, и требовать от них безоглядной щедрости было бы неразумно. Впрочем, как и в случае европейского рыцарского идеала, важнее было уметь казаться щедрым, чем быть таковым всегда и везде. «Хагакурэ» превозносит принцип «шкура тигра вовне, шкура собаки внутри» – что следует понимать как «самурай должен вести себя щедро и выглядеть не хуже других на публике, но может позволить себе экономить и жить скромно, когда его никто не видит». Немалым умением считалось жить по средствам, безудержные траты осуждались как нелепые и вредные (здесь негативный акцент относительно расточительства, пожалуй, сильнее в трактатах для простых самураев, нежели для даймё).

Впрочем, скупость, скаредность также считались непростительным грехом (причем и в моральном плане – как отсутствие сострадания, и в рациональном – по принципу «скупой платит дважды»). Вообще поражает спокойный рационализм авторов, пишущих об этой добродетели. Конечно, по словам самих писателей-самураев, идеальный даймё должен был быть скорее щедрым, нежели скупым, но, в то время как рассуждения о смелости, верности или смерти вызывают целый фонтан эмоций и часто порождают блестящие парадоксальные высказывания, рассуждения о щедрости или расточительстве нередко ограничиваются вполне рациональным замечанием о том, что все хорошо в меру, надо знать, когда быть щедрым, а когда – несколько прижимистым. Считалось, что даже такой малосимпатичный типаж, как Ходзё Соун, «в мирное время собиравший бумажки и булавки» на манер незабвенного Плюшкина, в случае необходимости «не пожалел бы и драгоценных камней для своих вассалов». Так что самурайский идеал здесь все же заметно отличался от западноевропейского рыцарского, гораздо более превозносившего щедрость как высочайшую дворянскую добродетель.

Однако в чем идеологи бусидо были точно сходны с их коллегами из числа европейских апологетов рыцарства, так это в презрительном отношении к идее жизни ради накопления материальных благ и квинтэссенции этих благ – деньгам. В самурайской шкале ценностей человек, посвящающий жизнь накопительству и не имеющий иных устремлений, буквально подчиняющий свою жизнь деньгам, стоял едва ли выше труса и неверного слуги, часто «дополнительно» наделяясь этими пороками. По словам Юдзана и цунэтомо, в образцовых самурайских семьях детям вообще не давали в руки денег, дабы не развивать в них жажду обогащения, а должность казначея считалась многими самураями очень малопривлекательной – из-за постоянного контакта с «оскверняющим началом» (деньгами) и возможных упреков в казнокрадстве. Юдзан целых две главы своего труда посвятил разъяснению того, насколько недопустимо иметь вассалов и чиновников-воров и тем паче вымогателей. Бусидо нетерпимо к взяточникам и самому этому явлению в самурайской среде, а вымогателей, прикрывающихся к тому же благом господина и клана, Юдзан предлагает вообще распинать на кресте.

Самурай в боевом облачении

Следует сказать несколько слов и о самурайских аналогиях рыцарской гордости и проявлениях того самого благородного, свободного поведения, которое французские рыцари называли franchise. Истоками самурайской гордости, как нам представляется, для творцов бусидо, авторов текстов и простых самураев, шедших по этому Пути, были: постоянная близость к опасности и смерти и идея фактического альтруизма, «жизни не только и не столько для себя». При этом нередко декларировалось, что это – несложно («преисполнись решимости и действуй», – советует цунэтомо) и приятно для свободного человеческого духа. Свои интересы, цели и прочее считались не столь важными, как дела тех, на кого была направлена преданность самурая (прежде всего его господина). Но делать добро другим, согласно бусидо, нужно так, чтобы не потерять при этом своего достоинства, «не хваля и не порицая других» и не ущемив достоинства этих самых «других», – в этом основа независимости идеального самурая, его «эготизма» (Мисима), но не эгоизма. Такой эготизм-альтруизм как идеал прекрасно выражен в словах как всегда парадоксального цунэтомо: «Если человек прежде всего заботится об интересах ближнего, у него не будет затруднений с соблюдением правил поведения. Если человек смиренно подумает о своем ближнем, даже в ущерб самому себе, каждая встреча с ним будет как первая и отношения никогда не ухудшатся». То есть в абсолют возводится все же гордость, а не гордыня, а энергичность и решимость предлагается смягчать уравновешенностью и смирением (но это смирение сродни суровой самодисциплине воина, и оно не идентично христианскому смирению – бусидо никогда не рекомендует «подставлять левую щеку» в случае, если самурай «пропустил удар» по правой).

Прекрасной иллюстрацией такого человечного «эготизма» может служить замечательный рассказ японского писателя XX века Ямамото Сюгоро «Открытая дверца в заднем заборе», основанный на средневековой легенде о небогатом самурае, повесившем у себя на заднем дворе ящик без замка, откуда каждый мог незаметно взять взаймы небольшую сумму денег. Естественно, некоторые люди возвращали деньги (причем, чтобы «не потерять лицо», также анонимно, то есть положив в тот же ящик), некоторые – нет, но самурай не слишком об этом беспокоился – в конце концов, ограничив собственные расходы, он всегда мог выделить немного денег для помощи тем, кто по-настоящему в них нуждался, но был слишком горд, чтобы попросить взаймы открыто.

Гордость и достоинство самурая – это, как пишет Мисима, «непоколебимое самоуважение, делающее человека человеком, глубокая вера в то, что человек скорее умрет, чем позволит другим презирать себя». Эти качества должны были проявляться буквально во всем – в том, как самурай ведет себя в обществе высших по положению, равных ему, подчиненных, в семейном кругу, среди врагов и даже наедине с собой. Примеры «благородной гордости» (но не безудержной гордыни, в целом порицавшейся текстами о бусидо) можно множить и множить. Она проявлялась в древнем обычае называть себя и своих предков перед поединком, стремиться совершить какой-нибудь необычайный подвиг, отказаться от поединка с «недостойным» врагом, предпочтя смерть от собственной руки, или, в конце концов, просто не дать понять, что тебе больно, ты устал, нервничаешь, голоден и т. д. Причем, так сказать, «личная гордость» считалась не столь возвышенной, как гордость за господина, род, семью, а в дальнейшем, по мере формирования идеи японской нации, и за Страну богов в целом. Как и во многих других случаях, в бусидо существует тонкая грань между всякой добродетелью и ее «преувеличенным», «искаженным вариантом». Так, как это ни покажется странным, нередко считалось, что настоящему самураю должно быть чуждо столь привычное для западного человека нового времени представление об окружающих лишь как о конкурентах, соперниках, которых непременно следует любой ценой превзойти («Хотя человек, который преуспел в искусствах, считает других соперниками, в последние годы Худо Стаю уступил свой титул мастера ранга [ «стихотворные цепочки» наподобие европейского буриме, традиционный вид японской поэзии. – Авт.] Ямагути Сётину. Этот поступок достоин похвалы» – «Хагакурэ»). То есть при всем уважении бусидо к соревновательности и энергичности абсолютизация этих понятий справедливо считается им ошибочной и вредной для человеческого духа.

Естественно, немаловажную роль в идеале ежедневного поведения самурая играл этикет. О японском этикете написано колоссальное количество литературы, и мы не будем особо распространяться на эту тему. Прежде всего, как мы уже говорили, он выработался в условиях тотальной вооруженности, отсюда колоссальное внимание к тому, чтобы не задеть ничью гордость и самому «не потерять лицо». Немалое влияние на формирование собственно японского этикета оказало китайское конфуцианство с его идеями почитания мужчины, сыновней почтительности, почитания вышестоящих. При всех удобствах, которые порой предоставлял детально разработанный этикет, он не считался писателями-самураями некой нерушимой догмой. Более того, этикет хоть и считался важным дополнением к Пути воина, но никогда не мог претендовать на то, чтобы подменить его. Идеальным выходом из конфликта между конфуцианскими предписаниями и Путем воина чаще всего считалось отдать предпочтение второму («неверно изучать Путь Конфуция или Путь Будды и считать, что это Путь самурая» – «Хагакурэ»). цунэтомо далее иллюстрирует свой постулат с помощью примера: слуга низкого ранга из его родного клана Набэсима повздорил с вышестоящим самураем и, когда тот собирался побить его (тяжелое оскорбление в самурайской среде), убил этого самурая. Князь Набэсима спросил советников, в один голос рекомендовавших казнить слугу за нарушение субординации и дворцового этикета: «Что страшнее: забыть о ранге или погрешить против Пути самурая?», и, подразумевая, что ответ очевиден, пощадил слугу, ограничившись легким наказанием. Кстати, то, что сёгун цунаёси приговорил к смерти князя Асано из истории про 47 самураев, было воспринято общественностью именно как морально неверный выбор в подобной же ситуации.

Некоторые современные авторы, пишущие о бусидо, считают, что конфуцианство вообще имело решающее влияние на формирование идеалов Пути воина. Нам, правда, кажется, что здесь не все так просто. Действительно, после прихода к власти сёгунов Токугава перед новой династией во весь рост встала задача поддержания стабильности и социального порядка в стране, для чего была необходима надежная идеологическая доктрина, способная обосновать необходимость сёгунского правления в мирное время. Многие тогдашние теоретики считали, что буддийская философская система не в состоянии удовлетворить потребность сёгуната в стройной идеологической доктрине. Этим целям вполне отвечало конфуцианство так называемого «чжусианского» толка. Идеи философа Чжу Си, последователя Конфуция, стали известны в Японии еще в XIV веке благодаря распространению их, как ни парадоксально, дзэнскими монахами. Однако монахов секты дзэн в первую очередь интересовала мистическая сторона учения Чжу Си. Несмотря на столь длительное знакомство японцев с чжусианством, официальной государственной идеологией оно стало лишь при Токугава. Вообще же, укоренение конфуцианства как такового было связано с потребностью «развитого феодального общества» утвердить новые взаимоотношения людей, более сложные образцы поведения, нормы и ритуалы. Короче говоря – новых владык страны вовсе не устраивало диктуемое буддизмом «иллюзорное» восприятия мира, а значит – и мирской власти (возможно, именно то, что конфуцианство, в отличие от буддизма и даже христианства, с его «Богу Богово, а кесарю – кесарево», вообще не разграничивает прерогативы «мирской» и «духовной» власти).

Будучи строго систематизированным учением, конфуцианство-чжусианство более всего отвечало интересам японского руководства времен Токугава, утверждению норм социального поведения, основанных на принципах нерушимой сословности. В конце XVI века состоялась встреча Токугава Иэясу и Фудзивара Сэйка (1561–1619) – известного ученого и мыслителя. Фудзивара Сэйка в беседе с Иэясу, тогда еще одним из главных претендентов на пост сёгуна, постарался внушить ему идею стабилизации и переустройства государства по образцу Танской империи. Придя к власти, Иэясу решил установить порядок в соответствии с неоконфуцианской моделью, взятой целиком из китайской практики, но видоизмененной местными мыслителями с учетом японской специфики. Известно, что Иэясу предложил Фудзивара Сэйка пост советника, но последний предпочел отказаться в пользу своего ученика Хаяси Радзана. Именно Фудзивара Сэйка и Хаяси Радзан определили идеологический курс сёгуната. Оба мыслителя начинали с дзэн-буддизма, но разочаровались в нем и решили посвятить себя изучению конфуцианства. Хаяси Радзан в своей критике буддизма пошел еще дальше: «Конфуцианство есть сущность, реальность (дзицу), буддизм же есть химера, вымысел (кё). Если кому-нибудь предложить на выбор сущность и химеру, вряд ли он отринет сущность и отдаст предпочтение химере». Таким образом, и правительство, и ученые XVII века, в отличие от своих предшественников за тысячелетие до этого, сочли буддизм не подходящим на роль государственной идеологии.

В итоге произошло очередное заимствование из Китая. Но ведь Чжу Си создавал свое учение в XIII веке в совершенно иных условиях и для других целей, следовательно, прямой перенос его концепции на японскую почву не имел смысла. Кроме того, сёгуна интересовала не вся концепция Чжу Си, а только та ее часть, которая касалась природы человека и государственного управления. Как отмечают современные философы, это ни в коей мере не чжусианство в чистом виде, а скорее заимствование политической культуры, взросшей на почве неоконфуцианства – «неоконфуцианство Токугава». Невозможность прямого переноса чжусианства в Японию в качестве официальной государственной идеологии понимали и японские правители, и ученые. Необходимо заметить, что конфуцианство в Японии, в отличие от Китая, никогда не существовало в чистом виде. В самом начале распространения этого учения шел процесс взаимопроникновения идей конфуцианства, буддизма и синто. Таким образом, к началу XVII века можно было говорить о комплексе идей, в котором были тесно связаны эти три религии. По видимому, сёгун решил, что дальнейшее проникновение идей конфуцианства в синто позволит увеличить эффективность чжусианства как идеологии. В начале XVII века была сформирована так называемая «Японская чжусианская школа» – «Сюси Гакуха», которую можно считать официальной школой, главной задачей которой было выработать стройную систему, способную выполнять роль государственной идеологии. То, что в высших сферах укрепились позиции неоконфуцианства, не препятствовало развитию иных китайских учений, хотя отрицательное отношение сёгунских властей к распространению неортодоксальных направлений всюду учитывалось неукоснительно. Упомянутый нами выше Фудзивара Сэйка, который разочаровался в буддизме и официально порвал с ним, считал, что только учение Чжу Си способно «спасти» человечество путем его «перевоспитания». В своей системе Фудзивара Сэйка стремился к гармонии конфуцианства с учением синто. Он выдвинул идею о том, что синтоистские божества воплощаются в правителей Японии.

Для Чжу Си монарх являлся обладателем сверхъестественных качеств, «равным Небу, Земле, отцу и матери». Ему и в голову не приходило, что божественный император может стать объектом критического анализа. В центре учения Чжу Си находился «совершенномудрый» человек – сяотянь. Учение Чжу Си о природе человека имело своей целью обосновать этико-политическое учение Конфуция, согласно которому во главе государства стоят «благородные мужи» и управляют «подлым» народом. Гуманность, справедливость, соблюдение этикета, мудрость являются естественными. Чжу Си так говорил о природе человека: «Природа подобна наполненной чаше: большая чаша вмещает много, маленькая – мало. Вода в чистой чаше чистая, в грязной чаше мутная». Согласно Чжу Си, все люди, вне зависимости от положения в обществе и состояния, изначально равны, так как равно наделены изначальной природой, но их физический элемент различен, следствием чего является отличие индивидуальной природы. Но если в Китае противостояние «благородного» и «низкого» имело скорее нравственный оттенок, то в Японии времен Токугава такое противостояние стало социальным.

Другую трактовку получило и конфуцианское понятие «середина». Если Чжу Си относил это понятие скорее к внутреннему миру человека, то идеологи эпохи Токугава перенесли его в сферу государственного управления. «Если нестрого относиться к делам, то вскоре возникнут беспорядки, если же чересчур строго, то народу будет невмоготу. Поэтому сёгун должен знать середину между слабостью и строгостью и держаться этой середины». Созданное Фудзивара Сэйка и Хаяси Радзаном учение обосновывало нахождение у власти самурайского сословия во главе с сёгуном тем, что зафиксировало взаимоотношения «верха» и «низа», поставив на первое место отношение почтительности подданного по отношению к государю (в отличие от китайского оригинала, где на первом месте были отношения отец – сын). Эти отношения проходят через все сто статей «Установлений» Токугава, определявших нормы жизни и поведения для правящего сословия, а значит – и для всей Японии. Согласно «Установлениям», конфуцианские принципы оказывали значительное влияние на принципы управления японским государством. Во главу угла были поставлены два основных принципа. Первый: «Государь – это Небо, вассалы: Земля. Небо покрывает Землю, Земля поддерживает Небо… Когда же Земля возжелает покрыть Небо, это приведет к разрушению… Если высшие приказывают, низшие должны подчиняться». Этой статьей «Установлений» был зафиксирован принцип правильного соотношения: высшие – приказывают, низшие – подчиняются. Считалось, что только соблюдением этого принципа можно достичь гармонии и покоя в государстве. Нарушение этого принципа означало нарушение гармонии. То есть каждый должен был строго придерживаться правил поведения, предписываемых его рангом и соблюдать свой статус. Нарушением своего статуса человек нарушал покой в государстве, поэтому «Установления» разрешали его убить. «Если низкорожденные в отношении служилых мужей преступят границы своего ранга… в казни на месте препятствий нет». Почтительность низшего по отношению к высшему рассматривалась как космическая сила, от которой зависит жизнь во вселенной.

Второй принцип был не менее важен и также восходил к древним временам: «Состоящие на содержании у люда правят им, правящие людом – кормятся от него». В феодальном японском обществе следование этому принципу означало власть военного сословия, а так как главными производителями были крестьяне, то им было предопределено содержать это сословие. Этот же принцип обусловил в социальной иерархии общества периода Токугава нахождение крестьян на почетной второй позиции – «служилые мужи» (яп. си, кит. ши) управляют земледельцами (но), земледельцы содержат служилых, и эти два сословия стоят выше ремесленников (ко) и торговцев (сё). Сёгуны Токугава, опираясь на принципы конфуцианства, таким образом окончательно зафиксировали социальную структуру общества. Попытка смены социальной структуры означала нарушение первого принципа управления и, согласно конфуцианским канонам, грозила нарушением гармонии во вселенной и служила причиной беспорядков. Наказание за это было соответствующим – смертная казнь. Как мы видим, разделение общества на ранги и сословия было не только закреплено законом, но и «научно обосновано». Во многом именно конфуцианство принесло с собой в японское общество уважение к государству и власти, элементы иерархического корпоративного сознания, а также черты национального характера, связанные с ориентацией на группу, – то есть черты, которые важны для всей сферы социального поведения японцев. Но для нас очень важно то, что даже в период своего наибольшего распространения в Японии конфуцианство по-прежнему оставалось системой, в силу своей сложности доступной лишь ограниченному кругу лиц. Для основной массы японцев определяющими факторами их духовной жизни оставались синто и буддизм. Конфуцианство же, хотя и активно распространялось властями, по-прежнему оставалось элитной системой и мало затрагивало широкие слои населения – не только крестьян, ремесленников и торговцев, но во многом и самураев.

Мы считаем, что неправильно говорить о том, что бусидо сформировалось именно в эту эпоху и под сильным влиянием конфуцианства. Конечно, следы подобного влияния в бусидо есть, однако Путь воина – все же своеобразный, более древний и очень «японский» феномен, немыслимый без своей буддийской (амидаистской, затем – дзэнской) составляющей. В значительной степени именно буддийские идеалы беспредельного сострадания, а не конфуцианская рассудочная «гуманность» стали основой идеи «сострадания высших к низшим» в предписаниях для воинов, формировавших костяк бусидо, она же отразилась и в литературе, фольклоре. Поистине прав Акутагава – дыхание земли Ямато смягчило и видоизменило даже учение Конфуция. В общем, самураи эпохи Токугава так и не стали стопроцентными конфуцианцами, как не стали они когда-то, за много веков до этого, абсолютно во всех аспектах буддистами. Могучий японский дух, стремление переделывать все на свой лад, отбрасывая и противясь «неподходящему», сказались и здесь, что в конечном итоге позволило бусидо пережить чистое «токугавское конфуцианство», впрочем, немало позаимствовав у него.

Итак, мы вкратце, пусть и очень поверхностно, рассмотрели основные сугубо воинские (хотя, как мог убедиться читатель, они зачастую мало отличаются от ценностей общечеловеческих) ценности, являющиеся составляющими самурайского идеала. Но самурай не мог приблизиться к этому самому идеалу без еще одной «комплексной» добродетели – мудрости, учености и хороших манер. Именно эта составляющая самурайского идеала несколько «сглаживает» в глазах многих любителей японской старины подчас невероятную суровость и даже жестокость средневековых японских реалий. Но вот с этой-то добродетелью как раз все совсем не просто. С одной стороны, общим местом работ на эту тему являются рассуждения об умении самураев чувствовать и создавать прекрасное, о склонности к искусству и наукам, но столь же часто можно услышать фразы вроде «это были в массе своей грубые воины, выполнявшие кровавую грязную работу и не думавшие ни о чем другом». С первой частью этого утверждения спорить бессмысленно – фактов за и против более чем достаточно. А вот вопрос, всегда ли самурайский идеал включал в себя некий японский аналог европейской куртуазии и интерес к невоенным сферам человеческого бытия, мы попробуем рассмотреть, ибо он по-своему загадочен. Проще всего вслед за многими западными исследователями (например, Уинстоном Кингом) заявить, что ранние самураи (до эпохи дзэн) не придавали какого-либо существенного значения невоенной деятельности (в том числе интеллектуальной и в сфере искусства). В противовес мы выдвинем собственную версию, ставящую во главу угла… географический фактор.

Ведь уже «Повесть о доме Тайра» рисует совершенно иной идеал самураев из обреченного на поражение клана Тайра, связанного прежде всего со столичным регионом (а именно Киото был главным и по сути единственным культурным центром страны эпохи Хэйан, предшествовавшей «веку самураев») и западными, подверженными китайским и корейским влияниям, провинциями. Конечно, среди этих образов есть и свирепые, и доблестные воины, как, например, Тайра Томомори, но уж очень много встречается гармоничных и едва ли не чересчур утонченных, даже по стандартам гораздо более поздних времен, личностей, таких как юный любитель пения и игры на флейте Тайра Ацумори (о его грустной участи мы еще вспомним на страницах этой книги), одаренные поэты Тайра Таданори и Тайра цунэмаса. Напротив, воины восточных провинций, сторонники Минамото, описываются эпосом как страшные вояки без культурных интересов (исключение – Ёсицунэ, но ведь он воспитывался вдали от семьи, в монастыре, и получил несколько нетипичное для самурая из провинции образование). В дальнейшем в эпоху Ходзё и особенно Асикага (перенесших резиденцию сёгуна в старую столицу Киото) дзэнские по сути искусство рисунка тушью, каллиграфии, а со временем и чайной церемонии дополнили более давние искусства, считавшиеся не зазорными для придворных самураев столицы, – умение играть на флейте сякухати и ёкобуэ, а также лютне бива, пение песенок имаё, танцев и, конечно, стихосложения (танка и стихотворных цепочек рэнга; знаменитые хокку появились не раньше самого конца XVI или даже XVII века). Знаменательно, что, к примеру, Тикубасё (рубеж XIV–XV вв.) считает полезным для самурая умением не только воинские упражнения, но и такие развивающие воображение или просто модные игры, как го, сёги и сугороку (последние две представляют собой игры с кубиками и фишками), а также пьесы театра Но (Кабуки и кукольный театр еще не появились в то время). Один пассаж, принадлежащий Тикубасё, стоит привести полностью: «Если человек обладает ученостью, можно говорить о глубине его сердца… В какой бы знатной семье ни родился человек и как бы он ни был красив собой, когда люди собирают рукописи для чтения стихов, размышляют над политическими рифмами или настраивают инструменты, как позорно должно быть находиться среди других людей, составляющих рэнга, и извиняться за свою неспособность или сидеть, подперев рукой подбородок, когда все остальные играют музыку. А если ты будешь вынужден попросить за тебя написать письмо девушке, и об этом станет известно?» Тикубасё задает просто дикий, к примеру, для средневекового европейского рыцаря риторический вопрос. Ясно, что эти советы в гораздо большей степени касаются самурайской элиты – сёгунов, князей и т. д.; но и обычный самурай, похоже, не должен ограничиваться только военным делом. Правда, далеко не все авторы согласны с Тикубасё. Так, Ходзё Соун, выходец из самых что ни на есть «низов», рекомендует простым самураям не заниматься «всякими глупостями» вроде игры в го, шахматы и на флейте, но поощряет занятия поэзией («человек, не знакомый с поэзией, жалок» – «21 правило Ходзё Соуна»), каллиграфией, а также изучение основных китайских конфуцианских книг. Сдержан в отношении к учености и искусству и еще один «князь из грязи» Асакура Тосикагэ – против театра Но он, в общем, ничего не имеет, но выбрасывать деньги на приглашение знаменитых актеров к себе в замок считает верхом глупости. Величественный Такэда Сингэн советует с уважением относиться к базовому конфуцианскому образованию, чтению книг, хотя замечает, что для самурая все же несколько более важны жизненная мудрость и военное дело.

Понятно, что в эпоху постоянных жестоких междоусобиц соблюсти некую золотую середину между превознесением воинской доблести и «мирных искусств» было, по-видимому, ох как непросто. Нередко на практике (и в теории тоже!) все ограничивалось умением читать и писать некоторое количество иероглифов (существует забавный совет одного самурая своему сыну писать на ночь самые важные иероглифы на листке бумаги и помещать возле ложа, чтобы почаще смотреть на них и не забыть, как они пишутся) и, возможно, слагать пятистишия-танка, в которых самураев, похоже, подкупали простота – по крайней мере, кажущаяся, и возможность использовать их для развития умения немногими словами сказать многое, что могло пригодиться в быту. Некоторые знаменитые персонажи японской истории связаны именно с поэзией просто-таки мистическим, загадочным образом (не говоря уже об известном обычае писать предсмертное стихотворение «для умиротворения духа»). Ярчайший пример здесь – Ода Нобунага. Восход его звезды связан с битвой при Окэхадзама, перед которой он пел своим воинам отрывок из пьесы театра Но «Ацумори» о быстротечности жизни человека, пиком карьеры стало триумфальное вступление в Киото, когда он удачно закончил стихотворение, начатое встречавшими его придворными, а смерть последовала после большого поэтического турнира, на котором стихи слагал его неверный вассал, Акэти Мицухидэ, вскоре погубивший Нобунагу.

Прочие искусства, кроме вышеупомянутых, многими самураями времен Муромати и Сэнгоку дзидай считались «мудрствованиями от лукавого». Считалось, что китайские книги могут привести к излишней для воина рассудительности во вред отчаянной решимости и смелости, искусство отвлекало от совершенствования на Пути воина, отнимая силы и время, «расслабляя дух». Естественно, в мирную эпоху Токугава ситуация сильно изменилась. Самураи, прочно занявшие место высшего сословия в японском обществе, должны были теперь взять на себя часть ролей окончательно оттесненной от реальной власти придворной аристократии, стать истинными буси. Поэтому общей тенденцией более поздних трактатов, таких как «Хагакурэ» и особенно «Будосёсинсю», является определенное внимание к мирным искусствам и образованию. Впрочем, нет правил без исключения – настоящим «динозавром» среди своих гораздо более восприимчивых к новым культурным веяниям коллег выглядит славный полководец конца XVI века Като Киёмаса, написавший, что «самурай, увлекающийся танцами Но, кои не входят в число боевых искусств, должен быть приговорен к сэппуку. Не пренебрегай Учением. Читай книги по военному искусству и обращай внимание исключительно на примеры преданности и сыновней почтительности. Читать китайские стихи, рэнга и вака запрещено. Если будешь отдавать свое сердце утонченному и изящному, уподобишься женщине [явно ужасный вариант для сурового сына кузнеца, ставшего даймё. – Авт.]». В свою очередь, современник и приятель фанатичного Като, Курода Нагамаса, писал в своих гораздо более сдержанных по духу поучениях, явно имея в виду таких чересчур радикальных толкователей бусидо, как Киёмаса: «Мирные и боевые искусства подобны двум колесам повозки: убери одно – и повозка опрокинется. Обладая лишь отчаянной храбростью, даже на поле боя не будешь верен Пути. Воспевать Путь воина – это не значит превозносить боевые искусства над всем остальным. Замыкаться на боевых искусствах – непростительная самонадеянность». Ему вторит Дай-додзи Юдзан, посвятивший две главы своего трактата соответственно учености и искусству, которые он рассматривает как необходимые самураю любого ранга (Курода Нагамаса все же скорее имеет в виду даймё). «Раз самурай находится во главе трех сословий обще ства и призван управлять, он должен быть хорошо образован и глубоко понимать причины вещей. Во времена внутренних войн молодой воин отправлялся сражаться в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, он часто оставался почти неграмотным. Ныне империя находится в мире… поэтому в семь или восемь лет, когда ребенок подрос, его необходимо познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и Семикнижием [основные конфуцианские труды по этике, философии, политике и искусству. – Авт.], а также обучить каллиграфии, чтобы он запомнил, как писать иероглифы. Нынешнему воину, в отличие от воина эпохи внутренних войн, безграмотность непростительна. Хотя для бусидо в первую очередь требуется сила и мощь, обладать ими – значит быть всего лишь грубым самураем. Поэтому самурай должен знать грамоту и, если у него есть время, учиться стихосложению и чайной церемонии. Ибо, понимая дела своей страны и чужих земель, учитывая принципы времени, места и ранга и следуя наилучшему, не совершишь больших ошибок. Но если самурай плохо использует свои познания, становится самоуверенным и свысока смотрит на неграмотных, если он поклоняется всему иностранному и думает, что ничего хорошего, за исключением китайского, не существует… то я скажу: его знания далеки от совершенства. Великие воины всех времен писали стихи, и даже самый низший вассал пробовал время от времени сочинять неуклюжие строки. Но тот, кто занимается только этим и пренебрегает повседневными обязанностями, становится мягким душой и телом, теряет все свои боевые качества…» Далее Юдзан особенно предостерегает своих современников-самураев от сочинения модных юмористических хайку, годных только для торговцев, и советует самураю знать хоть что-то о чайной церемонии, потому что она стала модной (хотя сам явно к числу фанатов этого мероприятия не принадлежит, как явствует из текста). Для Юдзана в ней главное – приятный отдых от забот в простой безыскусной обстановке, соответствующей духу бусидо. Но если самурай начинает возводить чайную церемонию в абсолют (как, впрочем, и любое другое искусство, и, не дай бог, занимается им профессионально – для заработка, например) и, унижая себя, гоняться за красивыми сервизами и т. д., лучше это дело вообще забросить, «ибо предпочтительнее показаться грубым, чем опорочить величие бусидо».

Существует достаточно неплохо аргументированное мнение о том, что с окончанием эпохи Сэнгоку дзидай перед правительством встал вопрос, что делать с огромной массой воинственных, хорошо вооруженных людей (по различным оценкам, численность самурайского сословия вместе с семьями и челядью составляло в XVII веке от 2 до 3 млн человек, то есть до 10 % тогдашнего населения Японии). Первым шагом к разоружению общества стала «охота за мечами» 1588 года, устроенная Тоётоми Хидэёси и имевшая целью разоружить всех «несамураев» для достижения стабильности в стране. Главной же задачей правительства Токугава стало найти способ занять хотя бы часть самурайства мирными профессиями, при этом сохранив его на всякий случай как реальный резерв военной силы. Политика сёгуната Токугава могла касаться только прямых вассалов сёгуна, так как непрямые вассалы – байсин – до тех пор, пока не совершали государственное преступление, полностью оставались в ведении своих сюзеренов. Каждый даймё содержал войско в соответствии со своим статусом, в зависимости от годового дохода. Установления предписывали содержать пять всадников на одну тысячу коку риса. В отношении своих прямых вассалов – хатамото и гокэнин – правительство пыталось найти выход, привлекая их к государственному управлению в качестве мелких и средних чиновников, а также обязывая их нести караульную службу при дворе сёгуна, в столице и в ряде ключевых прибрежных городов. Продолжая настаивать на совершенствовании боевого мастерства, правительство в то же время призывало самураев изучать науки. Это касалось как даймё, так и простых самураев. В мирную этоху Токугава стали считать, что первоочередным в древние времена в Японии считалось искусство письма, а затем уже военное искусство. Этот сдвиг от бу к бун («мирным искусствам») сменил основную установку для воинского сословия в условиях продолжительного мира.

В целом, жизнь самурайства при Токугава была строго регламентирована Дворянским кодексом от 1636 года. Еще при Тоётоми Хидэёси самураи были разбиты на 5– и 10-дворки «с тем, чтобы не допускать преступных действий». Как и у крестьян, у самураев также устанавливалась круговая порука. Правительство пыталось заставить самураев вести себя в рамках своего ранга, главными требованиями были экономия и ограничение роскоши. Как и прежде, главной обязанностью самураев было служение своему сюзерену и выполнение своего долга (гири). Предписания правительства действовали в этот период параллельно с бусидо, иногда, впрочем, вступая с ним в конфликт (яркий приемр – история 47 ронинов). Фактически это была эпоха взаимного приспосабливания государственной неоконфуцианской политики, взятой режимом Токугава за основу, и традиционных норм бусидо, продолжавших эволюционировать иногда благодаря, иногда вопреки государственной политике. Постепенно, в том числе и с помощью несколько видоизмененного бусидо, правительству удалось переориентировать часть самурайства на гражданские профессии. Впрочем, вряд ли было бы верно сказать то же самое относительно некоего «воинственного» духа – он очень крепко вошел в традиционный менталитет японской элиты и в будущем сильно повлиял на ментальность современной японской политической нации.

Интересен вопрос об идеале внешнего вида самурая в разные эпохи. Как пишет Оскар Ратти: «В военное время все это [внешний вид. – Авт.] уходило на второй план; воину, который в любой момент должен быть готов ринуться в бой, простительны и грубые манеры, и неопрятность. Но когда воин превратился в управляющего, инспектора, сборщика налогов, чиновника, его внешний вид приобрел большое значение. Ведь именно по внешнему виду люди судили о его внутренних качествах – по крайней мере, так говорят наши авторы. Хотя, несомненно, если знатный вассал-администратор или даймё славились честностью и заботой о подчиненных, эти качества с избытком перевешивали возможное несоответствие принятым в обществе манерам и моде. В случае же с вассалом низкого ранга дело обстояло иначе. Он обязан был внимательно следить за своим поведением и одеждой – они должны полностью соответствовать его статусу. цунэтомо говорит, что, например, на званом обеде человек все время на виду, и неумеренное винопитие (и вызывающее поведение) опозорит в первую очередь его господина. Считалось, что по внешнему виду и поведению самурая, пусть даже низкого ранга – а может, низкого ранга особенно, – можно судить о его достоинстве. «Достоинство проявляется в скромных и спокойных действиях, изысканной вежливости, сдержанности, проникновенном взгляде и сжатых зубах» (цунэтомо). Существует одна история, связанная со знаменитым фехтовальщиком Мусаси, которая произошла в самом начале сёгуната Токугава. Как-то он направлялся на аудиенцию к даймё и, проходя через приемную, в которой находилось множество вассалов, с одного взгляда распознал среди них настоящего воина и рекомендовал его даймё. Этот самурай был предельно собран. Далее «Хагакурэ» говорит: «Самурай не должен ослаблять внимания ни на минуту. Он обязан всегда быть настороже, как если бы стоял перед

господином или находился во дворце. Есть уровень сознания, на котором человек всегда сохраняет бдительность». Влияние дзэн в данном случае очевидно. Самурай проявляет обеспокоенность делами господина не только в его присутствии или в обществе. «Даже если господин не видит его, или он находится у себя дома, не может быть никакого расслабления, ничто не должно затмевать верности и сыновнего долга воина. Когда бы он ни ложился спать, ноги его ни на мгновение не должны быть обращены в сторону господина. Где бы он ни устанавливал соломенную мишень для упражнений в стрельбе из лука, стрелы никогда не должны лететь в сторону господина… Если самурай кладет на землю копье или нагинату, острие их также не должно быть направлено в сторону господина. А если он услышит, как говорят о его господине, или же сам заговорит о нем, он должен немедленно вскочить, если он лежал, или выпрямиться, если он сидел, ибо в этом и состоит Путь самурая» (Юдзан Дайдодзи). Кроме того, считалось, что самурай даже в мирное время обязан содержать в полном порядке свое оружие, а особенно – меч: «Кто-то сказал: «Гордость существует внутри и вовне». Тот, кто не имеет ее, бесполезен. Все оружие, и меч в первую очередь, должно быть заточено и лежать в ножнах… Время от времени его следует доставать из ножен и проверять его остроту. После чего оружие надлежит протирать и убирать обратно в ножны. На тех, кто хранит меч незачехленным и часто размахивает им, лучше не полагаться и вообще не приближаться к ним. Тех же, кто не достает меч из ножен, отчего он затупливается и ржавеет, считают скупцами» («Хагакурэ»).

Но настоящий [т. е. «идеальный». – Авт.] самурай должен заботиться не только о своем оружии, но и о своей внешности: «Еще пятьдесят-шестьдесят лет назад самураи тщательно следили за своим внешним видом; каждое утро они принимали ванну, посыпали макушку головы и волосы пудрой, подрезали ногти на руках и ногах, терли их пемзой и полировали. Они содержали оружие в идеальном состоянии, смахивая с него пыль и предотвращая появление ржавчины… Они не желали показаться неподготовленными и тем самым заслужить насмешки и презрение врагов во время боя».

Далее автор «Хагакурэ» признает, что тщательная забота об оружии и своей внешности требует немало времени. Но, с сожалением отмечает он, «за последние тридцать лет манеры и поведение людей сильно изменились. Когда молодые самураи встречаются друг с другом, они рассуждают о деньгах, о том, что выгод но, а что нет, о домашнем хозяйстве, о моде. Они ведут пустые разговоры о женщинах. Кроме этого, им не о чем поговорить друг с другом. Какими же постыдными стали обычаи и манеры».

Ворчливый доблестный цунэтомо противоречит здесь сам себе – причем, похоже, Оскар Ратти, из работы которого взята эта длинная цитата с вкраплениями из «Хагакурэ» и «Будосёсинсю», этого не замечает. В самом деле, если самураи времен Сэнгоку дзидай (для цунэтомо это эпоха «лет пятьдесят-шестьдесят назад», т. е. одно-два поколения тому назад) так следили за своим внешним видом, почему это возбраняется самураям эпохи Токугава? Как нам видится, все дело в боязни цунэтомо и прочих авторов, писавших свои труды о бусидо в мирную эпоху, как бы современные им самураи не утратили подчеркнуто мужских черт, а вместе с ними и отваги, мужественности, и не превратились даже не в самурайских женщин, а в некое подобие девушек из «веселых кварталов», «разрушительниц царств». Впрочем, баланс между «грубым и мужественным воином» и «утонченно-изящным рыцарем» в самурайском этосе за несколько столетий изрядно колебался, никогда окончательно не склоняясь к одному из вышеуказанных образцов. Для многих «идеологов самурайства» решимость и отвага были альфой и омегой, а внешний вид и манеры – далеко не столь важны, но все же как в самой Японии, так и за ее пределами большее распространение получил иной образ самурая – утонченно-элегантного и при этом смертоносного и бестрепетного воина (как мы уже неоднократно говорили, здесь архетипичным является образ Минамото Ёсицунэ, с его характерным смешением грубых мужских и «утонченных» черт, причем за сотни лет существования этого образа акцент делался то на первых, то на вторых). Позволим себе несколько не согласиться с Оскаром Ратти – эстетика, в том числе воинская, была важна и для многих японцев эпохи Хэйан (причем не только для аристократии – вспомним, как жадно европейские «простолюдины» эпохи позднего средневековья перенимали яркий и привлекательный для них внешний вид и обычаи воинской элиты) и для их потомков времен Муромати или Токугава. Другое дело, что раньше требования к внешнему виду простого самурая-слуги могли быть минимальными – какая-то степень чистоты, опрятности, аккуратности. Соответственно, аристократия, рассматривавшаяся как образец для подражания, в той или иной степени была «обречена иметь достойный и прекрасный внешний вид».

Вот одно из многих великолепных классических описаний раннего буси времен войны Гэмпэй и его поведения в бою: «Асикагано Тадацуна носил оранжевый плащ из парчи с решетчатым узором, а поверх него – боевые доспехи, стянутые красными кожаными ремнями. Из его шлема торчали два длинных рога буйвола, а тесемки были крепко-накрепко завязаны под подбородком. На поясе, обтягивающем талию, висел усыпанный золотом меч, а в колчане за спиной лежали стрелы с белым и черным оперением. Лук его был несколько раз обмотан листьями ротанга и покрыт лаком. Он ехал на гнедой лошади, и седло его сверкало золотом. Кроме того, на седле был родовой герб: сова на ветке дуба. Нещадно погоняя лошадь, он привстал на стременах и закричал громоподобным голосом: «Эй, пусть те, кто далеко, послушают меня, а те, кто рядом, пусть посмотрят на меня! Я – семнадцатилетний Мататаро Тадацуна, сын Асикагано Таро Тосицуна, который является потомком в десятом поколении Таварано Тота Хидэсато, воина, давным-давно заслужившего великую славу и почести в борьбе с врагами императора. Человек, не имеющий титулов и рангов, как я, рискует навлечь на себя гнев богов, целясь из лука в принца из правящего дома. Однако пусть божество лука и рассудит, кто из нас прав. Быть может, оно выступит на стороне Хэйкэ! Я стою здесь и готов встретиться с любым из воинов нюдо [самурай-вассал. – Авт.] третьего ранга Ёримаса. Кто хочет сразиться со мной? Выходите и сражайтесь!» Бросив вызов, Тадацуна, размахивая мечом, ворвался в ворота храма Бёдоин».

В течение периода Токугава уже все самураи абсолютно стали рассматриваться как высшее сословие, которое должно служить примером для подражания всем остальным японцам во всех сферах жизни, отсюда (как верно заметил Ратти) и распространение идеалов, относящихся к внешнему виду. Что, впрочем, не исключало проявления сознательного эпатирования публики и ее вкусов – так, великий фехтовальщик Миямото Мусаси, даже вращаясь в «высшем обществе» князей и сановников, часто ходил неопрятно одетым и никогда не брил голову, т. е. не следовал общепринятой самурайской моде и нормам. Объяснений этому предлагается немало, самое распространенное из тех, которые идут «от биографии» – якобы Мусаси сильно комплексовал и страдал по поводу пережитой в детстве экземы, после которой у него на голове остались безобразные шрамы. Впрочем, многие считают, что для человека, являвшегося истинным фанатичным подвижником воинских искусств, «святого меча», внешний вид просто не имел никакого значения.

Таким образом, «ученость», «утонченность» и «мирные искусства» могли вполне сосуществовать с Путем воина, дополнять его, придавая ему дополнительный блеск, но не могли подменять, профанируя суть бусидо, каждодневного непростого «искусства достойной жизни» и готовности к прекрасной и достойной кончине. Именно смерть, вернее, отношение к ней, является той чертой, которая придает неповторимое своеобразие самурайской этике, о чем не уставали повторять все без исключения авторы, писавшие о Пути воина.

«Я постиг, что путь самурая – это смерть»

(Отношение к смерти и самурайский идеал «достойной смерти». Сэппуку)

В отзвуке колоколов,

Оглашавших пределы Гиона,

Бренность деяний земных

Обрела непреложность закона.

Сколько могучих владык,

Беспощадных, не ведавших страха,

Ныне ушло без следа —

Горстка ветром влекомого праха![83]

Так начинается величайшая самурайская эпопея – «Повесть о доме Тайра». Этими строками мы хотели бы начать беседу об особенностях отношения самурая к главной загадке нашего бытия – факту нашего неизбежного исчезновения из этого мира. Тем более, что сами самураи (такие как Ямамото цунэтомо, Дайдодзи Юдзан и другие) считали смерть краеугольным камнем самурайского жизненного идеала, а Мисима Юкио говорил, что современность дала множество философий жизни и очень немного – философий смерти, поэтому такие книги, как «Хагакурэ», следует изучать очень внимательно.

Конечно, слова цунэтомо, вынесенные в заголовок этого раздела, сами по себе являются немалой загадкой. Их можно трактовать множеством различных способов, открывая различные смысловые пласты. Можно совсем просто – так, как их трактовали когда-то в Советском Союзе, где самурай всегда рассматривался как опасный оголтелый вояка-фанатик с непонятными советскому человеку архаичными моральными принципами, одержимый манией убийства и самоубийства. Более спокойная трактовка, но в том же духе – Путь самурая есть путь убийства и постоянной готовности к смерти, как и любой Путь воина. В общем, сплошное стремление к разрушению и саморазрушению.

Итак, что можно сказать по поводу отношения самурая к убийству? Как оно соотносилось с религиозными принципами синто и буддизма? В синто – японской национальной религии, смерть и кровь являются самыми большими оскверняющими факторами, требующими очищения, мисоги – ритуального омовения. Молитвы богам должны возноситься только в «чистом месте», которым трудно считать поле боя, заваленное трупами и политое кровью. Это понимали и самураи времен «Хэйкэ моногатари» (XII век), и Ямамото цунэтомо, живший пятью веками позже. Но они были вынуждены постоянно сталкиваться с подобным осквернением и, оставаясь синтоистами, продолжали выполнять свое нелегкое, даже «грязное», с точки зрения синто, дело. «Хотя говорят, что боги (в оригинале – ками, то есть боги синто) отворачиваются от скверны, на этот счет у меня есть собственное мнение. Я никогда не пренебрегаю своими повседневными молитвами. Даже если я запятнал себя кровью в бою или вынужден переступать через трупы на поле сражения, я верю в действенность взывания к богам с просьбами о победе и о долгой жизни. Если боги не услышат мои молитвы только потому, что я осквернен кровью, я убежден, что ничего не могу поделать с этим и поэтому продолжаю молиться, невзирая на оскверненность» («Хагакурэ»). К тому же, несмотря на свой характер религии земледельцев, синтоистский пантеон содержит немало воинственных божеств – Сусаноо, Хатиман и др. Хатиман, например, считался покровителем воинов, стрелков из лука и в особенности рода Минамото, а его вестником считался дикий голубь. На сторону одной или другой стороны в междоусобной войне можно было попробовать «привлечь» того или иного местного ками, так что почти любая самурайская дружина могла идти в бой со спокойным осознанием того, что «ками с нами». И все же омовение до и после боя было очень желательным – как из практических, так и из сугубо ритуальных соображений.

Но самураи что XII, что XVII века шли в бой, уже не собираясь попасть после смерти в малопривлекательную «Страну желтых источников», или «Страну корней» (синтоистский загробный мир, в чем-то похожий на скандинавский образ Хель, в противовес Вальхалле). Гораздо больше им в этом плане могли предложить распространявшиеся в стране с VII века буддийские концепции смерти и перерождения. Не будет большим преувеличением, если мы скажем, что именно буддизм наибольшим образом повлиял на становление самурайского отношения к смерти и идеала «достойной смерти». Не зря в качестве эпиграфа к данному разделу вынесены начальные строки «Повести о доме Тайра» – в них очевидна идея бренности всего сущего в этом изменчивом и грустном мире, в бытии, именуемом сансарой. Впрочем, здесь читателя, мало знакомого с японской воинской традицией, может поджидать первый сюрприз: самураи времен войны Тайра и Минамото отнюдь не были дзэн-буддистами (дзэн распространился в стране Ямато начиная с XIII века, и о нем мы еще поговорим). Чаще всего они исповедовали не распространенные среди придворных учения направлений эзотерического буддизма Тэндай и Сингон, а учение Дзёдо-сю – «секты чистой земли», или ее варианта Дзёдо Синсю – «истинной секты чистой земли» (мы используем традиционный для отечественной японистики термин «секта», хотя он и порождает совершенно неверные и ненужные ассоциации с некими христианскими, да еще и «неканоническими» религиозными направлениями. В буддизме нет «канонических церквей» и «сект» в христианском или исламском понимании). Это направление махаяны еще называют амидаизмом, потому что главным объектом поклонения выступает будда Амитабха («неизмеримый свет»), по-японски Амида-буцу, владыка «Чистой земли» – рая для праведников, который находится где-то далеко на Западе. Кстати, описание этой «Чистой земли», рая (сукхавати) очень похоже на кельтские «Острова блаженных» или мусульманскую «Джанну» (рай). Там очень красиво, растут благоуханные деревья и цветы, текут чистые реки с водой, делающейся то горячей, то холодной, в зависимости от желаний купающихся в них праведников. Сукхавати – не нирвана, а некое пограничье, этот рай подвластен некоторым законам сансары, но живут здесь исключительно два вида существ – боги и люди, а воплотиться здесь в виде демона-асура, голодного духа и т. д., нельзя. В принципе, следующим шагом является нирвана, «небытие», либо превращение в бодхисаттву (главный бодхисаттва амидаизма – Авалокитешвара[84], которого – или которую – японцы часто ассоциировали с богиней Каннон).

Самураи в бою. Средневековый свиток

Самое замечательное во всем этом, что Амитабха создал эту «Чистую землю» с целью возможности перерождения здесь всех живых (и, следовательно, страдающих) существ сансары, которые уверуют в него и его благость. Сделать это можно, всем сердцем возлюбив Амиду, практикуя 16 видов созерцания и как можно чаще повторяя знаменитую фразу (по-японски она звучит как «Наму Амида-буцу!» – «Славься, будда Амида!»). Амидаизм был исключительно популярен среди широких масс японцев в средневековье, с X–XI веков, и фактически остается весьма распространенным и сегодня. Он не предполагает сложных магических ритуалов, распространенных в тантрическом буддизме, и открывает дорогу для спасения всем без исключения, независимо от социального положения и т. д.

Но был в амидаизме один момент, делавший его плохо совместимым с Путем воина, – неумолимое кармическое воздаяние за убийство живых существ. Поэтому тот, кто искренне хотел достичь «Чистой земли», должен был покинуть Путь воина. Впрочем, иногда самураи перед смертью высказывали желание снова переродиться слугами того же господина или клана, чтобы продолжать защищать его. Вспомним знаменитое «грешное», как он его сам назвал, но искреннее желание Кусуноки Масасигэ «семь раз родиться вновь, чтобы разить врагов императора». Это мог позволить себе разве что буси, собравшийся покинуть службу, – интересный пример подобного рода содержится в «Кондзяку моногатари сю» – «Собрании старых и новых историй». Речь идет о знатном воине-буси (его еще нельзя назвать самураем, действие происходит в X веке, но понимание плохой совместимости амидаизма и Пути воина очевидно) Минамотоно Мицунака, сын которого стал монахом и, скорбя по поводу охотничьих пристрастий отца (относительно мирный X век не давал возможности знатным воинам в центральной Японии часто обнажать меч в бою), решил помочь тому обратиться в амидаизм, причем довольно оригинальным способом. Он подготовил «неофита» душеспасительными беседами, а затем устроил целое шоу с «божественной музыкой», явлением бодхисаттв и прочих амидаистских персонажей, которыми были переодеты монахи. Сказав монахам: «Я тот, кто убил бесчисленное множество живых существ. Я хотел бы искупить свои грехи», Мицунака созвал своих воинов и сделал следующее примечательное заявление: «Завтра я собираюсь принять обет. За все эти годы я ни разу не утратил Пути воина. Я останусь на этом Пути еще одну ночь. Помните об этом и хорошо стерегите меня этой ночью». Услышав от господина такие слова, воины ушли в слезах. Утром слуги Мицунаки выпустили всех охотничьих ястребов, уничтожили ловушки, сети и внушительный арсенал оружия, хранившийся в поместье. Вслед за господином еще 50 слуг приняли постриг, причем их жены и дети плакали от горя. На волне такого торжества буддизма ловкие монахи даже сподвигли Мицунаку построить на свои деньги храм. «Этот случай был особенно достоин ликования». То, что в этом рассказе (полностью эта история приведена в сборнике Хироаки Сато «Самураи. История и легенды») современному читателю могло бы показаться иронией, похоже, могло ею и не быть – в борьбе за спасение душ любые средства были хороши, в том числе подобный маскарад.

Но принятие пострига и уход с Пути воина был неприемлемым вариантом для абсолютного большинства активных самураев и даймё. Оставалось уповать на бесконечную благость будды Амиды и продолжать заниматься воинским искусством. Убивать и умирать, понимая, что совершаешь греховные деяния, при этом, скорее всего, лишая себя возможности скорого удачного перерождения и достижения «Чистой земли». Хроники и гунки наполнены просто невероятным «коктейлем» повышенной эмоциональности – и жестокости, совершаемой людьми, часто вполне осознающими порочность самого факта умножения ими страданий в этом мире. Многочисленные пассажи вроде того, что «глаза воина увлажнялись, и рукава ставали влажными при виде гибели друга или даже врага, особенно молодого и такого, к которому воин не испытывал личной ненависти», но при этом «руки продолжали разить острым как бритва мечом», не стоит считать лишь красивыми фразами. Одним из самых известных в Японии и за ее пределами сюжетов, которые построены на попытке осмысления грустной стороны Пути воина, связанной с необходимостью убивать и умирать, является история Ацумори. Впервые она изложена в «Хэйкэ моногатари», но затем на этот сюжет появились десятки стихотворений, драм в театрах Но и Кабуки, развивающих ее по-своему, но не меняя основной сущности.

Суть этой истории, прочно вошедшей в самурайскую мифологию, заключается в следующем: ранней весной 1184 года войска Тайра были разбиты Минамото Ёсицунэ в битве у крепости Итино-тани и бежали морем на Сикоку. Лодок не хватало, и многие вельможи пытались добраться до них вплавь. Среди них был и семнадцатилетний Тайра Ацумори, которого военные повести и драмы изображают как почти идеального самурая – храброго и в то же время утонченного (в ночь перед битвой он вдохновенно играл на флейте и пел). Скорее всего, Ацумори спасся бы, ведь он уже проплыл верхом половину расстояния до ближайшего корабля Тайра, но его окликнул один из военачальников Минамото, Кумагаэ Наод-занэ, вызывая на бой. Ацумори, ставя честь выше жизни, повернул коня и быстро проиграл схватку более взрослому, опытному и сильному врагу. Кумагаэ, сбив юного вельможу с коня на землю, только теперь увидел, что перед ним – практически мальчик, за поясом которого была флейта. Конечно, жалость пронзила сердце старого воина, который к тому же перед этим получил известие о ранении собственного семнадцатилетнего сына при атаке на крепость Тайра. В страшной борьбе между долгом и человеческими чувствами (частый сюжетообразующий мотив японской литературы, да и не только японской) Кумагаэ склонялся к тому, чтобы отпустить раненого пленника, но этому помешали приближающиеся самураи Минамото, которые могли принести Ацумори лишь смерть, а Кумагаэ – несмываемый позор, если бы тот попытался отпустить врага. И Кумагаэ, «обливаясь слезами», добил своего противника. Но эмоциональное потрясение не прошло даром – ветеран многих битв осознал греховность и суетность бытия в миру и уволился со службы, постригшись в монахи, чтобы молиться за удачное перерождение души убитого им Ацумори.

Пьеса Дзэами «Ацумори», сюжет которой построен вокруг встречи раскаявшегося Наодзанэ с духом Ацумори, добавляет эпизоду светлых, хотя и несколько меланхолических красок: «Известно же – одна молитва снимает тяжесть многих прегрешений. А я без устали взываю к Будде. Так может ли не отступить возмездье пред силой очистительных молитв? И прегрешения, пред тяжестью которых ничтожно малым кажется и море, даже и они бесследно исчезают, и пред нами открыт к спасенью путь, и в этом грядущего залог. Врагами были мы, но ныне – под сенью Высшего закона – мы друзья… И коль врагу ты воздаешь добром, за упокой души моей молитвы возносишь Будде, будем рождены в едином лотосе в грядущем мы [имеется в виду воплощение в «Чистой земле». – Авт.]. Не враг ты мне теперь». Добавим, что катарсис здесь обоюдный – Кумагаэ очищается от греха убийства и душевных терзаний, а прощающий его Ацумори – от привязанности (из-за ненависти к убившему его) к этому бренному миру. Конечно, наш короткий пересказ не в силах передать весь эмоциональный накал и трагизм, который ближе к концу этой по-своему странной самурайской истории перерастает в просветленную тихую печаль.

Впрочем, поэтому-то амидаизм и не мог стать повседневной религией самураев, что был достаточно категоричен и требовал «чрезмерности» – в том числе в отношении к смерти и убийству. Кстати, что-то подобное в это же время на другом конце земного шара происходило с христианством, начавшем свой исторический путь с отрицания идеи вооруженного насилия, но затем фактически оправдавшего таковое (если рыцарь до XI века должен был все же очищаться после убийства, то начиная с эпохи крестовых походов, сама смерть за веру – и убийство за веру – стало считаться сильнейшим очищающим фактором).

Самураю, очень часто попадавшему в военное время в ситуацию «убей – или будешь убит», требовалось какое-то учение, которое если и не оправдывало бы Путь воина как таковой, то, по крайней мере, направило бы опыт переживания смерти – своей и чужой – в несколько более спокойное русло. Таким учением как раз и стал дзэн. Мы не будем много говорить о сущности дзэн, его зарождении в Индии и Китае и путях его проникновения в Японию в XIII веке. Главное, что мы попытаемся выяснить – чем мог помочь дзэн самураю в поисках ответа на одну из главных загадок человеческого бытия – загадку смерти.

Прежде всего в дзэн могли привлекать его кажущаяся простота и отсутствие необходимости учить хитроумные заклинания-мантры, осваивать многочисленные сутры. Фактически дзэнские практики имели больше общего с идеалом и практической деятельностью не пассивного монаха-интеллектуала, а активного воина-«деятеля». Независимый, не приемлющий традиционных буддийских авторитетов характер учения дзэн не мог не импонировать гордым буси, которые, осознав свою силу, вовсе не желали далее быть второстепенным служилым сословием ни при утонченно-изнеженных аристократах-кугэ, ни тем более при буддийских монахах уже «традиционных» на то время для Японии сект, поучавших воинов смирению, покорности и ненасилию и при этом стремившихся к земным благам, в том числе к власти. Что-то подобное происходило и в средневековой Европе, но в целом у большинства европейских рыцарей не было особой альтернативы католицизму как таковому – по крайней мере, до появления мощных ересей типа катарской[85], а в XVI веке – протестантизма, привлекавших прежде всего сравнительно малым вмешательством в земные дела воинского сословия (по крайней мере, поначалу). Дзэнские наставники (такие как первый дзэнский учитель в Японии Эйсай) почти никогда не пытались влиять на политические процессы в стране и не становились на сторону тех или иных самурайских кланов и группировок, заслужив этим самым немалое уважение к себе. Это способствовало тому, что дзэн из локального очень быстро превратился в общеяпонское явление – уже в конце XIII века в Японии были десятки дзэнских храмов и монастырей, и многие даймё и самураи начали отдавать своих детей учиться дзэн. Несколько сиккэнов Ходзё и сёгу-нов Асикага были дзэнскими послушниками и даже монахами в миру.

И дело даже не в том, что дзэн с его практиками медитации и коанов мог принять и образованный, и не очень образованный самурай (который, кстати, получал посредством дзэнского воспитания и неплохое образование), – главное, что благодаря знаменитому тезису о возможности фактического достижения нирваны в условиях сансары посредством следования своему Долгу дзэн снимал бóльшую часть противоречий между буддийским неприятием смерти и необходимостью заниматься военным делом. Говоря несколько упрощенно – если амидаизм в ответ на вопрос о том, что делать самураю, отвечал: «Сожалеть, что вследствие плохой кармы родился в воинской семье, и по возможности все же не убивать, ибо это великий грех, очистить от которого может только Амида», то дзэн, провозгласивший весь мир иллюзией, призывал смело следовать избранному пути, твердо надеясь не на богов и будд, а на себя, свое сердце, способное достичь сатори (прозрения) и понять, что все вокруг обладает природой будды, поэтому наши понимания чистого и нечистого, праведного и неправедного – лишь тени. Отсюда лишь шаг до снятия со смерти покрова ритуальной нечистоты. Главной добродетелью провозглашалась некая «спонтанная искренность», она же «интуитивная прямота» (в терминологии современного наставника доктора Судзуки), достигаемая в результате медитации, работы с коанами (дзэнские «загадки»), занятий живописью, каллиграфией, стихосложением и… военным делом, причем как планированием боевых действий, так и боевыми искусствами. Так военное дело вписывалось в комплекс дзэнской подготовки человека к осознанию им своего места в мире и просветлению, после которого он видел все по-иному. Смерть выходит из жизни, и жизнь возникает из небытия, и что из них является подлинной реальностью? В свете всего этого противопоставления жизнь – смерть, поражение – победа (в том числе в войне, в поединке) размываются, а в идеале – исчезают вовсе. Главное же – следование избранному пути, без жалоб, сожаления, упреков. Сочувствие на этом пути вполне может сопутствовать самураю, но это сочувствие – скорее в духе Ницше, очень по-дзэнски вопрошавшего устами своего Заратустры: «Будьте такими, чье око ищет врага – своего врага. Не каждый из вас способен на ненависть с первого взгляда. Если же убеждения, которые вы отстаивали, потерпят поражение, пусть верность ваша торжествует победу свою!

Вы утверждаете, что благая цель освящает даже войну? Я же говорю вам, что только благо войны освящает всякую цель. Война и мужество совершили больше великого, чем любовь к ближнему. Не сострадание, а храбрость ваша спасала доныне несчастных.

Вас называют бессердечными, но сердца ваши искренни, и я люблю стыдливость сердечности вашей. Враги ваши должны быть достойны ненависти, но не презрения. Вы должны гордиться вашими врагами: тогда их успехи будут и вашими… Человек есть нечто, что дóлжно преодолеть. Так живите жизнью повиновения и войны! Что толку в долгой жизни! Какой воин захочет пощады! Я не щажу вас, я люблю вас всем сердцем, собратья по войне!»

Наверняка Ямамото цунэтомо, да и не только он, спокойно подписался бы под этими строками. Знаменитый полководец XVI века Уэсуги Кэнсин, узнав о смерти своего заклятого врага Такэда Сингэна, оплакивал смерть «лучшего из своих врагов», против которого он в свое время отказался использовать «нечестные» методы ведения войны, а именно ввести эмбарго на торговлю солью, гордо заявив, что воюет мечом, а не солью (правда, ниндзя друг к другу эти два великих полководца все же подсылали).

Некоторые полагают, что ударить значит ударить,

Но ударить не значит ударить, а убить не значит убить.

Тот, кто наносит удар, и тот, кто его принимает, —

Они не более, чем сон, которого нет.[86]

Эти слова неизвестного наставника можно рассматривать как дзэнский идеал отношения к жизни и смерти. Главная цель «самурайского дзэн» – преодоление страха и неприятия смерти (своей и чужой) – могла быть достигнута лишь в результате многолетних тренировок духа-разума, вследствие чего наступало сатори и воин (полководец, мастер боевых искусств, простой самурай) вырывался из вечного круга создаваемых разумом искусственных противопоставлений «хорошее – плохое», «внутреннее – внешнее», человек – космос», «жизнь – смерть» и постигал, что его меч разит сам и враг гибнет не по его вине, а по своей собственной, но все это не имеет никакого серьезного смысла, ибо иллюзорно.

Впрочем, иллюзорность в данном случае не означает, что самурай должен был быть беспощаден к врагу при любых обстоятельствах, как это часто заявляют люди, плохо знакомые с бусидо и судящие о нем по тем проявлениям якобы «истинного японского духа», которые не делают чести стране Ямато (зверства против покоренных народов, жестокое отношение к пленным во время Второй мировой войны и т. д.). Здесь мы в целом согласны с мнением современного американского япониста Уинстона Кинга, утверждавшего, что «в феодальные времена сдача в плен не считалась трусостью [это не совсем так – как мы увидим далее, идеалом все же была добровольная смерть, но ведь этот идеал «достойной смерти» распространялся прежде всего на знатных буси. – Авт.]. В жестоких битвах воины сражались не на жизнь, а на смерть, и многие предпочитали, когда положение становилось безнадежным или когда они получали тяжелые ранения, убить себя сами, лишь бы не погибнуть от рук врага. Но после сражения потерпевшие поражение нередко становились вассалами или союзниками победителей. Известно, как однажды, после гибели господина осажденного замка, нападавшие сами попросили, чтобы все оставшиеся в живых воины сложили оружие и поступили на службу к новому господину! (Такие случаи действительно не раз происходили, но в сфере идеалов бусидо они как раз не рассматривались как норма.)

В чем же различие между кодексом поведения по отношению к врагу самураев феодальной эпохи и самураев XX столетия? С известной долей вероятности можно утверждать, что «самурайский дух» времен Второй мировой войны был лишь искаженной формой духа классического, традиционного. Впрочем, в равной степени справедливо и то, что в феодальную эпоху японские самураи сражались против таких же воинов, как и они сами, которые назавтра могли из врагов превратиться в союзников. Все они, друзья или враги, являлись, по крайней мере, подданными божественного императора, восседавшего на троне в Киото. Все это, несомненно, до некоторой степени смягчало ожесточенные сердца воинов.

Во время же Второй мировой войны японские солдаты сражались против «иноземных полчищ», которые, как их убеждала пропаганда, хотели задушить Японию экономически и отрицали за японцами их «законное» право на доминирование в Азии. Ведь разве Соединенные Штаты не препятствовали в течение многих лет иммиграции в страну «азиатов» и не относились к ним как к «людям второго сорта»? Так или иначе, но, по всей видимости, «рационализированный национализм» XX века все же оказался в этом вопросе менее гуманным, чем «феодальные нормы» старомодного бусидо давних времен…

Конкретной узкой целью дзэнского наставления было сделать воина абсолютно бесстрашным, заставить перестать фиксировать сознание на идее смерти как таковой, дабы повысить его эффективность в бою (это, видимо, и есть «узкий» смысл высказывания «кто стремится выжить – гибнет [зачастую жалкой, недостойной смертью. – Авт.], а кто стремится к смерти – живет [достойно. – Авт.]»). Подготовка самурая к спокойному восприятию чужой смерти была достаточно простой – постоянное непосредственное наблюдение смерти (битвы, казни, смерть по естественным причинам), помноженное на дзэнский опыт, видимо, давало надлежащий эффект. Поэтому такие ритуалы, как сбор и осмотр голов врагов после битвы, а также «любование» ими не вызывали особых негативных эмоций.

С учетом всего вышесказанного нашему читателю, надеемся, станут более понятными многочисленные парадоксальные пассажи Ямамото цунэтомо, автора «Хагакурэ», о смерти, наподобие следующих:

«Если каждое утро и каждый вечер ты будешь готовить себя к смерти и сможешь жить так, как будто твое тело уже умерло, ты станешь подлинным самураем. Тогда вся твоя жизнь будет безупречной и ты преуспеешь на своем поприще».

«Размышлять о неминуемой смерти следует ежедневно. Каждый день, когда душа и тело находятся в гармонии, размышляй о том, как твое тело разрывают на части стрелы, пули, мечи и копья, о том, как тебя уносит бушующее море, о том, как тебя бросают в огонь, о том, как ты погибаешь при землетрясении, о том, как ты бросаешься со скалы высотой в тысячу футов, как умираешь от болезни или совершаешь сэппуку, чтобы последовать за своим умершим господином. Каждый день, без исключения, ты должен считать себя мертвым».

«Расчетливые люди [к которым автор «Хагакурэ» относит любителей излишне много «умствовать» в ущерб «спонтанному мышлению-чувстованию». – Авт.] достойны презрения. Это объясняется тем, что расчеты всегда основываются на рассуждениях об удачах и неудачах, а эти рассуждения не имеют конца. Смерть считается неудачей, а жизнь – удачей. Такой человек не готовит себя к смерти и потому достоин презрения».

«Десять врагов не совладают с одержимым человеком. Здравый смысл никогда не совершит ничего подобного. Нужно стать безумным и одержимым. Преданность и почитание придут вместе с ней» [это как раз описание «контролируемой одержимости» дзэнского типа, пробуждающей некий «экстремальный разум» в ходе схватки. – Авт.].

Впрочем, по мнению того же цунэтомо, хотя в критической ситуации «или-или» (ее приход самурай должен, по мнению теоретиков и практиков бусидо, уметь почувствовать сам) лучше выбирать смерть, но если репутация ничем не запятнана, нужно продолжать жить, принося пользу господину, семье и т. д.

Все эти цитаты отнюдь не означают, что самурай должен был превратиться в некоего робота, запрограммированного на убийство и самоубийство, не могущего рассуждать, колебаться и т. д. Совсем нет – японские воины ценили свою, да и чужую жизнь, но она никогда не декларировалась и не воспринималась ими как главная, основополагающая ценность в их системе ценностей. Таковой не была, естественно, и смерть сама по себе. Просто если самый факт существования (себя или другого) вступал в противоречие с некими более важными моральными категориями – результат был ясен заранее. При этом «ненужные» смерти считались абсурдным умножением страдания в этом мире. Частично отсюда происходит нежелание зря убивать животных (хотя многие самураи все же охотились) или убивать всех без разбору на поле боя (в случае осад нередко, хоть и не всегда, давали возможность спастись женщинам, детям, старикам, что дополнительно было обусловлено, конечно же, и неким общечеловеческим следованием «кодексу честной игры», которая исключала убийство всех, по тем или иным причинам не могущих считаться достойным врагом).

«Спокойное» отношение к смерти просто давало самураю дополнительные возможности исполнять свой долг – жить не ради себя, а ради других (господина, семьи, близких и т. д.). Мысль о неизбежности смерти в идеале не парализовывала волю самурая и вовсе не делала бессмысленной его жизнь, а придавала ей какую-то особую остроту, очарование, красоту и важность каждого конкретного момента. Отсюда насыщенность переживаний и эмоций, которые считались вполне достойными самурая. Распространенное мнение о том, что самурай никогда не должен был выказывать своих эмоций, быть молчаливым «суровым мужиком», в корне неверно. В идеале больше всего ценился сильный, но при этом эмоциональный тип личности, способной на глубокие переживания. При ближайшем рассмотрении самурайский идеал оказывается на порядок более близким к некоему подлинному альтруизму, нежели «гуманистический» идеал современного эгоистичного (и сознающего свою эгоистичность) «глобализированного» человека, гордо объявившего жизнь (прежде всего свою, и для перестраховки – чужую) главной, наивысшей ценностью, фактически меркой остальных ценностей, изрядно поблекших. Отношение к таким понятиям, как долг, верность, отвага, честь в самурайском и современном глобализированном, на западный лад построенном обществе противоположны именно из-за различия в основном – в отношении к смерти. Поэтому людям, воспринимающим традиции первого, «западное» отношение к жизни как к попытке прожить жизнь «успешно», а к смерти – как к бедствию и несчастью может показаться суетным и смешным. Соответственно человеку, условно говоря, «западной культуры» (в том числе и большинству наших читателей) все японские рассуждения о смерти могут казаться чрезвычайно жестокими (если же кто– то считает, что мы живем в лучшем из возможных миров, к тому же разумно управляемом всемогущей и доброй, в человеческом понимании этого слова, силой, – мы не станем спорить с ним об этих, в сущности, недоказуемых вещах) и лишенными здравого смысла (да, так оно и есть, вот только простой «здравый смысл» – плохой помощник при встрече с Неведомым, коим является смерть).

Но если все это так, что же оставалось по-настоящему важным для самурая относительно смерти? Несомненно, это идеал «достойной смерти», то есть такой, которая воспринимается «горьким и трезвым судом равных тебе» (Киплинг) как образцовая. Сразу скажем – для бурных эпох междоусобиц это, конечно же, была смерть в бою (от своей или вражеской руки) – впрочем, как и в любом милитаризованном обществе. Далее мы попробуем показать, что было особенного в идеале «достойной смерти воина» именно в японском его преломлении.

Прежде всего такая смерть была как бы венцом карьеры самурая, к ней стремились, ее искали. Собственно, в обществе, где немного странно говорить об ориентированности на успешность как таковую (т. е. успешность в качестве декларируемой добродетели; естественно, в истории Японии можно найти огромное количество примеров блестяще успешных деятелей, которые, однако, никогда не становились неким идеалом), пожалуй, именно достойный конец мог быть таким мерилом успешности всей жизни воина. Знаменитая фраза Ямамото цунэтомо «Во всем важен конец» сказана именно в этом контексте. То есть смерть была социально значима, стояла в том же смысловом ряду, что и все деяния воина в его земной жизни, как бы подтверждая и окончательно закрепляя его верность идеалам бусидо. Отсюда любовь рассказчиков военных повестей к различным историям о смерти известных людей и о том, как они при этом себя вели. Конечно, какую-то роль здесь играл и обычный людской интерес к живописным и, как правило, кровавым, подробностям, но он не объясняет просто-таки маниакальной (по мнению большинства современных людей с «гуманистическим мировоззрением») склонности к ним.

Достойная смерть не была связана с понятием правоты или неправоты дела, за которое человек отдает жизнь. Этим японский идеал отличается от, к примеру, идеи «смерти за правое, пусть и безнадежное» дело в европейской традиции (эта традиция лукавит даже в терминах, провозглашая совершенно идентичные в своих проявлениях настроение и поведение «своих» «героизмом», а «чужих» – «фанатизмом». Как будто, к примеру, феномен Гастелло и советских таранов вражеских самолетов и танков имеет некое кардинальное отличие от тех же камикадзе, о которых пойдет речь в следующей главе нашей книги). Как писал Мисима, «невозможно умереть за правое дело», ибо понятие правоты или неправоты изменчиво и относительно (и этого не могут не знать люди, рожденные в XX веке, когда тотальность войны, похоже, обессмыслила самое понятие справедливых войн, если таковое вообще когда-нибудь существовало), а понятие смерти абсолютно, оно просто из другой категории, нежели людские понятия о добре и зле, правоте и неправоте. Поэтому, с этой точки зрения, никто не умирает понапрасну, и спокойно, с достоинством встреченная смерть обладает высоким смыслом смерти Человека (согласитесь, ведь это тоже гуманизм, но иной, нежели западный). Отсюда ясно, почему гунки и прочие источники не делают никакой разницы, описывая достойную, героическую смерть того или иного воина, совершенно не делая различий, из какого он лагеря. Смерть уравнивает достойных противников, умелого опытного воина и совсем юного Ацумори, объективно не имевшего шансов на победу в поединке с Кумагаэ, но не уравнивает труса и храбреца (т. е. человека с сильным и слабым духом, в японском прочтении) – именно по этой линии проходит основное разграничение достойной и недостойной смерти в японской самурайской традиции. Отвага, дерзкое стремление к смерти (ибо слово «презрение» тут явно прозвучит слишком слабо) – то, что отличает человека, готового принять достойную смерть. А если он паче чаяния выживает – что ж, он живет далее с гордым осознанием, что победил не только свой внутренний страх смерти, но и получил неоценимый урок готовности к концу. Этот опыт считался в чем-то подобным сатори.

Достойная смерть не была связана также с понятием достижения некоего позитивного результата, «конечного успеха для соратников» (как в известной советской истории об Александре Матросове или французском сюжете о Жанне д’Арк – «они отдали жизнь, чтобы мы…»). Чаще она даже обязана была его не иметь – так, чтобы стать традиционным японским сюжетом, истории о Жанне д’Арк не хватает в сущности немногого – окончательного поражения той стороны, за которую она сражалась. Тогда стойкий привкус хоганбиики, т. е. сочувствия искренней, и поэтому проигрывающей, стороне, ей был бы обеспечен. Все остальное – красота, элемент чуда, верность господину, доблесть, ранняя смерть – в этой истории содержится с избытком. Даже истории о мести (которых немало в японском фольклоре) не всегда заканчиваются логично – смертью обидчика, как этого подсознательно ждет читатель-не-японец. По словам Ямамото цунэтомо, «иногда месть заключается в том, чтобы ворваться к врагу и быть зарубленным», продемонстрировав неукротимость духа и чистоту помыслов, или же совершить сэппуку, превзойдя врага в силе духа и благородстве (впрочем, все это срабатывает, только если враг обладает тем же культурным кодом). Отсюда порицание почти всеми самурайскими теоретиками и практиками понятия «бессмысленная смерть» (в смысле: как будто что-то может придать смерти некий иной смысл, кроме того, которым она и так наделена) и «собачья смерть» – то есть смерть без достижения цели. И такая смерть может быть приемлемой и достойной Пути воина, если продиктована искренностью.

Достойная смерть должна была быть красивой – после всего прочитанного вдумчивому читателю не покажется парадоксальным такое заявление. Красота здесь заключается, конечно, не столько в эстетизации чего-то, связанного с бренными останками человека (хотя самурай должен был выглядеть опрятно и красиво и в миг своей гибели, об этом неустанно повторяет цунэтомо), а скорее в том понятии, которое вложено и в русскую поговорку «на миру и смерть красна». «Красна» – то есть «достойна» и «заставляет о себе говорить». Конечно, все это трудно понять и тем более оправдать в эпоху тотальной войны с полной утратой всех смыслов и побудительных причин к ее ведению, когда воины начинают восприниматься только как «жертвы» и «палачи», «свои» и «чужие», а лицемерная «общественная мораль» требует прекратить демонстрировать кровавые кадры с мест боев, как будто от этого реалии войны перестанут быть именно такими.

Но ведь и сегодня отдельные примеры «героической смерти» активно эксплуатируются – как правило, все с теми же достаточно мелкими целями «патриотического воспитания» и т. д. Естественно, подобные цели (выработка преданности клану, господину, государству) преследовала и самурайская мораль, но этим она не ограничивалась, что дало Мисиме право заявлять: «“Хагакурэ” наделена великой красотой – красотой льда». Самурайская мораль учила человека встречать смерть гордо и красиво, с неподражаемым достоинством, вполне сознавая абсурдность бытия задолго до экзистенциализма, который наверняка показался бы самураю слишком половинчатым и слабым по своей внутренней сути.

Конечно же, важным было то, чтобы смерть была обставлена некими приемлемыми внешними обстоятельствами – если умирать, то желательно от руки доблестного врага, на поле боя, на виду у тех, кто мог затем поведать об этом другим (отсутствием любви к славе, в том числе посмертной, самураи никогда не страдали), при возможности – совершив некое славное деяние, продемонстрировав свое боевое мастерство, доблесть, презрение к боли, невероятную силу духа и тела, верность господину или всем тем, с кем связан узами долга, дружбы, любви, каких-либо иных чувств. Смерть также считалась некой отплатой, благодарностью за благодеяния, совершенные по отношению к самураю его родителями, господином и т. д., высшим выражением любви, отплатой, которую невозможно превзойти и не оценить. В дополнение ко всему наиболее прекрасная, по самурайским понятиям, смерть должна была быть одинокой (в смысле – без союзников), но, конечно, на виду у врагов, ибо одна ветка цветущей сливы лучше воплощает суть сливы, чем множество веток (как тут не вспомнить капитана Ахава из «Моби Дика», кричащего в пылу последней охоты на Белого Кита: «О, одинокая смерть в конце одинокой жизни!»).

Можно приводить множество примеров, которые соответствуют приведенному выше описанию, но мы ограничимся одним – описанием последнего боя знаменитого слуги Минамото Ёсицунэ, воина-монаха Бэнкэя, взятым из «Сказания о Ёсицунэ». Пока Ёсицунэ готовился к сэппуку (ибо просто счел ниже своего достоинства вступать в бой с ордой врагов низкого ранга), его немногочисленные вассалы гибли один за другим. Вскоре остался один Бэнкэй, который, в последний раз повидав господина, помолился об удачном перевоплощении, чтобы и дальше служить перерожденному Ёсицунэ. «Бэнкэй встал в воротах навстречу напиравшим врагам. Он рубил навзлет и наотмашь, он протыкал животы коням, а упавшим всадникам отсекал головы ударами нагинаты под шлем либо оглушал их ударами тупой стороной меча и резал насмерть. Он рубил направо, налево и вокруг себя, и ни один человек не мог к нему подступиться и схватиться с ним лицом к лицу. Бессчетное количество стрел торчало в его доспехах. Он ломал их, и они повисали на нем, как будто надел он шиворот-навыворот соломенную накидку мино. Оперения черные, белые и цветные трепетали под ветром, словно метелки тростника в осеннюю бурю на равнине Мусаси. В безумной ярости метался Бэнкэй, нанося удары на все стороны, и нападающие сказали друг другу: «Что за диво! Сколько своих и чужих перебито, и только этот монах при всем безумстве своем жив до сих пор! Видно, самим нам не справиться с ним. Боги-хранители и демоны смерти, придите на помощь и поразите его!» Так взмолились они, и Бэнкэй разразился хохотом. Разогнав нападавших, он воткнул нагинату лезвием в землю, оперся на древко и устремил на врагов взгляд, исполненный гнева. Стоял он как вкопанный, подобный грозному божеству Нио. И тут какой-то молодой воин на коне промчался вблизи от Бэнкэя. А Бэнкэй был давно уже мертв, и поступь коня его опрокинула. Да, Бэнкэй умер и закостенел стоя, чтобы не пропустить врага в дом, пока господин не совершит самоубийство. Сколь трогательно это!»

Впрочем, не всем самураям в реальной жизни могло так повезти, как Бэнкэю. Многие умирали от болезней, старости, некоторые – в результате казни (считавшейся достаточно унизительной смертью – будь это обезглавливание, утопление, сожжение, распятие или иные, еще более мучительные или особо позорные виды смертной казни). Но даже в этом случае самурай мог своих врагов – в человечьем ли обличье или в виде болезни, старости, голода или холода – «заставить уважать себя». Для этого он должен был принять свой конец столь же бестрепетно, как и на поле боя. «Когда Ямамото Дзинъэмону исполнилось восемьдесят лет, он заболел. Со временем ему стало так плохо, что он с трудом сдерживал стоны. Тогда кто-то сказал ему: “Вам будет лучше, если вы будете стонать. Не стесняйтесь!” – “Это будет неправильно, – ответил старый самурай. – Имя Ямамото Дзинъэмона известно всем. Он не опозорился ни разу за всю свою жизнь. Поэтому он не может позволить людям слышать свои стоны даже перед смертью”». К этому пассажу из «Хагакурэ» мы можем добавить, что позором могло считаться практически любое проявление слабости перед смертью, и не зря знаменитый сподвижник Такэда Сингэна, Баба Нобухару, написал на свитке у себя на стене спальни: «Поле битвы – мое убежище» (то есть «в бою я как дома, но и дома я не забываю о том, что весь мир – это поле битвы»). Все теоретики бусидо превозносят готовность к быстрому, спонтанному решению, которое оказывается самым верным и достойным. Это относится и к готовности встретить смерть.

В особенности самурайский идеал достойной смерти стал важен в относительно мирную эпоху Токугава, когда редкими стали не то что войны и мятежи, но значительно меньше стало поединков между отдельными самураями. Поэтому таким идеологам бусидо, как Ямамото цунэтомо, оставалось только вздыхать по насыщенной опасностью и риском смерти ушедшей эпохе. Оба знаменитых самурайских трактата XVII столетия – «Будосесинсю» и «Хагакурэ» – можно считать своеобразными «самурайскими утопиями», обращенными назад, к «золотому веку» самурайства, во времена, когда гораздо легче было найти достойную смерть. Добавим – и Дайдодзи Юдзан, и Ямамото цунэтомо, по иронии судьбы, умерли своей смертью, прожив, соответственно, 90 и 60 лет…

Читатель вправе воскликнуть: да ценили ли самураи свою жизнь и жизнь как таковую вообще? Конечно, ценили, как и все люди на этой земле. Просто само их мировоззрение, многолетние тренировки воли, тела и духа позволяли им выработать именно такой идеал смерти, к пониманию которого мы попытались приблизиться.

Но мы не коснулись еще одного очень важного признака «смерти, достойной самурая», – ее большей или меньшей степени добровольности. И речь здесь не только о самоубийстве, хотя оно является наиболее концентрированной формой подобной смерти. В конце концов, сила духа выявляется не тогда, когда выбора, по сути, нет, а как раз когда он есть – убежать или остаться, предать или остаться верным, жить или умереть, почти вне зависимости от внешних обстоятельств. Фактически в философии самураев смертью человек окончательно утверждает свою гордую свободу. А лучшим способом этого было сэппуку – ведь именно оно позволяло создать прекрасные условия для реализации того самого идеала «благородной», «достойной» смерти.

О сэппуку написано немало. Трактовок этого исключительно странного для неяпонцев обычая существует великое множество – от гипотез, связывающих обычай вспарывать живот с древнейшими языческими обычаями японцев или даже айнов, до попыток вывести корни сэппуку из неких общечеловеческих представлений о месторасположении души где-то в районе живота (слово хара, от которого и произошло харакири, пишется теми же иероглифами, что и сэппуку, но в другом порядке – сначала идет иероглиф «резать», а потом «живот», при этом используется китайское прочтение, а «харакири» – наоборот: первый иероглиф «живот», используется чисто японское прочтение). В Японии слово «харакири» является разговорной формой и несет некоторый бытовой и уничижительный оттенок. По-видимому, именно поэтому на Западе и прижилась эта форма, отражающая лишь поверхностное понимание глубинных причин, тол кавших великое множество японцев на совершение ритуального самоубийства.

В истории возникновения традиции сэппуку много неясного и даже загадочного. Спрашивается, зачем было делать излюбленным способом ухода из этого мира такой безумно болезненный и непростой метод? Конечно, традиция кончать с собой с помощью собственного оружия не является исключительно японской – некоторая аналогия этому есть и в Европе. Обычай древнего Рима бросаться на меч тоже возник не в силу какой-нибудь особой идеологии этого явления, а просто в силу того, что меч был всегда при себе. И как на Западе, так и на Востоке применение меча для самоубийства началось именно среди тех, кто имел этот меч постоянно при себе, то есть среди военных. Все это, конечно, логично, но великие Катон, Брут, Кассий бросились на меч грудью, что привело к скорой, часто мгновенной смерти, а вскрытие живота (да простят читатели автора за неизбежный натурализм) редко приводило к быстрой кончине, порой человек жил еще несколько часов. Поэтому постепенно необходимой фигурой при совершении сэппуку стал кайсякунин, или просто кайсяку, – «помощник», который отрубал голову совершившему сэппуку одним ударом в момент, когда видел, что страдания становились вовсе нестерпимыми. Нередко кайсяку был лучший друг или слуга совершавшего сэппуку, но на эту роль человека могли назначить и власти. В таком случае сэппуку, по сути, сводилось к ритуальному обезглавливанию, причем если в эпоху Сэнгоку дзидай и в начале токугавского периода вспарывание живота было вполне реальным, то в XVIII–XIX веках оно нередко заменялось сэппуку символическим – осужденный или добровольно совершавший этот акт лишь касался живота мечом (а изредка – даже веером), царапая его, чтобы показалась кровь, а затем следовал удар меча кайсяку. Впрочем, настоящее сэппуку совершали по всем правилам и в этот период, и в XX веке (генерал Ноги, вице-адмирал Ониси, писатель Юкио Мисима).

Мой друг всегда готов

Прийти на помощь.

Уже обвязан поясом клинок меча.

В покое сидит на песчаной косе

Ждущий прихода друга.

Душа и помыслы его чисты.[87]

Два приведенных нами хокку описывают подготовку к этому последнему акту земной жизни самурая. Первое упоминает обмотанный поясом малый меч (кодати, вакидзаси), когда для совершения сэппуку оставлялось 10–15 сантиметров лезвия – чтобы оно не вошло слишком глубоко, сделав невозможным довершение разреза. Во втором речь идет о подготовке духовной – спокойной медитации перед сэппуку. Как правило, перед совершением самоубийства самурай постился около суток, позволяя себе за это время лишь выпить с другом последнюю чарку сакэ, часто с тем же, который затем выступал в роли кайсяку. Местом совершения сэппуку мог быть морской берег, сад, горы, обычная комната или пылающая башня осажденного замка – все зависело от конкретных обстоятельств. При церемонии могли присутствовать зрители, или она могла совершаться в полном одиночестве (так, основоположник корпуса летчиков-камикадзе вице-адмирал Ониси Такидзиро покончил с собой в 1945 году без помощи кайсяку). Суть самого сэппуку состояла в том, что самоубийца прорезал живот поперек, от левого бока до правого или прорезал его дважды: сначала горизонтально от левого бока к правому, а потом вертикально от диафрагмы до пупка (способ дзюмондзи – «крест-накрест»). Существовало также несколько других, менее распространенных способов.

И все же, почему именно вскрытие живота? Во-первых, потому что это очень болезненная смерть. Выбравший ее демонстрировал окружающим – друзьям и врагам – всю свою волю, выдержку, презрение к боли. По мнению австро-американского психоаналитика Теодора Рейка, выбор мучительной формы самоубийства является переведением садистской основы самоубийства в мазохистскую, которая суть обратная сторона той же медали. По мнению Юкио Мисима (великий японский писатель XX века, в 1970 году он сам совершил сэппуку в возрасте 45 лет вместе с одним из своих последователей), самураи сознательно отвергали яд и другие эффективные и менее болезненные способы самоуничтожения, издавна известные в Японии: «Это было также символом воли военного, самурая; каждый знал, что этот вид смерти наиболее болезненный. Причина же того, что они предпочитали умирать самым ужасным образом, заключалась в желании доказать мужественность самурая. Этот способ самоубийства был японским изобретением, которое иностранцам не скопировать». Во-вторых, именно живот во многих культурах, в том числе японской, считается средоточием внутреннего человеческого бытия, местом, где концентрируется дух, воля, храбрость, ярость. Даже в русском языке осталось указание на некую сакральную функцию живота: «живот» – «жизнь». У англичан «guts» – буквально «внутренности», но чаще аллегорическая «кишка» (которая «тонка» или нет). Нитобэ Инадзо[88] проводит параллели дальше и глубже – в Пятикнижии Моисеевом «внутренности Иосифа тоскуют по брату», библейские пророки испытывают «благоутробие», или наоборот – их «утроба волнуется». Все это говорит о неких архаичных верованиях относительно живота и души, распространенных у многих народов. Но у японцев эти верования развились в достаточно стройную концепцию, согласно которой понятие «живот» (хара) очень сильно сблизилось с понятием «душа». Отсюда понятия хара га оокии – великодушный, щедрый (буквально – «большой живот»), хара-о татэру – обижаться, сердиться (буквально – «ставить живот»), хара китанаи – низкие стремления (буквально – «грязный живот»), харано курои хито – человек с черной душой (человек с черным животом), хуже которого мог быть только, пожалуй, харано наи хито – совсем бездуховный человек (буквально – человек без живота). Особенно важным для понимания сэппуку является выражение хара-о кимэру – утвердиться в своем решении (дословно «решаться животом», т. е. не только разумом, но и всей своей сущностью). Отсюда идея демонстрировать свои помыслы, намерения, искренность с помощью буквального показа их вместилища всем – богам и людям. Как правило, эти мысли, эмоции тщательно скрывались, а в случае сэппуку становились «очевидны». Прослеживается некая аналогия с торжественной клятвой – смело клясться в традиционном обществе может тот, кто уверен в своей правоте и чистоте помыслов.

Причин для сэппуку было немало. Далее мы попробуем определить основные, проиллюстрировав их примерами из японской истории и классической литературы. При этом мы постараемся избежать ненужного пафоса и излишнего натурализма. Подробное же описание сэппуку можно прочитать, например, у Нитобэ Инадзо, цитирующего интересный дневник английского посла в Японии А. Митфорда, присутствовавшего в 1868 году при совершении сэппуку по приговору правительства.

Итак, существовали такие основные побудительные причины и, соответственно, называемые виды сэппуку.

Сэцудзёку (вскрытие живота с целью избежать позора и отстоять свою честь – «гири») – исключительно распространенное явление как в эпоху раздробленности, так и во времена Токугава. Самураи выбирали сэцудзёку и в мирное время, совершив непростительную, по их мнению или мнению вышестоящих, ошибку или преступление, не порочащее их чести (обычным преступникам рубили головы или казнили различными иными способами). К такому виду сэппуку могли приговаривать как взрослых, так и детей (мальчиков) – известно одно очень грустное описание смерти трех братьев (которых звали Сакон, Найки и Хатимаро), покушавшихся на жизнь Токугава Иэясу и приговоренных к сэппуку вместо обычной (опозорившей бы их) казни. Юным мстителям было, соответственно, 24, 17 и 8 лет, и они достойно встретили свой конец.

На войне самураи совершали сэппуку, не желая сдаваться в плен (Минамото Тамэтомо, Минамото Ёси-цунэ и многие другие); будучи ранеными или усталыми и не имея возможности продолжать бой (Ода Нобунага); в безнадежной ситуации, не желая гибнуть от руки недостойного их по социальному положению бойца, который стал бы впоследствии похваляться головой убитого им воина (Нитта Ёсисада, Кусуноки Масасигэ, Санада Юкимура). Особенно запоминающимися для современников были грандиозные массовые сэппуку (воинов Тайра при Данноура в 1185 году, сторонников Ходзё в Камакура в 1333 году, воинов Сибата Кацуиэ в 1583 году и т. д.) в осажденных резиденциях, замках, городах. Часто жена следовала за мужем (к примеру, сестра Ода Нобунага Оитино ката, жена Сибата Кацуиэ), слуги – за господином и т. д.

Вторым самым распространенным видом мотивации сэппуку было так называемое дзюнси (или цуй-фуку) – самоубийство вслед за господином. В основе дзюнси лежат, как ни прискорбно, как возвышенные, так и сугубо земные причины. К первым относятся верность и преданность, глубокая эмоциональная привязанность к господину вплоть до смерти и последующего перерождения, которое дало бы возможность продолжать служить ему и в следующей жизни (вспомним знаменитую фразу Кусуноки Масасигэ и его брата Масасуэ, совершивших сэппуку в 1336 году: «Возродиться еще семь раз, чтобы уничтожить врагов императора!»). К более материальным – тот факт, что для многих бедных самураев господин был единственным источником благ, и его смерть буквально означала конец всего относительного благосостояния слуг (альтернативой дзюнси был переход на службу к другому сюзерену, что было весьма распространенным явлением, хотя в общем порицалось традиционной моралью, ссылавшейся на конфуцианскую максиму: «верная жена не имеет двух мужей, верный слуга не имеет двух господ» – не только одновременно, но и последовательно!) В токугавский период дзюнси, запрещенное официально сёгунскими властями, пытавшимися стабилизировать положение внутри страны на всех уровнях, имело еще и привкус запретного плода, в целом одобряемого обществом, – так же, как и самочинная месть за господина (отсюда колоссальная популярность «Тюсингура» – всемирно известной «истории о 47 ронинах», где присутствуют оба сюжета – месть и сэппуку). Следующее хокку иллюстрирует настроения самурая, готовящегося к дзюнси:

Вслед за Господином жизнь отдам

Столь легко, как тает иней,

Едва его коснется солнца луч.

«Грубые» материальные причины приводили к дзюнси несколько реже, хотя, естественно, они вполне могли сочетаться с тоской по сюзерену. Однако сам факт наличия колоссального количества бродячих «бесхозных» самураев-ронинов в эпоху Сэнгоку дзидай и Эдо говорит о том, что дзюнси все же не было практикой, которой следовало подавляющее большинство японских воинов. Хорошей иллюстрацией этого может послужить одна короткая история из «Хагакурэ». Герой этой истории, самурай по имени Нагаяма Рокуродзаэмон, путешествовал по северу Хонсю. К нему подошел ронин из провинции Этиго и попросил денег, ссылаясь на то, что «они оба воины». «“Неучтиво говорить, что мы оба воины, – гневно отвечал Рокуродзаэмон. – Если бы я оказался на твоем месте, я бы вскрыл живот. Вместо того чтобы позориться, выпрашивая деньги на дорогое, вскрой себе живот прямо сейчас!” Говорят, услышав эти слова, нищий удалился». Отметим, что Рокуродзаэмон вовсе не был жадным человеком – судя по тому, что сообщает о нем автор «Хагакурэ», он бы спокойно дал денег, например крестьянину, но самурай, унижающий себя выпрашиванием милостыни, вызвал в нем только вышеописанные эмоции. Интересно также, что пристыженный ронин-попрошайка вовсе не поспешил последовать совету Рокуродзаэмона (и соответственно идее автора «Хагакурэ», что в ситуации «или – или» нужно выбирать смерть, а колебания недостойны самурая). Добавим, что в эпоху Токугава дзюнси был запрещен, и его несанкционированное совершение влекло за собой серьезные кары, применявшиеся к семье самоубийцы. Кроме того, и в более раннюю эпоху господин мог запретить своим самураям следовать за собой, и такие случаи были нередки.

Еще одним сильным побудительным мотивом для сэппуку было горячее, искреннее желание доказать свою невиновность, искренность (макото), честность, указав на неверное понимание слов или поступков самурая. Называлось такое сэппуку термином канси. Иногда оно совершалось с целью указать сюзерену или властям на неправильность, недостойность их политики или отдельных решений. То есть в канси присутствует комплекс смешанных эмоций – протеста, отчаяния, уважения, привязанности, обиды и т. д. Примеров канси в истории Японии тоже немало – к примеру, Хиратэ Киёхидэ, наставник Ода Нобунага, отличавшегося в молодости склонностью к «прожиганию жизни» и отсутствием интереса к серьезным, достойным самурая вещам, совершил в 1553 году канси, чтобы хоть как-то повлиять на своего неуправляемого питомца (справедливости ради скажем – ему это удалось). В общем, канси по форме немного сходно с тем типом суицида, когда самоубийца оставляет записку «в моей смерти прошу винить такого-то», хотя основная цель канси иная – скорее не обвинить и тем более не оскорбить кого-либо, а «наставить на путь истинный» таким экстремальным способом. Дополнительной мотивацией здесь могла быть также демонстрация своей верности и преданности.

Наиболее романтичной (добавим – и романтизированной) в западном (да и японском) понимании этого слова формой самоубийства (иногда способом сэппуку) было синдзю – «самоубийство двоих», чаще всего – любящей пары, не имеющей возможности быть вместе в силу неких объективных причин. Причем такой парой могли быть как мужчина и женщина, так и двое мужчин. Причинами синдзю разнополых пар чаще всего было различное социальное положение, противодействие со стороны его или ее родных и многое другое. Примерно то же самое мы имеем и в случае с однополыми парами, ведь в традиционной Японии жесткого неприятия такой любви не существовало, здесь западная по своей сути мотивация вроде «они кончали с собой, чтобы доказать обществу свое право на любовь» – просто не срабатывает. Идея син-дзю очень сходна с идеей дзюнси, главное здесь – это надежда на успешное следующее перерождение, в котором влюбленным суждено «одной раздвоенною веткой расти» (Бо цзюйи) и их никто уже не сможет разлучить. Ведь многие считали, что «духовная связь родителей и детей длится одно перерождение, а любящих супругов – три». Самые знаменитые синдзю, волна которых буквально захлестнула Эдо в конце XVII века (да, мода тоже играла здесь определенную роль!), совершались достаточно обдуманно, а не в некоем внезапном порыве отчаяния, хотя, возможно, следует говорить и об «обдуманном отчаянии». Желающие подробнее узнать о печальных судьбах японских Ромео и Джульетт (кстати, совершивших типичнейшее синдзю по сути, хотя и не по форме – в Японии мужчина в таком случае скорее совершал сэппуку, женщина же – перерезала себе сонную артерию, вешалась или принимала яд) могут обратиться к творчеству великого драматурга Тикамацу Мондзаэмона (которого, кстати, называют «японским Шекспиром») и его драмам, таким как, например, «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей».

Самурай атакует. Средневековая гравюра

Разновидностью синдзю (или все же дзюнси?) следует считать самоубийство жены вслед за мужем. Яркое описание случая подобного рода представлено в блестящей психологической новелле Мисима Юкио «Патриотизм», где подробно описан процесс сэппуку, поэтому рекомендуем ее прежде всего читателям и читательницам с достаточно крепкими нервами. Таких женщин история Страны восходящего солнца знает немало – это и уже упоминавшаяся нами Оитино Ката, и Ёдогими (мать Тоётоми Хидэёри), покончившая с собой в башне осажденного Осакского замка в 1615 году, и жена одного из 47 ронинов (Ядзамо Мотооки), «ушедшая вслед за мужем» на его могиле, и многие другие. В XX веке – это прежде всего жена знаменитого генерала времен русско-японской войны Ноги Марэсукэ, в 1912 году заколовшаяся ударом кинжала в грудь после сэппуку мужа. Правда, женщины почти никогда или очень редко совершали сэппуку – как мы уже говорили, традиционно они выбирали перерезание сонной артерии (как менее болезненную и более быструю смерть), реже яд, удушение и т. д. Нередко знатные японки просили мужа или кого-то из слуг убить себя. Естественно, что в самурайском обществе считалось, что женщина не в состоянии вынести все мучения, связанные с сэппуку, и не стоит ее на это обрекать, хотя характерно, что японские дамы нередко демонстрировали просто беспрецедентное мужество (да простят автору читательницы такой невольный каламбур, слегка отдающий «мужским шовинизмом»), и это признавали мужчины – авторы хроник, дневников и т. д., нередко сопровождая комментариями в духе: «Это же надо, какая-то женщина, а может проявить такую силу духа, что иному мужчине не под силу!» Самое любопытное, что, по легендам, собранным в источнике под названием «Харимано куни фудоки» («Географическое описание провинции Харима»), составленном в начале VIII века, первой сэппуку совершила некая богиня Оми, преследуя сбежавшего от нее мужа. Она «воспылала гневом и злостью, разрезала мечом живот и бросилась в болото», получившее в честь этого события название Харасаки – «разрывающая живот».

Но вернемся к мужчинам. Со временем сэппуку в токугавские времена стало даже своеобразной модой – его начали делать бесшабашные молодые самураи по пустяковым поводам или даже без оных, что немало беспокоило власти и даймё. Ведь далеко не каждый проступок был достоин такой серьезной кары, пусть и почетной – так, господин мог запретить самураю совершать сэппуку, если он считал проступок незначительным. Но иногда сэппуку совершались и из-за, как показалось бы европейцу, пустяков – такова, например, история о «кровавой родословной» рода Сома, поведанная Ямамото цунэтомо в «Хагакурэ». Во время пожара один из вассалов рода Сома, ничем не выделявшийся ранее, совершил невероятный даже для тех времен поступок – пробрался в пылающий дом и, чувствуя, что назад ему не выбраться, разрезал живот и вложил в рану драгоценный свиток. После пожара оказалось, что вымазанная кровью родословная уцелела, совсем не обгорев, а герой стал известен (естественно, посмертно) всей Японии.

Работая над этим разделом, автор порой был вынужден отвечать на странные, порой парадоксальные вопросы со стороны своих друзей и знакомых. Например, если японцы совершали сэппуку по таким разным поводам, то не было ли среди этих всех мотивов чего-то вовсе странного и экстраординарного даже для японца (не говоря об озадаченных таким обилием мотиваций европейцах). Например, «победного сэппуку», в смысле – от полноты чувств после триумфа? Как ни странно, этот вопрос не столь абсурден, как казалось бы. Так, близким к чему-то подобному являются сэппуку некоторых мастеров боевых искусств, кончавших с собой, дабы не чувствовать неизбежного упадка сил в годы старости. Смысл этого акта – уйти, пребывая в состоянии своего, как говорили греки, «акмэ» – жизненного пика, расцвета. Возможно, как отмечают некоторые биографы, что-то подобное испытывал и Мисима Юкио, этот талантливейший «очарованный смертью демон» (так переводится его псевдоним «Ми-си-ма») японской литературы, хотя формально его сэппуку было исполнено как канси – дабы «разбудить дух нации». Великий творец собственного мифа, Мисима в частных разговорах испытывал явный дискомфорт от мысли, что он может быть жив в неподобающем для истинного японского героя возрасте 45 лет – большинство любимцев японской нации ушли из этого мира молодыми и прекрасными, вызывая острое чувство «печального очарования вещей»…

Интересным моментом были успешные попытки эстетизации сэппуку и всего с ним связанного. Здесь явно проглядывает влияние буддизма и особенно дзэн, ведь в синто смерть (любая, но особенно с пролитием крови) по своей природе отнюдь не прекрасна. Здесь можно указать на тенденцию (достаточно позднюю) к обставлению сэппуку различными дополнительными ритуалами – чистые белоснежные Циновки, белые ширмы вокруг (белый в Японии цвет не только чистоты, но и смерти), перенесение места действия в цветущий сад и т. д. В этом же смысловом ряду стоит и обычай пить последнюю чарку сакэ, беседуя на отвлеченные темы, а также писать последнее предсмертное стихотворение – называлось оно дзисэй

и представляло собой танка, а позднее хокку. Оно, как и всякое японское стихотворение, кроме вполне очевидного, могло содержать разные смысловые пласты. Этим очевидным должна была быть отнюдь не тема собственно смерти, а, скорее, некий ее симбиоз с условным пейзажным моментом, хотя нередко это правило все же нарушалось. Следующие два хокку – из числа этих самых «последних строф» (автор второго из них – один из легендарных 47 ронинов Катаока Такафусу).

Лист бамбука, сорванный ветром,

Наискось перерезал поверхность реки.

Вот достойный конец.

Легче гусиного пуха

Жизнь улетает.

Снежное утро.[89]

Японец или даже человек, неплохо знакомый с японской культурой, увидит в обоих стихотворениях образ смерти, ассоциируемой с ветром, уносящим прочь листья, цветы сакуры или сливы и т. д. Кроме того, в оригинале первого хокку использован тот самый японский глагол кири – «резать», что и в прочтении «харакири».

Когда же зародилась традиция совершать сэппуку? Несмотря на цитировавшееся нами выше сообщение из «Харимано куни фудоки», в глубокой древности (до эпохи Хэйан) сэппуку не было распространено в Японии. Чаще встречались другие способы суицида – самосожжение, утопление, перерезание горла и повешение (над японцами, в отличие от средневековых европейцев, не довлел резко отрицательный образ повесившегося Иуды Искариота, из-за которого эта смерть в Европе считалась позорящей и достойной самых мерзких преступников). Как самурайский обычай сэппуку возникло где-то в середине или даже второй половине XII века, во время событий мятежей годов Хогэн (1156 г.) и Хэйдзи (1160 г.), становясь более массовым во время знаменитой междоусобной войны Гэмпэй между кланами Тайра и Минамото. По легендам, первыми видными личностями, совершившими сэппуку, были Минамото Тамэтомо (огромного роста прославленный лучник, дядя знаменитых Ёсицунэ и Ёритомо, покончил с собой в 1170 году) и 74-летний Минамото Ёримаса (покончил с собой в 1180 году, проиграв битву при Удзигава полководцам из рода Тайра). Потеряв всех своих вассалов и изнемогая от ран и усталости, этот достойный воин удалился в близлежащий буддийский храм для совершения сэппуку, начертав на своем боевом веере тэссэне (который служил знаком отличия полководца) следующее, вполне буддийское по смыслу, стихотворение:

Как дерево сухое,

С которого не снять плодов,

Печальна жизнь моя была,

Которой суждено

Пройти бесплодно[90].

Отметим, что иногда (как это было и в случае с Ёримаса) голову совершившего сэппуку прятали (бросали в воду, закапывали) его слуги, чтобы она не стала трофеем врага. Этой же цели служил поджог здания, чтобы затем не дать возможности врагу опознать тело.

В Японии существует значительная иконография, посвященная сэппуку, – особенно много цветных гравюр и картин на тему знаменитых 47 ронинов, есть также посвященные Ёсицунэ или Акаси Гидаю (полководец середины XVI века, служивший Ода Нобунага и Акэти Мицухидэ).

Кто имел право на сэппуку? Казалось бы, ответ ясен – самураи-мужчины любого возраста, причем со временем это право стало сильно ограничивать государство. Но в истории Японии есть нечастые случаи совершения сэппуку женщинами (см. выше), а также (более частые) представителями духовенства, торговцами, крестьянами, видимо, в качестве сознательного подражания самурайскому идеалу жизни и смерти. Такие случаи вызывали неоднозначную реакцию современников – от осуждения, смешанного с удивлением (в духе «да как посмели?»), до искреннего восхищения и утверждения чувства национальной исключительности японцев (условно мы это можем передать чем-то вроде: «Вот это да, даже крестьяне совершают сэппуку. Кто бы мог заподозрить у них такие высокие помыслы? Но ведь в конце концов на то мы и Страна богов!»). Принудительное же сэппуку всегда применялось лишь к привилегированному сословию самураев. Вообще же, пожалуй, стоит согласиться с Нитобэ Инадзо – никакой другой круг Дантового ада не содержит столько японцев, как седьмой (предназначенный для самоубийц), ибо общее число совершивших сэппуку в течение японской истории подсчитать невозможно, но оно должно быть очень велико. Хотя, конечно, истый приверженец дзэн только улыбнулся бы в ответ на такие пассажи…

После реставрации Мэйдзи 1868 года с началом усиленной модернизации и европеизации государственного и общественного строя и уклада жизни официальное применение сэппуку было отменено как «пережиток прошлого», и вместе с тем оно все реже стало совершаться и добровольно. Правда, случаи сэппуку нередко встречались в XX веке (фактически своеобразным ренессансом этого явления стала Вторая мировая война), и каждый такой случай сопровождался скрытым одобрением многих японцев, создавая по отношению к некоторым применившим сэппуку лицам более видного положения ореол славы и величия, как это было, например, с генералом Ноги, и в некоторой, хотя и заметно меньшей, степени – с Мисима Юкио, пока что последним знаменитым японцем, совершившим сэппуку (в 1970 г.).

Почему «пока последним»? Да просто потому, что ничто на земле не исчезает до конца, несмотря на в целом отрицательное отношение к самой идее сэппуку со стороны европейцев и большинства сегодняшних японцев, предпочитающих в случае финансового краха или серьезных семейных неурядиц выход в виде банального прыжка с верхнего этажа высотного здания или приема смертельной дозы таблеток. О том, что дух бусидо, в том числе рассматривавшаяся нами традиция отношения к смерти продолжает «витать» над Японскими островами, говорят данные исследований Института математической статистики Японии по проблеме «Национальный характер», проводившихся несколько лет назад. На вопрос: «Как вы расцениваете поступок 47 самураев периода Токугава, отомстивших за смерть своего господина?» 29 % опрошенных ответили, что они этот поступок одобряют, 34 % сказали, что это было правильно для того времени, и только 11 % высказались критически. На вопрос: «Оправдываете ли вы действия человека, когда он совершает самоубийство в результате коллизии между моральным долгом и требованием обстоятельств?» 20 % ответили утвердительно (по каждому вопросу опрашивалось 2254 человека).

Конечно, многие современные японцы с иронией смотрят на наставления «Хагакурэ», что, однако, не мешает им резко воодушевляться, когда вокруг начинают обсуждать упомянутые выше проблемы. Иначе и быть не может: ведь это плоть и кровь японской нации, ее история, переживаемая эмоционально. Когда неяпонские историки дискутируют между собой по поводу бусидо, они подчеркивают в основном две стороны этого явления: догматы самурайской доблести и их проявление в японской культуре, а также специфиче ское отношение японцев к самоубийству. При этом нередки довольно категоричные выводы, например, что «бусидо – это норма социальной жизни японцев» или «японцы склонны к самоубийствам». Мы такой крайности не разделяем. Сколько-нибудь тщательное изучение проблемы показывает, что здесь имеются свои тонкости.

Согласно исследованиям японского социолога XX века Кадзуо Накамуры, накануне Второй мировой войны и в первые послевоенные годы уровень самоубийств в Японии был весьма велик. В последующие годы число самоубийств сокращалось, правда, оставаясь еще сравнительно высоким. Долгое время по проценту самоубийств Япония занимала третье место в мире.

Обычно самоубийство в Японии совершается в одиночку, однако, в отличие от многих других стран, здесь нередко имеют место и групповые самоубийства (и вот это очень похоже на пережитки дзюнси и групповых сэппуку средневековых времен). Так, в середине 1950-х годов регистрировалось более 1200 таких случаев ежегодно. Довольно много групповых самоубийств происходит и сейчас. Среди них влюбленные неизменно занимают первое место (да-да, это те самые «синдзю», «самоубийства по сговору», сегодня называемые еще дзёоси – «романтическое самоубийство»). Э. Дюркгейм в своем знаменитом классическом трактате о самоубийствах утверждает, что в каждой стране они совершаются по-своему, однако К. Накамура не подтверждает подобную «стабильность» способов лишения себя жизни применительно к Японии. Согласно его данным, способы самоубийства меняются. В 1960-х годах в Японии возросло количество самоубийств с помощью сильнодействующих ядов. Женщины часто используют кухонный газ, но мужчины, как правило, остаются верны духу, если не букве самурайской традиции, предпочитая холодное и огнестрельное оружие.

И все же, несмотря на тот факт, что Япония отличается большим процентом самоубийств, нельзя говорить о какой-то этнической предрасположенности японцев к самоубийству. Доказательств этому просто не существует. По мнению доктора Накамуры, дух бусидо, конечно, оказал определенное воздействие на практику самоубийств, однако регулирующая сила бусидо резче проявляется в поведении, связанном с демонстрацией своей национальной приверженности и верности долгу – то есть все же с жизненными практиками потомков самураев…

Исэ Синкуро. Тайна самурая

Среди неисчислимого количества тайн и загадок, окутывающих историю человеческого бытия, имя Исэ Синкуро Нагаудзи по праву может занять одно из наиболее значимых мест. Его жизнь – исключительный, уникальный пример того, как в стране с непоколебимыми традициями, правилами и устоями простой, никому не известный и довольно уже не молодой человек сумел, благодаря исключительно собственным способностям, подняться из нищеты и забвения практически до самых верхов иерархической лестницы. И действительно, Нагаудзи, провинциальный самурай из бедного рода, за достаточно короткий отрезок времени сумел добиться всего: богатства, славы, успеха, сумел заполучить власть над землями и народом, их населяющим, – при этом умудрился сохранить собственную жизнь и, в итоге, почить на лаврах в глубокой старости.

Правда, ходили слухи, которые господин Нагаудзи всячески поощрял и приветствовал, о том, что он, якобы, является потомком знатного и влиятельного рода японских аристократов (что давало ему право не чувствовать себя самозванцем среди представителей самурайских верхов). Но так ли это было на самом деле?

Многие исследователи пытались разобраться в этом вопросе. Выводы, к которым они приходили, не оставляли места двум мнениям: в истинном роду Ходзё, роду самураев-правителей, представителем которого объявил себя господин Нагаудзи, такого человека никогда не существовало.

Каким же образом нашему герою удалось совершить такое чудесное превращение? Чтобы это понять, попытаемся проследить его жизненный путь, а точнее – известный исследователям (самый важный и значимый!) его отрезок. Начнем с того, что попытаемся понять, кто же такие самураи? Не разобравшись в этом важнейшем вопросе, сложно, а пожалуй, и невозможно выработать правильные представления о японцах и Японии в целом, как средневековой, так и современной. Огромное количество исследователей из разных стран посвятили свои труды этой теме. Массу полезной и даже захватывающей информации можно почерпнуть, к примеру, в работах Стивена Тёрнбулла, написавшего о людях Страны восходящего солнца целую серию увлекательных книг.

Самураи. Вряд ли можно найти человека, который никогда бы не слышал об этом удивительном, загадочном, иногда вызывающем ужас и почти всегда – восхищение сословии.

Самое первое, что приходит на ум при упоминании слова «самурай», – это шокирующая для европейцев практика ритуальных самоубийств. Странное слово «харакири» на слуху у каждого из нас, хотя мало кто действительно знает, что скрывается за этим понятием. О сути и смысле традиции ритуального суицида мы поговорим немного позднее, а сейчас все же попытаемся кратко ответить на вопрос: кем были самураи на самом деле? Они были воинами, воинами-профессионалами.

В переводе с японского слово «самурай» означает «служитель». Кому же служили самураи? По созданной ими же легенде, они служили японскому императору, хотя на самом деле все было немного иначе.

Начало японской истории «от сотворения мира» описано в двух древних хрониках – «Кодзики» и «Нихонги», составленных в начале VIII века. В этих легендарных источниках также явственно прослеживаются основополагающие аспекты японской традиции, наиболее важные из которых – это концепция (далеко не новая и характерная, кстати говоря, практически для всех стран и народов земного шара) божественного происхождения правителей страны.

Считалось, что от начала времен род японских императоров не прерывался никогда. Официально именно они правили Японией с момента ее возникновения. Однако реальная власть в стране принадлежала, как правило, другим людям: регентам (сэссё), канцлерам (кампаку), премьер-министрам (сюсё) – элите из самурайского сословия, а также в течение нескольких столетий сёгунам. Сёгун – это военный правитель, которому принадлежала фактическая власть в государстве.

Слово «сёгун» (заимствованное из китайского языка слово «цзянцзюнь» – «генерал», «полководец», «командующий») – это сокращение титула «сэйи-тайсёгун» («великий полководец – каратель варваров»), который присуждался временному военному главнокомандующему армией страны. Титул «тайсёгун» первоначально обозначал главнокомандующего тремя армиями, каждая из которых управлялась простым сёгуном, но впоследствии стал обозначать любого командира, стоящего во главе самостоятельно действующей армии.

Сначала сэйисёгунами назначались полководцы, которых император отправлял сражаться с так называемыми «варварами» – эмиси – племенами, в далекие времена населявшими северо-восток страны. После того как эмиси были покорены, прежнее значение титула себя исчерпало, однако сам титул не исчез, но с течением времени приобрел совершенно другой смысл.

Сёгуны стали верховными главнокомандующими и военными диктаторами. Именно им принадлежала фактическая власть в стране, императору же они оставили почет и сакральные функции.

Сейчас трудно поверить, что до сравнительно недавнего времени (60-е годы XIX столетия) Япония была довольно отсталым феодальным государством, которое полностью отказалось от самоизоляции только с 1868 года, когда в нем начался процесс так называемой реставрации Мэйдзи. Под «реставрацией Мэйдзи» принято понимать восстановление власти императора, который больше не желал оставаться символической фигурой на фоне могущественных самурайских лидеров (сёгунов) и быть лишь гарантом легитимности[91] власти других людей.

На самом деле в реставрации Мэйдзи, во всяком случае на ранних ее этапах, было мало прогрессивного, поскольку осуществляла ее все та же самурайская верхушка. Однако всего за какой-то десяток лет новые правители направили Японию на путь мощных преобразований. Для того чтобы идти в ногу со временем и надеяться в будущем стать на одну ступень с высокоразвитыми странами мира, им пришлось отказаться от феодальных привилегий собственного класса. Но, несмотря на это, бывшие самураи так и продолжали оставаться лидерами во всех сферах жизни японского общества. Следует подчеркнуть, что именно они привнесли в новую эпоху дух воинской чести, который стал определять поведение японцев на много лет вперед. Тут стоит вспомнить, что до конца Второй мировой войны японские солдаты, свято соблюдая традицию, ходили в бой со старинными самурайскими мечами – которым, кстати говоря, нет равных даже в современном мире – и массово гибли под огнем врага в откровенно самоубийственных, так называемых «психических» атаках[92]. Сколько нужно иметь мужества для того, чтобы принять участие в подобной акции, говорить не приходится.

История самураев – это история Японии на протяжении большей части прошедшего тысячелетия. Невозможно даже пытаться судить не только о нравах, бытовавших в стране, но и о японском искусстве и культуре в целом, которые развивались по понятным причинам в первую очередь в самурайской среде, не затрагивая этого загадочного для нас сословия.

Желание властвовать, как мы знаем, свойственно абсолютному большинству населения планеты. Преклонение перед физической силой, бесстрашие, верность долгу и традиции – характерные черты практически всех средневековых обществ мира. И даже ритуальный суицид – не собственное изобретение японских воинов, хотя окончательное оформление этого действа в торжественный акт произошло именно в Японии. Тогда что же исключительное, характерное только для них, было у самураев, что вызывает у множества такой живой интерес к ним и желание считать их идеалом воина?

Можно утверждать, что именно в Японии, в среде самураев все ценности средневекового феодального мира достигли своего апогея.

Кроме того, существует еще один, весьма специфический момент, характерный далеко не для каждой страны и не для каждой эпохи, на который стоит обратить внимание: каким образом самураи, изначально грубые, необразованные провинциальные солдаты (именно такими они представлялись аристократическому обществу периода Хэйан), сумели стать теми, кем они стали – высококультурными и в какой-то мере даже утонченными лидерами государства? Каким образом им удалось влиться в ряды правящего класса придворной аристократии и за счет постепенного вытеснения, а не уничтожения последней занять ее место? (До сих пор можно удивляться, почему аристократы позволили это сделать.)

Когда в Японии впервые появились самураи, исследователям достоверно не известно. Первые письменные источники, упоминающие об этом сословии, относятся к X веку. Однако формирование провинциального воинства, из которого и состоял вышеназванный класс изначально, должно было произойти гораздо раньше, возможно уже в IV–V веках, посредством объединения воинов-одиночек в группы профессионалов.

Традиционно продвижение самураев снизу вверх по иерархической лестнице выглядит следующим образом: постепенно, как это и бывает, различными путями накапливая богатства – что бы там ни говорили сами самураи о «презрении к деньгам» (что позднее, кстати говоря, было закреплено даже в их кодексе чести), – эти наемные солдаты, обладавшие, кроме всего прочего, необходимыми мужеством и решительностью, начали брать власть в свои руки. Считается, что восхищенные светскими манерами и культурой придворных, самураи – а они этого и не скрывали – начали во многом им подражать, благодаря чему со временем и произошла практически полная трансформация сословия. Да, видимо, все так и было. Правда, насколько просто и понятно это звучит на словах, настолько же сложно и невероятно выглядит на деле. Стоит также заметить, что подобные случаи вообще чрезвычайно редки. Существует масса примеров, когда новая власть (вне зависимости от того, какими путями она эту самую власть заполучила) стремилась всеми силами опорочить свою предшественницу, стараясь стереть любую добрую память о ней и исключить (во всяком случае, на словах, поскольку на деле это практически невозможно) любые заимствования.

Как бы там ни было, а уже X век ознаменовался быстрым ростом именно самурайских земельных владений, а к концу XII века верховная власть в Японии окончательно оказалась в руках самурайской знати.

А после того как в XIV веке центр военной власти был перенесен в Киото, самураи стали активно приобщаться к придворной жизни и получать светское образование, к чему стремились, надо сказать, всей душой. И это тоже можно назвать явлением весьма необычным: не всякий малообразованный человек с таким упорством и настойчивостью тянется к знаниям, к наукам и, в частности, к искусству, как это происходило в самурайской среде средневековой Японии. В конце концов вышло так, что многие из новых лидеров государства больше отличились на поприще покровительства искусствам, чем в деле войны и сохранения мира, отчего гражданские конфликты, к сожалению, начинали становиться в Японии обычным явлением.

Но когда в конце XVI века в долине Сэкигахара произошла битва, сделавшая самурая Токугава Иэясу безраздельным властителем Японии, войны прекратились. При сложившемся тогда сёгунате Токугава мир надолго воцарился в измученной междоусобицами стране. Именно в этот период «затишья» в среде самураев окончательно оформился не только кодекс поведения воина, но и традиция покровительства изящным искусствам (стихосложению, каллиграфии и так далее). Двести шестьдесят семь лет правления клана Токугава (1600–1867) обеспечили самураям чрезвычайно важную возможность управлять страной не одними лишь насильственными методами, что, безусловно, не могло не сказаться на всей дальнейшей истории государства. Достаточно большая продолжительность этого мирного периода явственно свидетельствует о хорошей приспособляемости самураев к новым условиям жизни, об их успешном превращении из военного сословия в сословие административное.

Однако даже во времена всеобщего мира самураев ни на миг не покидало осознание того, что они – воины. В своем знаменитом кодексе бусидо – Пути воина – самураи воплотили те моральные принципы, которым японцы следовали ранее и продолжали следовать даже тогда, когда вмешательство так называемой западной цивилизации поставило их перед необходимостью в корне пересмотреть собственную жизнь.

Законы и принципы, которым должны были следовать воины (буси), совсем не новы, в большинстве своем нравственны и, во всяком случае на слух, весьма благородны и гуманны. А каким образом они воплощались в жизнь – это другой вопрос. Но отличало их от общепринятых человеческих ценностей то, что все они вытекали из одной основной, лидирующей в самурайском обществе идеи – особого отношения к смерти.

В самом начале известнейшего японского письменного источника «Хагакурэ» есть изречение, гласящее, что путь самурая есть смерть. (Заметим, что именно оно стало девизом летчиков-камикадзе во времена Второй мировой войны.)

Первая глава кодекса бусидо начинается с утверждения, что буси (воин) прежде всего обязан помнить, помнить всегда, днем и ночью, зимой и летом, в радости и в горе о том, что он должен умереть.

Правда, после этого автор книги рассуждает о долгой и благополучной жизни. Однако при этом настаивает на том, что, оказавшись в ситуации выбора, самураи должны без колебаний выбирать смерть. Надо заметить, что у самих отцов-вдохновителей самурайского движения, судя по всему, подобных ситуаций никогда не возникало, поскольку, в отличие от многих своих последователей, все они жили долго и умерли своей смертью.

Надо сказать, что составление всевозможных правил и кодексов, начиная от государственного и заканчивая семейным уровнем, – как мы это увидим на примере нашего героя – вообще одно из самых излюбленных занятий японцев в средние века. Что касается бусидо, который, собственно говоря, регламентировал также и повседневную жизнь самураев, можно с уверенностью утверждать, что он был не первым – задолго до периода Токугава какой-то воинский кодекс обязательно существовал, пусть даже это были некие элементарные правила, необходимые просто для выживания.

Самурай в доспехах

Но по мере развития самурайства появилась необходимость в создании «официальных» правил. Однако создание воинского кодекса было отложено до того времени, когда в Эдо[93] наступит мир. И вот это наконец произошло: так называемые кабинетные самураи, иначе говоря самураи-администраторы (или, как их еще называли, «самураи соломенных Циновок», то есть люди, которые воинами являлись только формально), в сложившейся спокойной обстановке составили перечень доблестей и добродетелей, правил и законов жизни «идеального» воина. Этот перечень и стал, собственно, тем бусидо, которое теперь известно.

Лучшее изложение воинского кодекса в XVI веке принадлежит перу цукухара Бокудэна, великому мастеру и учителю боевых искусств. Он заметил, что «воин, не знающий своего дела, подобен кошке, не умеющей ловить крыс». Иначе говоря, для того чтобы следовать путем воина, надо, собственно, воином и быть. Вне зависимости от того, что вокруг тебя сейчас – мир или война. Вот и всё.

Однако это не значило, что воин должен себя ограничивать только боевыми искусствами. Тут можно вспомнить о наставлениях, оставленных знаменитым Исэ Синкуро Нагаудзи своему сыну. Они заканчиваются словами о том, что как в литературе, так и в военном искусстве следует совершенствоваться постоянно; что грамота – это левая рука человека, а военное дело – правая. И ни тем, ни другим никогда не следует пренебрегать.

Поскольку основной упор в кодексе самурая делается на такие человеческие достоинства, как храбрость, честность, верность господину, умеренность, стоицизм и сыновняя почтительность, давайте посмотрим, насколько все это присутствует в истинной истории самураев.

О храбрости говорить не приходится. Мужество и презрение к смерти, выявляемые представителями этого сословия, не могут не производить глубокого впечатления на каждого, заинтересовавшегося историей Японии. По утверждению создателей бусидо, наивысшего уважения в среде самураев заслуживает только выдающаяся храбрость, которой не могут не восхищаться как друзья, так и враги.

Примеры настоящей, откровенной трусости (по крайней мере зафиксированные в истории) среди самураев чрезвычайно редки. Конечно, буси, как и другие люди, тоже в определенные моменты испытывали страх – некоторые основатели школ восточных единоборств прямо говорят о том, что не боятся только сумасшедшие. Но самураи воспитывали в себе такую силу духа, что могли превозмочь заложенный в каждом человеке инстинкт самосохранения.

Но есть и другая правда, которая наглядно демонстрирует, что самурайская традиция кончать жизнь самоубийством ради спасения чести при поражении (или другом виде так называемого «позора», а точнее будет сказать, того, что самураи считали таковым) приняла в соответствующей среде чрезвычайно массовый характер. Ни одна из стран мира, где существовали подобные традиции, ни в какие времена не могла с ней тягаться. Это стоило Японии многих талантливых военачальников, которые в противном случае могли бы остаться в живых и одержать победу в следующем сражении. Наглядным тому примером может стать корейский адмирал Ли Сунсин, которого арестовали, затем бросили в тюрьму, где жестоко пытали – и все только за то, что его победы во время первой корейской войны с Японией вызвали зависть его же коллеги Вон-Гюна. Будь Ли Сунсин адмиралом японским, а не корейским, он, без всяких сомнений, покончил бы с собой. Но Ли не был японцем. Он вынес весь этот «позор» (человек с менталитетом, отличным от японского, мог заслуженно считать подобный стоицизм доблестью) и вернулся, чтобы снова воевать с врагом. Тут хочется добавить, что несмотря на то что Ли был воспитан вовсе не в самурайской традиции, силе его духа могли позавидовать многие буси. Однажды во время боя адмирал попал под вражеский огонь и был ранен в плечо. Тогда он взял нож и вырезал пулю из собственного тела и, невзирая на то что рана была глубока и кровоточила, продолжил бой к огромному неудовольствию своих взволнованных подчиненных.

Самоубийство, говоря откровенно, вообще никогда не представлялось выходом из затруднительного положения ни для самоубийцы, ни тем более для его близких. Ведь, будучи уже само по себе событием весьма драматичным, оно несло за собой зачастую не менее драматичные последствия для окружавших самоубийцу людей. Что, собственно, происходит и по сей день по всему миру: суицид, пусть и не ритуальный, – явление, к несчастью, весьма и весьма распространенное. По страшной статистике сегодня в мире каждые две секунды происходит три попытки самоубийства, одна из которых «успешна».

Пожалуй, одно из самых неординарных самоубийств в японской – а возможно, и мировой – истории было совершено полулегендарным самураем по имени Того Сигэтика. Того потерпел досадное поражение при штурме вражеской крепости. В порыве безудержного отчаяния он велел похоронить себя заживо, в полном вооружении, верхом на коне и при этом клялся отомстить врагам с того света. Не сложно понять, о чем сейчас мог подумать читатель… И хотя, разумеется, ни одно психологическое освидетельствование в те давние времена не проводилось, с огромной долей вероятности можно утверждать, что этот человек был абсолютно адекватен. Дело тут заключалось не в психических расстройствах, а исключительно в воспитании и давлении традиций.

Правда, нельзя сказать, что все воины, даже воспитанные по законам буси, всегда и с готовностью следовали жесточайшей, на взгляд европейца, рекомендации вспороть себе живот. Разумеется, нет. И на этой почве разгоралось множество конфликтов, которые в основной своей массе заканчивались не менее жестокой казнью «отступника», совершаемой через публичное отсечение головы (или иначе, если не было возможности обустроить ритуал соответственно).

Следующие доблести, которые обязан развивать в себе истинный самурай, – верность и честность. Согласитесь, это наиболее трудноразличимые с первого взгляда качества – их можно проверить только опытным путем и временем. Первая из них, верность, оказалась, как это ни печально признавать, в числе и самых первых военных потерь. Совет Мори Мотонари[94] не доверять никому, а в особенности родственникам и вообще близким людям (!), достаточно полно характеризует описываемый период. Более ранний, но очень схожий с ним период, когда междоусобицы еще не были прекращены, а кодекс буси существовал, но пока не был записан, породил такой образец (в кавычках или без них писать это слово – каждый может решить для себя сам, ознакомившись с историей жизни упомянутого человека) самурайской доблести и добродетели, как главный герой этого повествования.

Таким образом (как ни странно это на первый взгляд), вышло так, что в то время, когда боевой дух самураев в целом достиг своего апогея, верность оказалась наименее распространенной из воинских добродетелей. Ну а о честности воинов того времени можно сказать словами Акэти Мицухидэ[95], общепризнанного специалиста в области вероломства. Он сказал, что ложь воина вообще следует называть «стратегией», а не пороком, и что честные люди встречаются только среди крестьян и горожан. Комментарии, как говорится, излишни.

Кстати, к этим самым крестьянам и горожанам, иначе говоря простолюдинам, отношение у самураев было в корне отличным от рыцарского (в нашем понимании).[96] Вот тут-то и начинается наиболее ярко проявляться то, что можно назвать обратной стороной принципов бусидо.

На первый взгляд, многие из принципов Пути воина кажутся, безусловно, положительными. Однако мораль самурайского сословия, как это часто бывает, служила интересам только этого сословия. Когда самураи пришли к власти, сформулированные ими самими высоконравственные принципы стали распространяться исключительно на военную аристократию, то есть на себя самих. Они совершенно не касались отношений буси с так называемыми «низшими» слоями населения, стоявшими вне всяких законов самурайской этики и морали.

К примеру, если скромность предписывала самураю вести себя со своим господином подчеркнуто вежливо, сдержанно и терпеливо, то в отношениях с простолюдином буси держался подчеркнуто высокомерно и заносчиво. Ни о какой вежливости и терпимости здесь и речи быть не могло. Самураи как будто забыли, откуда вышли сами, а своим явно недостойным в отношении простых людей поведением, казалось, подсознательно стремились стереть последние остатки памяти об этом. Самообладание, предписывавшее воину-самураю в совершенстве владеть собой, было абсолютно неприемлемо в отношении самурая к человеку «из народа». То же можно сказать и обо всех других нравственных заповедях этого класса. Профессиональные воины, привыкшие к жестокости, были очень далеки от милосердия, сострадания и чувства жалости к другим людям, как к «равным» себе, так – и тем более – ко всем остальным. Многочисленные войны, шедшие на протяжении нескольких веков вплоть до объединения страны под властью сёгуната Токугава, велись при непосредственном участии самураев, которым было абсолютно чуждо (благодаря все тому же воспитанию, традициям, да и всему образу их жизни) сознание ценности человеческой жизни. Подобные понятия прививались как мальчикам, так и девочкам еще с пеленок, и всячески поощрялись. Тут достаточно вспомнить о том, что отцы дарили малолетним сыновьям свитки с подробными указаниями в текстах и картинках, как правильно выполнить харакири.

Призываемые покончить с собой по практически любому, даже самому незначительному для нас, иностранцев, поводу, самураи чужие жизни не ставили вообще ни во что. А уж жизни простолюдинов, которые своим тяжким трудом обеспечивали их благополучие, и подавно. Мимоходом убить простолюдина не считалось чем-то достойным даже внимания, не то что осуждения. Самураи с легкостью совершали самые жестокие поступки и в итоге развили в себе черты, вообще не совместимые с понятием человечности. Поэтому, возможно, массовое преклонение простых людей перед самураями было вызвано совсем не каким-то особым уважением к этому сословию, а элементарным страхом раба пред жестоким господином, в связи с чем можно предположить, что ореол романтизма, которым иностранцы склонны окружать понятие «самурай», не слишком заслужен.

Каждое новое убийство на поле брани всячески поощрялось и должно было стимулировать личную храбрость самурая. В качестве военных трофеев воинам рекомендовалось брать отрубленные головы своих врагов. Враг становился своеобразным «тренажером» для отваги буси.

Отсюда же, по-видимому, берет начало и варварский людоедский ритуал кимотори. Считалось, что источником отваги человека является печень (кимо). Исходя из этого, самурай, съевший сырую печень поверженного врага, просто обязан был получить новый заряд смелости. Наиболее кровожадные самураи рассекали врага надвое от левого плеча до правого бока специальным приемом кэса-гири («монашеский плащ») и тут же, выхватив из еще живого тела трепещущую печень, пожирали ее.

Теперь обратимся к добродетели, которая, в понимании самурая, вообще была чрезвычайно сложной системой моральных установок. Японские исследователи склоняются к тому, что вся традиционная этика их народа базируется на так называемой идее «он», то есть «отплаты за благодеяния». Из «он» берут начало и иерархические связи и отношения между людьми в целом. Воздание добром за добро, безусловно, благородный принцип. Однако немедленно возникает вопрос: а на что мог рассчитывать тот, кто не сумел или не успел оказать самураю услугу, за которую тот смог бы соответственно отплатить?

Способ воплощения в жизнь этого самого «долга благодарности» для самурая заключался в практическом следовании пяти классическим правилам: соблюдению гуманного, справедливого, благонравного отношения, мудрости и правдивости. Все эти добродетельные качества призваны были регламентировать «го рин», то есть нормы важнейших социальных отношений: между господином и слугой, родителем и ребенком, мужем и женой, старшим и младшим, между друзьями. Самурайская мораль предъявляла к буси жесткие требования по исполнению «он». Эти требования способствовали преобразованию абстрактных правил в четкую практическую систему. Но тут же хочется спросить: а что именно скрывалось за сухим и ни о чем не говорящем штампом – «жесткие требования»? Как мы понимаем, люди есть люди, и, сколько правил не создай, какими бы логичными, разумными и обоснованными они бы ни казались (а в отношении самураев, во всяком случае в понимании европейцев, есть масса вещей, не поддающихся вообще никакой логике), нет никакой гарантии, что необходимое большинство станет их соблюдать.

Ответ на этот вопрос выглядит так: за невыполнение любых (!) предписаний самурайского кодекса чести, как и в случае с харакири, предписывалось это самое, «смывающее» позор, харакири, а в случае отказа и от него – смертная казнь. Максимально убедительный довод для всех потенциальных нарушителей установленного порядка.

Но несмотря на страх перед жестокой расправой, нарушители законов, традиций и правил, разумеется, были. И особенно это касалось даже не тех глобальных случаев, когда требовалось лишить себя жизни, а тех моментов, когда подчиняться требованиям устава становилось слишком мучительно. К примеру, когда обнищавший, страдающий от голода самурай (или еще хуже – самурай, видящий соответственные страдания своего ребенка, членов своей семьи), вопреки велению закона, просил материальной помощи у друзей и знакомых, не имея «официального» права этого делать. Или другой яркий пример, касающийся все того же ритуального самоубийства, когда странные, если не сказать, страшные, сотворенные людьми правила самурайской этики предписывали всем воинам отряда немедленно покончить с собой в случае, если в бою был убит их командир. Никаким здравым смыслом вообще мы не сможем объяснить подобные правила. Не могли этого сделать и некоторые самураи…

Но, как мы уже знаем, не все законы в кодексе буси были таковыми. Много было действительно стоящего, например положение о том, что каждый воин в первую очередь должен воспитывать в себе альтруизм, иначе говоря отрешенность от личного блага, который в итоге развивался в сознательное самопожертвование ради интересов общества. Поставив общественные интересы во главу угла, самурай должен был направлять все силы на достижение всеобщего блага в доступных ему пределах: своего рода, клана и так далее. Немаловажную роль здесь начинал играть принцип взаимной защиты и поддержки.

Кстати говоря, возможно, именно этот принцип, который старались соблюдать самураи и который к нашему времени в большинстве стран мира практически перестал существовать (увы!) даже на словах, обеспечил как средневековому японскому рыцарству, так и его далеким потомкам такой успех во всех сферах жизни.

И вот теперь, для того чтобы портрет воина-самурая окончательно оформился в нашем сознании, уместным будет немного подробнее остановиться на том самом, печально известном обряде харакири, который неразрывно связан с кодексом бусидо. Этот мрачный обряд возник в период становления и развития феодализма в Японии. Как мы уже знаем, под словом «харакири» подразумевается вспарывание живота – и не просто, а особым способом. А вот способы эти были разными… Путь, который должен был проделать нож во время харакири, тщательно прорисовывался и заучивался во всех подробностях. Хотя, положа руку на сердце, весьма трудно даже представить, что человек, вскрывающий сам себе живот, смог бы в этот момент думать о точности предписанного уставом «маршрута».

Отцы-создатели кодекса бусидо рекомендовали применять харакири без лишних раздумий во всех соответствующих ситуациях, к которым могли быть отнесены как случаи реального оскорбления чести или совершение буси недостойного (позорящего имя воина) поступка, так и личный протест против какой-то вопиющей несправедливости и так далее.

Поскольку позором в среде самураев могло считаться практически все, что угодно, харакири как способ восстановить свое доброе имя являлось в понимании буси наилучшим – поскольку было безотказным и радикальным – средством. Но это еще не все: оно считалось привилегией буси. Самураи гордились тем, что они могут свободно распоряжаться своей жизнью, подчеркивая свершением этого драматического обряда собственную силу духа, самообладание и презрение к смерти.

Такая логика стороннему наблюдателю может показаться странной. И заслуженно: с тем же успехом любой другой человек, живущий на планете, может собой «распорядиться». Хотя насчет силы духа самураи были, безусловно, правы. Любой, даже самый малоопытный психотерапевт подтвердит, что настоящие самоубийцы – не те, кто шантажирует окружающих истеричными (и никогда не выполняемыми) угрозами «прыгнуть с крыши», не те, кто вскрывает себе вены так, что их обязательно обнаруживают и спасают, а те, кто делает это быстро, молча и наверняка, люди, на самом деле обладающие чрезвычайной силой духа. Каким бы простым ни казался для некоторых – при взгляде со стороны – «последний шаг», в реальности дело обстоит совсем иначе. Самураи, посвящавшие вопросам смерти большую часть своей жизни, об этом знали.

Три священные реликвии императорского дома Японии

В дословном переводе «харакири» означает «резать живот», но на самом деле у этого слова есть очень сложный философский смысл. По представлениям буддистов, местом средоточия жизни, иначе говоря жизненным центром, является не сердце, а живот. Таким образом, именно его исповедующие учение Будды японцы рассматривают как внутренний источник существования, а вскрытие этого источника путем харакири символизирует открытие самых сокровенных и истинных намерений, доказывающих чистоту помыслов и устремлений.

Начиная с эпохи Хэйан (IX–XII века), харакири уже становится традицией буси, а к концу XII века среди самураев приобретает массовый характер. В конце концов эта разновидность суицида стала универсальным «выходом» из фактически любого жизненного затруднения, и опытные наставники обучали ему юношей наравне с владением оружием.

В практике харакири присутствовал один, чрезвычайно важный момент: самоубийца должен был не просто убить себя, а сделать это красиво, иначе все мучения могли оказаться напрасны. Поэтому юных самураев учили, как правильно начать и довести до конца процедуру, сохранив при этом собственное достоинство. Однако, несмотря на воспитание умения владеть собой, самурай во время «процесса» мог потерять контроль над своими действиями вследствие ужасающей боли, застонать или закричать, упасть на землю или попытаться остановить начатое, чем окончательно и уже бесповоротно опозорил бы свое имя. Решением этой проблемы стала практика обряда кайсякунин, суть которого заключалась в помощи ассистента тому, кто проводит харакири. Иначе говоря, другой самурай, увидев, что живот уже вскрыт, а самоубийца на пределе, отсекал ему мечом голову.

Что касается религиозных верований самураев, то в их среде наибольшее распространение получило учение буддийской секты дзэн. В первую очередь по причине своей простоты. В то же время оно импонировало воинам необходимостью внутренней работы над собой, развитием умения невзирая ни на что идти к своей цели. В переводе с японского дзэн означает «погружение в молчаливое созерцание». Считается, что благодаря такой практике, аналогичной практике медитации, можно овладеть некими духовными силами и достичь просветления, в результате чего человек постигает истину и избавляется от угрозы нового рождения на полной страданий земле.

Кроме того, самураи верили в карму, так называемый космический закон причин и следствий, утверждавший, что все поступки, совершенные человеком в одной жизни, влияют как на его текущую судьбу, так и на жизнь в следующем воплощении, наряду, разумеется, с волей богов.

Чрезвычайно важным, можно сказать жизненно важным, вопросом для каждого буси было его вооружение. Вооружение самураев оставалось неизменным на всем протяжении существования этого сословия. Плотные кожаные доспехи, надевавшиеся поверх кимоно, шлем, короткий и длинный мечи со сменными рукоятями, копьё, лук, кинжал и палка были практически единственной, во все времена доступной для буси экипировкой. И надо заметить, что самурай в полном боевом облачении, дополненном огнем ярости и бесстрашия в его глазах, выглядел очень красиво и невероятно устрашающе. Непревзойденная отвага буси и память о подвигах этих некогда непобедимых воинов заставляла даже вооруженных огнестрельным оружием противников дрожать от ужаса и обращаться в бегство при одном виде идущего в сражение отряда самураев.

Меч же вообще считался у буси священной реликвией. Самураи были убеждены, что в нем заключена душа воина. Клинок свято берегли и продать его, даже в том случае, если его владельцу приходилось голодать, было позорным шагом.

Вот так примерно и выглядел самурай – знаменитый средневековый японский рыцарь-буси. И каждый вправе решать для себя сам, насколько привлекателен этот прошедший сквозь столетия образ. Время же показало, что несмотря на то что после сокрушительного поражения во Второй мировой войне японцы какое-то время перестали заострять внимание на кодексе бусидо, по прошествии некоторого времени Путь воина стал в Японии снова актуален и продолжает оставаться таковым до сих пор. Яркое героическое прошлое народа Страны восходящего солнца, от которого никуда не деться, по-прежнему вдохновляет как новые поколения японцев, так и миллионы людей по всему миру, вне зависимости от национальности, страны проживания и вероисповедания. К примеру, японские боевые искусства, такие как айкидо, каратэ и так далее, несущие, кроме мощной физической подготовки, еще и яркий философско-этический элемент, безусловно несут на себе отпечаток самурайского мировоззрения и пользуются популярностью во всех уголках земного шара.

Вспомнив, что представляли собой самураи на самом деле, можно перейти непосредственно к клану Ходзё. Для начала – к истинному, или первому клану, чтобы понять, отчего это имя оказалось столь привлекательным для нашего героя.

Итак, первый клан Ходзё (Ходзёси) относился к так называемой династии регентов-сиккэнов[97]. Поскольку, как и императоры, сёгуны часто теряли фактическую власть над страной, почти всё время сёгуната Камакура страной правили представители Ходзё. Семейство было основано Тайрано Токииэ, принявшим затем имя Ходзё.

В 1184 году Минамото Ёсинака во главе большой армии захватил тогдашнюю столицу Японии Киото.

Остаткам армии Тайра удалось бежать на юг. Ёсинака, идя на поводу у собственных амбиций, решил окончательно разделаться с противником, а заодно укрепить свой собственный статус. Он добился, чтобы император присвоил ему звание сэйи-тайсёгун, поскольку с его собственной подачи «варварами» теперь стали считаться «враги государства» – Тайра-Ходзё. Ёси-нака надеялся получить исключительное право на командование императорскими войсками. Однако его собственный двоюродный брат Ёритомо спутал ему все планы…

Поначалу в этом конфликте, несмотря на все старания Минамото, везение было на стороне Тайра. Действия сторонников Тайра были успешны настолько, что Ёритомо Минамото попал к ним в плен. Внук Тайрано Токииэ Ходзё Токимаса (1138–1215) был назначен опекуном (а точнее – надсмотрщиком) Ёритомо, по ряду причин оставленным в живых. Однако вышло так, что со временем Токимаса стал сподвижником Ёритомо, который даже женился на дочери своего бывшего врага, которую звали Ходзё Масако. После этого Ёритомо собрал собственную армию и – согласно всем правилам и законам буси – уничтожил своего кузена Ёсинаку.

Когда Минамото Ёритомо основал полевую ставку нового военного правительства в Камакуре в 1185 году, Токимаса активно помогал ему в этом. В 1192 году Ёри-томо добился от императора того же назначения, что и его кузен. Он стал сёгуном, и все это время мужская часть семьи Ходзё – поскольку женщины в те времена, конечно не по собственному выбору, занимались исключительно домашним хозяйством – находилась рядом с ним. Ёритомо сумел создать вокруг себя настоящий правительственный аппарат, с помощью которого он реально управлял страной. Правительство Ёритомо получило название «бакуфу» – «палаточная ставка». Изначально этот термин обозначал полевой лагерь тайсёгунов. Европейским синонимом слова «бакуфу» и стало понятие «сёгунат».

Именно Ёритомо установил наследственную передачу титула «сёгун», который в результате этого превратился в исключительную привилегию рода Минамото. Исключением стал лишь знатнейший род Фудзивара и особы императорской крови.

Автоматической передачи титула «сёгун» не было: всякий раз устраивалась пышная церемония, во время которой император жаловал новому сёгуну символ военной власти – церемониальный меч сэтто.

Через семь лет Ёритомо умер, и управление подвластными территориями перешло в руки Ходзё

Токимаса, который в 1203 году стал легальным регентом при сёгуне. Последним же стал юный старший сын Ходзё Масако Ёрииэ, рождённый, как и его младший брат Санэтомо, от Ёритомо Минамото. Этим юношам, к сожалению, суждено было прожить всего лишь двадцать два года и двадцать семь лет соответственно.

И вот казус: даже то, что его мать принадлежала к роду Ходзё, не помешало молодому правителю Ёрииэ стать яростным противником этого дома. Как оказалось – на собственную беду. Не сумев противопоставить ненавистным родственникам ничего, кроме собственной ярости, в 1204 году Ёрииэ был убит.

Следующим сёгуном стал младший сын Масако, Санэтомо. Это устраивало Токимасу. В 1204 году он вновь был назначен регентом, но стремился к еще большему упрочению своего положения и надеялся сделать сёгуном своего зятя и сторонника клана Ходзё – Томомасу. Но сторонник сегодня может стать противником завтра. Это прекрасно понимала Масако Ходзё. Кроме того, она надеялась видеть сёгуном только своего младшего сына, повлиять на которого она, в связи с его юным возрастом и собственным материнским статусом, еще имела возможность. Потому Масако, которую положение бессловесной домохозяйки вовсе не устраивало, не желала подобных перемен. Масако всем сердцем надеялась «слепить» из сына такого правителя, который был нужен ей и её клану и которого не удалось воспитать из Ёрииэ. В Томомаса же она видела лишь ненужного конкурента и противника собственных интересов. Благодаря целому ряду интриг эта деятельная женщина добилась того, что ее родной отец-регент оставил пост, стал буддийским монахом и уехал в провинцию Идзу, перестав, таким образом, представлять для нее опасность. Вслед за этим Томомаса был убит. Сиккэном (регентом) стал брат Масако – Ёситоки (1163–1224).

Ходзё Ёситоки попытался проводить политику, направленную на упрочение своего собственного влияния среди самураев, но встретил яростное сопротивление со стороны некоторых весьма влиятельных военных домов. В итоге дошло до того, что в 1213 году Ёситоки спровоцировал на заговор против себя главу самурайского управления Ваду Ёсимори. Однако этот заговор был раскрыт, а Ёситоки расширил свои владения за счет земель, конфискованных у заговорщиков.

Через четыре года после описываемых событий Масако постигла новая, на этот раз непоправимая, беда – молодой сёгун Санэтомо был убит. В связи с этим Ёситоки приобрел огромное влияние и право подписи под указами сёгуната. Теперь его главным противником на политической арене стал сам император Го-Тоба.

В 1221 году Го-Тоба объявил Ёситоки своим личным врагом и узурпатором власти. К императору примкнули многие бывшие вассалы Минамото, и начался открытый вооруженный конфликт, вошедший в историю, как бунт годов Дзёкю. Ходзё Ёситоки и его сын Ясутоки выступили с войском на Киото и разгромили армию Го-Тобы. Экс-император и его сын были сосланы, а их земли конфискованы. Благодаря этой акции Ходзё заметно укрепили свое положение в качестве наследственных регентов, фактически же став правителями государства.

В 1224 году на смену умершему Ёситоки пришел его сын Ясутоки (1183–1242). К этому времени Ясутоки уже был хорошо известен как смелый воин и грамотный военачальник, образованный человек и активный сторонник конфуцианства[98].

Еще через год скончалась Ходзё Масако. Следует заметить, что правитель, искренне разделяющий философские взгляды Конфуция, – большая находка для жителей любой страны. Отказавшийся от тактики тирании и деспотизма Ясутоки уже в самом начале своего правления ввел институт сорегентов – рэнсё, которые, хотя и назначались только из дома Ходзё, но даже в такой форме создавали некую видимость (в положительном смысле этого слова) коллегиальности и даже демократии. С той же целью был создан Государственный совет – хёдзёсю, ставший высшим органом бакуфу.

В этих условиях Ходзё полностью развязали себе руки. Теперь, в отличие от сёгуна, которому для принятия решений требовалось формальное одобрение императора, регенты, обосновывая свои указы, ссылались на коллегиальность в принятии решений и были гораздо более свободны в этом отношении. Такую систему закрепил юридический кодекс «Госэмбай сикимоку», принятый в 1232 году (инициатором его создания был Ходзё Ясутоки).

Японский сад камней

Этот человек стал вторым в истории Японии (после Минамото Ёритомо) выдающимся создателем военного государства. Но, в отличие от Ёритомо, который однозначно был военным диктатором, Ясутоки стремился к соблюдению законности и сохранению конфуцианских принципов в управлении государством.

К сожалению, период благополучия, установившегося при Ходзё Ясутоки, был не долгим. В 1242 году Ясутоки скончался, а в бакуфу начался период нестабильности. Сыновья главного регента страны умерли раньше него, и сиккэном стал внук Ясутоки цунэтоки (1224–1246), которому было предначертано простоять у руля власти всего четыре года. Когда умер и он, его место занял младший брат Ходзё Токиёри. В том же году Токиёри предотвратил мятеж, организованный собственными, недовольными его правлением родственниками, а затем уничтожил своего главного конкурента в борьбе за власть – второй по могуществу клан в стране – Миура.

Ходзё Токиёри, так же как и его предок Ясутоки, стремился к укреплению «просвещенного правления». Он изучал старинные китайские теории по управлению государством, а его родственник Санэтака стал основателем знаменитой библиотеки «Канадзава бунко». В своем стремлении к справедливому правлению Токиёри дошел до невероятного: он инкогнито путешествовал по стране, чтобы лично увидеть жизнь простого народа. Будучи крайне непритязательным в жилье и пище, он стремился сделать жизнь всех людей, а особенно в Камакуре, как можно более скромной и праведной. Во время его правления значительные усилия направлялись на поддержание общественного порядка, чистоты и сохранения морального облика населения страны. Роскошь, как и стремление к ней не поощрялись в принципе, запрещена была также продажа сакэ[99]. За поведением самураев осуществлялся строжайший надзор. Кроме всего прочего Токиёри уделял большое внимание установлению нормальных отношений с императорским двором.

В 1256 году Токиёри оставил пост и, удалившись от мирской суеты, стал буддийским монахом, сохранив по традиции влияние на государственную политику. Весьма интересный факт – будучи яростным противником денежного обращения, Токиёри приказал изготовить знаменитую ныне статую большого Будды в Камакуре, использовав при ее литье огромное количество медных монет, специально с этой целью собранных монахами в качестве пожертвования по всей стране. Стремление к экономии и спартанско-буддийскому образу жизни заставило Токиёри ограничить даже внешнюю торговлю, в результате чего финансовая система Китая оказалась под угрозой.

Несмотря на то что официально он давно отошел от власти, через пять лет Токиёри ввел ряд новых законов. Он практически запретил охоту и ограничил отлов рыбы. Особенно жесткие требования предъявлялись к буддийским и синтоистским[100] монахам. Запрещены были азартные игры и продажа рабов. В целом Токиёри пытался вернуться в управлении страной к принципам полулегендарных китайских императоров-конфуцианцев, но при этом зачастую утрачивал связь с действительностью и не владел реальной обстановкой, сложившейся в государстве.

Скончался Ходзё Токиёри в 1263 году, а сменивший его Нагатоки – всего на год позже. Новому сиккэну Токимунэ было всего 14 лет, и потому временно этот пост занял сорегент Масамура. Но их обоих вскоре ждало тяжелое испытание.

В 1267 году Япония получила первое письмо от внука Чингисхана Хубилая с предложением «установить дружественные отношения». Императорский двор и военное правительство встали перед выбором: ответить на предложение Хубилая согласием, что означало признать подчиненное положение Японии по отношению к монголам, или ожидать войны. Решение принял восемнадцатилетний Ходзё Токимунэ (1251–1284), ставший регентом сёгуна. Он провозгласил жесткую политику по защите национальных интересов и приказал готовить страну к обороне.

Политика юного Токимунэ оказалась более чем успешной – монгольское нашествие было отражено. Правда, после этого Ходзё столкнулись с новыми трудностями, на этот раз внутри собственной страны. Война подорвала экономику, разоренные крестьяне, не имевшие возможности нести тяжелое бремя налогов, стали активно покидать свои земли. Японию заполонили банды разбойников. Ослабела центральная власть. Для спасения положения Ходзё назначили на ведущие должности членов своей семьи, благодаря чему фактическая власть в стране законным путем окончательно перешла в руки одного рода, сохранив при этом видимость коллегиальности.

После смерти Токимунэ в 1284 году регентом стал четырнадцатилетний Садатоки. При нем положение клана Ходзё сохранилось и упрочилось. Правда, для усиления правящей роли Ходзё Садатоки пришлось пойти на некоторые непопулярные среди его окружения меры, которые привели к серии мятежей в 1285–1293 годах. Все они были быстро и жестко подавлены. Садатоки стал единоличным военным правителем Японии и оставался им вплоть до самой своей смерти в 1311 году.

Сиккэном после Садатоки стал девятилетний Така-токи. Мальчик не мог исполнять своих обязанностей сначала из-за малого возраста, а затем по причине слабого здоровья. Зато столичный двор во главе с императором Го-Дайго тут же воспользовался ситуацией и объявил войну Ходзё. В 1333 году, когда армии императора приблизились к Киото, командующий войсками сёгуната Асикага Такаудзи, вопреки всем законам самурайской этики, предал своего хозяина, в результате чего сёгунат пал. Последствия произошедшего оказались предельно трагичными: все члены дома Ходзё во главе с Такатоки совершили самоубийство.

На этой печальной ноте и закончил свое существование этот без сомнения выдающийся клан. И тут стали происходить события, начало которым положил уроженец Киото Исэ Синкуро Нагаудзи – впоследствии Ходзё Соун – богатый, известный и удачливый администратор, каковым он, правда, стал лишь тогда, когда ему перевалило далеко за пятьдесят…

Мы знаем годы жизни этого человека – 1432–1519, большая часть из которых так и осталась тайной, покрытой мраком. Никто ничего не знал о нем наверняка. Исэ Синкуро часто изображают бедным самураем или даже ронином, но некоторые исследователи предполагают, что на самом деле Нагаудзи происходил из очень знатной семьи, что, правда, никем не доказано. А в те далёкие времена многие считали, что когда-то Исэ был буддийским послушником, но так и не стал монахом. В трудные годы он якобы бежал из столицы к своему родственнику Имагава Ёситада, за которого выдали его старшую сестру, в провинцию Суруга, где стал одним из его вассалов. После гибели в бою Ёситада в 1476 (по другим сведениям – в 1480) году в разгоревшейся семейной распре Синкуро принял сторону своего племянника Ёситика, которому угрожала потеря наследства. В результате из конфликтной ситуации Ёситика вышел победителем и в благодарность за помощь пожаловал своему верному вассалу замок Кококудзи, отряд самураев и право использовать иероглиф из своего имени. Так бывший послушник Синкуро, получивший известность под именем Исэ Нагаудзи, стал приближенным одного из сильнейших феодалов Японии и владельцем собственного замка.

Случай продвинуться еще выше подвернулся в 1490 (по другим сведениям в 1493) году, когда в семье даймё соседней провинции Идзу Асикага произошло трагичное, но весьма, к сожалению, характерное для того времени событие. Асикага Масатомо приказал своему сыну Тадамару уйти в монастырь. Сын отказался, убил своего отца, потом мать и напоследок младшего брата, назначенного наследником. И никакие, хотя и витавшие в воздухе, но еще не изложенные в письменном виде законы буси не помогли избежать этой трагедии.

Но правила есть правила, пусть даже и не записанные на бумаге. И они, эти правила, требовали наказать отцеубийцу. Тем более что кроме этих правил существовал еще и государственный закон. Такое преступление – великолепный предлог для любого солдата удачи поправить свое материальное положение, а заодно и попрактиковаться в ратном деле. Воспылав праведным гневом, Исэ Синкуро Нагаудзи со своим отрядом окружил отцеубийцу в замке Хоригоэ, на северной оконечности острова Идзу, где тот, осознав безнадежность собственного положения, сделал себе харакири. Вассалы умершего Асикага, не успевшие, по всей видимости, получить приказ последовать за своим господином, без особых сомнений и мук совести присоединились к победителю. В итоге Исэ Нагаудзи обеспечил себе власть над всей провинцией.

Когда Нагаудзи столь неожиданно стал правителем провинции Идзу (в современной префектуре Сидзу-ока), ему исполнился, ни много ни мало, шестьдесят один год. Вслед за этим он без каких-либо угрызений совести взял себе старинную самурайскую фамилию Ходзё и основал клан, просуществовавший без малого пять поколений.

Вообще смена имени была обычным делом в среде самураев. Но это происходило не совсем так, как сделал новоиспеченный правитель Идзу. Титул и имя, переходящие исключительно от отца к сыну, постороннему человеку можно было унаследовать лишь в случае, если кто-либо из представителей рода его усыновит. Хотя, если поверить в то, что наш герой действительно каким-то образом был связан с этим японским аристократическим родом, то все становится на свои места. Но отчего бы ему тогда не объявить об этом раньше, а не влачить жизнь в нищете и безызвестности? Что могло послужить тому причиной? Стыд от собственного бесславного положения? Мало кто в это верил.

Современные исследователи по большей части убеждены, что ни послушник Синкуро, ни комендант Нагаудзи никоим образом не были связаны с прежней истинной линией регентов Ходзё, трагически оборвавшейся в XIV веке. И именно потому династию, основанную Исэ Синкуро, стали понимать не как продолжение династии Ходзё, а назвали Го-Ходзё, то есть второй династией Ходзё, которая, судя по всему, не имела к первой никакого отношения. Тем не менее Нагаудзи решился на этот мало соответствующий высокому морально-этическому кодексу самураев шаг. Зачем? Имя прославленных аристократов приятно звучало как для ушей его подчиненных, так и для самого Исэ, вмиг поднятого до небывалых высот одним лишь росчерком пера.

Правда, бытует еще одна версия, гласящая о том, что якобы самозванец Исэ Синкуро объявил себя аристократом из дома Ходзё по еще менее привлекательной причине: чтобы замять убийство собственного сюзерена, чьи владения он якобы захватил. А впоследствии, чтобы перестать быть самозванцем, он женился на женщине, действительно принадлежавшей к клану Ходзё, таким образом и став основателем нового дома. Некоторые исследователи считают, что Синкуро попытался узаконить самовольно принятое им имя, женив своего сына (а не женившись сам) на девушке, происходившей из настоящего регентского дома Ходзё. Как бы там ни было, новый клан начал свое существование.

Если закрыть глаза на подобные этические моменты, Нагаудзи может считаться образцом самурайского полководца раннего периода Сенгоку с классической карьерой «великого воина». В 1480 году Исэ Синкуро Нагаудзи имел под своим началом всего шестерых солдат, а когда в 1590 году умер его праправнук, осталась армия численностью в несколько десятков тысяч воинов, что само по себе говорит о многом.

Через какое-то время после победы над Тадамару и утверждения в Идзу взор Нагаудзи стала притягивать расположенная неподалеку восточная провинция Сагами с городом-крепостью Одавара. Город этот стратегически был расположен очень удачно и давал возможность контролировать всю равнину Канто, принадлежавшую клану Уэсуги. Владел крепостью и всей провинцией недавно унаследовавший ее молодой князь Омори Фудзиёри.

Исэ Синкуро

События эти происходили в 1494 году. Быстро подружившись с князем, Нагаудзи однажды пригласил его на охоту на оленя, где и убил. «Отличный» поступок с точки зрения любой морали и этики, не говоря уже о бусидо. Ситуация неприглядная, но, к сожалению, вполне типичная для того времени. Правда, другая версия гибели молодого Фудзиёри говорит о его смерти в результате несчастного случая, что – окажись это правдой – сняло бы с Нагаудзи обвинение в еще одном предательстве из обширной серии подобных прецедентов в его жизни. Обвинение, разумеется, теоретическое: никакое правосудие, могущее его предъявить, это дело, конечно, не рассматривало.

В результате этого трагического происшествия провинция Сагами к 1495 году осталась без правителя, и новоявленный Ходзё со своими солдатами быстро и без особых усилий прибрал к своим рукам сперва Одавара, вследствие чего получил прозвище Одавара-Ходзё, а к 1518 году – и всю провинцию Сагами. Затем по его приказу были выстроены крепости, защищавшие ее северные фланги.

В 1512 году Камакура, старинная столица сёгунов, также перешла во владение клана Го-Ходзё. К слову, некоторые исследователи считают, что именно благодаря этому приобретению Исэ и поменял фамилию на Ходзё, так как Камакура была столицей старого клана Ходзё. Надо сказать, что Нагаудзи без зазрения совести перенял не только фамилию, но и герб (мон) регентской династии. Далее Нагаудзи обратил свое внимание на провинцию Мусаси и на один из районов современного Токио. В 1518 году к его владениям был присоединён замок Арай, известный тем, что в нем покончил с собой Миура Ёсимото.

Постепенно расширяя свои владения, Исэ Нагаудзи-Ходзё все больше и больше раскрывался как талантливый военачальник, тактик и стратег, прирожденный администратор, политик и дипломат, подтверждая тем самым простую истину, что успешно начать и не менее успешно продолжить любое дело можно в практически любом возрасте. И на это нельзя закрыть глаза, даже принимая во внимание то, что, кроме личных талантов, Исэ Синкуро выявлял также неприкрытую агрессию, откровенное предательство и интриганство. Его армия увеличивалась и крепла с завидным постоянством. Его богатства неустанно преумножались, а вместе с ними стремительно росло и уважение к имени Ходзё-Нагаудзи.

Таким образом, Исэ Синкуро Нагаудзи стал родоначальником семейства, вышедшего, по мнению большинства, из ниоткуда, никому, кроме самого себя, ничем не обязанного, но, тем не менее, достигшего самого вершин власти. И все это в стране с несокрушимой силой традиций, силой настолько мощной, что многие без раздумий жертвовали своими жизнями, отдавая дань этой силе.

Некоторые исследователи, в том числе С. Тёрн-булл, считают, что все это смогло произойти по причине ослабления роли сёгуната в жизни общества. Если бы сёгунат Асикага на то время сохранял свое прежнее влияние, появление такого уникального явления, как самозваный Ходзё, было бы невозможно. Но к XVI веку власть бакуфу стала призрачной, а предательство и коварство в среде самураев рассматривались, что уже было отмечено, исключительно как стратегия воина.

Искусная внешняя политика и хорошо обученная армия помогла в дальнейшем сыну Нагаудзи Удзицуне и его наследникам полностью сокрушить могущественный клан Уэсуги, который в течение двух сотен лет владел Канто, и к середине XVI века расширить свои владения до восьми провинций. Удзицуна, воспользовавшись раздорами внутри семьи Уэсуги, которые, надо сказать, ко времени нападения на них Нагаудзи фактически сами разорвали на куски свой собственный клан, попытался захватить замок Эдо, находящийся на месте современной резиденции императора в Токио. Армии выстроились вдоль берегов реки Сумида. Началась долгая осада. Однако закончить начатое Удзицуна не успел… После смерти отца сын Удзицуны Удзиясу довел до конца замысел деда, полностью разгромив войска Уэсуги.

Последним из прежде могущественного семейства Уэсуги, кто противостоял напору клана Го-Ходзё, был Норимаса, который в 1551 году бежал из Канто в Этиго, дикую горную провинцию на Хокурикудо. Здесь он вынужден был просить защиты у одного из своих бывших вассалов, Нагао Кагэтора. Как и Ходзё Нагаудзи, Кагэтора отлично понимал цену аристократического имени. Он охотно дал прибежище бывшему сюзерену, но добился того, что Норимаса Уэсуги его усыновил. Затем он сменил имя, став зваться Уэсуги Кэнсин – одно из самых прославленных имен в военных анналах XVI века – и предпринял несколько кампаний против Ходзё.

Изведав нищету, добравшись до вершин власти с помощью хитрости, коварства и меча, шагая по трупам поверженных врагов и тех, кто просто мешал его карьерному росту, Нагаудзи на старости лет тем не менее не ожесточился окончательно. Своими владениями, как говорят источники, он управлял просто и мудро. Ходзё Нагаудзи снизил налоги, которые платило сельское население, до необходимого минимума, старался справедливо разбирать конфликты между подданными и – хоть в это верится с трудом – больше заботился о благосостоянии своих вассалов, чем о собственном богатстве. Потому и популярность клана Го-Ходзё среди населения непрерывно росла.

Возможно, все так и было на самом деле. Но следует заметить, что ко времени начала своего «справедливого» правления Нагаудзи был уже достаточно стар и готов, пожалуй, задуматься наконец о карме, в которую верили буддисты. К тому же он уже имел достаточно много денег, чтобы о них не думать.

Как бы там ни было, в истории Ходзё Нагаудзи навсегда останется не только образцом японского средневекового полководца, но и образцом коварного, беспринципного и кровожадного даймё, открывшего так называемую Эпоху воюющих провинций, которая продолжилась и после его смерти. Но узнать об этом Нагаудзи уже было не суждено. Прославившись как смелый воин и искусный управленец, на старости лет он принял монашество и именно с тех пор стал зваться своим последним именем – Соун, что означает «Быстрое Облако».

Да, чего только не случается в жизни. Трудно представить себе этого беспощадного и жестокого буси, никогда не расстававшегося со своим верным мечом, с глазами, налитыми яростью, в черных одеждах дзэн-буддийского монаха, с чернильницей для письма, со смирением во взоре и скромной улыбкой на устах. Но факт остается фактом. Пресытившись (о чем и предупреждает нас буддизм) погоней за властью и славой, бывший воин, пыл которого кроме всего прочего укротило и безжалостное время, стал монахом, исповедующим дзэн. Слово «дзэн» является производным от индийского слова «дхьяна», означающего медитацию[101]. Дзен-буддисты считают, что учение Будды можно понять, погрузившись в глубины собственного сердца и разума. Монахи-дзэн отказывались (как происходит и по сей день) от прилежного изучения священных книг и философских дискуссий, а посвящали жизнь тихому сидению и несложному физическому труду в ожидании момента, когда их постигнет желанное «просветление», позволяющее освободиться от круговорота реинкарнаций-перевоплощений, в который затянул всех живущих этот материальный мир.

Скончался Исэ Синкуро – Нагаудзи-Ходзё – Соун в 1519 году в мире и покое в возрасте 88 лет. Неизвестно, сумел ли он к этому времени достичь благословенного просветления. Ничего не известно и о жене славного воителя. Кроме имени сына Исэ Нагаудзи Удзицуны, история сохранила следующие имена его потомков: Ходзё Удзиясу, Ходзё Удзимаса, Ходзё Удзи-тэру и Ходзё Геннан.

Ходзё Удзиясу (1515–1571), даймё Сагами, приходился внуком Ходзё Соуну и сыном Ходзё Удзицуны, умершего в 1541 году. Известно, что он сражался с Такэдой Сингэном и Уэсуги Кэнсином за регионы Канто и Суруга. В 1562 году Удзиясу заключил с Такэдой союз и передал ему своего седьмого сына – Ходзё Удзихидэ (Сингэн дал ему имя Сабуро). Но союз разрушился, и Удзихидэ вернулся в клан Ходзё. Когда в 1569 году союзниками стали Ходзё и Уэсуги, Удзихидэ отправили заложником к Уэсуги Кэнсину в обмен на Какизаки Харуиэ (Кэнсин усыновил его, дав ему имя Кагетора).

Ходзё Удзимаса (1538–1590) был старшим сыном Удзиясу, а после его смерти стал главой клана Ходзё.

Ходзё Удзитэру (1539–1590) – второй сын Удзи-ясу. На момент его смерти армия клана Ходзё была в расцвете своего могущества и насчитывала несколько десятков тысяч человек.

Ходзё Геннан (1493–1589) также известен как Ходзё Нагацуна. Во времена Сенгоку Нагацуна был полководцем клана Ходзё в Сагами и приходился третьим сыном самому Ходзё Соуну. У него было шесть родных сыновей и один приемный – Ходзё Удзихидэ (Уэсуги Кагетора). Нагацуна являлся главой храма Конгооин, где и получил имя Геннан, что в переводе означало «Одинокий Призрак». Говорили, что он мастерски владел искусством верховой езды и стрельбы из лука, будучи при этом весьма культурным и образованным человеком. Он умер в возрасте 97 лет, и это в средние-то века! Что ж, недаром говорят, что Япония – страна долгожителей. А через восемь месяцев после его смерти клан Ходзё был атакован Тоётоми Хидэёси и уничтожен, но об этом немного позже.

Итак, Исэ Синкуро скончался. Мы знаем, что перед смертью он оставил своему сыну небезынтересный семейный кодекс, известный теперь в мире как «Двадцать одно правило Ходзё Соуна». Но, скорее всего, изначально наставления господина Соуна предназначались для вассалов-самураев, а не для наследников дома Ходзё. Эти правила, конечно, не кодекс бусидо, но, беря во внимание, кем и когда они были написаны, они стóят того, чтобы с ними ознакомиться. Уже сами по себе они достаточно много говорят как о человеке, их изложившем, о его мыслях, чувствах и устремлениях, так и о временах, в которые ему пришлось жить.

Тем более что среди так называемых «домашних законов» (кахо) и «домашних уроков» (какун), составленных полководцами и самураями средневековой Японии, «Соундзи доно идзюити кадзё» («Двадцать одно правило господина Соуна») отличаются простотой и практичностью предлагаемых советов. Смело можно сказать, что они стали отражением всего нелегкого жизненного опыта их автора. «Правила» Ходзё Соуна устанавливают нормы жизни и поведения простого воина и свидетельствуют о том, что написавший их человек был хорошо знаком с образом и условиями существования низших слоев населения. Спектр советов чрезвычайно широк: от призыва к изучению грамоты и поэзии, овладению искусством войны и верховой езды, до запрета на игру в шахматы и наставлений, как лучше защищать свой дом и поддерживать в нем порядок.

Как же выглядели эти правила? Давайте посмотрим.

Правило первое гласило, что прежде всего каждому самураю необходимо верить в Будду и богов синто.

Нет ничего удивительного в том, что буддийский монах считал делом первоочередной важности верить в Будду. Хотя сам принц Гаутама, обретя просветление и став собственно Буддой, никогда и никого не призывал к тому, чтобы в него «верили». Он предлагал каждому желающему открытый им «срединный» путь в качестве учения, помогающего избавиться от страданий, никогда не обожествляя ни себя, ни кого бы то ни было другого. Поэтому учение Будды самое, пожалуй, свободное от образов богов учение. Однако трансформация, которой за прошедшие тысячелетия подвергся буддизм (и которой, в принципе, не избежала ни одна религия мира), сделала его тем, чем он и стал на сегодняшний день.

Во втором своем правиле господин Соун рекомендовал самураям вставать непременно ранним утром. Он считал, что если человек встает поздно, то даже слуги такого буси станут ленивыми и непригодными для работы. Сам же он вообще не сможет исполнять свои дела, как общественные, так и личные. А если это произойдет, то и его господин, разумеется, откажется от такого воина, что не сулило последнему ничего хорошего.

Встав утром, за несколько часов до восхода солнца, автор рекомендовал осмотреть дворовые постройки, сад и конюшни и приказать слугам тщательно убрать те места, которые более всего в этом нуждались. Потом умыться холодной водой, расходуя ее экономно, и вознести молитву богам. Приведя себя в порядок и отдав распоряжения на день жене, детям и вассалам, нужно было начинать трудиться еще до восхода.

Напомним, что в ту пору в среде самураев только лишь у самых обнищавших ронинов не было слуг, многие из которых влачили настолько жалкое существование, что охотно трудились исключительно за какую-никакую еду и крышу над головой. Что же до раннего подъема, то известная всем нам пословица «Кто рано встает, тому Бог дает» однозначно перекликается с представлениями средневекового японца о режиме дня.

Третье правило призывало ложиться спать не позднее чем через два часа после захода солнца. Господин

Быстрое Облако объяснял это, как ни странно, не тем, что к тому времени встающий до рассвета человек уже просто-напросто изрядно устанет и естественным образом захочет уснуть, а тем, что ночные разбойники чаще всего появляются с десяти вечера до двух часов ночи. И если тратить время напрасно, к примеру на праздные разговоры, и ложиться спать около полуночи, то в конце концов можно оказаться ограбленным или, того хуже, убитым.

Немного странная логика: неужели воры в средневековой Японии обирали исключительно тех, кто в указанное время не спит? Но, положа руку на сердце, любому из нас порой бывает не просто понять даже своих современников, не то что людей, живших несколько сотен лет назад.

Тут же господин Соун советовал не жечь бесцельно по вечерам дерево и масло. Вот это уже исключительно понятный и практичный совет – и то и другое стоило денег, которых далеко не у каждого буси было в избытке.

Громкий кашель, по мнению Нагаудзи, даже в собственном доме, подчеркивал невнимательность к другим людям. Поэтому, если человек кашлял (чихал или сморкался), то он должен был делать это незаметно, проявляя уважение к чувствам окружающих его особ.

Следующее – четвертое – правило призывало к молитве. Молиться, как полагал Соун, нужно было ради своего же блага. Ради него также следовало быть прямым и гибким, честным и законопослушным, почтительным к тем, кто выше тебя, и сострадательным к тем, кто ниже. Вещи, по мнению Нагаудзи, следовало принимать такими, какие они есть, и смиряться, если владеешь малым. Интересно, что по этому поводу думал сам господин Синкуро, когда «по головам» врагов и друзей прокладывал себе путь к власти? Видимо, эти рекомендации действительно не распространялись на членов дома Ходзё…

Довольствоваться тем что имеешь, по мнению господина Соуна, означало следовать воле Будды и божеств синто. Даже если человек при этом не возносил молитвы, он, тем не менее, обретал покровительство божеств. Причем если тот же человек возносил молитвы, но сердце его при этом оставалось неправедным, иначе говоря, если он молился неискренне, он рисковал навсегда потерять благосклонность Неба.

Пятое правило предлагало пользоваться однажды приобретёнными вещами до тех пор, пока они совсем не придут в негодность, даже в том случае, если человек видит, что кто-то одет или вооружен лучше, чем он. «Но если начнешь приобретать то, чего у тебя нет… [не имея при этом, судя по всему, материальной возможности для совершения подобных покупок] станешь еще беднее и превратишься в посмешище». Разумное правило. Вряд ли тут можно еще что-то добавить.

Шестое правило: непременно с самого утра следовало позаботиться о своей прическе (возможно, тут имелся в виду и внешний вид вообще), даже в том случае, если самурай решил остаться дома из-за болезни или для решения вопросов личного характера. Не говоря уже о тех случаях, когда ему предстояло выполнять свой долг. Появляться перед людьми неопрятным, считал Соун, это отвратительно и заслуживает всяческого порицания. Кроме того, считал автор, слуги всегда подражают господину. И если они начнут подражать его неряшливости, это не приведет ни к чему хорошему.

Что же касается прически, то в те времена прическа у мужчин была довольно сложной и действительно требовала ежедневной заботы. Она сочетала в себе тщательно выбритую макушку и замысловатый узел из волос на затылке. Такая конструкция физически не могла выглядеть аккуратной, если регулярно не поддерживалась или делалась наспех.

Микамото Ёритомо

Седьмое правило представляет собой рекомендации относительно того, как правильно строить отношения с начальством. Когда самурай отправлялся на службу, по мнению Нагаудзи, ему никогда не следовало идти прямо к своему господину. Лучше было ждать при входе и наблюдать за поведением других. Чтобы не раздражать господина, следовало появляться перед ним только тогда, когда вызовут. Иначе, несмотря на «терпимость» самураев, и особенно самураев у власти, можно было легко нарваться на неприятности.

Однозначно благоразумный совет! Неожиданно попасть под «горячую руку» вставшего не с той ноги начальника (а тем более начальника-воина с практически безграничной властью) желающих и теперь найдется не много. Развивая эту мысль, Соун поучает самураев, как важно правильно и четко выполнять приказы господина, учит их уважительному к нему отношению. С учетом того что смертную казнь в те времена легко можно было «схлопотать» буквально за все, ценность подобных наставлений трудно преувеличить.

Восьмое правило: самурай не должен пытаться превозносить свои таланты. Иначе говоря, здесь Ходзё Соун советовал развивать в себе такую безусловную добродетель, как скромность. Также, в зависимости от ситуации, воину необходимо было спрашивать совета мудрых людей о том, что и как правильно передать господину. Господин Соун считал неблагоразумным полагаться во всем только на себя одного.

И вновь сложно не согласиться. Скромность в кодексе буси – хоть в писаном, хоть нет – всегда занимала важное место. Что же до ценности совета мудрого человека, она ни у кого не вызовет сомнений. Вопрос в другом: где такого мудреца найти? Но, судя по всему, в среде самураев особых трудностей с этим не возникало.

Девятое правило: в присутствии господина не следовало сидеть возле сплетников. Оставаться в стороне от них – как считал господин Соун – было оптимальным решением. В противном же случае можно легко потерять и покровителей, и друзей. Безусловно, разумный совет для всех времен и народов.

Правило десятое гласило: «Делай все вместе с другими, и тогда избегнешь несчастья. Полагайся на других во всем». Предложение делать все вместе с другими, возможно, содержало в себе не только совет облегчать свой ежедневный труд за счет взаимопомощи, но и скрытый намек на разделение ответственности, что бывает иногда действительно немаловажным. Ну а с вопросами доверия к людям, о чем говорили и вышеназванные примеры, во все времена возникали проблемы.

В одиннадцатом правиле господин Быстрое Облако советовал упорно и настойчиво практиковаться в чтении и письме. С тем, что человеку необходима грамота, вряд ли кто-то поспорит. Принимая во внимание сложную иероглифическую систему записи текстов, бытовавшую и бытующую в Японии до сих пор, ценность кропотливых тренировок трудно преувеличить – иначе грамотой просто не овладеть.

Правило двенадцатое: если выпала необходимость пройти перед старшими, пришедшими на аудиенцию к господину, следовало сделать это максимально просто и незаметно. Ни в коем случае, по мнению господина Соуна, не следовало подчеркивать собственную значимость и даже выявлять уважение или смирение, а надо было просто проскользнуть мимо них. Такое поведение призвано было подчеркнуть почтительность и скромность самурая.

Правило тринадцатое: никогда и никому, даже шутя, не следовало лгать или говорить полуправды, вне зависимости от того, знатный человек это или низкого происхождения. Лживость, как считал Соун, имеет свойство входить в привычку. В конце концов, обманутые люди начнут предъявлять претензии своему обидчику, в результате чего он останется в одиночестве. Если же кто-то прилюдно обвинит самурая во лжи, это будет позором на всю жизнь.

Что тут можно сказать? Видимо, к старости самозваный Ходзё в корне пересмотрел свои прежние убеждения…

Правило под номером четырнадцать гласило: тот, кто не умеет слагать стихов – бездарен и неинтересен. Господин Быстрое Облако рекомендовал всем изучать стихосложение, видя в этом, судя по всему, практику для тренировки мысли и развития речи, поскольку далее он подчеркивает необходимость всегда следить за тем, что говоришь. Ведь даже по одному слову люди могут догадаться о том, что думает человек на самом деле.

Правило пятнадцатое: все свободное от службы господину время следовало посвящать упражнениям в верховой езде, спрашивая при этом советов у опытных наездников. Верховая езда для самурая была – наравне с владением оружием – жизненно необходима. Что тут добавить?

Следующее правило (номер шестнадцать) рекомендовало обзаводиться для учебы хорошими друзьями. Плохих друзей следовало избегать даже в играх. Не знать об этом, по мнению господина Соуна, не было постыдным, но если помнить об этом, то будет лучше. Уже даже просто потому, что тогда человек не потеряет напрасно времени ни на игру, не приносящую удовлетворения, ни на плохих друзей.

Вот еще одно, очень интересное мнение, изложенное господином Нагаудзи: хорош человек или плох – целиком зависит от его друзей. «Куда бы не отправились трое, среди них всегда найдется один, достойный быть учителем. Выбери этого одного и следуй за ним. Наблюдая за тем, кто не хорош, исправляешь собственные ошибки».

Аналогичная современная присказка вторит: «Скажи мне, кто твой друг…» Тут, правда, стоит оговориться: автором этого высказывания официально являлся не господин Быстрое Облако, а Конфуций, причем последний не просто изрек его мимоходом, а поместил в книге номер семь своих «Бесед и рассуждений». Но, может быть, новоиспеченный буддийский монах об этом не знал? Или просто произошло удивительное совпадение? Вряд ли. Да и стиль изложения, можно заметить, разительно отличается от всего, сказанного самим господином Нагаудзи. Тем не менее, будем снисходительны и по-человечески простим Ходзё Соуну это маленькое желание показаться более великим, чем он был на самом деле.

Правило семнадцатое предлагает самураю вечером, когда он возвращается домой со службы, проверить лично, не полагаясь на прилежание слуг, правильно ли выполнены его приказания и все ли в его хозяйстве в порядке. Господин Соун предостерегал, что даже самые верные слуги склонны к недосмотру, что подобное происходит со всеми, и напоминал о необходимости самому владельцу дома быть бдительным.

Следующее, восемнадцатое правило. На закате, советовал Исэ Синкуро, следовало накрепко запереть ворота и отпирать их только тогда, когда кому-то нужно войти или выйти. В противном случае может случиться беда. Если вспомнить о промышлявших во все времена ночных разбойниках – чрезвычайно полезное наставление.

Девятнадцатое правило: вечером необходимо проверить, как горит огонь на кухне и в комнате жены, чтобы не случился пожар. Муж, по мнению Соуна, должен постоянно контролировать в этом плане свою жену, поскольку женщины, знатные они или нет, беспечны и обычно не думают о таких вещах. Они разбрасывают повсюду свою одежду и ценности и могут запросто оставить на ночь открытый огонь в светильнике, отчего может возникнуть пожар.

Вряд ли это действительно так и было, особенно с учетом того, что абсолютно всю работу по дому делали женщины, ибо мужчины-самураи считали участие в домашнем хозяйстве ниже своего достоинства. Это правило может быть ценно тем, что в общих чертах дает представление об отношении средневековых японцев к прекрасному полу. Протест женщин, услышавших подобное заявление, предсказуем…

Еще одна рекомендация, вылившаяся в правило под номером двадцать, звучит примерно так: если у тебя есть слуги (а они, как мы уже отмечали, были у абсолютного большинства самураев), не полагайся на то, что обо всем сказал им. Всегда все делай первым, чтобы знать, как в действительности обстоят дела. И только потом думай о том, как заставить сделать это других.

Можно легко заметить, что господин Соун повторяется: примерно та же мысль уже была озвучена в предыдущих правилах.

Правда, и последнее правило (под номером двадцать один) родоначальника Го-Ходзё тоже оригинальностью не отличается. В нём вновь напоминается о необходимости постоянно совершенствоваться в чтении, письме, военном искусстве, стрельбе из лука и езде на лошади, о чем уже нет необходимости говорить подробно.

«Пусть ученость будет в левой руке, а военное искусство – в правой, – говорил Исэ Синкуро, самопровозглашенный Ходзё, который, преодолев долгий и тернистый жизненный путь, на старости лет взялся наставлять молодых самураев, которым еще предстояло пройти эту тяжелую школу, имя которой человеческая жизнь, – ибо таков закон с древних времен. Никогда не пренебрегай им».

Что ж, пусть и не претендующие на самобытность, но вполне применимые и в сегодняшней жизни правила. Правда, как тогда, так и теперь, вряд ли найдется много желающих к ним прислушаться…

На этом заканчивается известная нам история яркого представителя средневекового японского рыцарства господина Исэ Синкуро Нагаудзи-Ходзё. Но что же произошло с кланом Го-Ходзё после смерти его основателя? В итоге всех перипетий и этот дом постигла печальная участь. В конце эпохи Сэнгоку после гибели правителя Оды Нобунаги власть над Японией захватил его первый генерал Тоётоми Хидэёси. Наибольшее сопротивление захватчику оказали кланы Го-Ходзё и Датэ.

Хидэёси пытался мирно договориться с тогдашним главой клана Го-Ходзё Удзимасой и пригласил его вместе с сыном Удзинао посетить свой дворец в Киото. Но Ходзё, проявив необдуманное высокомерие, отказались иметь дело с безродным (кто бы говорил!) выскочкой, и в 1590 году оскорбленный Хидэёси

послал против обидчиков двухсоттысячное войско, значительную часть которого составляли высокородные даймё и самураи Токугавы Иэясу.

Ходзё сумели выставить тридцатипятитысячную армию (по другим сведениям у них было до пятидесяти тысяч воинов), сравнительно большую по тем меркам, но явно не способную противостоять объединенным силам Хидэёси.

Потеряв в боях и армию и вассалов, лидеры Ходзё укрылись в своей хорошо укрепленной крепости Одавара. Хидэёси осадил неприступный замок, решив взять врагов измором. Ходзё надеялись, что войска противника сами не выдержат долгой осады и будут вынуждены отступить. Однако Хидэёси очень хорошо подготовился к этому походу…

Оказавшись заключенными в собственном убежище, члены клана Ходзё поняли, что крепость Одавара превратилась для них в западню. Через три месяца томительной осады Ходзё Удзимаса совершил харакири. Другие лидеры клана последовали его примеру. Гарнизон замка и часть войска, которому удалось остаться в живых, сдались на милость победителей.

После этой победы Хидэёси отдал бывшие владения Ходзё – все шесть провинций Канто – в собственность Токугаве Иэясу.

Этим для кого-то трагичным, для кого-то радостным событием и закончилась история дома Го-Ходзё. Имя Исэ Синкуро Нагаудзи, как и имена многих других предводителей, полководцев, завоевателей, кануло в Лету. Осталась лишь смутная память о людях, которые жили и любили, воевали и завоевывали, рождались и умирали, к чему-то стремились, что-то ненавидели, придумывали полезные и нелепые правила, придавали значение ничего на самом деле не значащим вещам, следуя, по сути, всего лишь странному сценарию, написанному для них неким таинственным и загадочным сценаристом.

И снова – загадки «божественного ветра»

Еще немного о камикадзе

В шумном токийском районе Кудан есть один тенистый парк, посреди которого расположен синтоистский храм, название которого известно всем японцам и многим жителям других стран Азии: Ясукуни дзин-дзя – храм Ясукуни. Это – своеобразный некрополь для всех японцев, погибших в бою за свою страну в XIX–XX столетиях.

На дисплее, установленном перед входом в молитвенный зал, высвечивается прощальное письмо 29-летнего армейского капитана, который был убит под Ханоем в последние дни Второй мировой войны: «Я ясно видел божественную страну Японию и сто миллионов человек в Стране Императора, идущих вперед. Я был преисполнен чистой веры и твердой решимости сражаться». Частью храма является уникальный музей Юсюкан. На плакате, приглашающем посетителей войти в зал, написано: «Посмотрите правду о том, как Япония возродила себя. Вы будете охвачены чувствами, которые, несомненно, захотите передать младшему поколению, не пережившему трагедии войны». Музей призван передать дух храма Ясукуни.

Еще одна надпись у входа так объясняет назначение музея: «В истории было много неизбежных и вынужденных сражений, которые велись ради защиты этой страны и ради построения мира свободы и равенства, где каждый народ счастлив, независимо от цвета его кожи. Люди, которые пожертвовали в тех войнах своей драгоценной жизнью, почитаются здесь как души погибших солдат. Это делается для того, чтобы хранить память об их выдающихся военных заслугах и доблести». В залах музея демонстрируются многочисленные экспонаты времен Японо-китайской войны 1894–1895 годов, Русско-японской войны 1904–1905 годов и Второй мировой, нарочито названной здесь «Великой войной Восточной Азии». Коллекция музея огромна – она включает в себя около ста тысяч экспонатов: образцы техники, оружия, военной формы, личное имущество погибших солдат, их прощальные письма и другие предметы. В залах постоянно показывают документальные фильмы, прославляющие военную доблесть Японии. Во всех фильмах особо подчеркивается честь мученичества ради процветания государства. Так, в зале часто звучит записанный на пленку голос солдата, который готовится направить на врага свою самоубийственную торпеду кайтэн: «Кровь моего отца, деда и прадеда вопиет: «Убей заклятого врага!» Я слышу крик их крови».

Храм Ясукуни

Но голос 20-летнего солдата, который четко различается, несмотря на сильные помехи, многим почему-то кажется грустным и переполненным болью. Кажется, что время в храме Ясукуни и в залах музея Юсюкан остановилось и человек, попавший сюда, действительно оказывается в прошлом. Создается впечатление, что души погибших более чем двух миллионов солдат все еще сражаются. Да и сам храм Ясукуни регулярно оказывается в эпицентре борьбы, связанной с восприятием японцами и жителями соседних стран неоднозначных перипетий японской истории XX века. Дело в том, что храм посвящен памяти всех без исключения японцев, погибших в войнах. В их числе – люди, официально признанные Токийским трибуналом военными преступниками, и те, кого считают таковыми японские левые, а также многие китайцы, корейцы, жители Мьянмы, Индонезии, Вьетнама, Малайзии, Филиппин… Поэтому споры вокруг этичности посещения храма премьер-министром Японии и прочими официальными лицами не утихают и по сей день. Действительно – ведь экспонаты музея Юсюкан и сопровождающие их объяснения рисуют картину минувших войн только глазами японцев. В музее нет ничего, что рассказывало бы о том, как относились к Японии и что думали о ней во время войн жители других стран мира.

Больше всего внимание посетителей приковывают к себе подлинники и точные копии самолетов и управляемых бомб пилотов-смертников и торпед кайтэн, управляемых людьми. У выхода из зала стоит своеобразная «книга отзывов» – компьютер, специально предназначенный для того, чтобы посетители могли написать о своих впечатлениях от увиденного. Один пожилой японец написал: «Мой сын вырос в Японии, которая находится в состоянии похмелья от мира и поэтому стала ленивой. Страна, которую вы так блестяще защитили, скоро растает». Другого мнения придерживается 19-летний студент колледжа: «У меня сложилось одно впечатление: все, что я Здесь увидел, только прославляет войны. Меня это пугает». Все же как бы современные японцы ни относились к своему прошлому, образы молодых людей, сознательно пошедших на смерть ради… здесь, на месте нашей очередной загадки, мы пока поставим троеточие, попытаться заменить которое неким вариантом ответа призвана эта глава. Так вот, эти образы продолжают будоражить умы и сердца японцев – и не только их. Само слово «камикадзе» продолжает жить своей, особой жизнью, нередко появляясь на страницах газет и журналов, на кино-, телеэкранах и мониторах. Этим словом падкие до аналогий журналисты нередко называют исламских шахидов, хотя, судя по опросам общественного мнения, большинство японцев, в том числе сами ветераны корпуса камикадзе, считают, что было бы крайне несправедливо отождествлять современных террористов-смертников, которые без разбора нападают на военные цели и мирных жителей, с летчиками-камикадзе, совершавшими атаки на военные объекты. Однако безусловно и то, что их объединяет идея принесения в жертву собственной жизни ради сокрушения противника и некие идеалы, в массе своей далекие от сугубо материальных целей.

В этой главе речь пойдет о новом Вызове, во весь рост вставшем перед страной Ямато уже в XX веке, и о ее ответе на этот вызов – явлении, словесное обозначение которого вошло практически во все языки народов мира. Если божественный ветер, разметавший когда-то корабли Хубилая, помнят за пределами Японии немногие, то кому не знакомо само слово «камикадзе» и стоящий за ним образ человека, сознательно идущего на смерть ради своих идеалов (или некоего фанатика, одурманенного пропагандой, слепого орудия в руках поджигателей войны, или честного воина, обманутого политиками, – примеры отношения к этому явлению можно множить и множить)?

В главе, посвященной самурайским идеалам, мы попробовали нащупать возможные ответы на вопрос, что же непосредственно определяло именно такой Путь этих людей, живших в достаточно отдаленную от нас эпоху. Здесь же мы попробуем на основании специальных исследований, а также дневников и писем самих камикадзе ответить на вопрос: чем был (или все же – что есть?) Путь камикадзе и почему он вообще стал возможен? Было ли это возрождением бусидо или чем-то иным?

Для начала – небольшая историческая справка. Итак, после поражения в битве у атолла Мидуэй 4 июня 1942 года Япония начала терять инициативу в войне на Тихом океане. В течение 1943–1944 годов войска США шаг за шагом продвигались по направлению к японским островам, занимая оккупированные ранее японцами территории, а затем и захватывая заморские владения собственно Японской империи. К этому времени японские самолеты, особенно истребители, серьезно уступали в качественном отношении новым американским моделям. Из-за больших боевых потерь ощущалась нехватка опытных пилотов – система подготовки летчиков в Японии оказалась недостаточно эффективной в условиях тотальной войны колоссальных масштабов. Кроме того, из-за недостатка запасных частей и топлива (в результате неудач на море доставка топлива из заморских владений в метрополию стала проблематичной, а сама Япония, как известно, запасами нефти не располагает) проведение любой крупной авиационной операции стало для Японии практически невозможно.

15 июля 1944 года войсками США был захвачен стратегически важный остров Сайпан, а вскоре и остальные Марианские острова. В результате этого у дальней бомбардировочной авиации США появилась возможность наносить удары непосредственно по территории Японии. После падения Сайпана японское командование предположило, что следующей целью американцев будет захват Филиппин – из-за их стратегически важного расположения между Японией и захваченными ей источниками нефти в Юго-восточной Азии (в Индонезии).

17 октября 1944 года американцы действительно атаковали Филиппины, начав крупнейшую в истории современности морскую битву в заливе Лейте. Первому воздушному флоту военно-морских сил Японии, базировавшемуся в Маниле, было приказано осуществлять поддержку японских кораблей, которые будут пытаться уничтожить силы союзников в заливе. Первый воздушный флот к этому моменту имел в распоряжении лишь четыре десятка самолетов. Таким образом, задача, стоявшая перед японской авиацией, к тому же учитывая слабую подготовленность пилотов, была практически невыполнимой. Командующий первым воздушным флотом вице-адмирал Ониси Такидзиро принял решение сформировать специальный ударный отряд летчиков-камикадзе. На брифинге 19 октября Ониси заявил: «Я не думаю, что есть еще какой-то способ выполнить стоящую перед нами задачу, кроме как обрушить вооруженный 250-килограммовой бомбой «Зеро» (известный каждому мало-мальски знакомому с историей войны на Тихом океане японский истребитель фирмы «Накадзима») на американский авианосец». Именно Ониси, крупнейший после гибели годом ранее знаменитого адмирала Ямамото Исороку специалист по применению морской авиации, стал известен впоследствии как «отец камикадзе», в полном смысле слова разделив судьбу своего детища.

Первые четыре отряда летчиков-камикадзе (эти отряды получили поэтические названия «Ямато», «Асахи», «Сикисима» и «Ямасакура») были сформированы 20 октября 1944 года на основе подразделений морской авиации, в которых все до одного пилоты были готовы пожертвовать жизнью ради своей страны. Первая атака камикадзе была проведена 21 октября 1944 года против флагмана австралийского флота тяжелого крейсера «Австралия». Вооруженный 200-килограммовой бомбой самолет, имя пилота которого так и осталось неизвестным, ударился в надстройки «Австралии», разбросав обломки и топливо по большой площади. Однако крейсеру повезло – бомба не взорвалась, хотя по крайней мере 30 человек погибло, включая капитана корабля. 25 октября «Австралия» получила еще одно попадание, после чего корабль пришлось отправить на ремонт (крейсер вернулся в строй в январе 1945 года, а всего к концу войны «Австралия» пережила шесть попаданий самолетов камикадзе).

В тот же день 25 октября 1944 года отряд камикадзе, возглавляемый Секи Юкио, атаковал американское авианосное соединение на востоке залива Лейте. Пожары, возникшие из-за попадания камикадзе в палубу эскортного авианосца «Сент-Ло», вскоре вызвали детонацию арсенала, в результате которой корабль разорвало на части. Погибло 114 членов экипажа. Всего в результате этой атаки японцы потопили один и вывели из строя шесть авианосцев, потеряв 17 самолетов.

Первоначальный успех привел к немедленному расширению программы. В течение следующих нескольких месяцев более 1200 самолетов совершили самоубийственные атаки. Также были разработаны новые типы вооружения исключительно для самоубийц, включая пилотируемые крылатые бомбы «Ока» («цветок вишни», тяжелые и неээфективные; большинство из них уничтожалось зенитным огнем еще в воздухе, при этом корабли с бронированной палубой были для этих снарядов неуязвимы; японцы, служившие в американском флоте, прозвали эти бомбы «бака» – «дурак», и в американских пособиях эти самолеты-снаряды только так и именовались), пилотируемые (и в целом тоже малоэффективные) торпеды «кайтэн» и различные типы катеров, начиненных взрывчаткой.

3 января 1945 года попадание камикадзе в авианосец «Оммани-Бэй» вызвало пожар, вскоре в результате детонации боезапаса корабль взорвался и затонул, унеся с собой 95 моряков. 6 января были повреждены линкоры «Нью-Мексико» и «Калифорния». Всего в результате действий камикадзе в битве за Филиппины американцы потеряли 2 эскортных авианосца, 3 эсминца и 11 транспортов, повреждения получили 22 авианосца, 5 линкоров, 10 крейсеров, 23 эсминца, 27 прочих кораблей.

Дальнейшие действия по массированному применению камикадзе развернулись во время битвы в водах Тайваня (Формозы). 21 января в результате пожаров, вызванных попаданием камикадзе, сгорел и затонул авианосец «Бисмарк Си» (погибло 318 человек), также был серьезно поврежден авианосец «Тикондерога», тут потери составили 140 человек. Особенно уязвимыми перед камикадзе оказывались американские ударные авианосцы, которые, в отличие от британских аналогов, не имели бронированной полетной палубы, а также эскортные авианосцы, эсминцы, транспорты и десантные суда.

Максимальной интенсивности атаки камикадзе достигли во время битвы за Окинаву. Всего в ожесточенных боях за остров участвовало порядка полутора тысяч японских самолетов. 3 апреля был выведен из строя авианосец «Уэйк-Айленд», 7 апреля – поврежден авианосец «Хэнкок», 20 самолетов уничтожено, погибло 72 и ранено 82 человека. До 16 апреля был потоплен еще один эсминец, выведено из строя 3 авианосца, линкор и 9 эсминцев. 4 мая почти полностью выгорел, но остался на плаву авианосец «Сэнгамон». 11 мая попадание двух камикадзе вызвало пожар на авианосце «Банкер-Хилл», в итоге было уничтожено 80 самолетов, погиб 391 человек и 264 было ранено.

К концу битвы за Окинаву американский флот потерял 28 кораблей (из них 26 потоплены камикадзе), 225 были повреждены, из них 27 авианосцев и 6 линкоров и крейсеров. Тем не менее, предпринятые американцами меры по защите от камикадзе дали результат – 90 % японских самолетов-камикадзе было сбито в воздухе. Вскоре, в связи с уменьшением у японцев количества самолетов, был разработан особый тип летательного аппарата специально для действий камикадзе. Он представлял собой простой в постройке самолет с холстяной обшивкой на деревянном каркасе, в котором могли быть использованы практически любые устаревшие авиационные двигатели. Шасси не убирались, а сбрасывались сразу после взлета, что позволяло использовать их повторно. Было произведено несколько сотен этих самолетов, каждый из которых мог нести 800-килограммовую бомбу, но ни один из них так и не успели использовать. Вообще, в качестве самолетов-камикадзе применялись практически любые модели – от совсем устаревших до относительно новых, что дает автору право заявить, что основной объективной причиной создания корпуса камикадзе была все же нехватка хорошо подготовленных пилотов и лишь во вторую очередь – относительно слабый экономический потенциал Японии, не позволивший к концу войны нарастить выпуск самолетов новых модификаций.

На момент окончания Второй мировой войны всего совершили атаки 2525 летчиков-камикадзе из состава Императорского флота, 1388 – из армейских частей камикадзе, плюс небольшое неучтенное количество камикадзе-одиночек, атаковавших вражеские корабли в самые последние дни войны, т. е., по самым распространенным оценкам, погибло около 4 тысяч камикадзе, хотя некторые авторы упоминают более высокую цифру – 5 тысяч. В соответствии с японскими заявлениями, в результате атак камикадзе был потоплен 81 корабль, 195 повреждены. По американским данным (в целом подтвержденным после войны), потери составили всего 34 потопленных и 288 поврежденных кораблей (среди которых, как минимум, несколько десятков были впоследствии разобраны как не подлежащие восстановлению). Людские потери (только убитыми) флота США от атак камикадзе, по наиболее осторожным оценкам, превышают 7 тысяч человек. Флот Великобритании безвозвратных потерь в кораблях не имел, людские потери и поврежденные корабли были, но их было немного. Флот СССР за краткое время войны с Японией потерял от атак камикадзе один корабль – катерный тральщик КТ-152 с командой из 17 человек. Кроме того, большое значение имел и психологический эффект, произведенный на американских моряков, – но об этом позже, как и об эффективности или неэффективности этой тактики.

Таковы голые факты. Они давным-давно известны и кочуют из одного издания в другое, хотя отдельные нюансы продолжают вызывать горячие споры знатоков военной истории. Чаще всего споры идут об эффективности тактики камикадзе, отдельных моментах организации этих подразделений, цифрах потерь и т. д.

Скажем сразу – в центре нашего разговора будет человеческая психология, а не статистика, историко-философский анализ, а не сугубо военно-исторический подход (ведь на эту тему существует не одна прекрасная детальная работа). Но сначала – наше мнение относительно чисто военной эффективности камикадзе. Отталкиваться здесь от очевидного факта проигрыша Японией Второй мировой войны мы считаем в корне неверно – в конце концов, ввиду явного неравенства экономических потенциалов, усугубленного менее выгодным географическим положением, империя была обречена на поражение в долгосрочной войне на Тихом океане с США и их союзниками, с камикадзе или без них. Если же совершенно бесстрастно оценивать именно чистые факты – да, к концу войны тактика камикадзе оказалась единственно эффективной тактикой, позволявшей нанести противнику хоть какие-то серьезные потери, заставить изменить планы, отложить или отказаться от проведения некоторых операций, т. е. попытаться затянуть войну, дав дипломатии хотя бы минимальный шанс на заключение более достойного мира или – как ни парадоксально – на более достойный великой империи конец (помните самурайский идеал достойной смерти?). Попытки использования тех же молодых летчиков с той же техникой в обычных воздушных боях скорее всего привели бы к тому же масштабу потерь с гораздо меньшим ущербом для врага (опыт «обычных» боев в небе над Марианскими островами в начале 1944 года, прозванных американцами «Марианской охотой на индеек», подтверждает наш тезис). Гласно или негласно после войны этот факт признавали многие как японские, так и американские военные эксперты.

Тогда поставим вопрос по-другому: в чем основная причина многолетних споров вокруг летчиков-камикадзе и прочих бойцов «самоубийственных подразделений»? Наиболее горячие споры велись и ведутся и сегодня на актуальную для Японии (да и не только для нее) тему: была ли тактика камикадзе моральна (как со стороны командования, так и со стороны подчиненных), т. е. кто такие камикадзе и их командование? Герои-патриоты? Бездумные фанатики, обманутые шовинистической пропагандой? Последователи бусидо? Жертвы жестокой системы или самообмана? Исполнители чужой (злой ли, доброй ли) воли? Или что-то еще? Каков был результат их действий – военное и моральное поражение их самих и их страны, образа жизни? Моральная победа? Абсурдное проявление абсурдной отваги в абсурдном мире? И как нам, сегодняшним, относиться к этим молодым людям и их руководству? С ненавистью? С сожалением? Или все же попытаться понять, что двигало ими?

Попробуем по порядку разобраться со всеми этими неясностями и спорными моментами. В этом нам могут помочь как мнения очевидцев, современников тех событий и известных историков, так и бесценные свидетельства эпохи – дневники и письма самих камикадзе, а также мемуары тех из них, кто уцелел. Кстати, в самом факте наличия таковых нет ничего удивительного, ибо количество подготовленных к боям камикадзе значительно превышает те четыре-пять тысяч летчиков и точно не известное количество моряков – «человекоторпед», катерников и водолазов-самоубийц, которые погибли.

Атака камикадэе на американский авианосец Банкор-Хилл. Май 1945 г.

Но прежде всего нам хотелось бы сразу отмести в сторону явные, причем часто очень распространенные, ошибки и заблуждения, а также откровенную, иногда намеренную, ложь и домыслы, коих вокруг камикадзе немало. С тем, о чем сейчас пойдет речь, согласно абсолютное большинство серьезных историков – как западных, так и японских, а также немногих отечественных, которые глубоко изучали данный вопрос.

Начнем с парадокса. Камикадзе – это название, которое никогда официально не употреблялось в императорском флоте Японии ни до, ни во время войны на Тихом океане относительно подразделений летчиков или моряков-смертников. Разгадка примерно та же, что и в случае с сэппуку и харакири – одни и те же иероглифы, но разное прочтение. «Высокое» их прочтение в данном случае – симпу (другой вариант – синфу). Сначала это название было присвоено только специальной группе из состава 201-го авиасоединения, дислоцировавшегося на Филиппинах, а затем распространилось и на прочие подразделения, в целом известные как «Симпу токубэцу когэкитай» («Особоый ударный отряд божественного ветра»), или сокращенно «Токкотай» – «Особые ударные силы» (где «особые» означало самоубийственные). Символами подразделений морских и армейских камикадзе стали цветок дикой вишни (ока, или ямасакура – горная вишня), хризантема – мон (герб) императора, а также плывущая хризантема – герб знаменитейшего японского героя XIV века Кусуноки Масасигэ. Само же слово «камикадзе», по одной из версий, появилось благодаря японцам, служившим в американской армии и флоте, и именно так, «по-простому», читавших эти два иероглифа (хотя данная версия вызывает много возражений). Так или иначе, камикадзе называли себя во время войны именно «симпу», как, впрочем, и японская пресса.

Пойдем далее. Пилоты и моряки-камикадзе никогда не подвергались обработке какими-либо психотропными и прочими лекарственными препаратами, хотя подобные вещи поначалу пытались утверждать сбитые с толку офицеры армии и флота США (впрочем, к их чести, эта версия прекратила свое существование довольно быстро). То есть их нельзя считать некими «запрограммированными на убийство» зомби, накачанными алкоголем, наркотиками, успокоительными, антидепрессантами или чем-либо еще. Последняя чашечка сакэ, преподносимая перед вылетом, имела почти то же символическое значение, что и христианский обряд причащения вином, поэтому ее смешно сравнивать с неким «принятием алкоголя для храбрости» (несколько граммов слабой японской рисовой водки не способны произвести вообще какой-либо заметный эффект на физически здорового мужчину). В последние же месяцы войны в связи с тотальным дефицитом и спешкой вместо сакэ и вовсе стали использовать воду. Корни басен о сплошь накачанных наркотиками или психотропными средствами камикадзе следует искать в глубоком непонимании и часто плохо скрываемом страхе противоположной стороны, испытываемом по отношению к поступкам, которые она не в состоянии хоть как-то для себя объяснить. Среди камикадзе были представители самых разнообразных политических убеждений, и после войны все они имели возможность открыто высказаться – так, в мемуарах того же Кувахара Ясуо полно критических стрел в адрес командования и унтер-офицеров (в том числе, например, по поводу совершенно невыносимой «дисциплины»), и если бы хоть где-то были некие попытки «физической обработки» летчиков перед вылетом или ранее, они бы моментально просочились в жаждущую сенсаций японскую прессу, прежде всего левую.

Самолеты камикадзе, как правило, не заправляли в «один конец», несмотря на имевший место недостаток горючего. В случае невыхода в район цели или невозможности провести атаку пилот был обязан вернуться на базу и ждать следующего раза (понятно, ничего приятного во всем этом не было, и иногда летчики пытались атаковать, несмотря ни на что, и гибли – достойно, но совершенно безрезультатно). Если в 1944 году приоритетными целями считались крупные корабли и прежде всего основа флота – авианосцы, то к самому концу войны был отдан приказ топить фактически все, что плавает и может быть поражено самолетом камикадзе. В последние же недели войны случаи неполной заправки баков самолетов имели место, но это не приобрело характера системы. Не следует также забывать, что горящее топливо, хлещущее из взорванного бака самолета-камикадзе на палубу вражеского корабля, представляло собой дополнительный поражающий фактор, очень важный, например, в случае, если бомбовый заряд не взорвался (а такие случаи нередко имели место).

Камикадзе не привязывались и не приковывались к штурвалам самолетов. Опять же эта басня была пущена в ход простыми американскими солдатами и моряками, пытавшимися как-то осознать факт подобной готовности к смерти. Камикадзе не были представителями какой-то религиозной секты, «культивировавшей самоубийство», и «вылетавшими на задание в рясах монахов» (среди летчиков и моряков «самоубийственных подразделений» были приверженцы самых разнообразных буддийских направлений и синто). В этой «версии» тех же простых американских солдат (в целом редко использовавшейся официальной пропагандой) явственно слышны отголоски неких сведений о необычном для западного человека отношении к смерти в восточных религиозно-философских учениях и какие-то отрывочные сведения о бусидо. Примерно то же самое можно сказать и о подобном же объяснении феномена камикадзе фактом наличия в Японии некоего социального слоя или «касты», члены которой с детства готовятся к добровольной смерти (похоже все-таки, что в конце концов некий, пусть и весьма неадекватный, образ самурая к середине 1940-х годов за пределами Японии уже сложился).

Определившись, чем не были камикадзе, мы попробуем все же решить, кем и чем они были (или могли быть). Для удобства мы разобьем все многообразие возможных мотиваций, двигавших молодыми летчиками, на несколько основных мотивов, прекрасно сознавая условность и в чем-то примитивность такого деления, ибо мы имеем дело с необычайно тонкими материями.

Но для сначала определимся, кто такие камикадзе как некая «объективная» социальная группа? Чаще всего авторы, профессионально пишущие на эту тему, предлагают следующие варианты: это почти всегда молодые люди в возрасте от 20 до 25 лет (нередко ссылаются на знаменитые слова «отца камикадзе», адмирала Ониси Такидзиро: «Если Япония будет спасена, то только этими молодыми людьми, от 30 лет и младше»); часто – студенты, у которых закончилась отсрочка от обязательной военной службы, или даже более точно – студенты университетов, большей частью «гуманитарии», нежели студенты технических специальностей. В большинстве это были непрофессионалы, окончившие короткие летные или иные специальные курсы, профессиональных военных летчиков было немного. Почти всегда были это люди неженатые (по строго соблюдавшимся негласным распоряжениям, женатые не допускались к «специальным полетам», исключения единичны).

Гораздо сложнее отследить социальное происхождение камикадзе. Те немногие авторы, которые так или иначе касались этого вопроса, отмечают довольно высокий процент представителей старых самурайских родов (к которым принадлежали, к примеру, авторы послевоенных мемуаров Кувахара Ясуо и мастер каратэ-до Одзава Осаму), среднего класса и «разночинной» интеллигенции. Но среди камикадзе были представлены и крестьяне, и рабочий класс, и чиновники. Кроме того, первые вылеты проводили исключительно летчики-профессионалы, пусть и разного уровня подготовки. В дальнейшем стандартная тактика предусматривала использование малых групп самолетов, причем идеальным вариантом, за неимением возможности как следует прикрыть такие группы истребителями, считалось звено из трех-четырех камикадзе плюс один истребитель сопровождения и один разведчик, который должен был доложить о результатах атаки. В таком случае истребитель-ведущий получал название «пастух», а ведомые им камикадзе – «стадо» (без уничижительного оттенка, просто эти слова точно отображали функции и уровень летной практики одних и других). Поэтому даже на основании того немногочисленного материала, который есть в нашем распоряжении, мы можем осмелиться сделать вывод: гораздо более важными, нежели «объективный» социальный статус, были некие субъективные факторы – восприимчивость к пропаганде, приверженность японским традиционным ценностям (в том числе идеалам бусидо) и множество других.

Впрочем, все они действительно были важны при наличии такого непростого и довольно спорного момента, как добровольность вступления в ряды камикадзе. Мы не будем вдаваться в философские дискуссии на тему, может ли вообще наш выбор в этом мире быть по-настоящему добровольным. Условно сойдемся на том, что на него всегда что-то влияет и он всегда, так или иначе, на что-то влияет. Поэтому под «добровольностью» мы здесь будем понимать всего лишь отсутствие прямого властного или морального давления на выбор потенциальных камикадзе прежде всего со стороны руководства – высшего, среднего и низшего его звена. По этому поводу высказывались самые разные мнения. Дело в том, что и в самом японском военном и политическом руководстве времен Второй мировой войны не было единого мнения по поводу «правильности» или «неправильности» применения камикадзе. Причем споры велись и по поводу эффективности, и по поводу принципиальной допустимости тактики камикадзе как таковой. Так, против предложения адмиралов Ониси и Угаки выступил отставной адмирал Судзуки Кантаро, считавший, что «боевой дух и подвиги пилотов-камикадзе, естественно, вызывают восхищение. Но, со стратегической точки зрения, эта тактика – продукт пораженчества. Мудрый военачальник не будет прибегать к таким крайним мерам. Атаки камикадзе проводились без всякой надежды на спасение. Это явное свидетельство страха перед неизбежным поражением, когда не видели никакого другого шанса изменить ход войны в нашу пользу». Противником камикадзе на уровне среднего руководящего звена был, к примеру, капитан-лейтенант Тадаси Минобэ, командир подразделения ночных истребителей на Филиппинах, в результате переведенный служить в Японию и оставшийся верным своим убеждениям. Многие офицеры считали, что и покойный Ямамото не одобрил бы тактику камикадзе, так как с большими сомнениями согласился на использование по сути самоубийственных мини-подлодок при нападении на Пёрл-Харбор (и то в данной ситуации, как оказалось, у экипажей этих крохотных двухместных субмарин был небольшой шанс спастись, на чем настаивал Яма-мото перед разработкой операции). Так или иначе, уже первые результаты применения камикадзе и сравнение их успехов с результатами боевой деятельности обычных подразделений переубедили многих скептиков и несколько охладили пыл критиков идеи создания «спецподразделений». Однако с самого начала терзаемые сомнениями Ониси и Угаки задумывали части камикадзе как исключительно добровольческие. Судя по воспоминаниям пилотов времен Филиппинской кампании, у них действительно был выбор, который они делали совершенно самостоятельно. Дело в том, что в то время командование не перешло к сплошному использованию только камикадзе в качестве единственно приемлемой формы воздушной и морской войны. Поэтому запись в камикадзе всех или даже большинства летчиков совсем не требовалась. Боевой дух измученных большими потерями и часто неспособностью нанести серьезный урон врагу пилотов был высок, и желание стать камикадзе изъявляли многие. Удивительно, но этот боевой дух оставался высоким невероятно (а по западным меркам – и вовсе аномально) долго – почти до самого конца войны. Даже приняв во внимание резкое снижение выпуска различной техники, в том числе самолетов в Японии в 1945 году, тот факт, что количество молодых людей, желающих стать камикадзе, превышало наличный запас техники в 2–3 раза, говорит о многом. Практически ничто не подтверждает версию о прямом силовом давлении командования воздушными флотами, корпусами и отдельными кокутай (авиаподразделениями) на выбор пилотов. Существует, правда, мнение, что такое давление все же было, но в армейских частях (армия всегда считалась в Японии более авторитарной, нежели ее вечный союзник и одновременно соперник – Императорский флот). Нам это кажется более-менее вероятным относительно последних месяцев и недель войны (подтверждения этого можно найти в мемуарах Кувахары Ясио) – в конце концов, сама идея силой «принужденных» к самоубийственным вылетам камикадзе кажется довольно бредовой. То есть приказать солдату, летчику или моряку стать камикадзе против его воли ни одно начальство никогда, в общем, не могло, не рискуя выпустить ситуацию из-под контроля. Даже в необычайно дисциплинированной, подчас невероятно авторитарной Императорской армии и тем более на флоте. Другое дело, если эти люди так или иначе уже были внутренне готовы к смерти. Нередко процедура выглядела так – все (или многие) пилоты того или иного соединения писали заявления о своем желании стать камикадзе, причем особенно пылкие – собственной кровью, а руководство рассматривало их, отбирая подходящие, как ему казалось, кандидатуры для той или иной операции (в этом суть неоднозначных слов многих пилотов и моряков-самоубийц «меня назначили камикадзе» или «меня выбрали быть камикадзе»).

Возможно, имело место косвенной давление? Со стопроцентной уверенностью ответить на этот вопрос трудно. С одной стороны, мы могли бы подумать, что многие пилоты, воспитанные в японских традициях, просто не могли отказаться, когда их товарищи и друзья соглашались стать камикадзе. Похоже, нередко так оно и было. Но есть и факты, свидетельствующие об обратном. Так, осенью 1944 года директор одного из учебных центров по подготовке экипажей торпедных катеров близ Симоносэки (откуда рукой подать до залива Данноура – места самого знаменитого в истории Японии коллективного самоубийства клана Тайра в 1185 году), собрав 400 курсантов, объявил о наборе в экипажи катеров-самоубийц и пловцов-самоубийц. Полдня курсанты входили в кабинет начальника и вели с ним короткие беседы с глазу на глаз. Около 200 человек согласились участвовать в подобных атаках, примерно столько же отказались, причем к отказавшимся (по их же воспоминаниям) не применялись какие-либо карательные или прочие санкции. То же касается и летчиков. Мы знаем случаи, когда командиры подразделений (неслыханно для любой, тем более японской армии) просили своих подчиненных подумать 24 часа и вступить в ряды камикадзе либо отказаться (хотя имели приказы о необходимости формирования таких подразделений). Складывается впечатление, что командование как высшего, так и среднего и даже низшего звена долго не могло определиться, как быть в подобной ситуации. Впрочем, несмотря на серьезные сомнения, которые они испытывали до самого конца боевых действий (вице-адмирал Ониси Такидзиро как-то бросил вскользь своему адьютанту: «Что касается меня, то, вероятно, и через сто лет не найдется никого, кто оправдал бы мои действия»), тактика камикадзе стала реальностью, с которой надо было считаться всем по ту и эту сторону линии фронта. Наиболее взвешенной позицией относительно добровольности или недобровольности выбора камикадзе нам представляются слова бывшего летчика-камикадзе Нагацука, вынужденного вернуться после того, как он не нашел свою цель, и невероятно переживавшего по этому поводу: «Я, как свидетель, который пережил эту миссию, подтверждаю, что наше желание было в полном согласии с приказом, отданным высшим командованием. Очевидно, целые группы авиаторов являлись просить этого поручения вследствие срочных обстоятельств, и, с другой стороны, никто, кроме самих заинтересованных лиц, не может отдавать отчет в состоянии души… Добровольно или по принуждению – вопрос не в том. Я могу подтвердить, как уцелевший старый пилот-самоубийца, что все мои друзья были готовы принять добровольныо приказ или просить этого поручения».

Японская официальная пропаганда отреагировала быстро. Смерть за родину и императора всегда подавалась ею как образец конца для каждого японца (то есть самурайский образ достойной смерти в XX веке был распространен на всю нацию – едва ли можно найти более блестящее подтверждение тезиса о том, что именно элита является ядром для кристаллизации современной нации). Не было для этой пропаганды новым и прославление добровольной смерти – история войны на Тихом океане знает немало безумных «банзай-атак» с целью не столько нанести вред врагу, сколько достойно погибнуть в ситуациях, в которых западные солдаты сдавались в плен с сознанием честно выполненного долга (об изменении этого отношения в японской армии и флоте в XX веке можно прочитать, например, работу У. Кинга). Новым, пожалуй, была лишь впечатляющая и завораживающая форма этой смерти – смертельное пике и его относительная эффективность, вынуждавшая пропагандистскую машину гибнущей империи работать все активнее именно в этом направлении. Все камикадзе без исключения начали заноситься в разряд гунсин – «военных богов» синто, посмертно же их повышали в звании на две ступени, многие посмертно награждались орденами «Золотого сокола» и «Восходящего солнца», их семьи пытались окружить максимально возможным в то нелегкое время вниманием (в большей степени это были почет и уважение, а не материальные блага, но нередко имели место и повышенные пенсии, улучшенные продуктовые пайки). Семьи уведомлялись о смерти их родственников-камикадзе в специальных письмах, наполненных самыми «возвышенными» и высокопарными выражениями (как и прочие образчики официозной пропаганды, они полны штампов и в целом, сказать по правде, малоинтересны). Была создана и целая кино– и фотогалерея образов камикадзе, представленная фильмами, снятыми на авиабазах, кадрами (реальными и комбинированными) боев и самоубийственных атак, большими портретами бравых улыбающихся летчиков в летных комбинезонах и белых самурайских наголовных повязках хатимаки. Газеты и радио сообщали о подвигах камикадзе едва ли не чаще, чем о других новостях с фронта. Доверие японцев были призваны завоевать трогательные истории о том, что сам божественный император на Новый 1945 год ел только ту скудную пищу, которую предлагали камикадзе, – из солидарности. Главным же лейтмотивом пропаганды стал лозунг «Если надо – сто миллионов умрут за императора!», т. е. превратятся все как один в камикадзе.

Важнейшую роль среди пропагандистских текстов играло знаменитое «Имперское предписание солдатам и матросам», отданное императором Мэйдзи в 1882 году. По воспоминаниям свидетелей тех лет, оно считалось практически священным. Это был документ, состоявший из нескольких страниц, которые каждый военный был обязан знать наизусть. Его правила и философию требовалось «поглощать» через постоянную зубрежку и медитации. Каждый должен был быть готовым в любой момент процитировать его, полностью или по частям.

Иногда японских бойцов заставляли повторять «Предписание» наизусть полностью на каждой вечерней поверке. Распевное чтение длилось около четверти часа. Впрочем, по словам пилота Кувахары Ясуо, на их авиабазе повторяли только пять основных пунктов, а именно:

«1. Солдат и матрос должен считать преданность своей важнейшей обязанностью. Солдат или матрос, чей боевой дух недостаточно силен, каким бы талантом он ни обладал в искусстве или науке, является простой марионеткой. Тело солдата или матроса, просящее пощады, каким бы организованным и дисциплинированным он ни был, в сложных ситуациях ничем не отличается от черни. С твердым сердцем выполняй свой главный долг – храни верность. Постоянно помни, что обязанность тяжелее скалы, а смерть легче перышка.

2. Младшие по чину должны считать приказы старших исходящими от самого императора. Всегда оказывай уважение не только командирам, но и другим старшим по званию, хотя ты им и не подчиняешься напрямую. С другой стороны, старшие не должны относиться к младшим с презрением и высокомерием. Кроме случаев, когда долг требует от них быть суровыми и строгими, старшие обязаны относиться к подчиненным с вниманием, сделать доброжелательность своей главной целью, чтобы все военные могли объединиться для службы своему императору.

3. Солдат и матрос должны высоко ценить мужество и героизм. Даже в древние времена мужество и героизм в нашей стране почитались. Без них наше дело не заслуживало бы уважения. Как могут солдат и матрос, чья профессия сражаться с врагом, забыть хотя бы на мгновение о своей доблести?

4. Честность и справедливость – обычные обязанности человека, но солдат и матрос без них не могут оставаться в рядах вооруженных сил и дня. Честность подразумевает верность своему слову, а справедливость – исполнение долга. Значит, если ты хочешь быть честным и справедливым, с самого начала ты должен задуматься, способен ты на это или нет. Если ты бездумно соглашаешься сделать что-то непонятное и связать себя неразумными обязательствами, а потом пытаешься доказать себе свою честность и правоту, ты можешь оказаться в сложном положении, из которого нет выхода.

5. Солдат и матрос должны стремиться к упрощению своей цели. Если ты не упрощаешь свою цель, ты станешь женоподобным, легкомысленным, станешь стремиться к роскоши и расточительству. Ты станешь самодовольным, подлым, опустишься на самое дно, и ни преданность, ни доблесть не смогут спасти тебя от презрения… Солдат и матрос, никогда не относитесь легкомысленно к этому предписанию».

Помня о постулатах, изложенных в подобных рескриптах, камикадзе должны были стремиться только к одному – ценой своей жизни уничтожить врага, который преподносился пропагандой во всей «красе» тотальной войны, заведомо лишающей своих солдат возможности воспринимать врага как человека, предельно демонизируя его и все, что с ним связано. Японская официозная пропаганда здесь отнюдь не исключение – она как могла играла на самых разнообразных струнах души японцев. Враг (США и их союзники) преподносился как жадный, грязный (в прямом и переносном смысле слова) захватчик, жаждущий поработить Японию и уничтожить ее божественное устройство, несправедливо лишающий Страну восходящего солнца законного места под этим самым солнцем, как надменный колонизатор, обуянный чувством расовой ненависти к азиатам в целом и японцам в частности (причем японцы неизменно превозносились в качестве защитников дружественных, но «слабых» азиатских народов, что было «блестящим» примером заимствования западной же расистской риторики). То есть военная пропаганда всегда оставалась сама собой – смесью правды, полуправды и откровенной лжи, имеющей перед собой конкретные цели.

Небезынтересной видится автору просто напрашивающаяся аналогия с советскими реалиями начала войны, когда сталинская пропаганда также призывала своих солдат уничтожать «вражескую нечисть» и особенно технику врага, не щадя собственной жизни, хотя, конечно, до создания специальных самоубийственных подразделений дело не дошло. Но вот такого количества впечатляющих историй о самопожертвовании не знает ни одна другая официальная версия истории Второй мировой войны, за исключением японской и советской. Гастелло и Матросов, танковые, авиационные тараны, пехотные атаки, по описанию очень похожие на те «банзай-атаки», которые проводили японцы… Менее всего автор хочет как-то принизить память храбро сражавшихся и достойно умиравших (с именем Сталина ли, императора ли на устах) воинов обеих империй. Нет, не империй зла. И не империй добра. В таковые что-то не верится. Во что же тогда верится? В то, что у человека всегда есть выбор. Как бы ни трудилась пропаганда – она не всесильна. И если тысячи людей добровольно шли на верную смерть – значит, они имели на то веские, прежде всего для них самих, причины помимо безусловно важного, но все же внешнего фактора пропаганды.

Если совсем коротко и примитивно – среди этих веских причин мы осмелимся выделить некие факто ры, почти бесконечное число вариантов комбинаций которых (при нередком вмешательстве и вовсе неожиданных для нас сугубо личных моментов) мы можем назвать попыткой ответа на вопрос, что двигало действиями пилотов-смертников. Итак:

1) Преданность родине и императору как ее зримому символу и воплощению. То есть это то, что одни называют горячим патриотизмом и преданностью (гирэцу, так, кстати, называлась одна из авиагрупп камикадзе), а другие – «отравой национализма и шовинизма». У нас нет ни малейшего желания навязывать читателю свое понимание таких непростых вещей, как нация, патриотизм, национальная идея, любовь к родине и т. д. Все равно все эти понятия будут и далее представлять собой лишенные смысла абстракции для одних читателей этой книги и, невероятно важные реалии – для других. А многие придут к чему-то среднему: может, все это и важно, но не до такой же степени… Задача автора – попытаться убедить как раз эту группу читателей в том, что для большинства камикадзе эта самая «степень важности» была иной. А вот по какой причине – здесь и лежит самая большая загадка. На нее трудно ответить только разумом или даже сердцем, ее можно попытаться только постичь.

2) Верность идеалам бусидо, бывшим без всякого преувеличения основой воспитания «поколения камикадзе» (среди этих идеалов – он и гири, т. е. чувство долга, благодарности и личной преданности: родителям, императору, стране, а также вездесущее макото – искренность и честность перед собой), синтоистское по сути киёси – широко трактуемая «чистота» (переодевание в чистую униформу и полирование деталей самолета исходит как раз отсюда, а не только из стремления подражать всеобщему любимцу и аккуратисту покойному адмиралу Ямамото).

3) Твердая, спокойная уверенность в грядущем перевоплощении (или, наоборот, отсутствии всяческого посмертного воздаяния), исходящая из вероучения буддизма, синто или даже христианства, а также не такого уж редкого среди молодых образованных японцев тех лет атеизма.

Конечно же, у каждого камикадзе мог быть свой ответ на вопрос, почему он избрал этот Путь и собирается пройти его. В самом концентрированном виде эти размышления отразились в уникальном источнике – нецензурированных последних письмах этих пилотов домой. Первые сборники таких писем и отрывков из дневников появились в начале 1950-х годов в результате сбора писем, дневников и воспоминаний погибших и уцелевших летчиков такими подвижниками от истории, как, например, Оми Итиро, который разыскал великое множество подобных свидетельств истории и посетил не один десяток семей, записывая устные воспоминания. Родные летчиков показывали гостю памятные вещи и письма своих близких, павших в бою. Результатом стал выход в 1951 году, вскоре после окончания американской оккупации Японии, сборника, включавшего дневники студентов университетов, погибших на войне (не только камикадзе), под названием «К потокам в далеких горах», а в 1952 году – первого сборника собственно материалов о камиадзе, озаглавленного «Слушайте голоса океана!», ставшего бестселлером. В 1963 году вышел второй том, составленный по тому же принципу, и с тех пор такие издания и переиздания стали появляться в Японии достаточно часто.

Сказать, что эти письма трогательны, заставляют задуматься, часто просто невероятно мудры и парадоксальны – значит, просто не сказать ничего. В них действительно отразился тот сугубо японский и одновременно поистине вселенский дух «сострадающего бусидо» (бусино носакэ, «сострадание воина»), понимаемого не как искусство убивать и быть убитым, некая «узкая клановая мораль», блестящее, но преходящее мастерство-дзюцу, а как Путь (до), как одно из объяснений места и предназначения человека в этом мире, которое, возможно, ничем не хуже других подобных попыток…

Далее мы приведем[102] письма нескольких летчиков, а также отрывки из мемуаров и стихов. Почти все их авторы не были профессиональными военными до момента призыва в армию. Больше всего, по словам Иногути, писали офицеры (мичманы, младшие лейтенанты и лейтенанты) резерва, призванные на службу из гражданских колледжей и университетов и наспех прошедшие военную подготовку перед получением назначений. Судя по содержанию (письма нередко содержат критику в адрес «политиканов»), они вообще не подвергались воздействию цензуры, возможно, благодаря благоговейному отношению к камикадзе как таковым или простой технической невозможности подвергнуть цензуре все солдатские письма.

Первым вниманию читателей мы представим письмо, написанное младшим лейтенантом Кайдзицу Сусуму из авиагруппы «Семь жизней», базировавшейся в Гэндзане (Вонсане) в Корее. Кайдзицу родился в 1923 году в городе Омура префектуры Нагасаки на севере Кюсю. Как раз перед учебой в школе морской авиации он закончил технический колледж в Нагоя.

«Дорогие папа, мама, братья Хироси и Такэси, а также сестра Эйко!

Хочу верить, что вы все здоровы этой весной. Я никогда не чувствовал себя лучше и сейчас готов к активным действиям. Как-то я пролетал над нашим домом и попрощался в последний раз с соседями и вами. Благодаря господину Ямакаве мне недавно посчастливилось выпить прощальную чарку с отцом и теперь не остается ничего другого, кроме как дожидаться приказа на боевой вылет.

Каждый день я занимаюсь обычными делами. Больше всего беспокоюсь не о смерти, а главным образом о том, как наверняка потопить вражеский авианосец. Младшие лейтенанты Миядзаки, Танака и Кимура, которые летят со мной, спокойны и решительны. Их поведение ничем не выдает состояния постоянного ожидания приказа на боевой вылет для рокового пике. Мы проводим время в написании писем, играх в карты и чтении. Убежден, что мои товарищи приведут нашу святую Японию к победе.

Пилоты-камикадзе

Не нахожу слов, чтобы выразить свою признательность любимым родителям, которые вырастили меня таким, что я могу в скромной степени ответить взаимностью на милость, оказанную нам Его Императорским Величеством. Пожалуйста, следите за результатами моих скромных усилий. Если они окажутся плодотворными, думайте обо мне с добрыми чувствами и считайте, что мне удалось сделать в жизни что-то похвальное. Важнее всего, чтобы вы меня не оплакивали. Хотя уйдет в небытие мое тело, моя душа вернется домой и останется с вами навсегда. К вам, друзьям и соседям направлены все мои помыслы и наилучшие пожелания. Заканчивая письмо, я молюсь за благополучие моей дорогой семьи».

Возникает вопрос – а где же «священная ненависть» к врагу? Где ультрапатриотические вопли? Ведь «семь жизней за императора» – это знаменитый лозунг почитаемого в Японии полководца XIV века, воевавшего за императора Кусуноки Масасигэ и название авиагруппы. Неожиданно вместо оголтелого фанатика мы видим усталого, но твердого духом человека, верящего в те немногие идеалы, которые у него остались – любовь и долг благодарности перед родителями и родиной, воспринимаемой как священная земля и неповторимое, родное общественное устройство, во главе которого стоит далекая и одновременно близкая фигура господина – Императора. Можно как угодно относиться к личности императора Хирохито, к идее «обожествления» главы государства, но сам образ мыслей и искренность молодого пилота не вызывают сомнений. В своем последнем письме он остался верен спокойному, сдержанному, но в то же время прочувствованному и ориентрированному на сопереживание стилю, в котором созданы лучшие произведения японской прозы и лирики.

Младший лейтенант Ямагути Тэруо родился в 1923 году на острове Гото префектуры Нагасаки на севере Кюсю. Он вырос под надзором мачехи и в юности не был особенно счастлив (ох, недаром по-японски слова «мачеха» и «ведьма» звучат одинаково – они-баба), непростыми, как явствует из письма, были и его отношения с отцом. По окончании университета Кокугакуин в Токио его призвали на военную службу и направили в авиагруппу на островах Амакуса, дислоцировавшуюся рядом с его домом. Оттуда его перевели в 12-ю авиаэскадрилью для участия в операциях камикадзе.

«Дорогой папа! С приближением смерти я сожалею лишь о том, что никогда в своей жизни не смог сделать для Вас что-нибудь хорошее.

Довольно неожиданно меня выбрали пилотом-камикадзе, и сегодня я отбываю на Окинаву. Раз поступил приказ о моем участии в операции камикадзе, я искренне желаю выполнить свой последний долг как можно лучше. При этом не могу не чувствовать сильной привязанности к прекрасной земле Японии. Не в этом ли моя слабость?

Узнав, что настала моя очередь, я прикрыл глаза и представил Ваше лицо, лица мамы, бабушки и близких друзей. Радостно осознавать, что все вы ждете от меня смелости. Я буду храбрым! Буду! Во время службы я нечасто предавался сладким воспоминаниям. Служба – это самоотречение, самоотрицание, разумеется, в ней мало удовольствий. В качестве довода в пользу службы я вижу только то, что она дает возможность умереть за Родину. Если это и вызывает печаль, то, вероятно, лишь потому, что до призыва на службу я познал сладость жизни. В один из дней я познакомился с любезно присланной Вами книгой лейтенанта Оцубо, где изложена философия жизни и смерти. Мне кажется, что, хотя в книге есть зерна истины, все же размышления автора о службе большей частью поверхностны. Сейчас нет смысла говорить об этом, но в свои 23 года я выработал собственную философию.

Я чувствую горечь, когда думаю о том, как обманывают наших граждан некоторые коварные политиканы. Однако я готов подчиниться приказам Верховного командования и даже политиков, потому что верю в справедливость государственного устройства Японии.

Японский образ жизни действительно прекрасен, я горжусь им, так же как историей Японии и мифологией, которая свидетельствует о чистоте наших предков и их верности прошлому – независимо от того, соответствуют ли представления о прошлом истине. Этот образ жизни – результат всего лучшего, что передали нам предки. А живым воплощением всего замечательного в нашем прошлом является императорская семья, в которой также запечатлены великолепие Японии и ее народа. Большая честь – получить возможностъ отдать свою жизнь ради защиты всего этого прекрасного и высокого в нашей жизни. Окинава – такая же часть Японии, как остров Гото. Внутренний голос убеждает меня, что нужно уничтожить врага, который угрожает моей Родине. Моей «могилой» станет море вокруг Окинавы, и я опять встречусь с мамой и бабушкой. Я не печалюсь и не боюсь смерти. Только молюсь за то, чтобы были счастливы Вы и все соотечественники. Больше всего я жалею о том, что не могу назвать вас титиуэ (почтенным отцом).

Сожалею, что не смог проявить истинное уважение, которое всегда к Вам испытывал. Будьте уверены, что во время своей последней атаки я буду обращаться к Вам как к титиуэ, хотя Вы и не услышите моих слов, и буду с благодарностью думать о том, что Вы для меня сделали.

Я не просил Вас навестить меня на базе, потому что знаю, что на Амакусе Вам удобно (так в русском переводе, хотя по контексту – скорее должно быть «неудобно»). Это чудное место для жизни. Горы к северу от базы напоминают мне о Сутияме и Магарисаке на острове Гото. Я часто вспоминал о тех днях, когда Вы брали во время поездок на пикник в Мацуяму близ лавки, торгующей пудрой, Акиру и меня. Я помню также о поездках с Вами еще подростком в крематорий в Магарисаке. Тогда я еще не представлял себе ясно, что моей мамы больше нет в живых.

Я оставляю все Вам. Пожалуйста, позаботьтесь о моих сестрах.

Одна ошибка в истории страны не означает гибели нации. Молюсь за вашу долгую жизнь. Уверен, что Япония вновь воспрянет. Нашему народу не следует увлекаться своим стремлением к смерти.

Наилучшие пожелания.

Как раз перед отъездом,

Тэруо.

Самурай защитит Родину, невзирая на сохранность жизни или имени (подстрочный перевод последнего хокку Ямагути Тэруо).

Молодой самурай (мы говорим так без тени иронии), написавший это письмо, похоже, предпринимает просто титанические усилия, чтобы заставить себя верить в лучшее на свете государственное устройство во главе с далекой фигурой императора, пытаясь отделить его от вполне реальных политиков, образ мыслей и действия которых не вызывают у него ничего, кроме презрения. Он даже согласен, что эта война, возможно, ошибка. Но такое согласие не означает внутренней капитуляции – так же, как это не означало чего-то подобного и для его средневекового предка, нередко знавшего наперед, что его господин встрял в неправильное и проигрышное дело. Отметим, что выбор этого камикадзе в данном случае абсолютно идентичен тому, о котором мы писали в соответствующем месте нашей главы о самурайском идеале. А каковы усилия, направленные на преодоление собственной «слабости», – «я буду храбрым!»

Следующее письмо написано летчиком, унтер-офицером 1-го класса 701-й авиагруппы Мацуо Исао (родом из префектуры Нагасаки) буквально перед самым боевым вылетом с заданием камикадзе:

«28 октября 1944 г. Дорогие родители! Поздравьте меня! Мне предоставили великолепную возможность умереть. Это мой последний день. Судьба нашей Родины зависит от решающей битвы на южных морях, где я уйду в небытие, как опавшие лепестки цветущей вишни.

Я стану щитом Его Величеству и погибну целомудренно (имеется в виду ритуальная телесно-духованя синтоистская чистота киёси) вместе с командиром нашей эскадрильи и другими боевыми друзьями. Хотелось бы рождаться семь раз подряд и каждый раз уничтожать врага.

Возможность умереть за Родину для меня великая честь! До глубины души я благодарен родителям, постоянно поддерживавшим меня неустанными молитвами и нежной любовью. Я также весьма признателен командиру своей эскадрильи и другим командирам, которые опекали меня, как своего сына, и тщательно готовили из меня хорошего профессионала.

Спасибо вам, родители, за то, что двадцать три года заботились обо мне и воодушевляли меня. Надеюсь, что мой нынешний подвиг хотя бы в малой степени возместит те усилия, которые вы приложили для моего воспитания. Не поминайте меня лихом и помните, что ваш Исао погиб за Родину. Это моя последняя просьба, другого я ничего не желаю. Душа моя вернется и будет ждать вашего посещения гробницы Ясукуни. Пожалуйста, берегите себя. Как не гордиться авиационным звеном камикадзе в Гирэцу (неточный перевод. Имеется в виду звено под названием «Гирэцу», «Горячая преданность». Группа вместе с тремя другими группами погибла в день написания письма, не сумев нанести потерь врагу), которое предпримет атаку на противника своими бомбардировщиками «суйсэй». Сюда съехались кинооператоры, чтобы запечатлеть нас на пленке. Может, вы увидете нас на экране кинотеатра.

Мы, шестнадцать воинов, представляем экипажи бомбардировщиков. Возможно, мы умрем так же внезапно, как разбивается вдребезги хрусталь.

Письмо написано в Маниле накануне нашего боевого вылета.

Исао.

Взмыв в небо над южными морями, мы погибнем при выполнении задания по охране Его Величества. Лепестки цветущей вишни блестят, когда раскрываются и опадают» (последние строки – подстрочный перевод последнего стихотворения-танка Мацуо Исао).

Пожалуй, из всех писем, приводимых и комментируемых нами, это имело бы меньше всего проблем в случае прохождения им военной цензуры. Показательно, что его автор – летчик-професионал, из числа первых камикадзе с Филиппин. Обратите внимание на пропагандистские усилия кинооператоров, а также на некий «полный набор» благодарностей, испытываемых по отношению к родителям, императору (и родине) и офицерам-командующим. По мере усиления массовости вылетов последний мотив почти исчезает из писем, первые же два остаются до конца войны почти неизменными.

Продолжим наш грустный список. Младший лейтенант Исибаси Нобуо был уроженцем города Сага на севере Кюсю, родился в 1920 году. Перед боевым вылетом камикадзе он служил в авиагруппе, дислоцировавшейся в цукуба. Его послание отцу совсем короткое и очень похоже на маленькое японское стихотворение в прозе (хайбун). Заканчивается оно традиционным хокку (его смысл передан подстрочным переводом).

«Дорогой отец! На юг Кюсю пришла ранняя весна. Все цветет и

благоухает. Повсюду мир и покой, тем не менее это место – поле битвы.

Последнюю ночь я проспал здоровым сном, даже без сновидений. Сегодня у меня ясная голова и прекрасное настроение. Меня радует, что в это время Вы находитесь вместе со мной на одном острове. Пожалуйста, вспомните меня, когда пойдете в храм, наилучшие пожелания всем нашим друзьям.

Нобуо.

Я думаю о приходе в Японию весны, когда поднимаюсь в небо, чтобы нанести удар по врагу!»

Младший лейтенант Окабэ Хэйити родился в 1923 году. Он происходил из префектуры Фукуока на севере Кюсю. Перед службой он закончил императорский университет в Тайхоку. Первым местом службы младшего лейтенанта была авиагруппа в Вонсане. Оттуда его перевели в подразделение «Ситисэй» № 2 корпуса камикадзе. Младший лейтенант вел дневник, который после его последнего боевого вылета переслали семье. Вот последние записи в этом дневнике:

«22 февраля 1945 г. Наконец я зачислен в специальный ударный корпус камикадзе.

В предстоящие тридцать дней моя жизнь оборвется. Пришел мой шанс. Смерть и я поджидаем друг дру га. Учеба и отработка знаний на практике были весьма интенсивны, но они стоят того, если мы погибаем прекрасной смертью и во имя большого дела.

Я погибаю, наблюдая драматическую борьбу нашего народа. Следующие несколько недель моей жизни промчатся галопом, приближая мою молодость и само существование к концу…

Боевой вылет намечен в один из предстоящих десяти дней.

Я человек и, надеюсь, не буду считаться ни святым, ни негодяем, ни героем, ни глупцом – останусь просто человеком. Как человек, проживший в страстях и поисках, я безропотно умру в надежде, что моя жизнь послужит «человеческим документом».

Мир, в котором я живу, слишком противоречив. Как сообществу рациональных человеческих существ, ему следовало быть более организованным. В отсутствие одного великого дирижера каждый музыкант издает звуки по собственному усмотрению, создавая диссонанс там, где должна возникать гармония и звучать мелодия.

В сегодняшней изнурительной борьбе мы служим народу с большим энтузиазмом. Мы атакуем вражеские корабли с убеждением, что Япония была и останется местом, где позволено существовать уютным домам, смелым женщинам и прекрасной дружбе.

В чем сегодня состоит долг? Сражаться. В чем состоит долг завтра? Победить. В чем состоит каждодневный долг? Умирать. Мы погибаем в боях, ни на что не жалуясь. Интересно, смогут ли умереть вот так же, без жалоб, другие, например ученые, которые сражаются на фронтах в своей сфере деятельности. Только в этом случае единство Японии станет настолько прочным, что у страны появится перспектива выиграть войну.

Если каким-то чудом Япония вдруг победит, это станет фатальным исходом для будущего ее народа. Для страны и ее населения будет лучше пройти через настоящие испытания, которые упрочат их.

Как лепестки отцветшей вишни весной, пускай мы слетим на землю…»

О какой победе писал этот воин? Нам кажется – речь здесь идет вовсе не о победе во Второй мировой войне. Речь шла о победе, призванной отстоять право на саму суть Японии, ее образа жизни (и смерти тоже!), которому, как ему казалось, угрожают не только внешние захватчики, но и внутренние опасности, вызванные утратой человеком и нацией идеалов ориентиров в этом довольно странном месте, которым является наш мир.

Значит ли это, что многие камикадзе не верили в смысл своей миссии? И в победу? И да, и нет. Конечно, были камикадзе, которых сами их товарищи называли китикай – патриоты-фанатики, верившие в победу до конца. Часто это были просто не слишком сильные духом люди, жаждавшие поскорее закончить свои дни, нередко нарушавшие дисциплину и слывшие скандалистами (впрочем, подобные действия иногда приводили к обратному – наказанием был как раз запрет на вылеты, хоть это бывало и редко. После капитуляции многие такие летчики хладнокровно покончили с собой, доказав, что их поведение не было продиктовано просто страхом смерти, как можно было бы подумать).

Если дух бусидо все же где-то и нашел свое выражение в эпоху великой и жуткой Второй мировой, то уж наверняка не в полных ненависти и оскорблений в адрес противника пропагандистских текстах, не в спокойных и взвешенных планах оккупации чужих территорий и уж, конечно, не в жестоком отношении к своим солдатам, к пленным или в невероятных и мерзостных экспериментах над представителями покоренных народов. Ведь дух бусидо по определению чужд идее тотальной войны, сколько бы ни пытались нас убедить в обратном некоторые сторонники и противники бусидо. Так или иначе, бусидо – это некий «кодекс честной игры», игры подчас невероятно жестокой, но без него превратившейся бы в то, что и именуют выражением «тотальная война». Но вот как раз с духом летчиков-камикадзе этот дух имеет немало общего. Это касается и отношения к смерти, и тех жизненных ориентиров и идеалов, о которых шла речь в предыдущей главе. «Повинен» ли дух бусидо в агрессии и военных преступлениях? Вопрос так же неоднозначен и в конечном счете абсурден, как и, например, такой же сугубо риторический вопрос: «Виновен ли Фихте с его «Письмами к немецкой нации» или, например, Ницше в холокосте или нападении на СССР?»

Нам осталось попытаться решить для себя, насколько умонастроения камикадзе были пропитаны религиозными мотивами, а также экзальтацией и ненавистью к врагу. Многие серьезные исследователи этой темы, а также люди, пытавшиеся понять феномен камикадзе и при этом далекие от профессионального «историописания» (например, К. Симонов во время своей поездки в Японию в 1946 году), не уставали поражаться атмосфере если не атеизма, то, по крайней мере, легкого скептицизма среди молодых летчиков и моряков относительно таких официально превозносившихся вещей, как поминальные таблички в храме Ясукуни, жизнь после смерти и т. д. Стоит прислушаться к словам А. Морриса о том, что для многих новобранцевкамикадзе за начальным периодом ужасной неуверенности и беспокойства следовало нечто, напоминавшее буддийское сатори, о влиянии которого на последующую жизнь и смерть самурая много говорили авторы, писавшие о бусидо. Конечно, так было не всегда и не со всеми, но некая тенденция, похоже, налицо. Лейтенант Нагацука писал об умиротворении, снизошедшем на него после тягостных раздумий: «Скорое приближение смерти заставило меня искать для нее какое-то оправдание с помощью отрицания ценности человеческой жизни. Я знал, что я делаю. Кроме того, моя смерть совершенно отличалась от, например, той, какую вызывала болезнь. Все было полностью в моих руках… – сохранить ясную голову, чтобы быть способным контролировать свои действия вплоть до последненго момента. Умирающий же пациент вынужден пассивно ожидать смерти, лежа в постели. У моей смерти был смысл, значимость. Прошло какое-то время, и я с удивлением обнаружил, что эти размышления восстановили мое спокойствие». Нагацука говорил себе: «Ты придаешь слишком большое значение жизни. Представь, что исчез весь мир, кроме тебя. Неужели ты действительно продолжал бы жить? Если у человеческой жизни и есть какое-то важное предназначение, то это только из-за определенных отношений с другими живыми существами. Отсюда возникает принцип чести. На этой идее основана жизнь, примером чего служит поведение наших древних самураев. В этом суть Бусидо… Если мы будем цепляться за свои жизни, мы в конце концов потеряем самоуважение. В этом мире есть два типа существования: у животных, которые просто следуют своим инстинктам, и у людей, которые сознательно посвящают свои жизни служению чему-то вне их… Если бы человек просто существовал, каким бы тягостным это было! Вовсе не разум может подсказать нам значение жизни или смерти…» Как мы видим – бусидо, а не мысли о загробном мире, становилось той соломинкой, за которую хватался мятущийся разум молодого летчика, и эта соломинка дала ему возможность выстоять. Нагацука пережил войну (не по своей воле), получив приказ вернуться на базу, не найдя врага и пережив колоссальное опустошение, не встретив свою смерть тогда, когда он был к ней вполне готов. Его приятель Фудзисаки также явно относился скептически к идее жизни после смерти: «После нашей смерти будет только пустота… Для нас все кончится, даже наши души исчезнут без следа. Да… более двадцати лет мы получали радость и внимание от своих семей. Конечно, этого достаточно. Для меня ничуть не важно, что со мной произойдет после смерти. Как бы то ни было, совершенно немыслимо, чтобы мы встретились потом, даже через посредство наших духов… Так что сейчас я прощаюсь с тобой навсегда». Ясно, что так думали не все. Многие вполне серьезно воспринимали свой статус «военного божества» и гордились им, рассчитывая на память потомков, а также вполне реальную реинкарнацию.

Адмирал Угаки Матомэ

В целом дневники, свидетельства очевидцев, письма демонстрируют довольно высокую степень экзальтации в ночь перед вылетом на задание и утром перед самым вылетом. Она подогревалась самыми разнообразными мыслями – о себе, стране, родных и близких, бусидо, враге… Удивительно, но пилоты редко высказывались в духе яростной ненависти к врагу – она была прежде всего у тех, чьи близкие пострадали от американских бомбардировок японских городов, у многих она усилилась после Хиросимы и Нагасаки. Кувахара Ясуо писал об обуревавших его, молодого курсанта, измученного суровой подготовкой и томительным ожиданием, чувствах: «В ночь на 3 августа я ворочался на койке. Я больше не боялся смерти. Хуже было ожидание. Последняя надежда умерла. В каком бы бедственном положении ни находилась наша страна, по моим оценкам, капитуляция не должна была случиться еще несколько месяцев. Если не будет произнесен последний приказ… Если этого не произойдет в ближайшее время, я могу легко уйти – острый нож и безболезненные порезы на запястьях. «Нет ничего почетного в смерти за потерянную идею. Ничего почетного…» Эти слова (сказанные ему накануне крестьянкой) зазвучали снова так же четко, как тогда в госпитале. Нет, я больше не стану ждать и страдать за потерянную идею. Я уйду легко… чтобы избежать тяжелого пути. Но нет, нет… Ведь тогда я опозорю свою семью. Черт с ней с идеей, но семью позорить нельзя. Подожди, Кувахара. Сядь и подожди. Стисни зубы. Сожми кулаки. Извергай проклятия. Моли Бога. Проклинай его, если это тебе необходимо. Но жди. Не допускай бесчестья! Не допускай бесчестья! Держись в небе, борись с врагом… Пока не придет приказ! Да, борьба сейчас – это самое лучшее. Единственное». После того, как автор мемуаров увидел своими глазами последствия атомной бомбардировки Хиросимы, он записал в дневнике: «Я попытался поймать другую станцию и услышал «Светлячка» (мелодию доброго старого времени). Затем знакомый голос произнес: «Уважаемые японские пилоты. Это Сайпан. Я такой же японец, как вы. В настоящий момент я вдалеке от ужасов войны. Здесь мир и тишина. А вы разве тоже? Так зачем, друзья, вы должны продолжать бессмысленно гибнуть в боях? Вы, доблестные камикадзе, которые каждый день жертвуют собой. Ради чего? Зачем вы становитесь жертвами? Почему вы должны умирать?» Голос продолжал спрашивать, поняли ли мы, что сегодня случилось в Нагасаки! Америка, говорил он, может предложить вам только одну альтернативу – капитуляция или уничтожение. «Знаете ли вы, что ваши матери, жены, сестры и дети голодают сейчас из-за дьявольских амбиций некоторых людей в Токио?»

Для того чтобы сдаться, нам нужно было лишь помахать крыльями перед американским летным полем. «Я снова выйду в эфир через два часа», – сообщил нам голос. Затем зазвучала популярная в Японии песенка «Старый дом в Кентукки». Много раз я испытывал тоску по таким песням, желание перестать воевать. Много раз мне казалось, что нет ничего важнее мира. Мира любой ценой. Доходило даже до того, что я планировал побег из Хиро. Но в любом таком плане серьезной проблемой становилось топливо. Я хотел ночью оглушить охранника и надеть его форму, чтобы перенести топливо ведрами из хранилища к своему самолету. Если бы кто-нибудь застал меня за этим занятием, я сказал бы, что на складе образовалась течь и мне приказали просто перенести бензин. Поднявшись в воздух, я направился бы в Сайпан, и уже никто не мог бы остановить меня. В этом я был уверен.

Но сейчас… глядя на смерть и разрушения, царившие в Хиросиме, узнав, что враг уничтожил Нагасаки… Да, пусть голос по радио говорил правду, но мне хотелось перегрызть этому человеку глотку. Я ненавидел врагов. Появись сейчас в небе американский самолет, я сделал бы все, чтобы его уничтожить. Моя жизнь уже не имела никакого значения».

Кувахара не знал, что несколькими днями ранее японская подводная лодка под командованием одного из опытнейших подводных асов Хасимото Мотицура, несшая на борту несколько «человекоторпед» кайтэн (до сих пор загадка, использовались ли они при этой атаке), потопила американский тяжелый крейсер «Индианаполис», за три дня до своей гибели доставивший на остров Тиниан ядерные заряды. Если бы эта роковая для американцев встреча состоялась ранее – конечно, это не спасло бы империю от поражения, но десятки тысяч жителей двух японских городов остались бы живы… Кстати, именно одному из уцелевших камикадзе принадлежит фраза, подхваченная репортерами после войны. Летчик не стал пытаться объяснить или оправдать свои действия и поступки своих собратьев по корпусу. Он просто сказал в ответ на заявления американских военных о негуманности использования камикадзе и о том, что эта тактика является варварской: «Неужели атомная бомба более гуманна?» В этом его горячо поддержал честный и прямой американский адмирал Уильям Лихи, заявивший, что именно США опустились до «этического стандарта варваров средних веков».

Но так или иначе, для каждого камикадзе сомнения когда-либо заканчивались, и для многих наступал их День. Как правило, перед вылетом летчики последний раз завтракали (обедали, ужинали). Очень часто летчики помогали механикам заранее готовить свои машины к вылету, освобождая их от не слишком нужных деталей, которые могли пригодиться будущим пилотам и ремонтникам. Уже на самой взлетно-посадочной полосе проводилась последняя церемония прощания, которая не раз попадала в объектив кинокамеры и была достаточно подробно описана очевидцами. Летчики повязывали белые налобные повязки из ткани (хатимаки), на которых часто было изображение восходящего солнца с лучами, а также разные надписи наподобие «Семь жизней за императора!». Повязки были напоминанием о самурайских временах, когда они надевались под шлем, дабы пот не заливал в бою глаза (самая распространенная версия их предназначения). На летном поле накрывался небольшой столик с белой скатертью, на котором стояли несколько чашечек с сакэ. Их подавали перед стартом каждому пилоту, и пилоты, поклонившись, выпивали их. Часто этот ритуал проводили лично командиры частей, а при возможности – и сам основатель корпуса камикадзе Ониси Такидзиро или командующий 5-м воздушным флотом, в состав которого входили морские камикадзе, вице-адмирал Угаки Матомэ. При этом каждому летчику пожимали руку, желая успешно спикировать на цель. Кинокамера фиксировала молодые лица – смеющиеся и мрачные, немного растерянные и сосредоточенные. Впрочем, в последние недели войны церемонию сокращали или вовсе отменяли. С собой в последний полет камикадзе брали самые разные вещи – фотографии родных, игральные карты, талисманы, приносящие удачу, подарки родных.

Летчикам нередко вручался короткий меч вакид-заси в ножнах, что символизировало несокрушимый боевой дух самурая. Внешне летная форма камикадзе не отличалсь ничем, кроме пуговиц с выбитыми на них изображениями цветов вишни. Перед вылетом камикадзе, как правило, оставляли родственникам обрезок ногтя и прядь волос, помещая их вместе с последним письмом в деревянную нелакированную шкатулку. Эти реликвии могли использоваться для символического погребения воина в храме Ясукуни, где также устанавливалась медная поминальная табличка с именем погибшего и ставшего гунсином – «военным божеством-покровителем». С собой на последнее задание нередко брали и вовсе необычные вещи – так, несколько водителей человеко-торпед взяли с собой урны с прахом товарищей, умерших на берегу и не дождавшихся гибели в бою, чтобы они тоже символически и духовно поучаствовали в битве с врагом. Подобный случай в авиации описывает капитан первого ранга Накадзима. В штаб его 765-й воздушной группы, размещенной на Тайване, пришла женщина по имени Кусанаги Мисао, сын которой хотел стать камикадзе, но умер до окончания летных курсов. Теперь его прах и прядь волос взял с собой другой летчик, который с гордостью повязал шарф с надписью «Молюсь за прямое попадание. Мисао».

Завершала церемонию прощания короткая напутственная речь командира, после чего под исполнение какой-нибудь старой военной или народной песни или гимна в исполнении товарищей камикадзе занимали места в кабинах. После того, как пилоты махали по очереди рукой, самолеты взлетали. Бомбы редко сразу же ставились на боевой взвод, поскольку в случае неудачи миссии не было возможности вернуться, правда, в самом конце войны ввиду участившихся случаев отказа взрывателей (а возможно, юные летчики от волнения порой просто забывали ставить их на взвод) это начали делать еще на аэродроме. Затем самолеты (камикадзе и немногочисленное сопровождение) отправлялись в указанный квадрат в поисках цели. При подлете главной задачей было избежать огня истребителей и зениток, а это удавалось нечасто. Поэтому камикадзе были вынуждены пикировать либо с очень малой, либо с предельно большой для их машин высоты, что давало какой-то шанс проскочить к цели.

Что чувствовали камикадзе, которые остались в живых, какова была их судьба. Можно выделить минимум три четкие категории выживших: те единицы, кто каким-то просто невероятным чудом уцелел после совершения атаки (!) и попал в плен, те, кто просто так и не дождался приказа на вылет, и те, кто вернулся, не найдя цели. Первых, естественно, было совсем немного. В мемуарах одного американского морского офицера речь идет о трех водителях торпед кайтэн, у которых во время битвы за Филиппины поломались моторы, и их вынесло течением к месту, где находился его эсминец. Американцы спустили шлюпку и подобрали японцев, долгое время пробывших в открытом море и ослабевших до такой степени, что не смогли совершить сэппуку (которое они попытались сделать при приближении врагов). Неудавшихся смертников подняли на борт корабля ВМФ США и выходили, дальнейшая их судьба неизвестна, видимо, они были отправлены в лагерь для военнопленных и впоследствии репатриированы.

Подобные неудачи случались и с летчиками, особенно с теми, кто в конце войны шел в атаку на старых, разболтанных самолетах. Иногда такие машины падали, не добравшись до цели, и летчики получали шанс выжить, которым некоторые пользовались. В мае 1945 года младший лейтенант Аоки Ясунори атаковал американский эсминец у берегов Окинавы и попал в плен, когда его самолет развалился, ударившись о воду рядом с целью. Когда его в полубессознательном состоянии вытащили из воды, летчик, по воспоминаниями американских моряков, отказывался от еды и сигарет и попытался покончить с собой, прокусив язык (кста ти, старый способ ниндзя, требующий, однако, колоссальной силы воли). Излеченный корабельным доктором Аоки отказался от дальнейших попыток суицида. Известный мастер каратэ Одзава Осаму также прошел в молодости интенсивный курс обучения пилотажу на одной из многих секретных баз, готовясь умереть за родину и императора. Он вспоминал, что однажды их командир перед строем задал вопрос, есть ли среди присутствующих добровольцы. Одзава вместе с десятками других пилотов сделал шаг вперед. «Вернуться с этого задания вам не суждено», – сказал командир. «Для нас это была великая честь», – вспоминал впоследствии Одзава Осаму.

И вот, в четыре часа утра 29 апреля 1945 года, опрокинув чарку сакэ, которая должна была стать последней, Одзава поднял в воздух старенький самолет. Стартовавший с аэродрома первый пилот успешно взлетел и нашел свою гибель уже у цели. Следующему летчику подняться высоко в воздух было не суждено – старый биплан, не набрав высоты, рухнул на землю. Одзава, прочитав последнюю молитву, начал свой путь в небо. Рядом с ним лежал семейный самурайский меч. Самолет был напичкан бомбами: Осаму было приказано рухнуть на американские корабли, расположенные у побережья Окинавы. Но, поднимаясь к солнцу, самолет вдруг затрясся и стал падать… Одзава очнулся только двенадцать дней спустя. Вид у него был далеко не самый бравый, а его состояние здоровья оставляло желать лучшего. Пробитое легкое было прооперировано. Хуже дело обстояло с лопнувшей барабанной перепонкой. Врачи констатировали также частичную потерю зрения и многочисленные переломы. Для того чтобы Одзава не нанес вреда себе сам, его привязали к койке. Впочем, потомку древнего рода Такэда не суждено было тогда умереть – он прожил долгую плодотворную жизнь, став одним из лучших каратистов стиля Сётокан.

Читателя, возможно, несколько удивит фраза о том, что Одзава привязали к койке в японском же госпитале, чтобы он не покончил с собой. Такое было вполне возможно – почти все выжившие камикадзе испытывали колоссальную опустошенность после неудачного вылета, причем это касалось и тех, кто вернулся с задания, не найдя целей. Надо сказать, что и отношение к тем, кто вернулся, было разным, но чаще всего – негативным, от сдержанно-отрицательного до откровенно презрительного.

По некоторым данным, летом 1945 года до 50 % летчиков возвращались с задания, не найдя целей. Трижды вылетал на задание Ямамура Кэйсукэ, пилот пилотируемой бомбы «Ока», и трижды бомбардировщик, несший его бомбу, возвращался на базу. Наверное, своеобразным «чемпионом» стал старшина Фудзита Юкиясу, слетавший как камикадзе семь (!) раз, хотя вряд ли он был счастлив по этому поводу.

Наконец, многие пилоты просто не успели получить приказ о вылете. Среди них был и неоднократно упоминавшийся нами Кувахара Ясуо, который зато успел попасть на окраину Хиросимы в роковой для города день и стал свидетелем всех произошедших там ужасов, получив при этом серьезные ожоги и среднюю дозу облучения. Война для него, по сути, закончилась. Вот как он описывает последние дни перед капитуляцией: «Миссии смертников были отменены. Несмотря на бережное отношение врачей, мое состояние столь ухудшилось, что мне запретили даже разведывательные полеты. Оставалось только ждать. На базе напряжение росло с каждым днем. Сочетание надежды и страха породило новый вид тревоги. Нервы были натянуты до предела, движения стали лихорадочными. День и ночь все мое тело болело. Когда я ложился, мускулы ныли, и временами меня трясло. 14 августа ко мне в казарму зашел приятель. Он только что вернулся из разведки.

– Кувахара, – прошептал он. – Они говорят, что мы завтра капитулируем! Император объявит, что Япония капитулирует! Все радиостанции только об этом и говорят!

Слух распространился очень быстро. Напряжение еще больше возросло. В ту ночь мало кто спал на базе Хиро.

На следующий день все собрались в столовой перед радиоприемником. Мы молчали, как камни. Статические помехи заглушали некоторые слова, но большинство звучало достаточно разборчиво, чтобы было понятно, что произошло. Наш император официально объявил о капитуляции Японии!

Его заявление произвело эффект взорвавшейся ядерной бомбы. Все замерли, словно перед смертоносной вспышкой. Я смотрел на потрясенные лица, наблюдал за тем, как изменилось их выражение. Вдруг раздался крик, и один из пилотов-радикалов вскочил на ноги:

– Американские ублюдки! Покарай их, Господи! Месть! Месть! Мы что, бабы? Дайте нам возможность бороться… пока еще не поздно! Мы же камикадзе! – Он так размахался руками, что несколько кружек полетело со стола.

– Мы камикадзе! – раздался дружный крик. Группа пилотов вскочила и уже была готова броситься к своим самолетам, но тут вмешался командир.

Когда мы вернулись в казармы, в небе послышался гул моторов. Затем раздался звук пикирующих истре бителей и два громких взрыва. Мы выбежали и увидели на бетонной полосе два очага пламени. Сержанты Касивабара и Киносита тихо пробрались к своим машинам и стали одними из первых японцев, не сумевшими пережить унижения от поражения в войне.

Их смерть вызвала ожесточенные споры. Либералы, естественно, утверждали, что продолжать воевать было глупо, что своей гибелью ничего нельзя было добиться. Все слышали слова императора. Радикалы, наоборот, утверждали, что наши жизни уже ничего не стоят, что американцы все равно всех поубивают. Последнее, что мы могли сделать, это отомстить за страшные преступления в Хиросиме и Нагасаки. Капрал Ёсида оказался самым непримиримым. После жаркого спора он с проклятиями выбежал из казармы. Через несколько секунд он неистово прокричал:

– Эй, вы, трусливые ублюдки! Из-за стены донесся пистолетный выстрел. Мы выбежали на улицу и увидели его лежащим в луже крови. Он воспользовался последней пулей для себя. Затем последовала целая волна самоубийств. Некоторые офицеры поступили точно так же, как Ёсида. Другие сделали харакири. Летчики отрезали себе язык, перерезали горло или просто вешались. Утром 18 августа наш командир в Хиро объявил, что с самолетов сняты винты. Все оружие, кроме необходимого для охраны, было закрыто на замок. С усталым лицом он сказал:

– Все вы понимаете, что мы получили приказ воздерживаться от дальнейшей агрессии. Вне зависимости от наших личных чувств боев больше не будет. Япония проиграла войну. Пришло время задуматься о будущем, взглянуть в лицо действительности. Так сказал наш император.

Слезы покатились по щекам командира, и он их не стеснялся. Спустя мгновение плакали все двести человек. Следующие дни были, вероятно, самыми странными в японской военной истории. Так долго просуществовавшая разница в положении офицеров и рядовых исчезла. Те, кто жестоко относился к подчиненным, сбежали в ту же ночь, и больше их никто никогда не видел. Других убили при попытке к бегству. Многие дезертировали в надежде смешаться с гражданским населением, когда придут американцы. Записи, документы, списки персонала – все было уничтожено, чтобы враг не смог ничего найти.

У складов была выставлена усиленная охрана, чтобы предотвратить мародерство, как со стороны военных, так и гражданского населения, которое норовило пробраться на базу сквозь ограждение. То и дело происходили вспышки насилия. «Сумасшедшие» (выступавшие за ведение войны любой ценой) и «вольнодумцы» продолжали выяснять отношения. Я старался избегать споров, проводя время в раздумьях. Мне уже надоели всякие конфликты.

21 августа на стенде у столовой я прочитал информационный бюллетень. Он ничем не отличался от обычных, но слова… «23 августа демобилизуются…» Несколькими строчками ниже было написано: «Капрал Ясуо Кувахара».

Словно кто-то неожиданно ударил меня в живот. Я подумал, что это ошибка. Но это была правда. Моя демобилизация вскоре подтвердилась. Это была правда!»

Реакция на речь императора 15 августа 1945 года действительно была подобна эффекту разорвавшейся бомбы. Боевой дух многих японских подразделений был высок и в самом конце войны, многие солдаты и офицеры продолжали наперекор всему верить в победу или хотя бы в заключение достойного для их страны мира. Среди них были и многие камикадзе, готовившиеся к вылетам в ходе планировавшегося вторжения американских войск собственно в Японию (планы операций «Олимпик» и «Коронет» по вторжению на Кюсю и Хонсю не были секретом для японского командования). Так или иначе, страна капитулировала, и теперь у каждого из героев нашего повествования появился шанс закончить свою повесть по-своему. «Повесть» Кувахары Ясуо заканчивается не всепоглощающим взрывом или сэппуку, а надеждой на будущее:

«К десяти часам я попрощался со всеми, отдал честь флагу – флагу с восходящим солнцем – и навсегда покинул авиабазу Хиро.

Возвращение домой. Еще никогда жизнь не была так похожа на сон. Я был среди совершенно других людей. Враг не стал пользоваться преимуществом победителей. К удивлению многих американцев, японцы очень быстро привыкли к новому порядку. Император обратился к ним с речью. Они смеялись от радости и плакали от горя. Многие ждали вторжения с трепетом. Другие просто с любопытством. Но большинство было счастливо. Война закончилась.

Пока грузовик с грохотом катился по дороге, я начал глубоко дышать. Моя кожа все еще шелушилась, глаза щипало, а лихорадка после 6 августа не унималась. Но это не имело значения. Тогда не имело. Я провел пальцами по крошечной царапине на руке и стал вспоминать вчерашний прощальный вечер. Дюжина товарищей собралась в кабинете лейтенанта Куроцуки. Мы пили сакэ. Каждый надрезал свою руку и поклялся на крови в дружбе.

Заместитель командира 2-й эскадрильи Куроцука был миролюбивым человеком, но доблестным воином. Его все любили. Я и сейчас вижу его румяное лицо, добрые умные глаза, помню сказанные им последние слова: «Мы проиграли эту войну… но в душе мы остаемся непобедимыми. Давайте никогда не терять духа дружбы, духа Японии. Мы взрослые люди. И в то же время очень молоды. Будущее раскинулось перед нами. Теперь мы должны посвятить себя не смерти, а жизни, чтобы возродить Японию. Однажды она снова станет великой державой. Ее будут уважать в мире. Кто еще на земле, друзья мои, узнает лучше нас, что такое война? И кто будет так хранить мир? Так, как будем хранить его мы?»

Кувахара и некоторые другие упомянутые нами летчики остались в живых, написав интереснейшие воспоминания. Это же касается, к примеру, и офицеров-организаторов первых подразделений камикадзе на Филиппинах и Тайване Иногути Рикихэя и Накадзима Тадаси. Иным был выбор сотен офицеров, покончивших с собой от осознания собственного бессилия помешать тому, что они воспринимали как личный несмываемый позор, в том числе двух адмиралов, командовавших отрядами камикадзе.

Адмирал Угаки Матомэ, командующий 5-м воздушным флотом, героически и безрезультатно оборонявшим Окинаву буквально до последнего самолета, решил разделить судьбу своих подчиненных-камикадзе. Его поступок до сих пор вызывает неоднозначные оценки в Японии. Дело в том, что 15 августа (уже после выступления Хирохито по радио с обращением к нации и после прекращения боевых действий на японо-американском фронте, что могло расцениваться как прямое неподчинение приказу императора, не говоря уже о возможных дипломатических осложнениях или даже возможности срыва перемирия в случае потопления в ходе этой акции какого-нибудь американского корабля) адмирал приказал передать командиру звена 701-й авиагруппы камикадзе лейтенанту Накацуре Тацуо следующий приказ: «Звено эскадрильи 701-й авиагруппы в составе трех пикирующих бомбардировщиков атакует корабли противника у Окинавы. Командует атакующим звеном адмирал». На все уговоры своего начальника штаба и прочих офицеров передумать Угаки отвечал, что он хочет воспользоваться своим правом умереть достойно. Близкий друг Угаки, контр-адмирал Дзёдзима возразил: «Понимаю, что как командующий ты несешь всю полноту ответственности за 5-й воздушный флот. Но, помимо прошлого, ты должен думать о будущем, по отношению к которому у тебя сохраняются долг и ответственность. Мне говорили о твоем намерении, и я вполне сочувствую тебе. Тем не менее ради общего блага я призываю тебе отказаться от него». Угаки терпеливо выслушал друга. Затем сказал: «Это мой шанс умереть воином. Я не должен его упустить. Я уже подобрал себе преемника, который позаботится о делах после того, как я оставлю свой пост». События, произошедшие далее, стоят того, чтобы описать их полностью, потому что они как будто сошли со страниц самурайской военной повести средних веков. Состоялась короткая церемония прощания с адмиралом Угаки, который поблагодарил подчиненных за службу и выразил сожаление по поводу того, что их усилия не привели к победе в войне. Голос Угаки звучал глухо и бесстрастно. Затем адмирал отправился на летное поле, снял с мундира все знаки отличия и взял с собой лишь бинокль и короткий меч, подаренный ему когда-то знаменитым адмиралом Ямамото Исороку (эпизод, вызывающий в памяти поведение верного вассала Минамото Ёсицунэ по имени Сато Таданобу, сжимавшего в момент своей смерти меч, подаренный ему Ёсицунэ). С Угаки хотел отправиться в последний полет капитан из состава его штаба, но получил отказ, после чего «зарыдал, не стесняясь тех, кто проходил мимо» (что не вызвало ни тени насмешки у его товарищей). На аэродроме Угаки поджидал сюрприз – не три, а все одиннадцать самолетов эскадрильи во главе с лейтенантом Нагацука были готовы к вылету. В ответ на скорее риторический вопрос начальника штаба молодой лейтенант «отвечал взволнованно и с воодушевлением, доходящим до восторга: “Кто смирится с тем, что операция ограничивается тремя самолетами, когда сам командующий собирается участвовать в атаках самолетов симпу на врага? За ним последует каждый самолет моего подразделения”». Услышав этот разговор, адмирал Угаки встал на небольшой постамент и в последний раз обратился к своим подчиненным с речью: «Это в самом деле трогательно. Неужто вы все хотите умереть вместе со мной?» Руки всех пилотов рванулись вверх под восклицания единодушного согласия. В их искренности не было никакого сомнения». Самолеты взмыли в воздух, причем в кабине одного из двухместных пикировщиков было трое – Угаки, лейтенант Нагацука и его верный штурман, унтер-офицер Эндо Акиёси, который заявил адмиралу, что тот занял его место, и, не слушая никаких возражений, влез на одно сиденье с прослезившимся при виде такой самурайской преданности Угаки.

Четыре бомбардировщика не долетели до цели из-за неполадок в двигателях и приземлились, судьба остальных семи достаточно загадочна. Окинавы они, по хоже, все же достигли. Перед последним, смертельным пике Угаки вышел в радиоэфир: «За неудачу в защите родной страны и разгроме высокомерного неприятеля я несу личную ответственность. Высоко ценю героические усилия офицеров и всего личного состава подчиненных мне войск в течение последних шести месяцев. Намерен провести боевую операцию на Окинаве, где мои подчиненные пали в бою, как облетает вишневый цвет. Там я пойду на таран и сокрушу самонадеянного врага в духе подлинного бусидо с твердым убеждением и верой в незыблемость императорской Японии. Уверен, что личный состав всех подразделений, находившихся под моей командой, поймет мотивы, которыми я руководствовался, преодолеет предстоящие трудности и будет стремиться преобразовать нашу великую Родину так, чтобюы она сохранилась в веках. Да здравствует Его Величество Император!»

Так, с традиционным «Тэнно хэйку бандзай!» (обычно это выражение переводят как пожелание – «желаю императору прожить десять тысяч лет!», у нас и на Западе более известен сокращенный вариант «бандзай») адмирал Угаки Матомэ спикировал на вражеские корабли у гористого побережья Окинавы, а вслед за ним и шесть других самолетов – верные самураи ушли вслед за господином. Вот только последних стихотворений они не оставили, и свидетелей их героизма, возможно, не было вовсе, кроме морских чаек и свинцово-серых волн Великого океана. По крайней мере, архивы ВМС США не отмечают потерь от атак камикадзе в этот день. По-видимому, летчики, исчерпав запас топлива, просто обрушили машины в океан, либо о чем-то умалчивают американские архивы… Лишь через десятки лет после событий 1945 года тайна приоткрылась – на северном побережье Окинавы, в малодоступном районе на берегу были найдены фрагменты четырех японских самолетов, которые входили в состав погибшей 15 августа группы. Видимо, остальные бомбардировщики, в том числе самолет Угаки, поглотили океанские волны…

А что же инициатор создания корпуса смертников, подлинный «отец камикадзе» вице-адмирал Ониси Такидзиро? Он ушел с не меньшим достоинством, предпочтя смерть от собственной руки в традиционном японском стиле, пережив Угаки, возможно, на несколько часов – но каких часов! Еще на рассвете 15 августа он совершил сэппуку в полном одиночестве, без помощника кайсяку. Затем Ониси отказался от всякой медицинской помощи и прожил в страшных мучениях до шести часов вечера. Друг адмирала, Кодама Ёсио, стал свидетелем последних часов жизни непреклонного адмирала. Его попытка совершить дзюнси была остановлена окриком Ониси: «Не будь дураком! Что толку с того, что ты себя сейчас убьешь? Молодые люди должны жить и отстроить Японию заново». На предложение Кодама привезти жену адмирала для последнего прощания с ней Ониси нашел в себе силы улыбнуться: «Что может быть менее умного для военного, чем разрезать себе живот, а потом ждать приезда жены? Лучше посмотри на это стихотворение!»

Последним хокку Ониси Такидзиро было:

Омыта и ясна

Теперь луна сияет.

Гнев бури миновал.[103]

Может ли его последнее стихотворение означать надежду на то, что после всех яростных порывов божественного ветра над многострадальной страной Ямато снова будет сиять чистая, незамутненная ничем луна? Кто знает…

И все же, кем они были, молодые парни и их командиры, многие из которых, как мы видим, отнюдь не прятались за спины подчиненных? Собственная пропаганда хотела их видеть «богами войны без земных желаний», вражеская – оголтелыми фанатиками-милитаристами, современные правые в Японии (и за ее пределами) – образцовыми патриотами, современные же левые – жертвами Циничного обмана со стороны милитаристов и отчасти – самообмана. В чем-то им было тяжелее, а в чем-то легче, нежели тому ирландскому летчику времен Первой мировой, гибнущему за неизвестно чьи интересы и сознающему это, от имени которого нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс написал бессмертные строки:

Зачем ушел я на войну

Под ложь с трибун и рев толпы?

Во имя долга? За страну?

Слова затерты и глупы.

Сменить чреду ничтожных лет

На облачную круговерть,

И повседневной жизни бред —

На эту жизнь и эту смерть…[104]

Конечно, с этими словами согласились бы совсем немногие из погибших и ныне живущих камикадзе. Почти все они были искренне преданны императору и стране – так неужели император и страна предали их, император – сначала позволив начать оказавшуюся безнадежной войну, а затем, перед неизбежным концом, «признав свою земную сущность» (вспоминаются горькие слова Мисима, сказанные как раз по этому случаю: «Ваше Величество, зачем Вы стали человеком?»), страна – капитулировав и перестроив на «правильный» лад свое внутреннее устройство (но, возможно, не изменив все же самому духу земли Ямато?). Неужели поражение этих доблестных молодых людей столь полно и всеобъемлюще? Или все же в послевоенном возрождении Японии, ее нынешнем непростом, но все же по-своему гордом и уникальном Пути есть какая-то доля несокрушимого человеческого духа тех, кто отдал жизнь за то, во что верил, как бы мы сегодняшние не расценивали то, во что верили эти люди? А может, судьба трагического «поколения камикадзе» – это напоминание о том, что не в экономическом величии, не в духе гордого политического, культурного, расового или социального превосходства своей (конечно же, «самой лучшей, правильной и прекраснейшей в мире») страны – носительницы вечных ценностей (бусидо ли, демократии ли) состоит подлинное величие человеческого духа? Нет, камикадзе не были богами без земных желаний. Они, как и самураи, были просто людьми. Впрочем, они были людьми, осознавшими свой Путь и упорно шедшими по нему до самого конца. В современном, зачастую лишенном всяческих ориентиров мире, в котором когда-то самоочевидные «простые и важные вещи» и «азбучные истины» заметно поблекли, а новые «ценности» и «модели для сборки» часто раздражают глаз своим навязчивым неоновым сверканием, предназначенным для всех – и при этом ни для кого, подобные образцы поведения могут с восторгом приниматься или резко отторгаться человеческим сознанием, но они вряд ли скоро будут забыты. Конечно, автор ни за что не хотел бы ни для Страны восходящего солнца, ни для своей страны возможности повторения ситуации подобной той, в которой очутились камикадзе, но вот частицу их Духа, который подчас оказывался сильнее страха, сильнее материи и смерти – этого можно пожелать любому человеку и любому народу «загадочного Востока» и «рационального Запада». Ведь «нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, / Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает», не так ли?

Запад, Восток ли —

Осенний ветер

Одинаково холодит.[105]

Трудно не согласиться в этом и с «железным» Редьярдом Киплингом, и с мудрым самураем Мацуо Басё…

Битвы, которые изменили историю

© В. Карнацевич, 2004

Мегиддо (1480 г. до н. э.)

Одна из первых известных истории битв. Под городом Мегиддо фараон-воитель Тутмос III разгромил войско антиегипетской коалиции, которую возглавлял царь… города Кадеша.

Одной из первых достоверно известных истории битв является сражение под Мегиддо около 1480 г. до н. э. Победу в ней одержал знаменитый полководец Древнего Востока египетский фараон Тутмос III. Правление Тутмоса приходится на период в истории Египта, который в литературе принято называть Новым царством. Эта эпоха началась с изгнания гиксосов[106] в 1580 г.

Период Нового царства характерен бурным ростом производительных сил Египта: развивалась ирригационная система, страна активно торговала с соседями. Произошли изменения и в египетской армии. В ходе войны с гиксосами сформировалось закаленное и по-новому вооруженное войско, опираясь на которое рабовладельческое государство могло перейти к новым завоеваниям для захвата рабов и прочей добычи. Войско Нового царства представляло собой особую касту, которая по возрасту и стажу делилась на две группы. В первую группу входило (как пишет Геродот) 160 тысяч человек, во вторую – до 250 тысяч[107]. Воины были вооружены мечами и луками. Стрелки имели уже составной слоеный лук, более мощный, чем прежний простой, и стрелы с медными наконечниками. В качестве добавочного оружия копейщики пользовались секирами и короткими мечами. Нововведением был меч (прямой и серповидный), рубящий, а не только колющий, как старые кинжалы.

Из защитного вооружения воин, кроме щита, имел шлем и кожаный панцирь с нашитыми бронзовыми пластинками. У гиксосов египтяне заимствовали такое грозное оружие, как боевая колесница. В нее впрягали двух лошадей.

Главной силой войска была пехота – лучники, воины с мечами, копейщики и пращники. Появился строй пехоты, движения которой стали более ритмичными.

Во время походов египетское войско делилось на несколько отрядов, впереди которых посылалась разведка. В период Нового царства египтяне имели сильный флот. Корабли оснащались парусами и большим количеством весел.

Основателем новой обширной Египетской державы явился фараон Тутмос I (вторая половина XVI в. до н. э.). На юге он продвинул границу за третьи пороги. Поход через Палестину и Сирию привел египтян к Евфрату. Здесь свою боеспособность египетское войско доказало победой над войсками такого крупного государства, как Митанни, расположенного в Северной Месопотамии и притязавшего на север Сирии.

Завоевания продолжил сын Тутмоса I Тутмос II. Его походы сопровождались истреблением противников. По его приказу египетское войско перебило у восставших племен эфиопов поголовно всех мужчин, оставив в живых лишь одного из детей эфиопского владетеля, чтобы повергнуть его под ноги фараону. Тутмос II действовал и против азиатских кочевников.

Фараоном после смерти Тутмоса II стал его малолетний сын Тутмос III. Однако реальную власть на долгое время захватила вдова Тутмоса II Хатшепсут.

Ее правление было отмечено развитием торговли и дипломатических связей, однако военные действия были несколько свернуты. Лишь на 21-м году своего правления, после смерти Хатшепсут, Тутмос III получил возможность управлять государством. А уже в следующем году он двинул свои войска в Палестину и Сирию. Так началась эпоха грандиозных завоеваний.

* * *

Отрывки из военных хроник Тутмоса III доносят до нас некоторые подробности боевых действий, дают определенное представление о решении стратегических и тактических вопросов.

Основной целью завоевательных походов египтян при Тутмосе III были Палестина и Сирия. В эти страны египетское войско совершило 17 походов. Походы в Азию возглавлял лично фараон. В это же время совершались походы и на юг страны – в Нубию (активные действия на юге обеспечивали глубокий тыл египетского войска, находящегося в Передней Азии).

В Северной Палестине и Сирии в конце XVI в. до н. э. сложилась антиегипетская коалиция. Страны, входившие в нее, стремились к политической и экономической независимости от влиятельного южного соседа. Главными опорными пунктами антиегипетского союза были крепости Мегиддо и Кадеш. Возглавлял альянс царь Кадеша. Крепость Мегиддо имела важное стратегическое значение – она стояла на пути из Египта в долину реки Оронта, господствуя над дорогой из Египта, проходившей между двух Ливанских хребтов к Евфрату. Этим определяется – с того времени и впоследствии – ключевая роль этого пункта в истории Древнего Востока. Значение же Кадеша определялось его лидирующим положением среди племен, восставших против Египта.

В период правления Тутмоса походы его подчиненных отличались целеустремленностью. Египтяне не распыляли сил, а наносили сосредоточенные удары по наиболее важным пунктам. Для решения задач в Передней Азии имелось войско, численность которого доходила до 20 тысяч человек. Флот обеспечивал его переброску в любой пункт Палестины и Сирии, где уже были расположены базы с продовольствием.

Интересующий нас поход египтян в Сирию состоялся в 1480 г. или 1479 г. до н. э. 19 апреля войско Тутмоса выступило из северо-восточной пограничной крепости Джару и через девять дней достигло Газы. По египетскому календарю это был четвертый день Пахонса (первого месяца летнего времени года), день коронации Тутмоса – ровно 22 года, как оракул Амона провозгласил его царем. Тутмос не был человеком, теряющим время на пустые празднества; прибыв в Газу вечером в день годовщины коронации, он двинулся далее на север уже на следующее утро. Пройдя Шефелах и приморскую равнину, фараон пересек долину Шарона, уклонившись при этом внутрь страны, и расположился вечером 10 мая лагерем в Ихме, городе на южных склонах Кармельского хребта.

Войска противников тем временем сосредоточились в Мегиддо, намереваясь удержать сей важный пункт на северных склонах тех же гор. Таким образом, египетской армии предстояло преодолеть горный хребет.

Через Кармельский хребет вели три дороги. Кратчайший, средний путь был узкой тропой. Широкие дороги вправо и влево от нее выходили соответственно к юго-восточной и северо-западной окраинам Мегиддо. Многие египетские военачальники опасались идти средним путем. Они боялись, что при движении гуськом авангард армии уже столкнется с соперником, в то время как арьергард еще только вступит на тропу. Однако фараон решил рискнуть и лично возглавил колонну, двигающуюся самым коротким путем.

13 мая голова колонны достигла Аруна – пункта на горном хребте. На следующий день войска двинулись дальше, сбили передовые части противника и вышли в долину Ездраелон, где могли развернуться для боя. Тутмос по настоятельной просьбе своих офицеров приказал не вступать в сражение до того, как войско соберется полностью. Армия же антиегипетской коалиции проявила себя в это время на удивление пассивно и сама не спешила начать битву. Историки предполагают, что главные силы коалиции находились в это время в районе Таанах, преграждая наиболее удобный путь к крепости Мегиддо. По всей видимости, переход армии Тутмоса через горы они считали вариантом маловероятным, а потому не смогли вовремя отреагировать на появление египтян.

Лагерь египетского войска был разбит на берегу ручья Кины. В ночь на 15 мая Тутмос продвинул левое крыло армии к дороге на Зефти, перерезав таким образом противнику путь отступления на север.

Утром же египетское войско было готово к бою. Боевой порядок состоял из трех частей: центр находился на левом берегу Кины; правый фланг – на высоте, на правом берегу; левое крыло – на высотах северо-западнее Мегиддо. Войска противника сосредоточились на подступах к Мегиддо юго-западнее крепости.

На этом месте когда-то стояла крепость Мегиддо

Согласно хроникам, Тутмос находился в центре своей армии и на боевой колеснице первым бросился в бой. «Фараон сам вел свою армию, мощный во главе ее, подобный языку пламени, фараон, работающий своим мечом. Он двинулся вперед, ни с кем не сравнимый, убивая варваров». Войско защитников Мегиддо было обращено в бегство. Но египтяне не взяли с ходу город, будучи занятыми грабежом захваченного лагеря. «Тогда были захвачены их лошади, колесницы из золота и серебра составили добычу… Их бойцы лежали распростертыми, как рыбы, на земле. Победоносная армия его величества обходила кругом, считая добычу и свои доли. И вот была захвачена палатка того презренного врага [царя Кадеша], в которой находился его сын… Вся армия ликовала, воздавая хвалу Амону за победу, дарованную им своему сыну [Тутмосу]… Они принесли добычу, которую они взяли, состоящую из рук (отрезанных у убитых), живых пленников, лошадей, колесниц, золота и серебра».

Цари Кадеша и Мегиддо и их союзники были затащены гарнизоном на крепостную стену, ворота были закрыты.

Тутмос приступил к осаде города, вокруг него была сооружена ограда из огромных древесных стволов. Египтяне назвали осадную стену «Тутмос, осаждающий азиатов» – согласно обычаю называть всякое сооружение фараона его именем. Никого из города не подпускали даже близко к линиям обложения, разве только если он шел сдаваться. Впрочем, царю Кадеша все-таки удалось бежать.

Пока продолжалась осада, царьки, которым посчастливилось не быть запертыми в городе, поспешили заключить мир с раздраженным фараоном. «Азиаты из всех областей пришли со склоненной головой, заявляя покорность славе его величества».

Через несколько недель (а по некоторым данным – несколько месяцев) осады Мегиддо сдался. Трофеями фараона были 924 колесницы, 2238 лошадей, 200 комплектов оружия, жатва в долине, снятая египетским войском, много тысяч голов крупного и мелкого скота. Список взятых трофеев показывает, что египетские солдаты снабжались за счет местных средств.

Не теряя времени, Тутмос двинулся на север настолько быстро, насколько позволяли неприятельские крепости и позднее время года. Он достиг южных склонов Ливана, где три города – Иноам, Нугес и Херенкеру – образовали своего рода триполис под началом «врага», являвшегося, быть может, царем Кадеша. Они быстро сдались (а может быть, их царь уже был в числе выразивших покорность) еще во время осады Мегиддо. Чтобы помешать новому движению на юг все еще не покоренного царя Кадеша и чтобы господствовать над важным путем на север, идущим между двух Ливанских хребтов, Тутмос построил в этом месте крепость, названную им «Тутмос – связывающий варваров». Египтяне завладели всей Палестиной.

В начале октября Тутмос вернулся в Фивы, и можно быть уверенным, что это было такое триумфальное возвращение в столицу, какое не выпадало на долю ни одного фараона до него. Менее чем за шесть месяцев (т. е. в течение сухого времени года в Палестине) Тутмос III выступил из Джару, одержал победу под Мегиддо, взял город после продолжительной и трудной осады, двинулся к Ливану и взял там три города, построил и снабдил гарнизоном постоянный форт вблизи них, начал реорганизацию управления в Северной Палестине и совершил обратный путь в Фивы. Однако для того чтобы разрушить оплот неприятеля Кадеш, понадобилось еще шесть походов.

17 походов Тутмоса длились 19 лет, египтяне овладели сотнями городов, закрепили за собой Палестину и Сирию, вторглись в центральные районы Передней Азии. Тутмос III воевал и на юге. Держава, создававшаяся им с таким упорством, уже простиралась от северной окраины Сирии до четвертых порогов Нила. Преемникам Тутмоса III не удалось расширить установленные им рубежи.

* * *

Тутмос III – первый известный истории полководец, совершавший планомерное наступление. Он намечал стратегические объекты и настойчиво добивался овладения ими. «…Взятие тысячи городов – вот что такое взятие Мегиддо», – заявлял фараон. Египтяне под его руководством стремились закрепить успех, проявляли заботу о тыле, готовили базы. Боевой и походный порядки были расчленены на части, имеющие и частные задачи. Во время похода на Мегиддо египтяне умело использовали элемент внезапности, скрупулезно прорабатывали маршрут движения, стремились захватить инициативу. Все это указывает на наличие элементов тактического руководства.

сэкИГАхАРА (1600 г.)

Решающая победа Иэясу Токугава над конкурентами в борьбе за власть в Японии. После сражения в стране начинается период сёгуната Токугава, который продлился до 1867 г. Япония была объединена под сильной централизованной властью сёгунов.

С приходом к власти Иэясу Токугава в Японии надолго установился мир. Три века эта страна не вела никаких внешних войн. Возможно, именно поэтому переломный момент в борьбе Токугава за власть – сражение при Сэкигахаре – описывался в восторженных тонах. Битва стала точкой отсчета новой эпохи.

* * *

Происхождение звания сёгун относится к началу IX в. Отряды людей с востока Японии под началом Саканоуэно Тамурамаро (758–811) предприняли удачный поход против «варваров» айнов – коренных жителей Японии. За это император пожаловал Тамурамаро титул сэйи тайсёгун – великий полководец, покоряющий варваров. Сначала титул даровался начальнику военной экспедиции только на время таких походов, а право его даровать принадлежало императору. Но спустя 4 века звание сёгун приобрело иное значение. Главы феодальных родов, захватывавшие фактическую власть в стране и правившие ею от имени императора, стали самостоятельно именовать себя сёгунами, а находившемуся на положении заложника императору не оставалось ничего другого, кроме как утвердить этот титул. Так было положено начало сёгунату – своеобразной системе государственного устройства, которая просуществовала в Японии с 1192 по 1867 г. А император исполнял лишь роль номинального главы государства – царствовал, но не правил. История сёгуната – это история многовекового соперничества сильнейших феодальных домов, рвавшихся к власти. Каждый крупный феодал мечтал стать сёгуном, но удавалось это единицам.

Первым сёгуном стал Ёритомо Минамото (1148–1199). Местом пребывания своего правительства он избрал Камакура, поэтому период правления дома Минамото называют и периодом Камакура (1185–1333). Начавшаяся борьба между феодалами юго-запада и востока привела к падению первого сёгуната, и в 1338 г. к власти пришел Такаудзи Асикага (1305–1358), положивший начало второму сёгунату в истории Японии (1333–1568) и державший ставку в одном из районов Киото – Муромати. Поэтому время правления дома Асикага называют и периодом Муромати. Но страна не обрела политической стабильности. С середины XV в. Японию раздирали междоусобные войны. В течение столетия влияние сёгунов клана Асикага и правительства в Киото на положение в стране практически исчезло. Некоторые из феодалов превзошли по силе провинциальную полицию, а кое-кто из них распространил свое влияние на целые провинции. Наиболее крупных феодалов называли даймё. Они поделили между собой Японию и несколько десятков лет безостановочно сражались друг с другом в ходе гражданской войны («Сэнгоку Дзидай»). Страна распалась на отдельные княжества. Именно на данном этапе японской истории – владычества феодалов-даймё – начало формироваться сословие профессиональных воинов – самураев. Эти воины всегда находились при оружии и в любой момент дня и ночи были готовы откликнуться на призыв к наступлению или обороне. Пехотинцы-копьеносцы стали главной боевой силой армии, всадники же превратились в командиров. Важным самурайским оружием был и меч, которым они владели виртуозно.

Так продолжалось и в XVI в., пока во второй его половине на политической сцене Японии не появились три фигуры, с именами которых историки связывают процесс объединения страны: Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Иэясу Токугава.

В 1559 г. Ода Нобунага получил в управление провинцию Овари (район современного города Нагоя). Как и многие другие даймё, он был заинтересован в объединении Японии. Благодаря стратегически удачно расположенным владениям ему удалось в 1568 г. захватить столицу. Устроившись в Киото, Нобунага продолжал уничтожать своих врагов. После смерти Такэды Сингэна Нобунага победил клан Такэда в битве при Нагасино в 1575 г., активно используя огнестрельное оружие[108]. В 1582 г. Нобунага был убит. Тоётоми Хидэёси, генерал, сражавшийся за Нобунага, быстро среагировал и унаследовал его власть. Хидэёси быстро уничтожал своих противников. Он подчинил себе северные провинции и острова Сикоку и Кюсю. После победы над кланом Ходзё в сражении при Одавара в 1590 г. Япония была объединена. Пытаясь установить контроль над всей страной, Хидэёси уничтожил множество замков, выстроенных в эру гражданских войн. В 1588 году он конфисковал все оружие у крестьян и монахов во время так называемой «охоты за мечами». Хидэёси запретил самураям заниматься земледелием и заставил их переселиться в города. Четкое разделение классов усиливало контроль правительства над народом. К тому же в 1583 г. началась ревизия всех земель государства, а в 1590 г. была проведена перепись населения. В том же году был закончен огромный замок Хидэёси – Осака.

Следующей целью Хидэёси после объединения страны был захват Китая. В 1592 г. армия Японии вторглась в Корею и за несколько недель захватила Сеул; однако уже на следующий год она была выбита более сильной китайской армией. Хидэёси упорствовал и не сдавался – до последнего поражения и вывода войск из Кореи в 1598 г. В том же году диктатор умер, оставив наследником пятилетнего сына – Тоётоми Хидэёри. С целью обеспечить будущее сына Хидэёси перед смертью создал совет из пяти регентов, которые должны были править до совершеннолетия Хидэёри. Регентами стали соратники Тоётоми – Укита Хидэиэ, Маэда Тосииэ, Мори Тэрумото, Уэсуги Кагакацу и Токугава Иэясу. Каждый из них обещал своему покровителю, что будет заботиться об упрочении власти его потомков, но сразу же после смерти Хидэёси в стране началась новая борьба за власть, в которой регенты принимали самое активное участие.

Самым влиятельным и богатым среди них был Иэясу Токугава. Из оставшихся наибольшим влиянием обладал Мори, который «правил» Внутренним морем из своего замка в Хиросиме. Но ни у кого из регентов не было армии, равной армии Токугавы.

Иэясу к началу войны с Исида было уже пятьдесят восемь лет. Он участвовал во многих кампаниях вместе с Хидэёси и слыл хладнокровным и умным полководцем. Вскоре он проявил себя и как хороший политик. Амбиции его были очевидны. На словах Токугава продолжал утверждать, что лишь служит интересам малолетнего Хидэёри, на деле – стремился к установлению собственной власти в качестве сёгуна. Надо сказать, что ни Нобунага, ни Хидэёси этого звания так и не достигли. Токугава, который вел свою родословную от самого первого сёгуна Минамото, рассчитывал превзойти предшественников.

Главную оппозицию его планам представляли не соправители-регенты, а даймё Исида Мицунари. Исида также служил у Хидэёси, но утверждают, что попал в верха не за военные заслуги, а за искусство сервировать чайный столик. Так или иначе, он участвовал в войне в Корее, но работал в штабе. Если Токугаву чтили как военачальника, не раз доказывавшего свою храбрость на полях сражений, то Исиду не считали военным человеком. Кроме того, будучи инспектором корейской армии, он приобрел себе могущественных врагов.

Даймё Японии разделились на две партии: одни поддерживали Исида Мицунари, другие – Токугава Иэясу. Исида заявлял, что представляет интересы Хидэёри и борется с узурпатором. На его стороне были Мори Тэрумото, к которому присоединились ветераны корейской войны Кобаякава Хидэаки и Киккава Хироиэ; Укита Хидэиэ, в прошлом главнокомандующий в Корее; Симадзу Ёсихиро со своими воинственными самураями из Сацумы; Тосокабэ Моритика с Сикоку, Кониси Юкинага и Уэсуги Кагэкацу. Поскольку многие союзники Исида представляли западные провинции Японии, армию их вскоре стали называть Западной армией в противовес Восточной армии Иэясу и его союзников.

Иэясу поддержали многие из «старой гвардии» Хидэёси – Като Киёмаса, Асано, Хосокава Тадаоки, Курода Нагамаса и его отец Ёситака, а также все прежние вассалы Токугава.

Иэясу рассчитывал, что Исида сам спровоцирует войну, в которой потерпит поражение. Исида это и сделал. Его союзник Уэсуги Кагэкацу стал срочно возводить замки в своей северной провинции. На требование Иэясу объясниться посланец Уэсуги ответил грубостью. Исида хотел таким образом заставить своего противника двинуться против Уэсуги, а он бы в это время мог захватить Осаку и отрезать Иэясу от тыла.

Токугава разгадал планы соперника, но решил создать видимость, что поддался на провокацию, и потихоньку двинулся на восток. Он выступил из Осаки 26 июля и к 10 августа достиг своего сравнительно нового замка Эдо (будущий город Токио). Затем он продвинулся дальше на север, как бы для того, чтобы вступить в бой с Уэсуги, но при этом постоянно контролировал все, что происходило в столице. 1 сентября Иэясу сообщили о мятеже на западе, который поднял Исида. Последний руководствовался ошибочным предположением, что Иэясу завязнет в войне с Уэсуги.

Первый удар Исида был направлен против стратегически важного замка Фусими, который Хидэёси построил в нескольких милях к югу от Киото. Благодаря своему положению Фусими господствовал над подходами к столице. Штурм замка начался 27 августа, и в течение десяти дней его защитники с невероятной стойкостью отбивали все атаки. Командующий гарнизоном знал, что должен выиграть время для того, чтобы Иэясу мог захватить все стратегически важные крепости вдоль дорог Токайдо и Накасэндо, пока значительная часть самураев Исида бьется головой о стены Фусими. Падение Фусими означало, что западные союзники Исида могут беспрепятственно подойти и присоединиться к своему вождю, который в то время находился в Огаки, около замка Гифу. Единственными бывшими с ним до сих пор войсками были отряды Симадзу и Кониси.

Токугава Иэясу находился в Эдо, который соединяли с областью Кинаи две основные дороги – Токайдо и Накасэндо. Обе дороги близко сходятся около Гифу (где расстояние между ними достигает около двад цати миль), прежде чем окончательно соединиться у южного берега озера Бива. Над «горловиной» между двумя дорогами господствуют крепости Гифу и Киёсу, в прошлом две важных военных базы Ода Нобунага. Если бы силы западной партии могли удержать обе крепости, они смогли бы контролировать все движение из восточной Японии. В сентябре 1600 г. каждая из крепостей удерживалась сторонниками одной из соперничавших сторон. Гифу удерживал сторонник Исида, Киёсу защищал Фукусима Масанори, вассал Токугава. Пока Исида штурмовал замок Фусими, Иэясу выступил в поход. 17 октября оба важных пункта перешли в его владение. Узнав, что Иэясу не сражается с Уэсуги, а повернул и быстро движется на запад, Исида был просто в шоке.

Соперники оказались теперь очень близко друг от друга. Исида находился примерно в шестнадцати милях от Гифу – в Огаки. Эта крепость была не очень удобной позицией. В отличие от Гифу, она стояла не на Накасэндо, а в нескольких милях от этой дороги. Поскольку Иэясу контролировал обе дороги, он мог бы выделить небольшие силы, чтобы запереть Исида в Огаки, а тем временем главные силы Восточной армии могли бы беспрепятственно двинуться по Токайдо и Накасэндо. Угроза была столь очевидной, что Исида вынужден был принять меры для ее предотвращения, на что, собственно, и рассчитывал Иэясу. Токугава больше всего желал заставить Исида вступить в открытое сражение, поэтому шпионы и предатели представляли тому ложную информацию: Иэясу будто бы действительно хочет блокировать Огаки и продолжать движение на запад. В результате 20 октября Исида отдал общий приказ направить войска в какое-нибудь подходящее место, где можно было бы остановить продвижение Восточной армии. Его союзники прибывали небольшими отрядами в течение последних нескольких недель. Те, кто не последовал к нему в Огаки, разбили лагеря вдоль Накасэндо, начиная от озера Бива. Последним из прибывших был Кобаякава Хидэаки, которой расположился в месте, по мнению Исида, представлявшем идеальную позицию, – в маленькой деревушке Сэкигахара.

Сэкигахара находится примерно в двенадцати милях от Огаки, у подножия горы Ибуки, на важном перекрестке на Накасэндо. В Сэкигахара ответвление от Токайдо подходит к Накасэндо, в то время как другая дорога отходит на север и идет вокруг Ибуки на Хокурикудо. Ранним вечером 20 октября 1600 г. Западная армия приготовилась к двенадцатимильному переходу в Сэкигахара. Когда они выступили во главе с Исида, начался мелкий дождь, вскоре превратившийся в ливень. Дорога была узкой, по склонам гор стекала дождевая вода. Ноги марширующих солдат превратили дорогу в грязевую кашу. 21 октября, около часа ночи, дивизия Исида достигла Сэкигахара. Утром вся местность была окутана плотным туманом, ограничившим видимость до двух метров. Измотанные самураи поспали, сколько смогли, и около семи утра стали выжимать воду из одежды, а те, у кого не было водонепроницаемых футляров для аркебуз, сушили оружие. Тем временем их командиры пытались выстроить солдат в боевой порядок, насколько это было возможно в непроглядном тумане.

Дорогу на север закрывал на левом фланге сам Исида Мицунари, который расположил свой штаб в роще на вершине невысокого холма. Справа от дороги стояли самураи Симадзу. Перед самураями Симадзу Ёсихиро расположился отряд Симадзу Тоёхиса. центр Западной армии составляли два больших отряда Кониси Юкинага и Укита Хидэиэ. У дороги Накасэндо стояли самураи менее крупных даймё – Киносита, Тода Хирацука. За Накасэндо, у подножия холма Мацуо, стояли Вакидзака Ёсицугу, адмирал корейской войны, и Отани Ёсицугу. На вершине холма Мацуо находился Кобаякава Хидэаки, чьи войска, таким образом, составляли правый фланг армии Исида. Его родственники заняли позиции выше по дороге, на склонах горы Нангу, откуда они угрожали левому флангу Восточной армии.

Всего в Западной армии было 80 000 человек. Они имели численное преимущество над 74 000 солдат Иэясу, однако лояльность некоторых вождей Западной армии была под сомнением, в особенности это касалось Кобаякава Хидэаки, неприязненно относившегося к Исида еще с корейской войны. Теперь обидчивый союзник занимал господствующую позицию в расположении войск Запада. Иэясу же достоверно знал, что тот охотно перейдет на его сторону, как только начнется сражение.

Восточная армия двинулась на Сэкигахара около трех утра. К тому моменту буря, которая потрепала Западную армию, почти стихла, но дождь продолжался и промочил солдат Востока не меньше, чем противников. К семи часам утра Восточная армия выстроилась в боевой порядок, столкнувшись с той же проблемой, что и противник – отсутствием видимости. Только бряцание оружия и отдаваемые приказы говорили самураям о том, что на поле боя есть и противник. В тумане обе армии выстроились на расстоянии выстрела из мушкета.

Основная часть Восточной армии заняла промежуток между подножием горы Ибуки и дорогой Накасэндо. Правым крылом командовал Курода Нагамаса. Рядом с ним стояли воины Хосокава Тадаоки. Далее шли Като Ёсиаки и Танака Ёсимаса, а на левом фланге у дороги были отборные воины – Красные Дьяволы – под командованием Ии Наомаса, который участвовал во многих кампаниях бок о бок с Токугавой. Через дорогу, впереди остальных, встал Фукусима Масанори. Хидэтада, сын и наследник Иэясу, был где-то на Накасэндо, между Эдо и Сэкигахара, с 38 000 солдат. Токугава очень рассчитывал на его помощь, но тот появился, когда сражение уже подошло к концу.

В восемь часов утра 21 октября 1600 г. туман рассеялся и ушел вверх по неровным склонам Ибуки. Как только прояснилось, тишина взорвалась боевым кличем со стороны Востока, когда Ии Наомаса повел тридцать самураев против отряда застрельщиков Запада. Потрясая копьями, Красные Дьяволы врезались в ряды самураев Западной армии и опрокинули их, в то время как остальные люди Ии двинулись против отряда Укита. Перейдя Накасэндо, их поддержал Фукусима. Самураи Укита отбросили их, сделав залп из аркебуз, и скатились по грязи на врага с обнаженными мечами в руках. Первая атака перешла в огромную рукопашную схватку, и тогда остальные передовые части Востока двинулись прямо на Исида, а второй ряд выступил вперед, чтобы атаковать Кониси. Несмотря на приказы, а затем просьбы Исида, самураи Сацума пока не двигались с места, ибо Симадзу Ёсихиро решил, что их время еще не пришло. Отряд Кониси был рассечен надвое атакой восточных самураев, но равновесие было отчасти восстановлено вмешательством Отани с его хорошо обученными штурмовыми отрядами, которые отбросили наступавших.

Их успех указал Исида, что пришло время для общего наступления, и он дал сигнал Кобаякава ударить с холма Мацуо во фланг Восточной армии. Но Кобаякава не пошевелился. Сигналы Исида становились все более отчаянными. Отани заподозрил предательство, когда заметил, что атаки Восточной армии обходят холм Мацуо. Тогда правое крыло под командованием Ёсицугу развернулось на девяносто градусов – на случай, если Кобаякава выступит против них.

За действиями Кобаякава внимательно наблюдал и Токугава. Чтобы напомнить Кобаякава о его обязательствах, он приказал нескольким аркебузирам сделать залп в сторону холма Мацуо. Через несколько минут самураи Кобаякава бросились вниз по склону на Отани. Люди Отани открыли по ним огонь из аркебуз, и те десятками скатились вниз по склонам Мацуо. Выступление Кобакаява убедило Иэясу, что он сможет одолеть противника. Токугава приказал начать наступление по всему фронту.

Отани стойко сражался против Кобакаява и самураев Востока, но когда с тыла на него напали воины еще одного предателя – Вакидзаки, самураи Отани уже не могли ничего сделать. Их командир попросил подчиненного заколоть его.

Тем временем отряд Кониси теснили назад. Люди Кобаякава прорвались через остатки войск Отани, обошли дивизию Укита и атаковали Кониси с тыла. Следом были атакованы воины Укита. Укита ринулся сквозь массу окровавленных грязных самураев, чтобы лично обезглавить предателя Кобаякава, но офицеры заставили его отступить вместе с ними. центр Западной армии был теперь полностью разбит, и Исида бросил все силы против отрядов Востока, атаковавших его возвышенность. Вскоре и он бежал, оставив только клан Симадзу[109]. Тоёхиса пал, и Симадзу Ёсихиро оказался один, во главе приблизительно восьмидесяти самураев. Ии Наомаса отвлекся от преследования дивизии Укита, чтобы вступить с Ёсихиро в поединок, но в своих красных доспехах с золотыми рогами он представлял собой отличную мишень, и один из аркебузиров Сацума прострелил ему левую руку. Симадзу Ёсихиро пришпорил коня, остатки Симадзу прорвались сквозь толпу врагов и ускакали прочь по дороге, ведущей на юго-запад. Обогнув гору Нангу, они наткнулись на разведчиков частей Мори и Киккава, которые провели утро в долине, прислушиваясь к шуму битвы. Симадзу сообщил им, что битва проиграна. Киккава решил дезертировать и тем самым лишил Мори Тэрумото возможности нанести удар по левому флангу Иэясу.

К двум часам дня исход сражения был ясен. Токугава сел на походный стул и наконец надел шлем. Плотно завязав шнурки, он сказал: «Одержав победу, подтяните шнурки вашего шлема», – это изречение стало японской поговоркой. Токугава лично перевязал огнестрельную рану Ии Наомаса. Надо отметить, что если в данном сражении огнестрельное оружие играло довольно большую роль в битве (в армии Токугава до 40 % людей были вооружены мушкетами или аркебузами), то в дальнейшем его использование было практически сведено на нет. Самураи сохраняли мистически-религиозную преданность мечу, обращаться с которым они учились с детства; меч передавался от отца к сыну, был настоящим произведением искусства[110]. Огнестрельное оружие не требовало столь серьезной подготовки и превращало битву из благородного поединка в «скучную» и «презренную» перестрелку. Кроме того, начавшаяся политика изоляционизма усилила негативное отношение к огнестрельному оружию как к иностранной, а следовательно, «плохой» новинке. Регресс в производстве ружей объяснялся, наверное, и тем, что Япония триста лет не знала войн с другими странами, да и внутри страны сохранялась политическая стабильность.

Победа Иэясу разрушила союз даймё и обеспечила возвышение дома Токугава. В 1603 г. Иэясу заставил императора присвоить ему титул сёгуна и взял всю власть в стране в свои руки. В 1605 г. он официально передал власть своему сыну Хидэтада, но фактически продолжал править страной. В 1615 г. была взята Осака, в которой укрепились сторонники сына Хидэёси, что явилось завершением объединения Японии под властью Токугава.

Союзники Токугава в битве при Сэкигахаре были награждены поместьями и высшими должностями в государстве. Надолго в стране было установлено разделение самураев на два сословия – тех, у кого предки были на стороне Иэясу, и тех, чьи предки были его противниками или сохраняли нейтралитет. С другой стороны, именно при Токугава все самурайское сословие приобретает особый политический вес. Сэкигахара становится своеобразным самурайским символом. Главным же результатом битвы стало продолжение объединения Японии и централизация власти в государстве. Сёгунат Токугава (или сёгунат Эдо – по месту новой столицы) просуществовал до 1867 г.

Мукден (1905 г.)

Поражение русских войск от японцев в ходе многодневного и масштабного сражения.

В XX в. постепенно пропадает само понятие «сражение». Вернее, оно теряет свой первоначальный смысл. Армии уже не могут решить вопрос о победителе за один день, встретившись на небольшом участке между двумя лесами да двумя оврагами. На Куликовом поле впору действовать одному полку, а там, где драматически сражались персы с македонцами, с трудом могут найти место для дислокации два батальона. Управление армией становится сверхтрудной задачей. Речь уже не идет о том, чтобы полководец лично повел войска в атаку. Его задача – снабжение, тыл, общая стратегия. Солдаты и в лицо-то его не знают. Русско-японская война ведется уже на новых принципах. Яркий пример тому – Мукденское сражение, где русские войска потерпели неудачу, но и японское командование выявило недостаточную способность к руководству столь большими формированиями на столь широком фронте.

* * *

В конце XIX – начале XX в. обострились противоречия между ведущими державами, в основном завершившими к этому времени территориальный раздел мира. Все более ощутимым становилось присутствие на международной арене «новых», бурно развивающихся держав – Германии, Японии, США, – целеустремленно добивавшихся передела колоний и сфер влияния. В сложной, насыщенной международными кризисами обстановке действовала на рубеже веков и российская дипломатия.

Основой внешней политики самодержавия являлся франко-русский союз, который гарантировал западные границы империи от германской угрозы и играл роль одного из важнейших элементов политического равновесия, нейтрализуя влияние и военную мощь Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия) на европейском континенте. Упрочение контактов с Францией – главным кредитором царского правительства – имело для самодержавия существенное значение и по соображениям финансово-экономического характера.

Прогрессировавшая по мере обострения противоречий между великими державами гонка вооружений перенапрягала силы России, что заставляло российскую дипломатию искать выход из сложившейся ситуации. Россия выступила инициатором созыва Гаагской «конференции мира», состоявшейся в 1899 г. Правда, пожелания относительно ограничения вооружений, принятые на конференции, фактически ни к чему ее участников не обязывали. Они заключили конвенцию о мирном разрешении международных споров, подписали ряд конвенций и деклараций, регулировавших правила ведения войны.

Вместе с тем Россия приняла активное участие в борьбе великих держав за колонии и сферы влияния. На Ближнем Востоке, в Турции ей все более приходи лось сталкиваться с Германией, избравшей этот регион зоной своей экономической экспансии. В Персии интересы России сталкивались с интересами Англии. Важнейшим объектом борьбы за окончательный раздел мира в конце XIX в. являлся отсталый экономически и слабый в военном отношении Китай. Именно на Дальний Восток с середины 1890-х гг. переносится центр тяжести российской внешнеполитической активности. Пристальный интерес царского правительства к делам этого региона во многом обусловливался «появлением» здесь к концу XIX в. сильного и весьма агрессивного соседа в лице вступившей на путь экспансии Японии.

После того как в результате победы в войне с Китаем в 1894–1895 гг. Япония по мирному договору приобрела Ляодунский полуостров, Россия, выступив единым фронтом с Францией и Германией, вынудила Японию отказаться от этой части китайской территории. В 1896 г. был заключен русско-китайский договор об оборонительном союзе против Японии. Китай предоставил России концессию на сооружение железной дороги от Читы до Владивостока через Маньчжурию (северо-восток Китая). Право на постройку и эксплуатацию дороги получил Русско-Китайский банк. Курс на экономическое завоевание Маньчжурии осуществлялся в соответствии с линией С. Ю. Витте на захват внешних рынков для развивающейся отечественной промышленности. Крупных успехов достигла русская дипломатия и в Корее. Япония, утвердившая свое влияние в этой стране после войны с Китаем, вынуждена была в 1896 г. согласиться с установлением совместного русско-японского протектората над Кореей при фактическом доминировании России. Победы русской дипломатии на Дальнем Востоке вызывали растущее раздражение Японии, Англии и США.

Вскоре, однако, ситуация в этом регионе стала меняться. Россия захватила Порт-Артур и в 1898 г. получила его от Китая в аренду вместе с некоторыми частями Ляодунского полуострова для устройства военно-морской базы. Попытки С. Ю. Витте помешать этой акции, которая рассматривалась им как противоречащая духу русско-китайского договора 1896 г., успехом не увенчались. Захват Порт-Артура подорвал влияние русской дипломатии в Пекине и ослабил позиции России на Дальнем Востоке. Были сделаны уступки Японии в вопросе о Корее. Русско-японское соглашение 1898 г. фактически санкционировало захват Кореи японским капиталом.

В 1899 г. в Китае началось мощное народное восстание («боксерское восстание»), направленное против хозяйничавших в государстве иностранцев, и Россия совместно с другими державами приняла участие в подавлении этого движения. В ходе военных действий была оккупирована Маньчжурия, в связи с чем русско-японские противоречия снова обострились. Поддерживаемая Англией и США, Япония стремилась вытеснить Россию из Маньчжурии. В 1902 г. был заключен англо-японский союз. В этих условиях Россия пошла на соглашение с Китаем и обязалась вывести войска из Маньчжурии в течение полутора лет.

Между тем настроенная весьма воинственно Япония повела дело к обострению конфликта с Россией. В правящих кругах последней не было единства по вопросам дальневосточной политики. С. Ю. Витте с его программой экономической экспансии противостояла группа во главе с А. М. Безобразовым, выступавшая за прямые военные захваты. Взгляды этой группировки разделял и Николай II, уволивший С. Ю. Витте с поста министра финансов. Нужно отметить, что «безобразовцы» недооценивали силы Японии. Часть правящих кругов рассматривала успех в войне с дальневосточным соседом как важнейшее средство преодоления внутриполитического кризиса.

Япония, со своей стороны, активно готовилась к вооруженному столкновению с Россией. Правда, летом 1903 г. начались русско-японские переговоры о Маньчжурии и Корее, однако военная машина Японии, заручившейся прямой поддержкой США и Англии, была уже запущена. 24 января 1904 г. японский посол вручил российскому министру иностранных дел ноту о разрыве дипломатических отношений, а вечером 26 января японский флот без объявления войны атаковал порт-артурскую эскадру. Так началась русско-японская война.

Соотношение сил на театре военных действий складывалось не в пользу России, что обусловливалось как трудностями сосредоточения войск на отдаленной окраине империи, так и неповоротливостью военного и военно-морского ведомств, грубыми просчетами в оценке возможностей противника. С самого начала войны русская Тихоокеанская эскадра понесла серьезные потери. Напав на корабли в Порт-Артуре, японцы также атаковали находившиеся в корейском порту Чемульпо крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец». После неравного боя с 6 крейсерами и 8 миноносцами противника русские моряки уничтожили свои суда, чтобы они не достались неприятелю. Тяжелым ударом для России стала гибель в самом начале войны на броненосце «Петропавловск» командующего Тихоокеанской эскадрой С. О. Макарова.

Японцам удалось завоевать господство на море и, высадив крупные силы на континенте, развернуть наступление на русские войска в Маньчжурии и на Порт-Артур.

* * *

На Дальнем Востоке к началу войны Россия имела всего около 100 тысяч солдат, 168 орудий и 63 боевых корабля. Русские войска оказались разбросанными на обширном пространстве, они были весьма слабо технически оснащены. Разведка велась недостаточно интенсивно, достоверных данных о силах и намерениях вероятного противника русское командование не имело. Стратегический план России носил пассивный характер. Русское командование предполагало в течение длительного периода (7 месяцев) обороняться, а затем после сосредоточения в Маньчжурии превосходящих сил перейти к наступлению. При этом планы действий русской сухопутной армии и военно-морского флота не были согласованы.

Стратегический план Японии намечал внезапное нападение на русский флот в Порт-Артуре (что им вполне удалось), завоевание господства на море, переброску сухопутных армий на континент, завоевание Ляодунского полуострова и Маньчжурии до прибытия туда крупных сил русской армии.

В ходе войны обе стороны постоянно наращивали силы и средства, непосредственно участвующие в боевых действиях. К августу 1904 г. Маньчжурская армия России насчитывала около 150 тысяч человек и 600 орудий. Кроме того, в Порт-Артуре было 30 тысяч человек и около 900 орудий. Япония же переправила на континент 4 армии. Три из них действовали против Маньчжурской армии в районе Ляояна, а одна вела осаду Порт-Артура. Общая численность японских войск достигала 175 тысяч человек и около 900 орудий.

К концу августа 1904 г. главные силы Маньчжурской армии развернулись в районе Ляояна. 24 августа японские армии начали атаку русских войск. Японское командование намеревалось охватить маньчжурскую армию с флангов, окружить ее и уничтожить. Сражение под Ляояном продолжалось 11 суток. Русские успешно отражали атаки неприятеля и прочно удерживали свои позиции. По мнению многих экспертов, генерал Куропаткин (командующий русскими войсками) неправильно оценил ход сражения, проявил крайнюю нерешительность и без всяких оснований приказал отступить в тот момент, когда обескровленный противник сам был готов к отступлению.

Русская армия отошла в район южнее Мукдена. По требованию царского правительства 5 октября Маньчжурская армия перешла в наступление. К этому моменту в ее рядах было 210 тысяч человек и 758 орудий против 170 тысяч человек и 648 орудий у противника. Наступление было плохо подготовлено и велось очень медленно. 10 октября японцы перешли в контрнаступление. На ряде направлений развернулись встречные бои, но поскольку ни та, ни другая сторона не могли добиться сколько-нибудь серьезного преимущества, русские и японцы вскоре перешли к обороне на рубеже р. Шахэ. Борьба приняла позиционный характер. Сложился сплошной позиционный фронт протяжением свыше 60 км. И русские, и японские войска ожидали подкреплений и совершенствовали свою оборону.

После падения в декабре 1904 г. Порт-Артура и неудачного наступления русских на Сандепу японское командование во главе с маршалом И. Оямой сосредоточило все войска против главных сил русской армии южнее Мукдена на фронте 155 км. В состав Маньчжурской армии входили три армейских объединения – 1, 2 и 3-я армии под командованием соответственно Линевича, Каульбарса и Бильдерлинга. Всего в этих армиях насчитывалось около 300 тысяч человек, 1266 орудий и 56 пулеметов.

После присоединения к основным силам пришедшей из-под Порт-Артура 3-й армии под командованием генерала Ноги и новой 5-й армии генерала Кавамура японских армий стало пять. (1, 2 и 4-й армиями командовали генералы Куроки, Оку и Нодзу). Они, имея в своем составе 270 тысяч человек[111], 1062 орудия и 200 пулеметов, развернулись на фронте 110 км. По замыслу японского командования намечалось охватить русские войска с обоих флангов, окружить их и уничтожить. Конкретно планировалось наступлением 5-й и 1-й армий на правом крыле фронта (восточнее Мукдена), чтобы отвлечь резервы русских войск, а затем нанести главный удар юго-западнее Мукдена силами 3-й армии с целью охвата правого фланга русских войск. Русское командование также готовило новое наступление на Сандепу силами 2-й армии.

Японцы упредили наступление русских войск: в ночь на 6 (19) февраля 5-я японская армия генерала Кавамуры перешла в наступление и 11 февраля оттеснила русский Цинхэчэнский отряд к Далинскому перешейку, а затем далее на север. 11 же февраля в наступление перешла японская 1-я армия генерала Куроки, но до 18-го числа не смогла прорвать оборону русской 1-й армии генерала Линевича.

Куропаткин, считая, что здесь противник наносит главный удар, уже 12 февраля направил почти все резервы на поддержку 1-й армии и Цинхэчэнского отряда. Но 13 февраля начала наступление 3-я японская армия генерала Ноги. На следующий день ее движение было обнаружено русской кавалерией, когда японцы появились уже у с. Калама, т. е. почти на одной высоте с правым флангом русских позиций.

Однако Куропаткин 15 февраля направил в район северо-западнее Мукдена только одну бригаду. Лишь 16 февраля, когда выяснилась угроза обхода правого крыла русского фронта, он приказал 1-й армии вернуть направленные ей подкрепления для прикрытия Мукдена с запада. (Главнокомандующий слишком поздно убедился, что японцы не производили, как доносилось, более глубокого обхода по обоим берегам р. Ляохэ по направлению к Телину, и решился бросить все резервы на свой правый фланг.)

Был наспех образован сводный корпус генерала Топорнина, 2-й армии генерала А. В. Каульбарса было приказано нанести контрудар, но ее силы оказались скованными атаками японской 2-й армии генерала Оку, начавшимися 16-го числа. Обходящие колонны японской 3-й армии 17 февраля повернули на Мукден, но встретили упорное сопротивление войск Топорнина. Тогда Ояма продвинул 3-ю армию дальше на север, усилив ее частями с пассивных участков и резервами. Контрудары русской 2-й армии 20–21 февраля были плохо организованы, проводились разрозненно, недостаточными силами и окончились неудачей, и армия Ноги продолжала марш на север.

22-го вечером Куропаткин начал отвод 1-й и 3-й армий на р. Хуньхэ с целью сокращения фронта; управление войсками было дезорганизовано, и начатое 24 февраля наступление против японской 3-й армии успеха не имело. В тот же день японцы прорвали фронт русской 1-й армии у д. Киузань, и над русскими войсками нависла угроза окружения. В ночь на 25-е они начали общий отход на Телин. Несмотря на сложную обстановку, основным силам русских войск удалось отойти к Телину (в чем есть безусловная заслуга Куропаткина), а затем на заранее подготовленные Сыпингайские позиции в 175 км севернее Мукдена. Ослабленные в результате тяжелых боев под Мукденом, японские войска не смогли развить начатое наступление и остановились в 30–40 км от позиций русских. На этом Мукденское сражение, а вместе с ним и активные боевые действия на сухопутном театре русско-японской войны закончились. Проигравший сражение генерал Куропаткин был отстранен от должности главнокомандующего, вместо него был назначен генерал Линевич.

Таким образом, битва при Мукдене продолжалась 20 дней. Здесь русские потеряли 89 тысяч человек, в том числе около 30 тысяч пленными; японцы – 71 тысячу человек. Поражение русской армии в Мукденском сражении имело большое значение для развития революции 1905–1907 гг. в России.

Насчет же военного значения битвы в литературе не сложилось единого мнения. Принято было обвинять генерала Куропаткина в нерешительности. Однако он все-таки вывел, не допустив ее окружения, русскую армию, которая продолжала оставаться грозной силой. План японского командования, в общем, не удался. Вместо планируемого разгрома русской армии произошло ее вытеснение на север.

Впрочем, сам Куропаткин открыто признавал ряд своих ошибок. Он писал:

«Главным виновником мукденской неудачи главнокомандующий признает самого себя по следующим причинам:

– Он не проявил должной настойчивости в сборе перед началом операции возможно большего стратегического резерва.

– Он не в достаточной степени боролся против перемешивания частей войск и по ходу боя вынуждаем был сам способствовать этому перемешиванию.

– Он должен был лучше взвесить относительное настроение наших и японских войск и качества начальствующего персонала и быть осторожнее в своих решениях, упорствуя в надежде победить японцев, несмотря на неудачные действия 17–22 февраля войск 2-й армии. Главнокомандующий отдал приказ об отступлении позже, чем бы то следовало сделать; вера в победу войск 2-й армии под Мукденом должна была у него исчезнуть днем раньше, и тогда отступление армий могло совершиться в полном порядке».

В любом случае, в битвах при Ляояне, Шахэ, Мукдене японцы потеряли очень много людей. При этом возможность пополнить ряды своих войск у России была, наверное, большей, чем у противника. Поражение России, в конечном счете, было связано с мораль ным упадком и в войсках, которые проиграли достаточно сражений и, что немаловажно, в революционно настроенном обществе[112].

Халхин-Гол (1939 г.)

Бои на монгольско-маньчжурской границе между советско-монгольскими и японскими войсками, в ходе которых советские войска под командованием Г. К. Жукова осуществили классическую глубокую наступательную операцию с окружением и полным разгромом противника. В бою были активно задействованы танки, авиация, артиллерия.

Конец 30-х гг. XX века характеризовался большим ростом международной напряженности. При этом милитаризованные Германия и Япония проводили активную политику по расширению своих территорий за счет близлежащих государств. Достаточно активен в этом отношении был и Советский Союз. Его интересы на Дальнем Востоке столкнулись с интересами Японии.

Название большого сражения, разыгравшегося в Монголии между двумя державами, – «Халхин-Гол» многие западные историки заменяют на термин «инцидент у Номон-хан» (по названию приграничной горы), якобы спровоцированный советской стороной, чтобы показать свою военную силу. Вероятно, это не совсем так. Несомненно, СССР в ходе боев на Дальнем Востоке отрабатывал схемы ведения глубоких наступательных операций, которые собирался использовать в грядущей большой войне в Европе. Не стоит питать иллюзий и по поводу искренности дружбы Советского правительства с угнетенными и захваченными всяческими агрессорами странами. Ведь среди новых «друзей» сталинского режима кроме будущей «16-й советской республики» Монголии (кстати, признанной к тому моменту лишь Советским Союзом) вскоре оказались Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, Западная Украина. Испытала на себе силу «дружеского» советского расположения и Финляндия. Однако цели Японии были не более благородны. Военизированная и агрессивная держава стремилась обеспечить себе военный плацдарм, вторглась на чужие территории, создала здесь укрепленный военный район. Действия японцев по отношению к Внешней Монголии вполне можно оценить как агрессивные.

* * *

В 1930-е гг. японская армия вторглась в Китай, оккупировала всю территорию Маньчжурии, создав здесь марионеточное государство Маньчжоу-Го, во главе которого был поставлен император Пу И. Маньчжурия была превращена Японией в плацдарм агрессии против СССР, Монголии и Китая. Первым шагом агрессии явилось вторжение японцев в июле 1938 г. на советскую территорию у оз. Хасан. Эта ничем особенным не примечательная приграничная полоса земли, изрезанная холмами, долинами рек, стала местом жарких схваток. Советские войска в упорных боях одержали здесь важную победу.

Японцы считали, что овладение территорией Монгольской Народной Республики (МНР) дает им крупные стратегические выгоды. Начальник штаба Квантунской армии генерал Итагаки говорил, что Монголия «очень важна с точки зрения японо-маньчжурского влияния сегодняшнего дня, ибо она является флангом обороны Транссибирской железной дороги, соединяющей советские территории на Дальнем Востоке и в Европе. Если Внешняя Монголия будет объединена с Японией и Маньчжоу-Го, то советские территории на Дальнем Востоке окажутся в очень тяжелом положении и можно будет уничтожить влияние Советского Союза на Дальнем Востоке без особенных военных усилий. Поэтому целью армии должно быть распространение японо-маньчжурского господства на Внешнюю Монголию любыми средствами».

В Маньчжурии на границах с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой японцы создали 11 укрепленных районов, в населенных пунктах вдоль государственных границ разместили сильные военные гарнизоны; они строили и совершенствовали шоссейные дороги. В Северной и Северо-Восточной Маньчжурии сосредоточивалась основная группировка Квантунской армии. К лету 1939 г. ее численность здесь была доведена до 350 тыс. человек; в группировке имелось более тысячи артиллерийских орудий, 385 танков и 355 самолетов.

Японское командование в дополнение к железной дороге Харбин – цицикар – Хайлар (бывшая КВЖД) приступило к постройке новой стратегической железной дороги из Солуни на Халун – Аршан и далее на Ганьчжур. Она велась в обход отрогов хребта Большой Хинган и должна была идти почти параллельно монголо-маньчжурской границе, на удалении от нее местами всего в два-три километра.

Японцы опасались, что железная дорога Халун– Аршан – Ганьчжур может подвергнуться прицельному огню с господствующих песчаных высот на восточном берегу Халхин-Гола. В связи с этим решено было захватить часть территории Монгольской Народной Республики восточнее реки. Владея этой территорией, можно было устранить угрозу стратегической железной дороге, а также уменьшить возможность удара в тыл японским войскам, сосредоточенным в Хайлар-ском укрепленном районе. Она могла стать и хорошим плацдармом для военных действий против МНР и Советского Союза.

Учитывая напряженность положения и угрозу военного нападения, СССР принимал меры дипломатического и военного характера. Еще 12 марта 1936 г. был подписан советско-монгольский Протокол о взаимной помощи. В соответствии с этим соглашением в Монголию были направлены части Красной армии, из которых был сформирован 57-й особый корпус. Советское правительство официально заявило, что «границу Монгольской Народной Республики, в силу заключенного между нами договора о взаимопомощи, мы будем защищать так же решительно, как и свою собственную».

К лету 1939 г. в состав советских войск на Дальнем Востоке входили 1-я отдельная Краснознаменная армия под командованием командарма 2-го ранга Г. М. Штерна, 2-я отдельная Краснознаменная армия комкора И. С. Конева, Забайкальский военный округ (командующий комкор Ф. Н. Ремизов). В оперативном подчинении 1-й отдельной Краснознаменной армии находился Тихоокеанский флот, 2-й отдельной Краснознаменной армии – Краснознаменная Амурская флотилия, а Забайкальского военного округа – 57-й особый корпус, дислоцировавшийся на территории МНР.

Было завершено строительство многих оборонительных районов на наиболее угрожаемых направлениях. Из авиационных частей и соединений создано новое оперативное объединение – 2-я воздушная армия. В стрелковые и кавалерийские соединения включались танковые батальоны и механизированные полки.

Японское командование избрало объектом нападения восточный выступ республики в районе р. Халхин-Гол. Овладение этим районом дало бы японцам ряд преимуществ. Река Халхин-Гол шириной 100–130 м и глубиной 2–3 м имеет крутые спуски, во многих местах заболочена, а местами была труднодоступна для боевой техники. В нескольких километрах к востоку от нее тянется гряда высот. Наряду с этим в долине реки много песчаных котлованов. В Халхин-Гол здесь впадает р. Хайластын-Гол, разрезающая на две части район предстоявших боевых действий.

Танковая атака Красной Армии. Халхин-Гол, август 1939 г.

С маньчжурской стороны к этому району близко подходили две железные дороги, ближайшая же железнодорожная станция снабжения советских и монгольских войск Борзя находилась на расстоянии 750 км. Степной и безлюдный район восточнее р. Халхин-Гол охранялся лишь отдельными пограничными дозорами, заставы находились на удалении 20–30 км от государственной границы.

В мае 1939 г. японское военное командование подтянуло в намеченный район боевых действий около 38 тысяч солдат, 135 танков и 225 самолетов. Советско-монгольские войска, оборонявшиеся восточнее р. Халхин-Гол на фронте в 75 км, имели в своем составе 12,5 тыс. бойцов, 186 танков, 266 бронемашин и 82 самолета. По численности личного состава и авиации противник в три раза превосходил силы советско-монгольских войск.

Для обоснования своих претензий на территорию, расположенную на правом берегу Халхин-Гола, японские картографы сфабриковали подложные карты, на которых государственная граница проходила по реке – более чем на 20 километров западнее ее истинного расположения.

11 мая 1939 г. японские части напали на заставы Монгольской народной армии восточнее р. Халхин-Гол в районе оз. Буир-Нур. Монгольские воины вынуждены были отойти к реке. Бои шли здесь десять дней, но какого-либо успеха японцам они не принесли.

Советское командование приняло срочные меры по усилению руководства войсками в районе начавшихся боевых действий. В первых числах июня туда был направлен заместитель командующего войсками Белорусского военного округа по кавалерии комдив

Г. К. Жуков. Он пришел к выводу, что «теми силами, которыми располагал 57-й особый корпус в МНР, пресечь японскую военную авантюру будет невозможно…» Советское Главное командование немедленно приняло решение об усилении корпуса. Его командиром был назначен Г. К. Жуков. Вскоре на помощь советско-монгольским войскам в районе Халхин-Гола стали прибывать свежие части и подразделения. На усиление авиационной группы поступали новые истребители («Чайка» и И-16).

20 июня командующий Квантунской армией отдал распоряжение о наступлении японо-маньчжурских войск в районе Халхин-Гола. 30 июня командир 23-й японской дивизии генерал-лейтенант Камацубара, в свою очередь, приказал войскам перейти в наступление. План японского командования сводился к следующему: перейдя в наступление по всему участку, сковать советские части с фронта, а затем ударной группировкой обойти левый фланг обороны, переправиться через р. Халхин-Гол, занять господствующую в этом районе высоту Баин-цаган и ударить в тыл советско-монгольским частям.

В ночь на 3 июля японские войска перешли в наступление. Форсировав Халхин-Гол, они развивали удар в направлении горы Баин-цаган. Сражение продолжалось трое суток, с обеих сторон в нем участвовало около 400 танков и бронемашин, более 300 орудий и несколько сот самолетов. Часть японской группы перешла на левый берег р. Халхин-Гол. Гора Баин-цаган была занята.

Советское командование бросило в этот район мотомеханизированные части: 11-ю танковую бригаду комбрига М. П. Яковлева, 24-й мотострелковый полк полковника И. И. Федюнинского. К 19 часам 3 июля противник был атакован с трех сторон. Бой продолжался ночью и весь день 4 июля. Все попытки японцев перейти в контратаку и перебросить через реку новые части были отбиты. К утру 5 июля японцы отступили (вернее будет сказать – бежали) к переправе. Их ударная группировка, прижатая к реке, была наголову разгромлена. Враг потерял почти все танки, значительную часть артиллерии, 45 самолетов и около 10 тысяч солдат и офицеров. 8 июля японцы попытались взять реванш за это поражение, перейдя в атаку. После кровопролитного четырехдневного боя японские войска, потеряв еще 5,5 тысяч человек убитыми и ранеными, вынуждены были отойти.

Несмотря на Баин-цаганскую катастрофу, японцы все еще надеялись изменить ход событий в свою пользу. На август 1939 г. планировалось «генеральное наступление». В течение месяца японское командование перебрасывало в район боев новые части и соединения. 10 августа из них была сформирована 6-я армия во главе с генералом Огису Риппо. Эта армия, расположившаяся на территории 70 км по фронту и 20 км в глубину, имела в своем составе 75 тысяч человек, 500 орудий, 182 танка, более 300 самолетов.

В свою очередь, СССР принял решение о военной помощи МНР в больших размерах. К середине августа советско-монгольские войска насчитывали около 57 тысяч человек, на вооружении их состояло 500 танков, 385 бронемашин, 542 орудия и миномета, 2255 пулеметов и 515 боевых самолетов.

15 июля 1939 г. была сформирована 1-я армейская группа (командующий группой – Г. К. Жуков уже комкор). Монгольскими войсками, действовавшими в районе боев, руководил маршал X. Чойбалсан.

Большая работа проводилась по организации тыла. Тысячи автомашин от станции снабжения, находившейся, как уже говорилось, на большом расстоянии, доставили за короткое время 18 тысяч тонн артиллерийских боеприпасов, 6500 тонн боеприпасов для авиации, 15 тысяч тонн горюче-смазочных материалов, 7 тысяч тонн топлива, 4 тысячи тонн продовольствия.

В основе замысла советско-монгольского командования лежала следующая идея: сковав силы японских войск с фронта, нанести упреждающий двусторонний удар по флангам в общем направлении на Номон-Хан– Бурд-Обо, а затем окружить и уничтожить противника между р. Халхин-Гол и государственной границей. Для осуществления этого замысла создавались три группы войск. Главный удар наносила южная группа полковника М. И. Потапова, состоявшая из двух дивизий, танковой, мотоброневой бригад и нескольких танковых батальонов, а вспомогательный – северная группа во главе с полковником И. В. Шевниковым. центральной группе под командованием комбрига Д. Е. Петрова ставилась задача сковать противника с фронта.

Подготовка операции проводилась в строжайшей тайне с широким применением оперативной маскировки и дезинформации. Командиры подразделений были введены в курс дела лишь за 3–4 дня до операции, а красноармейцы – в ночь на 20 августа, накануне наступления. В ходе подготовки были проведены мероприятия, чтобы создать у противника впечатление о предполагаемой зимовке наших частей: вбивались колья, строились проволочные заграждения, по радио передавались ложные требования о присылке кольев и проволоки, зимнего обмундирования. Причем распоряжения передавались по коду, известному японцам.

Японское командование рассчитывало начать «генеральное наступление» 24 августа 1939 г. Упредив противника на четыре дня, советско-монгольские войска утром 20 августа перешли в решительное наступление. Более 150 бомбардировщиков и мощная артиллерия обрушились на боевые порядки врага, его артиллерийские позиции. Около 100 советских истребителей прикрывали от ударов вражеской авиации сосредоточившиеся в исходных районах для наступления части ударных группировок советско-монгольских войск.

После мощной авиационной и артиллерийской подготовки, длившейся 2 часа 45 минут, в атаку двинулись советские танки. Вслед за ними по всему фронту на противника устремились советско-монгольские пехотные и кавалерийские части.

Удар авиации и артиллерии советско-монгольских войск оказался настолько мощным и внезапным, что противник в течение полутора часов не произвел ни одного артиллерийского выстрела, авиация не сделала ни одного вылета.

В то время как войска центрального участка фронтальными атаками сковывали главные японские силы, южная и северная ударные группировки советско-монгольских войск прорвали неприятельскую оборону на флангах и стремительным глубоким охватом начали окружать противника. Японское командование бросило против советско-монгольских войск большое количество танков, артиллерии и авиации. Под их прикрытием в контратаки все чаще стали переходить пехота и кавалерия. На всем фронте разгорелось ожесточенное сражение.

Несмотря на отчаянное сопротивление противника, к исходу первого дня серьезный успех был достигнут на внешних флангах южной и северной групп, где кавалерийские соединения советско-монгольских войск разгромили части японо-маньчжурской кавалерии и овладели намеченными рубежами вдоль государственной границы.

Оценив создавшуюся обстановку, командующий 1-й армейской группой Г. К. Жуков принял решение ввести в сражение на северном направлении все силы резерва. Подвижная группа под командованием полковника И. П. Алексеенко, перейдя в наступление, к исходу 23 августа достигла Номон-Хан – Бурд-Обо и на следующий день вошла в огневую связь с частями южной группы. Японские войска были полностью окружены. Попытки японского командования прорвать кольцо окружения извне ударами подтянутых свежих резервов не увенчались успехом.

Советско-монгольское командование приступило к планомерному уничтожению окруженных японских войск. Одновременно с внешним фронтом окружения, состоявшим в основном из мотоброневых, кавалерийских, авиационных и частично стрелковых войск, перешедших к обороне вдоль границы, был образован внутренний фронт из стрелковых частей, наносивших по врагу сходящиеся удары.

Оказавшись в котле, японские войска отчаянно сопротивлялись, но 31 августа последние очаги их обороны были ликвидированы. После полного разгрома своей наземной группировки японское командование предприняло попытки нанести поражение советской авиации. Однако и этот замысел провалился. В течение первой половины сентября 1939 г. советские летчики провели ряд воздушных боев, в которых был уничтожен 71 японский самолет. Крупная группировка Квантунской армии перестала существовать. 16 сентября японское правительство вынуждено было признать поражение своих войск и попросило о прекращении военных действий. В боях на Халхин-Голе японцы потеряли около 61 тысячи убитыми, ранеными и пленными, 660 самолетов, значительное количество военного имущества. Трофеями советско-монгольских войск стали 12 тысяч винтовок, 200 орудий, около 400 пулеметов, более 100 автомашин. Японское командование в полном составе было вынуждено уйти в отставку. Были смещены командующий Квантунской армией генерал Уэда и начальник штаба армии генерал Мосиган.

По масштабу и характеру операция на Халхин-Голе была крупнейшей операцией для того времени современных армий, оснащенных новейшей военной техникой. На Халхин-Голе впервые были применены в массовом масштабе современные танки и авиация. В отдельных боях число машин исчислялось сотнями, а в решительные моменты боя в воздух поднималось до 300 самолетов. Создание внешнего и внутреннего фронта для ликвидации окруженного противника явилось новым вкладом в дальнейшее развитие военного искусства.

Разгром японских войск на Халхин-Голе подтвердил в основном правильность существовавших в советской военной теории взглядов на ведение наступательных операций, и в частности глубокой операции. Августовская операция показала, что ее успешное проведение неразрывно связано с умелым маневрированием войск, применением контрударов, с завоеванием господства в воздухе, изоляцией района боевых действий от подходящих резервов противника и нарушением его коммуникаций. Вместе с тем опыт Халхин-Гола позволил сделать выводы о необходимости увеличения плотности артиллерии.

Бои на Халхин-Голе еще раз подтвердили возрастающую роль резервов в войне и их своевременное и умелое использование в решающие моменты боевых действий. Ввод подвижных резервов, осуществленный командующим армейской группой Г. К. Жуковым, позволил значительно ускорить полное окружение противника.

Более 17 тысяч бойцов, командиров и политработников было награждено правительственными наградами, 70 из них получили звание Героя Советского Союза, среди них и командующий армейской группой Г. К. Жуков; летчики Я. В. Смушкевич, Г. П. Кравченко и С. И. Грицевец стали дважды Героями Советского Союза.

Дьен Бьен Фу (1954 г.)

Гарнизон укрепленной французской базы на севере Вьетнама был полностью уничтожен войсками Вьетминя. Сражение означало конец французского владычества в Индокитае.

Вторая мировая война «разбудила» жителей колониальных азиатских стран, которые поднялись на борьбу с японскими захватчиками, а потом и против своих недавних колониальных хозяев. Не стал исключением и Вьетнам, население которого поднял против французов коммунист Хо Ши Мин. Повстанцы воспользовались ослаблением Франции после ее разгрома в 1940 г. и последующей оккупации Германией. Однако начавшаяся война не была легкой для вьетнамцев. Франция, в отличие от Англии, которая предпочитала почетно уйти из колоний, ставших на путь вооруженной борьбы, приняла позицию удержания заморских территорий во что бы то ни стало, не считаясь ни с какими потерями.

К 1946 г. отряды вьетнамского движения за независимость во главе с Хо Ши Мином сражались с французскими войсками за контроль над северным Вьетнамом. Повстанцы – их движение называлось Вьетминь – использовали тактику партизанской войны, и французы ничего не могли ей противопоставить.

Положение французской армии осложнилось в 1947 г., когда китайская народно-освободительная армия вышла к северной границе Вьетнама. Теперь вьетнамцы почти беспрепятственно перебрасывали вооружение и боеприпасы из СССР и Китая, пользуясь тем, что джунгли для французов были практически недоступны. Поэтому дальнейшее продолжение войны для Франции становилось бессмысленным, но руководство страны этого не понимало, продолжая тратить огромные средства и губить людей. Разбросанные по всему Вьетнаму гарнизоны легионеров истекали кровью в каждодневных стычках и боях, жестоко страдали от тропических болезней.

К концу 1953 года накал борьбы во Вьетнаме достиг своего пика, и боевые действия перебросились на мирный до этого Лаос. Французские войска, в том числе 20-тысячный контингент легионеров, растянутые по всему Вьетнаму, в ожесточенных боях постепенно сдавали свои позиции.

У французов во Вьетнаме находилось в общей сложности (с тыловыми и техническими подразделениями) 190 тысяч человек, включая Иностранный легион. Кроме того, в распоряжении французского командования была 150-тысячная «национальная» армия Вьетнама, которая, однако, была слабым союзником. Силы вьетнамских коммунистов, даже без «добровольцев» из Китая и СССР, насчитывали 425 тысяч человек. В техническом отношении вьетнамцы были вооружены не хуже французов. Последние имели решительное превосходство лишь в авиации, которой у вьетнамцев тогда не было.

В ноябре 1952 г. на Черной реке вьетнамский командующий генерал Во Нгуен Зиап 4 раза неудачно штурмовал французскую базу На-Сана и отошел от нее, понеся огромные потери. Этот успех родил у французского командования иллюзию, что вьетнамскую армию можно уничтожить в одном сражении, приковав ее силы к одной из укрепленных баз и перемолов их с помощью артиллерии и авиации. Одним из авторов этой теории, получившей название «концепция ежа», был полковник Бертей. Он предложил соорудить крупную военно-воздушную базу с мощным гарнизоном, откуда бы по врагу наносились воздушные удары, проводились карательные набеги и в его тылу высаживались парашютные десанты. Успеху реализации этой идеи способствовало то, что прежний командующий генерал Салан был отозван на родину и заменен генералом Наварром, положительно отнесшимся к плану.

Впоследствии Наварр признавался, что недооценил силу армии Зиапа. Добавим, что он к тому же переоценил силы французов, для которых защита северного Лаоса была уже непосильной задачей. Наоборот, вьетминьское командование добилось от французов наиболее выгодного для себя решения. Создавая угрозу на северо-западе Вьетнама и одновременно нанося отдельные удары по всему фронту, оно и рассчитывало на то, что на севере французы попытаются создать ударную группировку, которую, однако, не смогут полноценно поддерживать, отвлекаясь на другие участки театра военных действий. Наварр, по замыслу Зиапа, должен был пойти на защиту севера Лаоса и северо-запада Вьетнама, тогда французы оказались бы в невыгодном положении из-за труднопроходимой местности, больших расстояний, отделявших эти территории от центра обороны (Ханоя). Так получилось, что идеи вьетминьцев полностью совпали с «концепцией ежа» французов. Наварр уже согласился создавать укрепленную базу, о которой ему говорил Бертей.

Попытка проникновения вьетнамцев в Лаос осенью 1953 г. привела к тому, что место для такой базы решили выбрать в непосредственной близости от него, чтобы защищать и Лаос, и путь в южный Вьетнам. В долине Дьен Бьен Фу с небольшими деревушками имелся заброшенный японский аэродром. Это во многом предопределило выбор места базы.

Французский генерал Корнильон-Молине, командовавший авиацией в Индокитае, сам выполнявший ранее боевые задания в этом районе, пытался повлиять на генерала Наварра для отмены решения, но неудачно. Для действий авиации это был не лучший выбор. База в Дьен Бьен Фу находилась очень далеко от других аэродромов, и в случае нападения на нее помощь авиации с них была бы минимальной. Запас топлива у французских самолетов был таков, что они, едва достигнув Дьен Бьен Фу, должны были возвращаться обратно. Технические возможности аэродрома в Дьен Бьен Фу исключали посадку для дозаправки здесь большого числа машин. Кроме того, аэродром, находившийся в относительно узкой, окруженной джунглями долине, между высокими, поросшими лесом холмами, был уязвим для артиллерийских ударов противника. Возможности для переброски по воздуху подкреплений у французов были ограничены из-за слабости транспортной авиации. Генерала Корнильона-Молине поддержал молодой образованный дивизионный генерал Коньи. Они, обсуждая план будущей операции под кодовым названием «Кастор», задали Наварру вопрос: «Что будет, если вьетнамцы смогут подтянуть сюда тяжелую артиллерию и большую массу зенитных средств?» Наварра «выручили» артиллеристы, заявившие, что доставка в район Дьен Бьен Фу тяжелой артиллерии вьетнамцев исключена из-за полного отсутствия дорог в этом районе, а зенитные средства они пообещали лихо уничтожить, «если только вьетнамцы посмеют открыть по нашим самолетам огонь». Генерал Коньи, предвидя катастрофу, пошел на беспрецедентный для французской армии шаг: пытаясь предотвратить разгром, направил рапорт в вышестоящие инстанции. Он, однако, остался без ответа – в Париже жаждали победных лавров.

Итак, самое известное сражение Вьетнамской войны началось 20 ноября 1953 г. десантом и захватом парашютистами старого японского аэродрома, в долине Дьен Бьен Фу (Глиняных кувшинов) на границе Тонкина и Лаоса. Обе стороны в этот момент готовились к мирным переговорам в Женеве с целью завершить индокитайскую войну. Характер и итоги переговоров во многом зависели от положения воюющих к моменту мирной конференции, поэтому вьетнамцы и французы старались как можно быстрее решить свои задачи.

Строительством оборонительного лагеря в Дьен Бьен Фу руководил полковник Кристиан де ла Круа де Кастри. База расположилась на дне речной долины, имевшей форму чаши с диаметром около 10 миль. Основной гарнизон Дьен Бьен Фу должен был поддерживаться несколькими огневыми точками на окрестных холмах, откуда можно было обстреливать атакующих партизан. Кастри устроил там несколько сильно укрепленных позиций (фортов), окружающих аэродром, которым дал женские имена: Клодин, Элен, Доминик, Беатрис, Габриэль, Анна-Мария, Хюгет и Изабель. (Говорили, что имена эти были даны в честь любовниц полковника.) Снабжение базы осуществлялось только воздушным путем. При планировке поясов обороны и размещении артиллерии было совершено много ошибок – например, французы оставили без контроля высоты, господствующие над долиной. Северные форпосты и южный опорный пункт Изабель были слишком удалены от центра обороны.

К марту 1954 года размер французского гарнизона в Дьен Бьен Фу вырос до 13–16 тысяч человек. Около 70 процентов его составляли солдаты Иностранного легиона, из французских колоний в Северной Африке и профранцузские вьетнамцы.

Французские спецы недооценили командующего войсками Вьетминя генерала Во Нгуен Зиапа, который решил задачу по переброске тяжелой артиллерии в данный район в течение пяти недель 1954 года. Зиап перебросил 200 орудий и 4 регулярные дивизии на холмы вокруг Дьен Бьен Фу. Он сумел это сделать, использовав многотысячную массу безымянных носильщиков.

13 марта вьетнамцы открыли огонь, и в следующие восемь недель бомбардировки велись непрерывно. Первой Зиап атаковал Беатрис, поскольку Габриэль имела лучшие укрепления и могла быстрее получить помощь с центральной позиции. Затем вьетминьцы приступили к штурму Габриель, которая после потери французами Беатрис оказалась в более уязвимом положении. Зиап правильно рассчитал, что печальный пример соседей окажет деморализующее влияние на тайцев, защищавших Анну-Марию, что в сочетании с активной пропагандистской деятельностью помогло коммунистам овладеть этим опорным пунктом без боя.

Для полной уверенности после мощной артиллерийской и минометной подготовки в атаку на форпосты шли штурмовые силы пехоты, обладавшие подавляющим численным превосходством над противником. Рытье траншей позволило войскам Вьетминя подвигать свои позиции как можно ближе к неприятелю, не оказываясь при этом без защиты перед губительным заградительным огнем.

Форт Элен с конца марта находился в руках вьетнамцев, но затем несколько раз переходил из рук в руки и в конце концов был захвачен французами. Через 2 недели французы попытались силами одного батальона отбить форт Хюгет, но, потеряв 150 человек, вынуждены были отступить.

Практически все внешние огневые точки вокруг базы вьетнамцы, раз атаковав, захватывали в течение нескольких дней. Командир французской артиллерии, видя, что его расчеты не могут достойно ответить на стрельбу хорошо защищенных и хорошо замаскированных вьетнамских пушек, застрелился. Французы были ошеломлены метким и плотным артиллерийским и зенитным огнем противника.

Вьетминьцы обстреляли взлетно-посадочную полосу в Дьен Бьен Фу и привели ее в негодность. Попытки французов укрепить гарнизон и наладить поставки при помощи парашютных десантов тоже провалились. Батареи вьетнамских зенитных орудий сумели сбить или повредить 169 самолетов – почти половину французской авиации. Французы десантировали в лагерь батальон за батальоном, хотя было ясно, что сражение проиграно. Парашютисты еще в воздухе отвечали гранатами и автоматным огнем на град снарядов врага. Грузовым самолетам пришлось летать выше, и точность десантирования снизилась. Многое из предназначенного для французской армии – пайки, боеприпасы, в одном случае даже важная разведывательная информация – оказывалось в результате на территории Вьетминя.

Между тем повстанцы последовательно уменьшали пространство, контролируемое французами, используя тактику, которую их командир Во Нгуен Зиап называл «комбинацией точечных ударов и полновесных атак».

Гарнизон в Дьен Бьен Фу оказался отрезанным от внешнего мира; артиллерия била по нему непрерывно, начавшийся сезон дождей не добавлял оптимизма. Условия внутри гарнизона стали просто нечеловеческими; число раненых и больных в госпитале росло не по дням, а по часам. Незадолго до конца сражения 3–4 тысячи человек в гарнизоне превратились во «внутренних дезертиров», так называемых «намъюмских крыс». Они не сражались, но поглощали изрядную часть невоенных грузов снабжения, прежде всего пищевых продуктов. Массово переходили на сторону воинов Зиапа вьетнамские солдаты, оборонявшие базу. Оценивая моральный дух защитников Дьен Бьен Фу, один из храбрых французских командиров – Бижар – в сердцах воскликнул: «Если бы мне дали 10 000 эсэсовцев, мы бы выстояли».

К 7 мая массированные атаки Вьетминя сломили сопротивление Дьен Бьен Фу. 11 тысяч французов попали в плен. Всех вьетнамцев, служивших французам, коммунисты растреляли. Легионеров из стран Восточной Европы отправили в СССР, где они бесследно изчезли. Остальные сотнями умирали от ран, голода, тропической лихорадки и укусов змей. Домой вернулись только 4 тысячи из 11.

Из 50 тысяч вьетнамцев, осаждавших гарнизон, около 23 тысяч выбыли из строя, из них около восьми тысяч человек погибли.

Падение Дьен Бьен Фу потрясло Францию и возвестило конец французского Индокитая. После ухода французов Вьетнам был официально разделен на коммунистический Север и некоммунистический Юг. Это подготовило почву для американского вмешательства.

Пятая панджшерская операция (1982 г.)

Крупная операция советских войск в ходе афганской войны, направленная на уничтожение моджахедских формирований в стратегически важном Панджшерском ущелье, которая закончилась взятием ущелья, но не привела к уничтожению противника.

Афганская война стала еще одной «незнаменитой» кампанией, проведенной советскими войсками. Не потому, что советские солдаты проявили себя с худшей стороны – наоборот, Афганистан дал немало примеров подлинного героизма, достойного воинов Суворова и Кутузова, – а потому, что сама миссия их была сомнительной. Военные действия в Афганистане в очередной раз показали, что любое удачное сражение может и не привести к серьезным стратегическим успехам в условиях ведения войны против местного населения, настроенного против сильной армии захватчиков. Особенно когда война идет в горах, лесах и т. д. Так и хорошо подготовленная и проведенная Панджшерская операция в мае 1982 г. не изменила ход войны в пользу «ограниченного контингента».

* * *

В 1978 г. в Афганистане произошел государственный переворот при несомненном пособничестве СССР. В результате к власти пришел просоветский режим во главе с Тараки, которого позже сменил Амин. Советский Союз оказывал новым правителям техническую и военную помощь, присылал советников для борьбы с приобретающим все большую силу оппозиционным движением. У власти находились представители Народной Демократической партии Афганистана, которая была создана в середине 1960-х г. и вскоре после своего создания распалась на две группы – «Хальк», к которой лидерами были Тараки и Амин, и «Паргам», одним из видных деятелей которой был Бабрак Кармаль. Первые узурпировали власть и не хотели делиться ею с политическими оппонентами; Кармаль вскоре после переворота был сослан в политическую ссылку как дипломатический представитель Афганистана в Чехословакии. Советский Союз пытался воссоединить НДПА, но воссозданная извне политическая коалиция, раздираемая внутренними распрями и феодальными интригами, не могла долго существовать.

Тараки и Амин пытались насадить коммунистическую идеологию и построить социализм в отсталой, племенной и частично феодальной, многонациональной мусульманской стране. Такая внутренняя политика должна была привести Афганистан к усугублению и без того кризисной ситуации. Таким образом, по мнению западных специалистов, кризис был вызван, с одной стороны, внутренним фактором – непродуманной модернизацией афганских социально-политической и экономической структур, и, с другой, внешним и наиболее важным фактором – вводом советских войск в декабре 1979 года.

Правление Амина было отмечено массовыми репрессиями, непродуманными действиями в области земельной политики. Начиная с весны 1979 года по стране прокатилась волна мятежей, Амин развернул кампанию репрессий против своих противников. Поток беженцев в Пакистан и Иран резко увеличился, расширилась социальная база оппозиции. Амин пытался наладить диалог с США и афганской оппозицией, чем вызвал неприязнь Москвы. Советские спецслужбы приступили к поискам нового лидера для Афганистана. Им должен был стать Кармаль.

Л. И. Брежнев, по предложению комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, принял решение об оказании Демократической Республике Афганистан военной помощи «путем ввода на ее территорию контингента советских войск». По воспоминаниям А. А. Громыко, решение «о вводе некоторых контингентов советских войск, дислоцированных в южных районах страны, на территорию ДРА в целях оказания интернациональной помощи дружественному афганскому народу, а также создания благоприятных условий для воспрещения возможных антиафганских акций со стороны сопредельных государств…» было единогласно принято Политбюро ЦК КПСС. 25 декабря 1979 г. в соответствии с приказом министра обороны Маршала Советского Союза Д. Ф. Устинова в 15.00 часов по московскому времени начался ввод советских войск в Афганистан. В Кабул и Баграм самолетами был высажен десант. Воздушно-десантные подразделения взяли под усиленную охрану (фактически под контроль) такие административные объекты, как ЦК НДПА, МО, МВД, МГБ, Минсвязи и др. 27 декабря группы спецназа КГБ СССР взяли штурмом резиденцию афганского руководителя Амина в Даруламане. Амин был убит советскими офицерами. К началу штурма дворца Бабрак Кармаль прибыл под охраной в гостевую резиденцию Совета Министров ДРА «Чихильсутун», где и получил сообщение о смерти Амина. После этого радиостанция Кабула передала обращение Кармаля к народу Афганистана. Фактически силами госбезопасности и Министерства обороны СССР в Афганистане был совершен очередной переворот.

Уже вскоре в Афганистане развернулась широкомасштабная война. В январе 1980 года соединения и части 40-й армии под командованием генерал-майора Ю. В. Тухаринова заняли ключевые позиции в ряде провинций страны и совместно с афганской армией взяли под охрану важнейшие административные центры, жизненно важные объекты, аэродромы и основные автомобильные магистрали: Хайратон – Пули– Хумри – Кабул – Джелалабад; Кушка – Герат – Кандагар; Кундуз – Файзабад. Особое внимание было уделено объектам советско-афганского сотрудничества – газопромыслам Джаркудук и Шиберган, электростанции в районе Суруби, ряду предприятий в Кабуле и Мазари-Шарифе, а также туннелю через перевал Саланг.

Со вводом в Афганистан «ограниченного контингента» советских войск руководство Советского Союза поначалу не предполагало вести боевые действия против мятежников, оно рассчитывало, по-видимому, на то, что само присутствие наших войск позволит афганским руководителям стабилизировать обстановку. Однако ход событий, особенно антиправительственные выступления непосредственно в Кабуле в двадцатых числах февраля 1980 г., вынудили советское руководство согласиться на то, чтобы совместно с Вооруженными силами ДРА начать активные боевые действия по разгрому отрядов оппозиции. К этому времени мятежники оказывали постоянное огневое воздействие на советские части и подразделения, которые находились в согласованных с правительством ДРА гарнизонах. В такой критической ситуации дальнейшее уклонение от оказания военной помощи правительству ДРА не имело смысла.

В феврале-марте советские батальоны совместно с двумя афганскими провели крупную операцию против мятежников в провинции Кунар. Эта операция прошла успешно, но военные успехи не были закреплены, поскольку органы власти не смогли утвердиться в уездах. Мятежники по-прежнему сохранили влияние на местное население. Причин для этого было более чем достаточно: мощное влияние ислама, сильные племенные традиции, экономические связи, беззащитность населения и отсутствие тесных контактов органов власти в уездах с жителями.

С весны 1980 г. части 40-й армии были втянуты в междоусобную войну в Афганистане, хотя это и не входило в планы советского руководства. Кроме операций в провинции Кунар, боевые действия проводились и в других районах. Сначала отряды моджахедов пытались действовать в открытую, но вынуждены были быстро перестроиться и перейти к тактике партизанских действий, ибо открытые столкновения оказались им не под силу. 40-я армия, полностью перехватив инициативу, от непродолжительных по времени и ограниченных по площади операций перешла к крупномасштабным. Весной проводились операции по обеспечению функционирования основных автомагистралей, а также боевые действия в провинциях Пактия – Газни, первая Панджшерская операция, летом – бои в Хазараджате и Логаре, осенью – вторая Панджшерская операция, боевые действия в провинции Нангархар. Особого внимания заслуживает операция «Удар» (ноябрь – декабрь) в центральных провинциях, которые непосредственно примыкали к Кабулу. По сути, она была первой из числа крупных, при ее проведении были достигнуты существенные результаты. В течение всего года проводились рейды, обеспечивающие движение по дороге Кабул – Кандагар. Но военные успехи не закреплялись по-прежнему укреплением органов власти на местах. Против советских войск выступало местное население.

Моджахеды, скованные в своих действиях советскими частями, предпринимали усилия по проведению кратковременных операций, сочетали террористические и диверсионные действия с активной пропагандой, особенно против оккупантов. В труднодоступных районах они продолжали укреплять свои базы, а также создавали склады вблизи крупных городов. Основные усилия моджахедов были направлены на ликвидацию органов власти в уездах и укрепление влияния своих «исламских комитетов».

В 1981 г. 40-я армия проводила крупномасштабные операции, вела боевые действия в «зонах ответственности частей и соединений». Бои шли на всей территории республики. Прошла уже третья по счету Панджшерская операция; была разгромлена база моджахедов в ущелье Тура-Бура в провинции Нангархар; операция «Мармоль» привела к разгрому баз к югу от Мазари-Шарифа в провинции Балх; четвертая Панджшерская операция была проведена в сентябре; Ургунская операция – в октябре. В первой половине декабря 1981 г. была проведена первая крупная совместная операция советских и афганских войск по разгрому базового района моджахедов в Дарзабе (провинция Джаузджан).

На 1 марта в стане мятежников количество отрядов возросло с 600 до 900, в их составе насчитывалось до 50 тысяч человек. Однако эти данные не полностью отражали состав противостоящих сил. В них не учитывались отряды и группы, находившиеся в Пакистане, и местные жители, которые привлекались для действий по выполнению конкретных задач. В течение 1982 года боевые действия проводились во многих провинциях, в том числе в Кандагаре, Парване и Каписе; особенно напряженные бои проходили в «зеленой зоне» Джабаль-Уссарадж (этот город расположен недалеко от входа в ущелье Панджшер), а также в непосредственной близости от провинциальных центров Чарикар (провинция Парван), Махмудраки (провинция Каписа); в апреле была проведена операция в провинции Нимруз.

В мае было решено провести очередную операцию в Панджшерском ущелье – долине реки Панджшер. Ущелье сужается на отдельных участках до двух-трех сотен метров. Узкий и длинный – более чем стокилометровый – коридор в обрамлении высоченных гор тянется от границы с Пакистаном до Саланга, с запада на восток. Перевал Саланг находится в провинции Баглан и является объектом первостепенной важности на основной магистрали Хайратон – Кабул.

В «Логове пяти львов» (Панджшер) и на придорожных территориях дороги через Саланг и разворачивались кровавые события. Здесь располагался полевой командир Ахмад Шах Масуд, и оттуда он мог угрожать основной дороге, которая из города Хайратон на советско-афганской границе проходила через перевал Саланг в столицу страны Кабул. До весны 1982-го против укрепившихся здесь «духов» были проведены, по крайней мере, четыре операции.

Ахмад Шах Масуд родился в 1953 г. в кишлаке Джангалак (провинция Парван) в семье феодала, по национальности был таджиком. Окончил 12 классов лицея «Надирия» в Кабуле (1972) и два курса инженерного факультета Кабульского университета (1974). В том же 1974 г. вступил в организацию «Братья-мусульмане», приобретал боевой опыт в других странах. В 1978 г. Масуд вернулся в Афганистан и приступил к созданию вооруженных отрядов в ущелье Панджшер. Ему удалось создать хорошо дисциплинированную и подготовленную армию, которой он регулярно выплачивал жалованье, премировал за хорошее несение службы. Армия Масуда, снабженная американским оружием, на укрепленных позициях в Панджшере казалась неуязвимой. Когда эту же местность через 20 лет штурмовали талибы, многие военные эксперты, вспоминая об Афганистане, скептически относились к возможности взять ущелье. Но советским войскам в 1982 г. это удалось.

Борьба за Панджшер имела стратегическое значение для исхода всей афганской войны. Взять Панджшер было очень сложно. В мае 1982 г. единственный раз за всю афганскую войну 40-й армией была проведена полномасштабная операция по захвату Панджшерского ущелья на всю его глубину – 120 км. Всего там было более 10 тыс. советских солдат плюс афганские войска и милиция. Руководителем операции был начальник штаба 40-й армии генерал Тер-Григорянц. Операция держалась в строжайшей тайне. Но советское командование вынуждено было согласовывать все операции с руководством местных коммунистов из НДПА. Оттуда шла колоссальная утечка информации, и моджахеды знали обо всех операциях заранее. Поэтому, когда готовилась операция 1982 г. в Панджшере, Бабрак Кармаль был поставлен о ней в известность лишь в последний момент, за сутки. Но и этого хватило Ахмад Шах Масуду, чтобы узнать о планах противника и подготовиться.

Советская разведывательная авиация в течение 10 дней вела аэрофотосъемку района предстоящих действий, отсняв для составления подробных фото-планшетов около 2000 кв. км местности. Панджшерская операция началась 18 мая с авиационной бомбардировки позиций Масуда (применялась стратегическая авиация). Всего за время операции были израсходованы 10 549 авиабомб и 61 297 НАР (неуправляемых авиационных ракет). Была проведена и артподготовка, а затем сброшен воздушный десант. Массовая высадка десантов (в течение только первых трех дней десантировались около четырех тысяч советских воинов) была проведена впервые в этой войне (для высадки широко использовались вертолеты). В атаку пошли 320 танков, БМП и БТР, 104 вертолета и 30 самолетов, в том числе 12 Су-17М3. Когда советские и афганские части начали наступать, они встретились с глубоко эшелонированной обороной в горах (сказалось то, что Масуд вовремя узнал о готовящейся операции). Моджахеды укрывались в щелях и пещерах, на склонах высот, и советские солдаты жаловались, что снаряды, в том числе НУРС (неуправляемые ракетные снаряды), не достают противников. Зато по наступавшим был открыт мощный гранатометный, пулеметный, автоматный огонь. Более того, над ущельем появилась даже авиация, которая сбрасывала на советские части напалмовые бомбы.

Но ущелье было взято. Это был крупный успех, хотя и достался он дорогой ценой.

После допросов пленных были получены сведения о 200 объектах – огневых точках, складах и пещерах-укрытиях. Были захвачены и трофеи. По некоторым данным, в руках советских войск оказались богатые запасы изумрудов, которыми располагал Масуд.

Однако полной победы добиться не удалось, что объясняется, главным образом, характером местности. Ущелье врезалось в пятикилометровые отроги Гиндукуша с нависшими над коридором отвесными скалами, что давало возможность отрядам Ахмад Шах Масуда перебазироваться на территорию Пакистана, и они ею воспользовались, чтобы избежать полного поражения.

Опять успехи не удалось закрепить становлением власти на местах. Держать войска в ущелье было невозможно, боевые действия велись в других районах. Моджахеды возвращали утраченное, и в августе – сентябре пришлось проводить 6-ю Панджшерскую операцию, которая также не привела к желаемым результатам. В декабре – в связи с тем, что афганское руководство так и не смогло установить органы власти в ущелье Панджшер, – войска были выведены из него.

Знаменитые катастрофы

© В. Скляренко, Г. щербак, А. Ильченко, О. Очкурова, О. Исаенко,2005

Огненный шар над Тунгуской

Утром 30 июня 1908 года в небе над бассейном р. Подкаменная Тунгуска (Красноярский край) стремительно пронесся гигантский сверкающий огненный шар и взорвался на высоте около десяти километров. Сила взрыва была эквивалентна взрыву атомной бомбы мощностью от 10 до 40 мегатонн, что сравнимо с энергией двух тысяч единовременно взорванных ядерных зарядов, сброшенных на Хиросиму в 1945 году. На площади в 2250 км^2 в считанные секунды взрывной волной было повалено 80 млн деревьев, уничтожены звери, пострадали люди. Одновременно под действием светового излучения в радиусе 40 км от эпицентра вспыхнула тайга. Начавшийся пожар уничтожил то немногое, что уцелело после взрыва. Космический ураган на долгие годы превратил некогда богатую флорой и фауной тайгу в унылое кладбище мертвого леса. На месте катастрофы произошла частичная мутация растений, ускорился рост деревьев, изменился химический состав и физические свойства почвы и воды.

Летом 1908 года в природе чувствовалось напряжение и приближение чего-то необычного. Учеными отмечались частые появления ярких метеоров, на Средней Волге и в Сибири наблюдался эффект, похожий на северное сияние. В небе ярко светились длинные серебристые облака, вытянутые с востока на запад. За девять дней до Тунгусской катастрофы во многих местах Европы и Западной Сибири небо пестрело яркими цветными зорями.

Утром 30 июня 1908 года на территории нынешнего Эвенкийского автономного округа местные жители наблюдали фантастическое зрелище: по небу летело нечто огромное и светящееся. Огненное тело оставляло за собой след, как падающий метеорит. Люди приходили в ужас от ослепительно яркого света и грохочущих звуков, напоминавших раскаты грома и слышных на тысячу километров вокруг. Затем последовал невиданной силы взрыв. В радиусе более чем 100 км от его эпицентра дрожала земля, вылетали оконные стекла, падали деревья, в реках воду гнало мощным валом. В таежных поселках и эвенкийских стойбищах началась паника. Сотрясение почвы ощущалось на площади свыше 1 млн км^2 между Енисеем, Леной и Байкалом. Отзвуки вызванного взрывом землетрясения были зарегистрированы сейсмографами в Иркутске и Ташкенте, Слуцке, Тбилиси, а также в Йене (Германия). Воздушная волна, порожденная чудовищным взрывом, два раза обошла земной шар. Она была зафиксирована в Копенгагене, Загребе, Вашингтоне, Потсдаме, Лондоне, Джакарте и в других городах планеты.

Из-за мощной световой вспышки и потока раскаленных газов возник лесной пожар в радиусе нескольких десятков километров, отличающийся от обычных лесных пожаров тем, что лес загорелся одновременно на большой площади. Но пламя тут же было сбито ударной волной. Затем вновь возникли очаги пожара, которые слились в один. Спустя несколько минут после взрыва началось возмущение магнитного поля Земли и продолжалось около четырех часов. Это было похоже на геомагнитные бури, наблюдавшиеся после высотных взрывов ядерных устройств.

Эвенки-кочевники и жители поселка Ванавара, обосновавшиеся на берегу Подкаменной Тунгуски, правого притока Енисея, находились ближе всех к эпицентру катастрофы. По их рассказам, после мощных световых явлений земля под ногами качнулась, раздался грохот, многократно повторившийся, как громовые раскаты. Многие из очевидцев не смогли устоять на ногах, а открытые части их тела оказались обожженными. Ожоги получили даже люди, находящиеся в сотне километров от места катастрофы. Ударная волна ломала многовековые деревья, как спички, и гнала воду в реке вспять. По встревоженной тайге метались обезумевшие звери, в воде плавали вывороченные с корнем деревья и трупы животных.

Через 15–20 часов после катастрофы от центральной Сибири до Великобритании на территории площадью более 12 млн км^2 началось необычное свечение земной атмосферы. Облака, образовавшиеся на высоте около 80 км, интенсивно отражали солнечные лучи, тем самым создавая эффект светлых ночей даже там, где их прежде не наблюдали. Сияние неба было настолько сильным, что многие жители не могли уснуть. Ночью можно было свободно читать газету. Это явление продолжалось несколько суток. В июле – августе 1908 года на актинометрической станции в Калифорнии (США) ученые зафиксировали резкое помутнение прозрачности атмосферы и значительное снижение солнечной радиации. Оно было сравнимо с тем, что происходило после крупных вулканических извержений.

Что же случилось на самом деле в малонаселенном районе Сибири? Ответ пытались найти многие научные экспедиции. По сохранившимся документам, первая из них отправилась к месту Тунгусской катастрофы в 1911 году и была организована Омским управлением шоссейных и водных дорог. Ее возглавлял инженер Вячеслав Шишков, ставший впоследствии известным писателем. Экспедиция записала показания многих очевидцев необычной катастрофы, обнаружила в районе Нижней Тунгуски огромный вывал леса и следы колоссального пожара.

В 1921–1922 годах ученый-геофизик Леонид Алексеевич Кулик (1883–1942) предпринял разведочную экспедицию в Восточную Сибирь. В этой поездке он собрал много сведений о событии, произошедшем в глухой тайге 13 лет назад, и предположил падение на Землю огромного метеорита. В 1927 году Кулик возглавил специальную научную экспедицию в район Подкаменной Тунгуски. Ученые искали кратер внушительных размеров от упавшего небесного тела и его осколки. Но вместо этого они увидели безжизненную равнину и лес, поваленный веером. В эпицентре деревья стояли на корню, но были обуглены и без веток. Огромная часть тайги оказалась сожжена. Каких-либо обломков предполагаемого метеорита эта экспедиция ученого-геофизика найти не смогла, как, впрочем, и все последующие (1929–1930 годы и 1938–1939 годы). Как показали аэрофотосъемки, поваленный лес сверху напоминал форму бабочки. В этих местах наблюдалось ярко выраженное перемагничивание почв в радиусе примерно 30 км вокруг центра взрыва. Если за пределами района взрыва вектор намагниченности закономерно ориентирован с юга на север, то около эпицентра направленность его практически терялась. В 1940 году местная печать сообщала о «чертовом кладбище», или «поляне смерти» диаметром примерно 200 м. Ее обнаружили местные охотники в сотне километров от упоминавшегося уже поселка Ванавара. На этой поляне, по их словам, не росла даже трава, виднелись многочисленные кости зверей и птиц. Свежая ветка, положенная в этом гиблом месте, спустя несколько минут увядала и ее листья желтели. Охотничьи собаки скулили и становились вялыми. Люди чувствовали необъяснимую тревогу, потом возникала боль во всем теле и тяжесть.

Следующая экспедиция Кулика в 1941 году не состоялась из-за войны, а спустя год ученый скончался. 12 февраля 1947 года на Дальнем Востоке упал громадный Сихотэ-Алинский метеорит, изучение которого началось практически незамедлительно. Естественно, что исследования тунгусской загадки отложили на неопределенное время. С 1958 года были проведены еще несколько экспедиций Академии наук СССР в эвенкийскую тайгу, но ничего существенно нового они не принесли.

Сегодня существуют десятки гипотез, предлагающих различные сценарии катастрофы. Некоторые астрономы считают, что небесный объект был в действительности обломком кометы Энке. В космосе тело имело диаметр около 100 м, а его масса составляла от 100 тысяч до одного миллиона тонн, комета летела со скоростью до 40 км/сек. Пыль, образовавшаяся после измельчения в атмосфере, стала причиной «белых ночей», наблюдавшихся после тунгусского взрыва. Другие истолковывают этот взрыв как результат дробления и испарения кометного льда, что объясняет отсутствие кратера и крупных осколков. Обнаруженные оплавленные шарики – это твердые компоненты ядра космической гостьи. А свечение неба в июле 1908 года могло быть вызвано распылением хвоста кометы. По другой версии, все-таки в тайгу упал метеорит и утонул в болоте, а образовавшийся кратер затянула болотистая почва.

Другие ученые предполагают, что 30 июня 1908 года в эвенкийской тайге взорвалось огромное количество газа метана. В результате необычно жаркого для этих краев лета вечная мерзлота растаяла и выброс газа в атмосферу, по словам очевидцев, продолжался целую неделю, о чем свидетельствует вышеупомянутое свечение облаков. Ведь в районе Подкаменной Тунгуски находится один из огромнейших угольных бассейнов мира, а где уголь, там и метан. Кстати, многие месторождения полезных ископаемых были открыты благодаря случайным взрывам газа. Возможно, сначала произошел подземный взрыв, потом в небе появился огненный шар, затем начался пожар в тайге. Либо метан выходил вверх, пока его не подожгла в воздухе молния, и произошел взрыв – надземный, а не подземный.

По мнению вулканологов, тунгусская катастрофа могла явиться естественным продолжением вулканической деятельности более ранних эпох. В 1908 году случился газово-грязевой выброс вулканического пепла, грязи и раздробленного взрывом каменного материала. Газ рассеивался, и ветер относил его в сторону. В верхних слоях атмосферы, взаимодействуя с озоном, он окислялся. И в небе появилось свечение. Всего за сутки шлейф должен был растянуться на 400 км. Смешавшись с воздухом, газ превратился в огромное взрывоопасное облако. За многие километры от Тунгусской котловины, согласно данной гипотезе, шлейф газа прошел через грозовой фронт. И тут же, словно гигантский болид, пронесся по небу огненный хвост. В котловине, где концентрация газа была самой высокой, вспыхнул гигантский огненный шар. Взрыв потряс тайгу. От ударной волны земля просела, разломы закрылись и газ перестал выходить в атмосферу. По рассказам местных эвенков, после катастрофы вода в болоте «жгла людей и оленей, как огонь». Ведь в составе природного газа есть сероводород. Сгорая, он образует сернистый ангидрид, а тот, смешавшись с водой, превращается в своего рода кислоту.

Физики объясняют события 1908 года прорывом сгустка солнечной плазмы, вызвавшим образование, а затем взрыв нескольких тысяч шаровых молний с объемом в четверть кубического километра. Можно предположить, что огненные шары, обследовав районы поверхности нашей планеты, в урочный час сошлись над безлюдной Подкаменной Тунгуской, чтобы избежать совсем (или значительно уменьшить) количество человеческих жертв. Следовательно, тунгусская катастрофа могла быть целенаправленной акцией внеземного разума. Писатель-фантаст А. Казанцев говорил об инопланетном космическом корабле, потерпевшем аварию в 1908 году над тайгой. Участники научно-исследовательской экспедиции Сибирского общественного государственного фонда «Тунгусский космический феномен» утверждают, что в Байкитском районе в окрестностях поселка Полигуса им удалось обнаружить блоки инопланетного технического устройства. Помимо этого, участники экспедиции нашли так называемый «олень» – камень, неоднократно упоминаемый в воспоминаниях очевидцев падения Тунгусского метеорита, и доставили в Красноярск его осколок весом около 50 кг для экспресс-анализа. На момент написания очерка о результатах исследований этого обломка и материала неземного происхождения ничего не известно.

Канадские ученые высказывают предположение, что разрушения в сибирской тайге в 1908 году были вызваны столкновением Земли с «черной дырой». Кстати, 31 марта 1965 года в 21 час 47 минут ослепительный метеор пронесся с запада на восток над Южной Канадой. Потом произошел взрыв, напоминающий тунгусский, только меньшего масштаба, в 450 км к юго-западу от города Эдмонтона в канадской провинции Альберта. Ударная волна выбила стекла в близлежащих селениях и переполошила население в радиусе 200 км. Сейсмические станции зарегистрировали землетрясение средней силы даже в Колорадо (США), т. е. на расстоянии 1600 км от эпицентра.

«Шинсай» – великое землетрясение в Канто

Если смотреть на Страну восходящего солнца с высоты птичьего полета, то может показаться, что гигантский дракон погрузился в воду отдохнуть, оставив на поверхности лишь спину, а потом уснул на многие тысячелетия. Хорошо еще, что «дракон» этот был не огнедышащим (в таком случае Япония давно бы превратилась в пустыню, где вместо песка – пепел), а всего лишь очень беспокойным. Он постоянно ворочается во сне, и в это время японцы ощущают, как дрожит земля под ногами. А иногда, где-то раз в столетие, «дракон» словно просыпается, по каменному телу проходят судороги, превращающиеся в одно из страшнейших стихийных бедствий для людей – землетрясение.

«Страшно подумать, какому риску подвергает себя человек, живущий в Токио…» – признался как-то после очередного землетрясения бывший премьер-министр Японии Какуэй Танакка. Надо сказать, что прав он только отчасти: в постоянной опасности находятся не только токийцы, но и все жители и гости страны. Ведь Японию часто и вполне оправданно называют «страной землетрясений»: в районе Японского архипелага активность земных недр настолько высока, что в год здесь случается в среднем 1500 ощутимых подземных толчков и до 7500 слабых. Причина этого кроется в геологическом строении Японского архипелага. Он создан молодыми островами, представленными отдельными блоками суши, размером 10–50 км^2, разделенными разломами. Образование рельефа Земли тут еще не окончено, и в результате различных геологических процессов и возникают землетрясения. Замечено, что самые сильные из них в основном происходят в двух гигантских разломах земной коры – Суруга и Сугами, располагающихся в открытом океане вдоль японского побережья. Именно здесь находился эпицентр крупнейших сейсмических катастроф в 1498, 1605, 1707, 1854, 1923, 1944 годах.

Землетрясение, получившее впоследствии название «Шинсай», что значит «великое», не было для Японии единственным в своем роде по интенсивности. Однако по количеству смертей и разрушений оно является наиболее тяжелым в истории страны, и поэтому события 1–3 сентября 1923 года вызвали огромный резонанс среди ученых, инженеров-строителей и в правительственных кругах, озабоченных безопасностью своих граждан, и обнажили многие ранее завуалированные проблемы.

Эпицентр землетрясения интенсивностью 8,3 балла по шкале Рихтера находился примерно в 80 км к юго-западу от Токио, возле острова Осима в заливе Сугами. Катастрофа полностью охватила область провинции Южный Канто, площадью около 56 тысяч км^2, на восточном побережье центральной части острова Хонсю. В зоне бедствия оказались Токио, Иокогама, Ёкосука – экономические, политические и культурные центры Японии – и восемь менее крупных городов. Все они были практически полностью разрушены, также сильно пострадало еще 11 городов.

Единственным признаком приближающегося бедствия стало необычное поведение животных, в частности рыб. 29 августа какой-то ихтиолог у пляжа в Хаяма, поблизости Токио, увидел раздувшуюся на мелководье усатую треску, которая водится только в очень глубоких местах. Но несмотря на то что подобные случаи зафиксированы в исторических хрониках, тогда никто не обратил на это внимания. Доказательства прямой взаимосвязи между поднятием на поверхность некоторых обитателей морских глубин и сильными землетрясениями были собраны только несколько десятилетий спустя биологом Токийского университета Ясуо Суэхиро.

Итак, следуя канонам художественной литературы, – в субботу, 1 сентября, ничего не предвещало беды. На тот день была намечена церемония конфирмации князя Гомпея Ямамото на должность премьер-министра, председательствовать на ней должен был принц-регент (впоследствии император) Хирохито. Несмотря на несколько сильных толчков, перевернувших мебель во дворце, церемония состоялась. Кто же знал тогда, что в течение 48 часов после катастрофы новое правительство Японии просто будет не в состоянии управлять Токио из-за разрушенных коммуникаций и возникших беспорядков среди населения?

Среди сохранившихся свидетельств очевидцев Великого землетрясения в Канто одно из наиболее подробных и ценных принадлежит Д. Абрикосову, работнику дипломатического посольства России в Токио в 1916–1925 годах. Во время толчков 1 сентября он находился с визитом в известном своими храмами городке Никко неподалеку от Токио и, будучи старожилом, привыкшим к неспокойным японским недрам, не придал им никакого значения. На следующий день, как пишет в своих мемуарах дипломат, он был разбужен рано утром слугой, от которого и узнал, что накануне, в 11.57, три чудовищных подземных толчка обратили в груду развалин две трети столицы. Абрикосов немедленно выехал в Токио. Он вспоминал, что видел по пути множество разрушенных домов, а в одном месте пассажирам пришлось перебираться через реку по висящим в воздухе рельсам от рухнувшего моста. Когда дипломат добрался до города, толчки продолжались и весь город был охвачен пламенем. Первый иностранец, встреченный Абрикосовым на улице, немец, смог лишь сказать в ответ на вопрос о происшедшем, что «всему Токио капут». Впоследствии дипломат сообщал в Россию: «Размеры бедствия колоссальны: две трети Токио, вся Иокогама превращены в груду развалин. Посольство повреждено, но уцелело; продолжает функционировать. Личный состав невредим. Консульство в Иокогаме уничтожено…» Но российское посольство не пострадало лишь потому, что направление ветра уберегло его от распространяющихся пожаров.

А происходило все так. 1 сентября, в субботу, деловая активность свернулась рано, еще до полудня. Повсюду горели кухонные плиты – газовые и топившиеся углем, – готовился обед. В результате первого, самого сильного, толчка дома начали обрушиваться, а плиты перевернулись. Сильные ветры, сопровождавшие землетрясение, разносили пламя, а газ из оборванных газопроводных труб подпитывал его. В результате, практически по всему городу одновременно начались пожары, которые постепенно объединились в один пылающий костер. Это было настоящей катастрофой, особенно если учесть, что уже в первые минуты землетрясения была разрушена водопроводная система и большая часть пожарных средств уничтожена. Впоследствии в городе насчитали 134 (по других данным – 208) очагов пожара, чему способствовало и наличие быстро воспламенившихся складов химических продуктов. Все это, а также отсутствие воды и сильный ветер превратили Токио в огненное море.

Город повторял судьбу Лиссабона в 1755 году и Сан-Франциско в 1906 году, где в большей части разрушений были виновны не подземные толчки, а огонь. И это при том, что еще в 1903 году профессор Имамура предупреждал, что если в Токио не будет улучшена система водоснабжения и противопожарной безопасности, то при землетрясении пожары принесут большое бедствие, так как традиционными строительными материалами зданий были легковоспламеняющиеся дерево и бумага, а улицы города были столь узки, что исключали возможность действия пожарных команд! Ситуацию еще больше усугубляла возникшая на улицах паника и начавшиеся корейские погромы (корейцев обвинили в том, что они, пользуясь всеобщей сумятицей, создавали новые очаги пожаров).

Люди метались среди огня и вздыбившейся земли, не в состоянии найти выход из ловушки. Увиденное по окончании землетрясения ужасало: так, например, 40 тысяч человек собрались в городском парке, спасаясь бегством из горящих жилищ, и лишь две тысячи из них остались в живых, – остальные задохнулись в дыму…

Еще сложнее ситуация оказалась в главном порту Японии – Иокогаме, расположенном на берегу Токийского залива, примерно в 65 км от эпицентра землетрясения. Те, кому посчастливилось выжить в этой катастрофе, рассказывали: «Сначала раздался подземный рев, потом почти сразу же начались следовавшие друг за другом толчки…» А затем… Нефтяные цистерны на холмах, танкеры на морских базах лопнули от колебаний земли, и по улицам, в залив полились тысячи галлонов горящей нефти. Горящая масляная пленка превратила поверхность моря в сущий ад, погубила множество людей, которые прыгали в воду в поисках спасения от огня. Пожар в гавани Иокогамы от разлитого по воде бензина был ужасен, столбы пламени достигали 60 метров. Пожарные команды были парализованы, и огонь бушевал в течение нескольких дней. На площади Милитэри-Клозинг-Депо лежало одновременно более 40 тыс. человек, задохнувшихся от дыма. Искусственный водоем в парке Асакуса был заполнен мертвыми телами бежавших от огня и погибших в результате давки людей.

Во время землетрясения «Шинсай», по переписи 1920 года, население Токио составляло более 2 млн человек, то есть это был шестой по величине город мира. Только в столице под развалинами и в пожарах погибло более 100 тысяч человек, а лишилось крова более 1,5 миллиона. Всего же на равнине Канто, по официальным сведениям, погибло более 174 тысяч, а пострадало около 4 млн человек, но жертв было бы больше, если бы цунами высотой более 20 м (как обычно, возникшее в результате землетрясения) не схлестнулось с отливом. Однако, несмотря на эту «поблажку природы», в расположенных на побережье городках была разрушена почти половина домов.

В Токио 356 подземных толчков, происшедших в течение 1–3 сентября, полностью и частично разрушили более 254 тысяч домов, в основном построенных из бумаги и дерева. Несмотря на то что была организована срочная эвакуация пострадавших в город Кобэ, через пару дней вспыхнули и стали набирать силу народные волнения: люди требовали пищи и крыши над головой. Власти послали «общаться» с народом войска и ввели жесткую цензуру на всю информацию, касающуюся реальных последствий катастрофы и возникших беспорядков, подавляемых солдатами. Но в конце концов посол Японии в США с разрешения своего правительства вынужден был обратиться к мировому сообществу с просьбой помочь японскому народу в трудный для него час. В краткие сроки было собрано более 15 млрд долларов, что пострадавшему государству пришлось очень кстати: по наиболее скромным подсчетам, убытки от землетрясения и пожаров составили 4 млрд долларов, что по тем временам составляло два годовых бюджета Японии.

C точки зрения геологии землетрясение было чрезвычайно интересно – оно привело к значительным и совершенно неожиданным изменениям рельефа. Район от полуострова Идзу до Токио сместился к юго-востоку. Это смещение увеличивалось с запада на восток и достигло на полуострове Бозо 4,55 метра. К северу и востоку от залива Сагами было обнаружено несколько разрывов и перемещение территории на восток на расстояние до 5 метров. В центре залива измерения показали опускание дна до 200 м, а на его севере – подъем до 250 м. Это трудно объяснить смещениями вдоль разломов, и поэтому многие специалисты считают, что приведенные цифры являются результатом неточности измерений глубин залива, выполненных до землетрясения.

Сейсмическая активность в пострадавшем районе наблюдалась долго. После главных толчков 1 сентября в тот же день произошло еще 216 сильных афтершоков, в воскресенье, 2 сентября, – 57, а вплоть до 28 сентября общее число ощутимых, но более слабых землетрясений составило 1200.

Однако недаром писатель Б. Пильняк писал: «Весь японский быт упирается в землетрясения. Эти землетрясения освободили японский народ от зависимости перед вещью и убрали вещь: психология народа выкинула ее из своего обихода… Японская материальная культура трансформировалась в волю и организованные нервы японского народа». Когда паника утихла, города, и в особенности Токио, были восстановлены со скоростью, которая удивила практически всех. Привыкшие к лишениям и стихийным катастрофам японцы восприняли свое несчастье как то, что надо терпеть, но не дольше, чем это абсолютно необходимо, и сразу же начали работать. В ходе восстановления велись поиски новых путей и применялись новые методы, чтобы узнать, как лучше выдержать любую очередную катастрофу, когда бы она ни произошла. Так, оказалось, что использовавшиеся многие столетия легкие материалы для строительства домов подвели: да, рушась, они не причиняют почти никакого вреда, но ведь основное бедствие было вызвано не самим землетрясением – пожаром! Поэтому после катастрофы тяжелые монолиты из бетона, непоколебимые и невоспламеняющиеся, возвышающиеся среди развалин, красноречиво доказали, что подземные толчки не имеют над ними власти. В Токио уцелело несколько зданий, в частности «Империал-отель», спроектированный американским архитектором Ф. Л. Райтом, который разработал специальные подвижные рамы из стали (кстати, отель был официально открыт всего за несколько дней до землетрясения): они были заложены в фундамент и погасили воздействие землетрясения на здание. Остались почти целыми здание штаб-квартиры ведущих корпораций и дворец Акасака, укрепленный гибкими стальными конструкциями, – тоже бетонные.

В результате изучения этих зданий была создана новая технология строительства, которая постоянно совершенствуется в лабораториях по изучению землетрясений в университете в цукубе и во всей Японии. В этих лабораториях моделируются землетрясения для испытаний фундаментов зданий и строительных методов и материалов. Тем более, что с помощью компьютеров возможны такие виды моделирования, которые прежде были недоступны, и в результате японская технология строительства считается теперь лучшей в мире.

Но грамотной инженерной планировки жилищ порой оказывается недостаточно. Это доказало землетрясение 17 января 1995 года, когда центральная часть страны содрогнулась от подземного толчка силой 7,2 балла и в полуторамиллионном городе Кобэ погибли 6430 жителей, более 43 тысяч были ранены и 317 тысяч человек остались без крова. Эта катастрофа выявила просчеты конструкторов и недоделки строителей: рухнули автомобильные эстакады, обвалились стенки портовых причалов, считавшиеся сейсмоустойчивыми… А известие о том, что большинством погибших стали одинокие старики, которым некому было помочь, всколыхнуло общественность. В результате японское правительство, кроме ежегодно проводящихся 1 сентября учений по эвакуации в условиях землетрясения, равному по силе катастрофе 1923 года, разработало десятилетнюю программу «Феникс», ставящую задачу не только вернуть к жизни разрушенный Кобэ, но и сделать японские города более устойчивыми к стихийным бедствиям, использовать общенациональную волну сочувствия к пострадавшим, дабы возродить, приумножить и закрепить чувство общественной солидарности, которое было традиционно присуще народу, вынужденному «жить на спине дракона»…

А тем временем прогнозы ученых всего мира относительно судьбы Японии становятся все мрачнее и мрачнее. Они предполагают, что в ближайшие годы Страну восходящего солнца вновь ожидает сильное землетрясение, во время которого могут погибнуть около миллиона человек… Этими данными не замедлил воспользоваться при написании своего бестселлера «Гибель Японии» писатель и режиссер Сакио Камацу. Своей книгой, а позднее и фильмом он вызвал настоящий ажиотаж: Камацу пишет о катастрофе, уносящей 40 млн жизней, «а сама Япония вообще перестает существовать…»

Суровая зима Эрзинджана

Свыше 50 тысяч человек погибло и сотни тысяч было ранено во время землетрясения, обрушившегося 27 декабря 1939 года на провинции Турции Эрзинджан, Сивас и Самсун. Катастрофа, в результате которой практически исчезли с лица земли несколько городов и десятки деревень, вошла в историю под названием Великое Эрзинджанское землетрясение.

Хорошо читать о наводнениях и лавинах, землетрясениях и извержениях вулканов, сидя в безопасности, дома в удобном кресле, на территории, где земля никогда не дрожала и не уходила из-под ног, вдали от разрушительных гор и опасных рек. При этом скупые цифры статистики – «число жертв природных катастроф составляет за последние сто лет 16 тысяч ежегодно» – остаются просто абстрактными цифрами. Гораздо больше впечатляют другие цифры – с места, где произошла очередная крупная трагедия, в которой погибло людей на две-три статистические ежегодные «нормы».

Одна из таких катастроф произошла в конце 30-х годов XX столетия в Турции. Территория этой страны находится в пределах огромного сейсмического пояса, который прослеживается вдоль границ плит Малайского архипелага, Гималаев и далее в Средиземноморье и относится к тектонически-активному региону. Здесь находится зона столкновения Аравийской и Евроазиатской плит. По территории страны проходит Северо-Анатолийский разлом, который простирается более чем на тысячу километров через весь Малоазиатский полуостров. В настоящее время по Анатолийскому разлому идет горизонтальный сдвиг: южный блок медленно, примерно на 10 сантиметров в год, сдвигается в западном направлении. По статистике, во второй половине XX века именно на этот сейсмически активный пояс за счет большой плотности населения приходилось 75 % жертв землетрясений во всем мире.

Территория Турции подвергалась землетрясениям на протяжении всей своей истории. В древние времена эти стихийные бедствия считались предвестником бедствий государственных, поэтому их обычно фиксировали очень тщательно. Так, исторические источники сообщают об античном городе Никомедия, стоявшем некогда на берегу Измитского залива, который неоднократно разрушался во время землетрясений – в 69, 358 и 554 годах. Регулярно подвергалась стихийным бедствиям и столица Византии – Константинополь, о чем сообщают не только византийские хроники: «Страшное землетрясение, какому равного не бывало в те времена, опрокинуло башни Византия, повалило множество домов, которые стали могилами для их обитателей, соседние с Византием селения разрушило до основания и причинило смерть многим деревенским жителям» (Лев Диакон), но и славянские источники: «В царствующем граде был трус: стены города колебались, и большие дома рушились до основания, без милости убивая живущих в них» (рукопись старца Филофея, XVI век).

На территории нынешней Турции с давних времен не такая уж редкость разрушительные землетрясения силой до 7–9 баллов по шкале Рихтера. Только за последние сто лет их было несколько десятков. Однако катастрофа 1939 года выделяется по своим масштабам из общего ряда сейсмических катастроф, произошедших здесь на протяжении двух тысяч лет.

Это страшное землетрясение, охватившее территорию северо-восточных провинций Турции – Эрзинджана, Сиваса и Самсуна, началось 27 декабря в 23 часа 57 минут. Магнитуда землетрясения составила около 8 баллов по шкале Рихтера, его интенсивность достигала 11 баллов по шкале Меркалли. Эпицентр находился в районе Северо-Анатолийского разлома. Сейсмологами было зафиксировано семь крупных толчков, которые привели к большим жертвам и разрушениям.

По воспоминаниям свидетелей землетрясения, земля задрожала, потом стала вздыматься и «разбухать». В почве появился разлом огромных размеров. Он вскрылся на протяжении 300 километров в длину, причем продольное смещение достигало 7,5 метра. В земле появились трещины шириной до нескольких метров, в которые проваливались не только люди и животные, но и целые здания.

В ужасных корчах вся земля колеблется:

Дрожит она внутри – снаружи молнии

Испепеляют самый пепел пламенем,

Срывают города зубцы со стен своих

И наземь их бросают с плачем горестным.

Так волосы себе рвут девы в трауре.

В стихах византийского поэта Иоанна Геометра описывается катастрофа, которая произошла в 989 году, почти за тысячу лет до событий Великого Эрзинджанского землетрясения. Однако теми же словами можно описать то, что происходило 27 декабря 1939 года.

Дома рассыпались почти мгновенно, не успели появиться даже трещины на их стенах. В результате землетрясения было почти полностью уничтожено 15 городов и 90 деревень, расположенных на площади около 8400 км^2. Причиной крупных разрушений стало то, что бедствие обрушилось на довольно плотно заселенные турецкие провинции, а качество построек из-за бедности жителей было низким. Несмотря на частые землетрясения в Турции, территория этих провинций хранила «сейсмическое молчание» около двухсот лет. Никто не думал о сейсмостойкости построек. Здания строились в основном из необожженных кирпичей, которые не могли выдержать серьезного испытания.

Самые сильные разрушения постигли город Эрзинджан, столицу провинции. Тысячи домов лежали в руинах. Город стал огромной могилой для своих жителей. Во время землетрясения здесь погибло более 80 % населения. Тот, кто видел Эрзинджан, лежащий в развалинах после катастрофы, понимал, что город проще построить заново, чем восстановить. По иронии судьбы, здесь уцелело одно-единственное здание – тюрьма, половина заключенных в которой были приговорены к смертной казни и дожидались расстрела. Погибли почти все государственные чиновники, которые могли бы руководить спасательными работами. Когда же оставшееся в живых население начало раскапывать завалы, это оказалось невероятно сложно из-за многочисленных повторных толчков. Афтершоки в Эрзинджане и некоторых других районах Турции продолжались в течение последующих трех недель.

Землетрясение произошло ночью, когда большинство жителей уже находились в домах и спали, что стало причиной огромных жертв. В результате землетрясения погибло около 50 тысяч человек. По некоторым данным, только в одном Эрзинджане в числе погибших оказалось 40 тысяч жителей. Кроме того, сотни тысяч людей были ранены и примерно столько же оказались без крова. Более 30 тысяч домов были разрушены.

Большую роль в увеличении числа жертв сыграла непогода. Зима была в самом разгаре, и в конце декабря как раз ударили сильные морозы, достигавшие 30 градусов. Кроме того, на страну обрушилась череда снежных бурь. Для защиты от лютого холода непривычные к нему жители городов и деревень утепляли свои дома как умели. Многие не нашли ничего лучшего, чем насыпать на крыши своих домов камни и глину. Под тяжестью груза жилища не выдержали даже первых толчков землетрясения, и крыши с наваленными на них камнями обрушились на спящих людей.

Сильные морозы продолжались еще несколько дней после землетрясения. Люди, которые выжили в первую волну, но остались без крыши над головой, замерзали прямо на улицах.

Ужас произошедшей катастрофы объединил людей. Необычный акт милосердия проявили узники эрзинджанской тюрьмы. Десятки заключенных, выбравшись из ее стен, не разбежались, а вместе с выжившими жителями города принялись за спасение людей, оказавшихся под развалинами. Их руками были освобождены из каменного плена более тысячи человек. Когда спасательные работы были закончены, заключенные приступили к сооружению убежищ для тех, кто оказался без крова. Они организовали выдачу теплой одежды, часто отдавая свою собственную, и разжигали костры, которые спасли многих от непогоды.

Еще долго страна не могла ликвидировать последствия Великого Эрзинджанского землетрясения. Города и деревни продолжали лежать в развалинах, напоминая о страшной трагедии. Катастрофа отозвалась и в других регионах земного шара. По мнению некоторых сейсмологов, повторяющиеся толчки стали причиной серии сильнейших землетрясений, прокатившихся в 1939 году по всему миру, которые, правда, не имели таких трагических последствий. На территории Турции с тех пор и до конца XX века произошло более 20 крупных землетрясений, унесших свыше 57 тысяч человеческих жизней. Последнее из них случилось 17 августа 1999 года и стало причиной гибели 15 тысяч человек.

Грозный гул над Ашхабадом

6 октября 1948 года в 2 часа 14 минут в районе Ашхабада произошло землетрясение силой девять – десять баллов. Город был полностью разрушен, по разным данным погибли, с учетом пригородных районов, от 40 до 174 тысяч человек, без крова остались примерно столько же людей.

Нынешняя столица Туркестана Ашгабат была основана в 1881 году под названием Асхабад. В 1919 году большевики переименовали его в Полторацк, а в 1924 году сделали столицей Туркменской ССР. В 1927 году город стал называться Ашхабадом. В военные 1941 и 1942 годы он принял тысячи беженцев и десятки эвакуированных предприятий, учреждений, госпиталей.

Основную часть жилищного фонда города составляли одноэтажные строения из высушенного на солнце саманного кирпича (смесь глины с песком и соломой) с плоской глиняной крышей. До 1934 года антисейсмические кирпичные и железобетонные здания в столице Туркмении не строились, затем они возводились с учетом возможных подземных колебаний силой лишь до восьми баллов по шкале Рихтера.

Ночью 6 октября 1948 года эпицентр землетрясения находился в предгорьях Копет-Дага недалеко от Ашхабада. После первых толчков одноэтажные глинобитные дома и двухэтажные кирпичные общежития города на глазах стали разваливаться. Стихия застала врасплох и спавших людей, и тех, кто бодрствовал дома или находился на работе в ночную смену. Сотни рабочих погибли под развалинами предприятий, тысячи людей оказались погребенными под руинами своих жилищ, часто целыми семьями. Один из выживших местных жителей, фронтовик, позднее рассказывал приблизительно следующее: «Среди ночи послышался гул, потом раздался грохот, земля задрожала, как при бомбежке. Я выбежал во двор, за спиной рухнул дом, взметнулись клубы пыли. Качающиеся деревья и падающие здания были освещены каким-то странным желтоватым светом. Затем наступил мрак, и спустя некоторое время со всех сторон раздались крики, плач; засветилось багряное пламя вспыхнувших пожаров, а земля продолжала временами подрагивать. То тут, то там сыпались кирпичи, падали уцелевшие стены. Сильные горизонтальные толчки буквально сбивали с ног, бросая из стороны в сторону, и секунд через 15 стали утихать. Под завалами были похоронены тысячи людей, среди них – очень много детей и стариков. В кромешной тьме люди пытались руками откапывать своих близких, некоторые при этом сами оказались задавленными остатками стен. Ближе к рассвету – еще один подземный толчок. Он хоть и был слабее, но, тем не менее, довершил уничтожение города»…

В ту роковую ночь в здании ЦК компартии Туркменистана, по существовавшей тогда «сталинской» традиции работать до утра, шло расширенное заседание. После первых же ударов стихии прервалась телефонная связь, в том числе и правительственная. Академик Д. Наливкин, присутствовавший на том совещании, рассказывал: «Вдруг послышался непонятный гул, грохот, посыпалась штукатурка. Только и успел подумать: “И кому это надо взрывать Туркменский ЦК?”, как помещение начало качаться, устоять на ногах было трудно, за окном было что-то невероятное: вместо темной прозрачной звездной ночи стояла непроницаемая молочно-белая пыльная стена, а за ней ужасные стоны, крики о помощи. За несколько секунд весь старый глиняный, саманный город был разрушен. Уцелели здания ЦК, Госбанка, старинная мечеть, электрическая подстанция и памятник В. И. Ленину»…

Только спустя два часа оставшийся неизвестным радист из военного городка передал по рации сообщение о трагедии в Ташкент, в штаб Туркестанского военного округа. Его командующий, генерал армии И. Е. Петров немедленно доложил о случившейся катастрофе в Москву. Поднятые по тревоге спасательные части (тогда они назывались войсками местной противовоздушной обороны) со всей Средней Азии были отправлены в район Ашхабада.

Сразу после землетрясения группа заключенных, выбравшись из развалин тюрьмы, раздобыла оружие то ли в помещении охраны, то ли в бывшем отделении милиции и покинула стены. Уголовники начали мародерствовать, грабить и убивать – органы правопорядка на улицах отсутствовали. К бандитам присоединились некоторые местные правонарушители. Во многих районах города спасшиеся жители стали организовывать отряды самообороны для защиты от мародеров. На следующий день банда попыталась захватить деньги и золото в уцелевшем здании республиканского Госбанка, но им помешали солдаты, введенные в Ашхабад по приказу командующего округом. Военные патрули не дали разгуляться преступности и помогли сохранить относительный порядок. В перестрелках с уголовниками погибли несколько военнослужащих. Среди солдат, работавших на разборке завалов, тоже были жертвы: остатки строений рухнули.

Ранним утром 6 октября в Москве была создана правительственная комиссия. Начальник тыла Вооруженных сил СССР Хрулев первым делом создал воздушный мост со столицей Туркмении. Через каждые 15–20 минут прибывали самолеты на резервный полевой аэродром «Ашхабад Южный» (сейчас это микрорайон Гаудан). 120 военно-транспортных и гражданских кораблей круглосуточно привозили в туркменскую столицу врачей, медикаменты, продукты, одежду и эвакуировали пострадавших. Так, только с Бакинского аэродрома в первый день вылетело 50 хирургических бригад, было послано более 15 тонн медико-санитарного оборудования и лекарств, три передвижных электростанции, палатки, инструмент. В Ашхабад прибыла бригада монтажников «Азэнерго», группа работников для организации общественного питания и другие специалисты. Так же быстро начальник тыла армии организовал восстановление разрушенных железнодорожных сооружений и путей. По железной дороге со всех уголков СССР пошли в пострадавший район продукты, пресная вода, одежда, палатки, стройматериалы, техника, бензин, передвижные госпитали, полевые кухни и другое.

А население всей страны при этом оставалось в полном неведении относительно всего происшедшего в Средней Азии. В скупом сообщении ТАСС, опубликованном газетой «Правда», говорилось: «6 октября 1948 года в 2 часа 14 минут по местному времени в районе города Ашхабада Туркменской ССР произошло землетрясение силой до девяти баллов. Разрушено большое количество жилых домов, имеются многочисленные жертвы». И все – больше никаких подробностей. Ходили слухи, что Сталин распорядился скрыть истинные масштабы трагедии и количество погибших, чтобы избежать прибытия в Советский Союз представителей Международного Красного Креста, ведь Лаврентий Берия убедил вождя в том, что вместе с помощью в страну проникнет много иностранных шпионов.

В первые дни после землетрясения режиссер Роман Кармен снял документальный фильм об этой трагедии. Киноленту тоже засекретили на многие десятилетия – коммунистическая верхушка считала, что в самой передовой стране рабочих и крестьян не может быть таких разрушительных катаклизмов и невероятно большого количества пострадавших.

Даже многие военные не были проинформированы о катастрофе. Например, дважды Герой Советского Союза Виталий Попков (он являлся прообразом одновременно и командира «поющей» эскадрильи, и молодого летчика Кузнечика в известном фильме Л. Быкова «В бой идут одни “старики”») получил приказ перегнать новые реактивные истребители в район Ашхабада. Летчик, ничего не зная о беде, решил показать свой класс жителям туркменской столицы. Он и его товарищи снизились до предельно малой высоты и с ревом пронеслись над городом. От гула истребителей люди перепугались, решив, что снова началось землетрясение. Из окон сохранившегося здания ЦК начали выпрыгивать находившиеся там работники партийного аппарата, серьезно травмировалось несколько человек. «Но я ж ничего не знал про трагедию», – говорил потом пилот. Это учли, и за воздушное лихачество его лишь сняли с должности.

Правительственная комиссия с места катастрофы докладывала Сталину и Политбюро: «Жилищный фонд Ашхабада состоял из 9434 домов общей площадью 558 тыс. м^2. Все эти здания в основном разрушены. В городе насчитывалось 220 промышленных предприятий с числом рабочих 9981 человек. Разрушения заводов и фабрик весьма значительны. Сгорел крупный стекольный завод им. Калинина. Все здания мясокомбината превратились в руины, под ними – около 800 т мяса, 25 т сливочного масла, 20 т колбасных изделий. Приняты меры по их раскапыванию для использования. Торговая сеть города, состоявшая из 252 магазинов, ларьков и палаток и 122 столовых и ресторанов, полностью разрушена. Сильному разрушению подверглась железная дорога. Все служебные помещения и пристанционные постройки на протяжении 50 км на восток и 50 км на запад от столицы лежат в руинах. Сильно повреждена водопроводная и ирригационная сеть, выведены из строя мосты и дороги, линии связи и электропередач. Количество погибших и раненых весьма значительно, их точное число установить не представляется возможным. Для захоронения трупов отведено шесть специальных мест. Рытье братских могил производится силами военного гарнизона и уцелевших местных жителей.

8 и 9 октября производилась раскопка и разборка развалин. Для руководства этой работой созданы чрезвычайные «тройки» (по числу бывших районов города), в которые входят местные партийно-советские работники. Кроме используемых на этих работах солдат к раскопкам привлечено все местное население. В целях недопущения эпидемий начали работу четыре дезинфекционных отряда по обеззараживанию мест раскопок и захоронения трупов. На 11 октября было похоронено 9573 погибших»…

От столицы Туркменской ССР остались горы камней и глины. По обочинам дорог лежали тела мертвых, которых солдаты вытаскивали из-под развалин. Первых раненых военные хирурги оперировали под открытым небом, позже развернулись полевые госпитали. Некоторые люди, находившиеся в каменном плену четыре, пять и даже десять суток, оставались живыми, и их спасли. Греясь по ночам у костров, жители тогда грустно шутили, что у них наступил коммунизм: продукты, одежду, необходимые вещи раздавали бесплатно. Днем стояла жара, и пока не восстановили водопровод, за привозной водой к автомобильным цистернам выстраивались длинные очереди, впрочем, как и за кашей к полевым кухням. Постепенно часть ашхабадцев была эвакуирована в другие города СССР, остальных расселили в палатках и землянках. Осиротевших детей забрали в детские дома. В последующие годы вместо старого здания республиканского ЦК компартии построили новое помещение. Треснувшую мечеть снесли танками, и на ее месте разбили сквер, в центре которого установили памятник туркменскому поэту Махтумкули. Другие здания, уцелевшие, но не подлежащие восстановлению, тоже сровняли с землей.

В советские времена говорили о 25–30 тысячах жертв катастрофы. Однако в их число не были включены погибшие в других туркменских населенных пунктах, обитатели военных городков и заключенные. Помимо столицы, пострадало 89 населенных пунктов в Ашхабадском районе и 55 – в Гекдепинском. На момент написания очерка туркменские власти вслед за президентом Сапармуратом Ниязовым (у которого стихия забрала мать и двух братьев) говорили о 174 тысячах пострадавших. Некоторые исследователи считают, что погибших насчитывалось 60–70 тысяч и более 40 тысяч были искалечены. К этим жертвам необходимо добавить гибель трех тысяч людей в Северном Иране, где стихия затронула 32 населенных пункта.

Государственная комиссия, изучавшая обстоятельства ашхабадской трагедии, пришла к следующему выводу: «Разрушения в основном произошли от несоблюдения элементарных правил строительства сейсмостойких зданий. Несущие конструкции, перегородки, потолки, крыши не скреплялись между собой, как того требуют условия сейсмоопасных районов. Качество кирпича, кладки и особенно раствора свидетельствует о плохом ведении строительных работ. Сырьем для производства кирпича служила малопригодная местная, сильно засоленная глина, а в цементный раствор добавлялся непригодный барханный песок. Контроль над возведением зданий отсутствовал».

Согласно официальным сообщениям, город был восстановлен в кратчайшие сроки, его строил весь Советский Союз. На самом деле и в начале 1980-х годов в бедных районах ашхабадских окраин некоторые люди все еще жили в землянках.

В 1995 году 6 октября было объявлено в Туркменистане Днем поминовения. В очередную годовщину землетрясения там выпустили памятную золотую монету. В центре Ашхабада возвели памятник жертвам катастрофы в виде быка, держащего на своих рогах земной шар и символизирующего неукротимую стихию.

Многострадальный Ташкент

Землетрясение, произошедшее ранним утром 26 апреля 1966 года, превратило в руины большую часть древнего азиатского города. На восстановление Ташкента потребовалось свыше трех с половиной лет объединенных усилий армии специалистов со всех концов СССР. Но, к счастью, жертв стихии при таких масштабах разрушений было на удивление мало. Странные явления природы и необычное поведение домашних животных встревожили горожан, не дали им крепко заснуть в ту ночь. В результате, настороженные, обеспокоенные люди быстро отреагировали на начало катастрофы и успели убраться подальше от обреченных зданий.

Периодические землетрясения – это судьба человечества. Нравится нам это или нет, – они происходят снова и снова, абсолютно равнодушные к страху, отчаянию и боли. Им нельзя предъявить обвинения в массовых убийствах, членовредительстве или террористических разрушительных актах. Подобные катастрофы неотвратимы. Земная кора ни минуты не знает покоя – под ней, на глубинах от 100 до 700 километров, как раз и рождаются чудовищные судороги. Еще Овидий сказал: «Причина их скрыта, но зато наши несчастья очевидны». Не удовлетворясь этим тонким замечанием, ученые в течение веков искали причины разрушительных толчков, пытались научиться предвидеть их и выработать меры защиты от вечного бедствия. К сожалению, до сих пор существует только один способ противостоять грозной стихии – построение надежного жилья, способного выдержать колебания и даже разрывы почвы силой в 10 баллов. Казалось бы, не так уж все и сложно, но… Почему-то именно на вопрос «выносливости» строений, которые возводятся в опасных районах, люди часто машут рукой, надеясь, что «пронесет». А когда очередные многоэтажки рушатся от подземных толчков, подобно карточным домикам, объявляют аварийную ситуацию и дни государственного траура. Неужели так проще жить?

Ташкент – самый большой в Средней Азии город с более чем 2000-летней историей (первые сведения о нем содержатся в древневосточных хрониках II века до н. э., а археологические раскопки говорят о существовании еще более ранних поселений на этом месте).

Сильные регулярные землетрясения (до 7–8 баллов по шкале Рихтера) повторяются здесь на протяжении веков. Поэтому местные жители всегда отдавали предпочтение сейсмостойким и относительно безопасным одноэтажным глиняным строениям. Если такое здание и разрушалось, у жильцов оставалось много шансов не только остаться в живых, но и даже избежать сколько-нибудь серьезных ранений и увечий. Кроме того, после очередного сильного толчка глиняные домики легко восстанавливались на старых фундаментах, требуя при этом минимальных затрат сил и средств. Значительно труднее было ремонтировать монументальные сооружения. Так что величественные памятники древних времен, до сих пор поражающие воображение туристов, строились очень долго и тщательно, с учетом возможных колебаний, сдвигов и разломов почвы. Мастера не жалели времени для того, чтобы их творения не стали жертвой очередного катаклизма.

Время шло, город рос, развивался, становился все более многолюдным. Получив статус столицы Узбекистана, Ташкент пополнил число крупнейших мегаполисов центральной Азии. О маленьких домиках речь не шла уже давно: чтобы дать кров огромному количеству проживающего в столице народа, требовались современные здания. Естественно, многоэтажные. Учитывая, что исходная сейсмичность города равна 8 баллам (он расположен в Пскентско-Ташкентской сейсмогенной зоне), это становилось серьезной проблемой для проектировщиков и строителей. А ведь кроме «собственных», здесь ощущаются также «транзитные» землетрясения, интенсивность которых в отдельных случаях увеличивается. Ташкент, таким образом, представляет собой локальную зону повышенной сотрясаемости. Теоретически это обстоятельство при возведении многоэтажек в расчет бралось. Однако, как показывает жизнь, теория и практика на просторах тогдашнего СССР не только не шли рука об руку, но часто даже и не встречались друг с другом… Так что здания строились без учета сейсмической обстановки в этом районе. Кроме того, в Ташкенте на тот момент существовало много старых одно– и двухэтажных домов со стенами из сырца на слабых известковых или глиняных растворах. Естественно, в них тоже отсутствовали средства сейсмозащиты. Это привело к тому, что 26 апреля 1966 года очередной толчок практически полностью разрушил город и его пришлось строить почти заново. На это потребовалось более трех с половиной лет. Магнитуда землетрясения была относительно небольшой – 5,3 (восемь баллов по 12-балльной шкале), но эпицентр толчков находился в центре столицы. Здания, не рассчитанные на подобное испытание, моментально рассыпались. В руины превратились около двух миллионов квадратных метров жилья – более 36 000 жилых домов и административных зданий. 78 000 семей (около 300 000 человек) лишились крыши над головой. А вот подземные коммуникации, как ни странно, получили меньше всего повреждений и были быстро восстановлены.

Утешало одно: количество жертв разошедшейся стихии оказалось небольшим. Застать ташкентцев врасплох природе не удалось: многочисленные необъяснимые явления поселили в душах людей беспокойство и подсознательный страх. Они-то и позволили горожанам вовремя отреагировать на начавшиеся толчки и спасти свои жизни.

Светопреставление началось, как уже упоминалось, 26 апреля 1966 года, под утро. Накануне дождило, но к ночи тучи ушли и над Ташкентом раскинулось великолепное звездное небо. В 5 часов 22 минуты 53 секунды по местному времени произошел первый мощный толчок, разрушивший и повредивший многие промышленные предприятия, культурные, медицинские, коммунально-бытовые учреждения, школы. Большая часть людей смотрела на весь этот кошмар со стороны, заранее покинув помещения. В ту ночь за пять часов до подземного удара было зарегистрировано возмущение геоэлектрического поля и наблюдалось рекордное количество различных световых эффектов. Так что многие горожане проснулись не от подземных толчков, а… от невероятно яркого света, лившегося во все окна. Небо над эпицентром будущих толчков пылало: в течение нескольких часов над городом дрожало напоминавшее рассеянный свет молний белесовато-розовое зарево.

Вдруг по улицам прокатился странный звук – как от работающего трактора. Затем вспыхнул ослепительный яркий белый свет; когда его сила достигла максимума, начались толчки…

Кроме того, перед началом землетрясения из-под земли в южной части города вырвался гигантский факел и взмыл над крышами домов. Довольно четко очерченный по краям, но размытый в верхней части, он кругло расширялся и напоминал по форме пламя свечи. Оторвавшись от земли, таинственное предзнаменование взлетело вверх и растворилось в полыхающем свете ночного неба, где качались яркие полосы и выгибались огненные дуги. Светились почва, техника, провода линий связи и электропередач. Самопроизвольно загорались выключенные люминесцентные лампы. За несколько часов до катастрофы в некоторых домах, расположенных в эпицентре предстоящего землетрясения, голубоватое свечение охватило внутренние поверхности стен, а близко расположенные, но не соприкасающиеся друг с другом электрические провода искрили.

Свечение прекратилось через час-полтора после первого толчка. Не желали сдаваться только лампы – они начинали светиться и перед некоторыми повторными подземными ударами.

Такие явления, получившие название оптических предвестников землетрясений, наблюдаются в 25 % случаев сейсмических толчков. К сожалению, грозным гонцам стихии подчас уделяется мало внимания, хотя ученые «охотятся» за ними вот уже более сотни лет, выдвинув кучу гипотез, но так и не выяснив до конца загадку странных огней.

Незадолго до катастрофы многие горожане, державшие дома животных и птиц, отметили нетипично беспокойное поведение своих питомцев: собаки выли и норовили вытащить хозяев на улицу, голуби бились в стекла голубятни, пытаясь вылететь наружу, попугайчики жалобно верещали, а кошки внезапно исчезали. Хозяева одной мурки заметили, что она вдруг начала спешно перетаскивать своих котят в другое место. Как затем оказалось – самое безопасное.

Глубина очага толчков была небольшой, поэтому зона максимальных разрушений составила 10 км^2. Кроме жилых массивов, сильно пострадали 236 административных зданий, около 700 объектов торговли и общественного питания, 26 коммунальных предприятий, 181 учебное заведение, 36 культурно-бытовых учреждений, 185 медицинских и 245 промышленных зданий. Погибло восемь человек, около 150 было госпитализировано с повреждениями разной степени тяжести. Основной толчок сопровождался многочисленными афтершоками, продолжавшимися в течение 1966–1968 годов. Наиболее сильными, интенсивностью 6–7 баллов, были афтершоки, произошедшие 9 и 24 мая, 5 и 29 июня, 4 июля 1966 года и 24 марта 1967 года. Всего же в течение только одного 1966 года было зарегистрировано около 700 толчков. Правда, энергия их постепенно уменьшалась.

О подлинных масштабах трагедии и количестве жертв ТАСС, как всегда, умалчивало. Но вскоре в столицу Узбекистана со всех концов страны начали отбывать строительные поезда с техникой и стройматериалами. В Ташкент были отправлены тысячи квалифицированных рабочих. Детей из зоны бедствия вывезли в пионерские лагеря и санатории 94 областей Союза. Оставшихся жителей пострадавшего города снабдили более чем 15 000 палаток, медикаментами, промышленными и продовольственными товарами. Желающим (15 000 семей) предоставили возможность покинуть родные места и переехать подальше – туда, где о землетрясениях знают только благодаря работе радио, телевидения и редакций газет.

Восстановительные работы проводить было нелегко: афтершоки повторялись снова и снова, подчас имея пугающую силу. Казалось, этому кошмару не будет конца. И пускай к тому моменту в городе обрушилось уже все, что могло рухнуть, а количество жертв не увеличивалось, – люди получали все новые психические травмы, находились в постоянном напряжении, не переставали бояться за свои жизни…

И все же к началу зимы 1966 года совместные усилия армии приезжих строителей и горожан увенчались успехом: более 300 000 пострадавших получили кров. За короткое время, немногим более 3,5 лет, столица фактически была отстроена заново. У нее даже появился город-спутник Сергели (название он получил не сразу, долгое время именуясь просто Спутником).

Правда, как выяснилось позже, далеко не все было так уж замечательно. Квартиры во многих жилых домах, строившихся по стандартным проектам, имели проходные ванные, крохотные балконы, кухни и туалеты, смежные комнаты. Однако на момент их постройки вопрос удобства вообще не стоял: необходимо было до зимы просто расселить пострадавших людей.

Землетрясение 1966 года послужило причиной начатых в СССР специальных комплексных исследований глубинного строения сейсмоопасных районов, геологических причин землетрясений и возможности их предсказаний. Для этого на базе центральной сейсмической станции «Ташкент» был создан Институт сейсмологии при АН УзССР.

…На берегу древнего канала Анхор гигантские бронзовые фигуры женщины с ребенком на руках и мужчины вот уже много лет рвутся прочь от зигзагообразной трещины в земле, которая ведет к расколотому надвое кубу из черного лабрадора с выгравированной датой «26 апреля 1966 года» и циферблатом остановившихся часов. Это – мемориал «Мужество», хранящий память о том трагическом событии. Место для памятника выбрано не случайно. Канал разделяет Ташкент на две половины: западную, где стоит старый город, и восточную – там возникла во второй половине XIX века новая (европейская) часть. Именно в том месте, где ныне высится монумент, находился эпицентр землетрясения 1966 года. Стрелки памятника, как и стрелки всех городских механических часов в то утро, показывают 5 часов 23 минуты. Фоном для скульптуры служат 14 стел с рельефами, на которых изображены этапы восстановления Ташкента.

И все же, жители сейсмоопасных зон подчас удивляют своим оптимизмом. Уже в 1973 году в столице Узбекистана началось… строительство метрополитена! В 1977 году первое метро в Средней Азии, построенное в сейсмоактивном районе, вступило в эксплуатацию. Общая протяженность линий составила около 31 км (29 станций). А 1 сентября 2001 года состоялось открытие третьей, Юнусабадской линии, которая имеет метромост между двумя станциями. Видимо, вдохновленные тем, что подземные коммуникации во время памятного землетрясения почти не пострадали, строители вполне уверены в «непоколебимости» собственного детища. Было бы прекрасно, если бы к их оптимистическому прогнозу могли присоединиться также создатели жилых и общественных зданий. Но вот последним жители Ташкента не доверяют и сейчас…

Таншаньская подземная буря

28 июля 1976 года подземные толчки силой 8,2 балла по шкале Рихтера превратили полуторамиллионный промышленный китайский город Таншань (провинция Хэбэй) в груду развалин. Материальный ущерб составил огромную по тем временам сумму – более 2 млрд долларов США. По разным источникам, погибли от 242 до 800 тысяч человек и около миллиона – получили увечья и ранения. Подобное количество жертв сопоставимо только с землетрясением 23 января 1556 года в провинции Шэньси (центр – г. Сиань). Тогда число погибших составляло около 830 тысяч человек и примерно столько же были тяжело травмированы.

Иногда природным катаклизмам предшествуют необычные явления. Скажем, землетрясение в Турции 17 августа 1999 года, по словам очевидцев, началось с таинственных огней: «Они были необычайно ясными, круглыми или треугольными по форме, белые, желтые, красные и синие, и оставались на небе от пяти до 20 минут. Непосредственно перед подземными толчками дно моря в Измите стало красным, а температура воды поднялась до 40–45 °C». Таншаньская катастрофа 1976 года в северо-восточном Китае тоже начиналась необычными световыми эффектами. По словам очевидцев, накануне у некоторых островов в Желтом море наблюдалась очень яркая светящаяся лента на поверхности воды. На суше, в районе будущей подземной бури, примерно за пять с половиной часов до ее начала ночное небо озарилось белым свечением, продолжавшимся 20 минут. За полчаса до трагедии по небу летел огромный огненный шар, превратившийся затем в яркую сверкающую полосу. Минут за десять до начала толчков появилась красная дуга в небесах и прервалась подача электроэнергии почти во всей провинции. Непосредственно перед первыми колебаниями почвы в 3 часа 42 минуты местного времени небо на многие километры осветилось, словно днем. Множество огней, по большей части белого и красного цвета, были видны на расстоянии до 200 миль. Кусты и посевы обгорели, листья на деревьях обуглились.

Непосредственный участник трагедии, машинист локомотива потом рассказывал, что примерно за минуту до начала землетрясения его скорый поезд проходил поблизости от Таншаня, и он увидел в темноте ночи что-то похожее на сверкнувшую молнию. Затем светофор вдруг переключился с зеленого на красный свет и погас. Машинист применил экстренное торможение и успел остановить состав до того, как рельсы начали искривляться под воздействием подземных толчков. «Поезд начал сильно раскачиваться из стороны в сторону, полураздетые пассажиры в панике выскакивали из вагонов, по земле пошли трещины. Вдали над городом прокатился гром, в небо взметнулись столбы пыли, дыма и огня».

Около пяти часов утра последовали повторные толчки, в результате которых были разрушены уцелевшие кое-где в провинции строения. Эпицентр землетрясения находился в Таншане, почти все его население погибло под обломками зданий. Здесь работали предприятия угольной и химической промышленности, тяжелого машиностроения и крупный металлургический комбинат, построенный советскими специалистами. Все заводы и фабрики, так же, как и жилые дома, в мгновение ока превратились в развалины. Были разрушены мосты, плотины, линии электропередач, железнодорожные пути, автострады, трубопроводы. Пылал пожар, который некому было тушить. Весь город практически сровнялся с землей, покрывшейся множеством огромных трещин. В одну из них провалилось здание больницы, в другую – переполненный пассажирами поезд.

Землетрясение ощущалось в радиусе сотен километров от эпицентра. Ударная волна докатилась даже до Пекина, находящегося в 160 км западнее, и там тоже были разрушения и жертвы. Соседний Тяньц-зинь (110 км на юг от Таншаня) также сильно пострадал – после катастрофы город два года был закрыт для посещения.

Что страшно – коммунистическое правительство Китая сделало все, чтобы скрыть масштабы трагедии. Пострадавшие районы одной из самых густонаселенных провинций – Хэбэй – оцепили войсками и строго ограничили туда въезд, а иностранных журналистов, спасателей и врачей не пускали совсем. «Великий кормчий» Мао Цзэдун отказался от поддержки Запада, и представители Международного Красного Креста не смогли доставить гуманитарную помощь нуждающемуся населению. В результате многие тысячи пострадавших китайцев умерли от голода, ран и болезней. Солдаты китайской армии сооружали для раненых временные укрытия, но их не хватало. Серьезной проблемой стало водоснабжение, так как водопроводные магистрали были разорваны. Уцелевшие очевидцы трагедии потом рассказывали, что они в течение нескольких суток оставались без еды и воды. Профессиональных спасателей было недостаточно, и под завалами остались тысячи трупов. В целях предупреждения эпидемий Таншань орошали с самолетов дезинфицирующими средствами.

В течение 31 июля и 1 августа 1976 года сейсмологи зарегистрировали более 100 подземных толчков, сила которых достигала четырех-пяти баллов по шкале Рихтера. Но разрушать уже было нечего – вместо гигантского индустриального центра оставалось огромное пространство, состоящее из одних руин. Говорят, на фотоснимках советских и американских космических спутников эта картина выглядела, как Хиросима после ядерного удара в 1945 году. Ну а потом развалины Таншаня вместе с оставшимися под обломками зданий телами заровняли бульдозерами.

В связи с невиданным землетрясением, а затем смертью Мао Цзэдуна командование Советской Армии дважды отменяло войсковые учения военных округов, расположенных вблизи китайской границы. Отношения СССР и Поднебесной оставались далеко не дружественными, и руководство Советского Союза решило, что не стоит бряцать оружием в непосредственной близости от рубежей миллиардного соседа в такие напряженные периоды его истории.

Официальных сообщений об этой катастрофе из Пекина не поступало, но в гонконгской газете промелькнуло сообщение, что погибло 655 тыс. 237 человек. В коммунистической прессе Китая спустя годы называлась цифра в 242 тыс. жертв. По оценкам западных специалистов, погибших во всей провинции было от 800 тыс. до одного миллиона человек плюс столько же, если не больше, искалеченных людей.

Землетрясение стало «незапланированным» событием в период правления «великого кормчего», который утверждал, что пока он находится у руля власти, никаких катаклизмов в его государстве не будет. По древнему китайскому поверью, землетрясение означало, что Небо гневается и скоро наступят грандиозные перемены. Действительно, 9 сентября того же, 1976 года умер престарелый коммунистический император Мао, его вдову Цзян Цин осудили как «врага народа».

С другой стороны, таншаньская сейсмическая трагедия послужила толчком для нового этапа работ по прогнозу землетрясений в Китае и других государствах. С тех пор ученые предсказали более 20 опасных серий подземных толчков. Накануне десяти из них китайским властям удалось вовремя эвакуировать население в безопасные места, к примеру, в июле 1995 года, когда произошло землетрясение на границе с Бирмой, и в 1997 году в Джанши (Хинджанг).

Спустя десятилетия после катастрофы в заново построенном Таншане создали парк птиц. Его откры ли 1 октября 2000 года в день Национального праздника Китая. Зеленый массив занял территорию в 15 тыс. м^2 и насчитывал около трех тысяч птиц 70 видов. В соседнем, пятимиллионном г. ТяньЦзинь, тоже пострадавшем в роковой день 28 июля 1976 года от стихии, напротив гостиницы «Дружба» возвели Мемориал в память жертв землетрясения в провинции Хэбэй.

Если совершить экскурс в историю, то обнаружится, что еще 2 сентября 1679 года в этой местности произошла трагедия, сопровождавшаяся многочисленными разрушениями и унесшая десятки тысяч человеческих жизней. В последующие столетия неукротимая подземная стихия продолжила счет своим жертвам по всему миру. Возьмем для примера XX век: 18 апреля 1906 года – землетрясение в США, в результате которого разрушился г. Сан-Франциско – погибло около восьми тысяч человек; 28 декабря 1908 года, о. Сицилия, г. Мессина – более 80 тысяч жертв; 1920 год, Китай – 200 тысяч; 1 сентября 1923 года, Япония, о. Хонсю —140 тысяч; 1923 и 1939 годы, Китай – 200 тысяч и 28 тысяч соответственно; 26 декабря 1939 года, Турция – около 30 тысяч; 29 февраля 1960 года, Марокко, г. Агадир – 12 тысяч; 22 мая 1960 года, Чили – 10 тысяч; 2 сентября 1962 года, Иран – 12 тысяч; 31 мая (22 мая?) 1970 года, Перу – 60 тысяч; 4 февраля 1976 года, Гватемала – 22 тысячи; 21 июня 1990 года, Иран – 50 тысяч. А были еще землетрясения в Ашхабаде (1948 г.), Германии (1978 г.), Армении (1988 г.) и др. Любопытно, что большинство из них происходили в дни новолуния или полнолуния. Случайность? Или Луна оказывает свое влияние и на возникновение такого рода катастроф?

Статистические данные говорят о том, что сейсмические катастрофы случаются на нашей планете все чаще. И этому пока нет никаких объяснений. Если за 1900–1930 годы зарегистрировано «всего» две тысячи подземных бурь, то в период 1940–1982 годов их насчитывалось ежегодно уже не менее одной тысячи. В 1983 году сейсмологическими приборами было зафиксировано 300 тыс. подземных толчков различной силы. (Человек ощущает колебания почвы от трех баллов и выше.) С 1984 года число регистрируемых землетрясений составляет уже около одной тысячи в течение каждых суток. Разумеется, далеко не все они приводят к человеческим жертвам и разрушениям, однако доля опасных землетрясений тоже растет. В первой половине XX столетия таковых насчитали 33, а во второй половине – уже 95. В 1947–1970 годы в мире в результате землетрясений погибло более 150 тыс. человек. За период с 1962 по 1992 год число жертв составило уже 577 тысяч.

«Это бедствие распространяется шире всех. Неизбежное, алчное, оно поражает сразу весь народ. Ибо истребляются не только отдельные дома, семьи, города, бывает, что целые племена и страны уходят под землю, скрываясь под развалинами или проваливаясь в разверзшуюся пропасть», – писал римский философ Сенека.

Также можно отметить землетрясение в северной части Китая (на границе с Киргизстаном) в Синьцзян-Уйгурском автономном районе в феврале 2003 года. Тогда погибло около 300 человек, покалеченными оказались более двух тысяч китайцев, разрушилось свыше 11 тыс. домов. По словам очевидцев, на месте трагедии царил полный хаос, деревенские больницы были переполнены, а машины «скорой помощи» постоянно подвозили новых раненых. Причем так часто, что у врачей не было возможности даже сосчитать их. 9 августа 2004 года в юго-западной части Китая в провинции Юньнань сила подземных толчков достигала 5,6 балла. В результате без крыши над головой остались примерно 400 тыс. людей, около 200 получили ранения и четверо погибли. Подземная стихия продолжает собирать свой смертоносный урожай.

Израненная земля Ирана

26 декабря 2003 года в Иране произошла серия подземных толчков силой до 6,8 балла по шкале Рихтера, причем два особо мощных из них имели интервал всего в 40 минут. В результате стихийного бедствия были практически полностью уничтожены несколько деревень в провинции Фарс, ряд небольших населенных пунктов в провинции Керман. Серьезно пострадал город Барават. Но особенно сильно стихия проявила себя в городе Бам, расположенном в 1000 км от Тегерана и в 180 км от города Керман. Там оказались разрушенными около 90 % зданий – 50 000 жилых и административных построек. Исторический центр Бама, в котором находился уникальный замок-крепость, выстроенный более 2000 лет назад, оказался стертым с лица земли. Согласно официальным данным, число погибших в городе составило 30 000 человек, а катарский телеканал «Аль-Джазира» со ссылкой на информацию, полученную от иранских властей, сообщил, что землетрясение унесло жизни 50 000 местных жителей. Более 50 000 человек получили серьезные ранения и 525 пропали без вести в результате катастрофы, признанной одним из самых разрушительных землетрясений за всю историю человечества.

Вообще, землетрясения в Иране – отнюдь не редкость: большая часть страны считается крайне сложной с сейсмической точки зрения (только 20 % территории относится к зоне умеренной опасности, а остальные 80 % располагаются в зонах высокой и очень высокой опасности). То есть сотрясения интенсивностью от 8 до 10 баллов известны тут не понаслышке. Почти ежедневно в Иране фиксируются колебания почвы различной мощности, а каждые несколько лет здесь происходит сильное землетрясение, вызывающее большие разрушения и сопровождающееся значительными человеческими жертвами. Так, с 1991 по 2003 год в стране было зарегистрировано более 1000 подземных толчков силой от трех баллов. Они унесли жизни 17 600 человек и стали причиной травм 53 000 местных жителей.

Землетрясение, которое произошло на юго-востоке Ирана 26 декабря 2003 года, стало результатом движения Аравийской литосферной плиты к северу, к Евразийской плите. Этот сдвиг происходил в течение нескольких тысяч лет со скоростью приблизительно 3 см в год. Он вызвал деформацию земной коры в широкой зоне стыка центрально-Иранского массива и его юго-западного горного обрамления. Накопленное напряжение, собственно, и породило землетрясения в этом районе.

В данном случае, эпицентр подземных толчков находился в одном из наиболее сейсмически опасных регионов: недалеко от города Бам в провинции Керман. Здесь Иранское плато обрамляют активные разломы, глубоко проникающие в земную кору. Один из них, Бам, находится менее чем в 1 км к востоку от одноименного города и протягивается к городу Барават. 26 декабря произошло быстрое смещение блоков земной коры по этому разлому. В результате возникли поверхностные разрывы почвы и другие нарушения поверхности: обвалы глыб породы на вертикальных уступах рельефа, оползни на крутых склонах, разжижения и провалы грунта над древними подземными водосборными галереями-канадами, провалы поверхности в форме карстовых воронок.

В древности Бам являлся крупным торговым центром на знаменитом Пути пряностей, проходившем из Китая и Индокитая через центральную Азию и Иран. В городе существовало множество жилых домов, школ, гробниц, бань, были построены караван-сараи, базар и тюрьма. А в трех километрах, на так называемом Огненном холме, вблизи Великого шелкового пути, возвышался Арг-Бам, главная достопримечательность провинции Керман. Он являлся самым большим саманным комплексом в мире: его площадь составляла около 240 000 м^2, а общая площадь застройки вокруг замка – около 6 км^2. Уникальный памятник был возведен из саманного кирпича (он делался из необожженной глины с примесью соломы). Эта огромная крепость предназначалась для защиты местных жителей от набегов враждебных племен. Кроме того, здесь находился религиозный центр: сначала это был зороастрийский храм, а затем на его месте соорудили мечеть.

Все имеющиеся у специалистов сведения указывают на то, что в историческое время сколько-нибудь сильные землетрясения непосредственно в Баме не происходили. Во всяком случае, речь может вестись о последних 2000 годах: именно тогда был построен Арг-Бам. Древнее сооружение, конечно, пережило несколько ремонтных работ, но ни разу не было разрушено. Таким образом, землетрясение 2003 года завершило период сейсмического затишья в этом районе.

Под утро, когда большинство жителей спали, начались подземные удары, которые породили сотрясения девяти– и восьмибалльной интенсивности. Первый толчок в 6,8 балла был зафиксирован в 5.27 по местному времени, а второе землетрясение силой в 5,3 балла по шкале Рихтера произошло спустя всего 40 минут.

Девятибалльная зона заняла, в общем-то, небольшую площадь (примерно 10×8 км^2), но город Бам оказался почти в самом ее центре… Поэтому катастрофа повлекла за собой гибель такого большого количества людей. Кроме того, местные здания – и древние, и новые – в основном были построены из саманного кирпича и, естественно, при этом не имели средств антисейсмической защиты. Ветхие стены и перекрытия не устояли перед ударами такой силы и обрушились на головы людей. В течение пары минут город оказался снесен почти до основания – пострадало около 90 % жилого фонда. Разрушению подверглись жилые и административные здания, больницы, гостиницы, археологические центры и древний замок, были прерваны электро– и водоснабжение, телефонная связь. Сильные вертикальные смещения поверхности во время главного толчка сбивали людей с ног.

Президент Ирана Мохаммад Хатами назвал гибель Бама общенациональной катастрофой. В стране был объявлен трехдневный траур и проведена всеобщая мобилизация для оказания помощи пострадавшим и ликвидации последствий разгула стихии. Власти призывали население сдавать кровь для раненых. Однако иранское правительство реально оценивало свои возможности и обратилось к международному сообществу с просьбой направить в страну служебных собак и специальное оборудование для расчистки завалов.

Чтобы избежать ненужной (а в той ситуации просто убийственной!) волокиты, для сотрудников международных благотворительных и правительственных организаций, оказывающих помощь, Министерство внутренних дел Ирана ввело безвизовый въезд в страну. Бригады спасателей принимал международный аэропорт Кермана.

Готовность оказать всестороннюю помощь Ирану сразу же выразили 40 государств, среди которых были Пакистан, Португалия, Япония, Россия, Франция, Голландия. Даже Белый дом нашел способ доставить в пострадавшие районы гуманитарную помощь (напрямую это сделать было невозможно, поскольку между Тегераном и Вашингтоном не установлены дипломатические отношения). Экономическая помощь, направленная в зону трагедии, была ощутимой. В самой же оперативно-спасательной операции приняли участие 400 специалистов из 16 стран мира – более 30 бригад, оснащенных дорожной техникой и машинами «скорой помощи» для доставки раненых. Единственное, что осложняло спасательные работы, – это нехватка тяжелой техники, в частности бульдозеров и экскаваторов.

Вскоре к месту бедствия стали приезжать грузовики с продуктами питания, одеялами, лекарствами, водой – это было весьма актуально для тех местных жителей, которые избежали гибели в завалах, но оказались (раненые, в шоковых состояниях) под открытым небом, не имея средств к существованию. Не обошлось и без фактов мародерства. В то время, когда оставшиеся в живых еще не пришли в себя после ужаса землетрясения, в Баме были ограблены несколько банков, а из полуразрушенной тюрьмы успели совершить побег заключенные.

Со стороны России в разборе завалов рухнувших зданий приняли участие более 110 сотрудников центрального аэромобильного спасательного отряда «Центроспас» и центра по проведению операций особого риска «Лидер». Российские специалисты привезли с собой уникальное оборудование, которое позволило проводить спасательные работы круглые сутки, не прекращая поиск выживших под руинами людей даже в ночное время. В состав «Центроспаса» и «Лидера» вошли также шестеро кинологов со служебными собаками. Кроме того, спецрейсами МЧС в Иран прибыли 12 врачей Всероссийского центра медицины катастроф «Защита», которые привезли с собой необходимые медикаменты и два мобильных госпиталя МЧС.

Эти и другие передвижные пункты «скорой помощи», спешно организованные военными и местным обществом Красного Полумесяца, занялись спасением несчастных, которых извлекали из-под завалов. Кстати, состояние 90 % жертв стихии оценивалось как тяжелое. В определенном смысле повезло только 5900 местным жителям: их после оказания необходимой медицинской помощи сразу выписали из больниц. Многие пострадавшие были отправлены в стационары уцелевших окрестных пунктов. Спасателям удалось извлечь из-под руин многих раненых. Некоторые случаи были сродни чуду: грудной младенец, оставшийся невредимым; пожилая женщина, которая провела под развалинами 28 часов; двое детей, спасенных благодаря щебетанию канареек в клетке – эти странные звуки услышали спасатели; полугодовалая девочка, остававшаяся погребенной в течение двух суток, но отделавшаяся парой царапин; 97-летняя женщина, извлеченная из-под развалин 3 января… 8 января одна из бригад обнаружила в руинах живого 57-летнего мужчину; Джалал Чахмалейки провел под завалами 13 суток и находился в крайне тяжелом состоянии. Его спешно доставили в ближайший госпиталь, где врачи сделали все возможное для спасения уникального пациента. К сожалению, усилия медиков на сей раз успехом не увенчались…

Вообще, доставка раненых оказалась делом нелегким: мешали транспортные пробки и большое скопление людей. Поэтому на дорогах, ведущих в пострадавший район, временно был закрыт доступ частного автотранспорта.

Поскольку в Баме во время землетрясения рухнули все три городские гостиницы, среди погибших оказались несколько иностранных туристов, в числе которых были один гражданин США и один гражданин Великобритании. Не удалось спасти, к сожалению, также известного иранского певца Ираджа Бастами и его семью – они приехали отдохнуть в древний город накануне землетрясения. А вот трое граждан Германии, гражданка Великобритании и гражданин Швейцарии остались в живых – туристы были поставлены на ноги в госпитале в Тегеране и смогли вернуться домой.

Несмотря на то что спасательные работы проводились в круглосуточном режиме, на пределе возможностей самих спасателей, количество жертв трагедии возрастало буквально с каждым часом.

На центральное кладбище города каждую минуту подъезжали грузовики, заполненные трупами, но мест для захоронения практически не оставалось. Поэтому тела несчастных после спешной обработки дезинфицирующими растворами хоронили в огромных братских могилах. Вскоре спасатели всерьез заговорили о возможности появления в Баме эпидемий инфекционных заболеваний. Чтобы избежать этого, требовалось любыми силами к концу недели очистить район бедствия.

Уже 27 декабря специалисты сообщили, что понедельник, 29 декабря, вероятно, станет последним днем, когда под обломками можно будет отыскать живых людей. На четвертый день поисковых работ спасатели уже обнаруживали в основном трупы. Специалисты требовали сосредоточить внимание на выживших, которые провели три ночи подряд под открытым небом. К городу следовало как можно скорее доставить гуманитарный груз: палатки, одеяла, печи, консервы.

Российские бригады работали в Баме до 30 декабря. Затем, после длительного совещания, представители спасательных служб различных стран пришли к выводу, что под завалами выживших не осталось, и поисковая операция была прекращена. Но, тем не менее, под руинами еще долго продолжали находить живых горожан…

Хуанхэ – «скорбь Китая»

Так местные жители в течение многих столетий называли реку Хуанхэ. Китайское же название переводится как «Горе сыновей хана», что указывает на частые наводнения. За последние четыре тысячелетия река более полутора тысяч раз прорывала дамбы, при этом затапливая сельскохозяйственные угодья и целые селения. В результате этого погибли десятки миллионов человек, столько же пропали без вести, а материальный ущерб исчислялся сотнями миллиардов долларов.

По статистике ЮНЕСКО, от речных наводнений за последние 20 лет погибло около 200 тысяч человек (не считая жертв наводнений, вызванных тропическими циклонами). Реками бедствий можно назвать Амазонку в Бразилии, Амур в России, Арно и По в Италии, Ганг и Брахмапутру в Индии, Миссисипи и Миссури в США, Янцзы и Хуанхэ в Китае.

Одну из главных водных артерий Китая – Хуанхэ – называют «Рекой тысячи огорчений». Она более 20 раз меняла свое русло, впадая то в Бохайский залив, то в Желтое море к югу от полуострова Шаньдун, а то даже в Восточно-Китайское море – в районе нынешнего устья Янцзы. При этом вода затапливала поля и деревни, губила людей и скот, порождала эпидемии и голод. В то же время ее называют «Мать-река», потому что она является кормилицей для миллионов крестьян, дарит новую жизнь полям: отступающая после разлива вода оставляет значительную часть плодороднейшего лёсса (ила), собранного выше по течению. Ведь каждая тонна лёсса содержит значительное количество азота, фосфора и кальция. Хуанхэ – одна из самых илистых рек в мире: она переносит около 26 кг ила на кубический ярд воды. Во время разлива течение может нести до 544 кг ила на кубический ярд, что составляет примерно 70 % ее объема. Река выносит в Желтое море около полутора тысяч тонн лёсса ежегодно. За цвет воды она и получила еще одно свое название – Желтая река.

Со своих верховий течение Хуанхэ приносит на Великую Китайскую равнину ежегодно до 400 млн тонн ила и песка. В результате в низовье русло «Реки скорби» приподнимается, и она как бы нависает над окружающей местностью. В настоящее время высота речного русла над окружающей равниной в некоторых местах достигает трех-пяти метров. В среднем его подъем увеличивается на 10 см в год. Кроме того, русло реки из-за ила сужается, что влечет за собой снижение ее пропускной способности и ведет к учащению катастрофических наводнений.

Свое начало источник многих китайских трагедий берет в восточной части Тибета на высоте 4,5 тысячи метров над уровнем моря, примерно в 161 км к западу от озера Джарин Нур (Гьяринг Цо). Отсюда Хуанхэ и начинает свой путь длиной в 5463 км к Желтому морю. Это четвертая из самых протяженных рек Азии, хотя ее водосборный бассейн площадью 979 тыс. км^2 занимает только седьмое место в мире. Путь реки в верхнем течении на протяжении 1175 км пролегает по малонаселенным районам Китая. Она спускается по стремнинам и глубоким ущельям и вырывается с Тибетского нагорья на пустынные равнины Внутренней Монголии. Затем течет через Лёссовое плато, пустыню Ордос, восточные отроги хребта Цинь Лиин и наконец попадает на просторы Великой Китайской равнины. Здесь из-за нанесенного тысячелетиями слоя ила уровень реки оказывается на несколько метров выше уровня окружающей ее местности. Поэтому людям пришлось оградить русло с обеих сторон земляными валами, иногда достигающими высоты десяти метров.

В июле – октябре во время сезона муссонных дождей наступает половодье, максимальные расходы воды в реке порой превышают меженные в 200 раз! Именно в этот период случаются катастрофические наводнения. Например, в 2356 году до н. э. Желтая река вышла из берегов, произошло сильное наводнение, река поменяла русло и стала впадать в Желтое море недалеко от г. Тянь-Цзинь. В 602 году до н. э. наблюдалось увеличение количества наводнений, что заставило жителей строить защитные сооружения для усмирения необузданного нрава «Матери-реки». Без механизмов и машин сотни тысяч крестьян с корзинками на коромыслах носили грунт и насыпали высокую дамбу. В том году грозная река вновь поменяла свое русло. К 69 году до н. э. на равнине миллионами человеческих рук уже была создана система защитных дамб. Но Хуанхэ, сметая все на своем пути, продолжала менять направление. Крестьяне практически голыми руками строили новые защитные сооружения взамен дамб, разрушенных непокорной стихией.

В 1324 году река возвратилась в свое южное русло, затопив при этом миллионы гектаров рисовых полей и садов, обрекая местное население на голодную смерть. Снова потребовался адский труд миллионов людей, чтобы восстановить нормальную жизнь. В 1332 году произошло одно из самых катастрофических наводнений, погубившее тысячи людей и оставившее без крова миллионы китайцев. После него вспыхнула эпидемия чумы, унесшая жизни семи миллионов человек. Заражение происходило, в том числе, и через грязную речную воду, в которой плавали трупы людей и животных. В 1851 году река после очередного разлива повернула на север и понесла свои воды по современному руслу. Это повлекло за собой разрушение многочисленных деревень, гибель тысяч крестьян и домашнего скота, затопление полей, садов, источников чистой питьевой воды. Как следствие, среди населения начались болезни и голод. В октябре 1887 года наводнение принесло смерть 900 тысячам человек (по другим сведениям, утонуло и умерло от голода около двух миллионов людей). Водами Хуанхэ было затоплено 80 тысяч км^2 земли, что примерно равно всей территории Австрии. Многие деревни оказались погребенными под слоем ила, около семи миллионов человек остались без крова, тысячи людей пропали без вести.

В 1927 году китайцы пригласили к себе иностранных инженеров для консультаций по вопросам защиты от грозной воды. Один из них делился впечатлениями о Желтой реке: «Во всем мире нет, очевидно, другой реки, которая приносит так мало пользы людям, учитывая плотную населенность района, через который она протекает. Местные жители только отчасти могут защитить себя от ее опустошительной деятельности. Даже как транспортная артерия она не имеет большого значения. Эта река больше враг, чем помощник». Несмотря на современные дамбы, 1931 год собрал огромное количество жертв – стихия забрала 3,7 млн человеческих жизней. Разбушевавшаяся вода, сокрушающая все преграды на своем пути, затопила населенные пункты и рисовые поля, погубила миллионы голов домашнего скота и оставила без крыши над головой сотни тысяч семей. В 1933 году около 4 млн человек пострадало от нашествия вод, 18 тысяч утонуло, свыше трех тысяч населенных пунктов оказалось под водой. Более 500 млн кубометров земли пришлось переместить людям, чтобы вновь заставить реку течь по отведенному ей руслу и отвоевать у нее плодородные земли. В июне 1938 года трагедия разыгралась по вине самих китайцев. Они направили воды Хуанхэ с запада на юго-восток, для того чтобы остановить продвижение японских захватчиков. Вся местность вместе с неприятелем оказалась затопленной, река пошла к Тихому океану по своему старому руслу. Это стоило жизни полумиллиону китайских крестьян, деревни и поля которых скрылись под водой, а домашний скот погиб. Такую цену заплатил Пекин за остановку наступления армии Японии.

Ко времени провозглашения Китайской Народной Республики 1 октября 1949 года общее состояние природы страны было плачевным. Лесов осталось всего 8–9 % от площади всей территории, эрозии было подвержено более 1 млн км^2 почвы. Но особенно значительный урон окружающей среде был нанесен в период «большого скачка» и «культурной революции». В те годы с целью скорейшего решения продовольственной проблемы пекинская коммунистическая верхушка выдвинула лозунг: «Зерно – основа основ». В соответствии с этим началась не только неконтролируемая распашка новых земель, но и перепрофилирование многих существующих сельскохозяйственных угодий. В степях Северо-Западного Китая и Внутренней Монголии были распаханы под зерновые культуры миллионы гектаров пастбищ. В прибрежных районах осушались и засевались зерновыми даже рыбные нерестилища. От крестьян требовали собирать по два урожая в год, хотя для выращивания пшеницы там необходимо восемь-девять месяцев. Повсеместно вырубались леса, причем даже в верховьях Янцзы и Хуанхэ. Это привело к новым катаклизмам. В августе 1950 года в результате разлива двух главных рек КНР – Хуанхэ и Янцзы около 500 человек утонули и более 10 млн остались без крова. Стихия разрушила 890 тыс. домов, а 5 млн акров сельскохозяйственных угодий оказались под водой. Примерно 4 млн акров земли оставались непригодными для обработки в течение всего посевного периода. Животноводству также был нанесен колоссальный ущерб.

Правительство КНР призвало местное население «обуздать Хуанхэ» и разработало план, который предусматривал строительство гидроэлектростанций, противопаводковых водосбросов, оросительных каналов и т. д. За первые десятилетия были построены Хуанхэйский канал, соединивший Хуанхэ и Вэйхэ, а также «Канал народной победы». Для уменьшения угрозы затопления местности были сооружены два водосброса, с помощью которых отводили лишнюю воду. Чтобы решить проблему снабжения электроэнергией промышленных районов, предотвратить крупные наводнения, развить систему орошения, улучшить условия судоходства и регулировать сток, был построен гидроузел Саньмынься. Второй крупной гидротехнической стройкой на Хуанхэ стала ГЭС Люцзяся. Вошли в строй гидростанции на многих водохранилищах, что в значительной степени уменьшило опасность наводнений – с помощью плотин и водосбросов можно было регулировать сток воды.

Но несмотря на все меры, стихия оказалась сильнее. В 1998 году от наводнений в Поднебесной погибли четыре тысячи человек, пострадали 40 млн, оказались разрушенными 5 млн домов, а также дороги, мосты, железнодорожные насыпи, линии электропередач и связи. Общий экономический ущерб составил более 36 млрд долларов. На борьбу со стихией правительство бросило тысячи спасателей и армейские подразделения. 14 ноября 2002 года стартовал проект по укреплению противопаводковых дамб на Желтой реке. На участках течения в районе городов Хэцзэ и Цзинаня общая протяженность составляет 128 км. Но все равно через год случилась новая катастрофа. После ливневых дождей в сентябре – октябре 2003 года и выхода своенравной реки и одного из ее притоков из-под контроля около 300 тысяч человек были вынуждены эвакуироваться в безопасные районы. Только в провинции Шаньси в результате наводнения оказались затопленными более 20 тысяч гектаров сельскохозяйственных угодий и несколько деревень. Это было уже пятое затопление за год.

Но вот парадокс: несмотря на опустошительные сезонные разливы, Хуанхэ – самая крупная река в мире, подверженная пересыханию. Последнее время из-за большого расхода на нужды орошения рисовых чеков и садов стал ощущаться острый недостаток воды в Желтой реке. В 1972 году ее воды впервые не достигали устья в течение двух недель. В следующем десятилетии река в нижнем течении пересыхала уже несколько раз, а с 1982 года это стало происходить ежегодно. При этом безводный период все время увеличивался. Например, засушливым летом 1997 года низовья полностью пересохли более чем на 140 дней (по другим сведениям – на 226 дней), оставив без воды крестьянские наделы. С каждым годом периоды пересыхания Желтой реки становились все продолжительнее, создавая угрозу сельскохозяйственным угодьям. Неурожай, в свою очередь, порождал голод в миллионах китайских семей.

САРС: просто «тяжелый острый респираторный синдром» или все же «легочная чума»?

Встречаются как-то в организме у человека разные инфекции. «Здравствуйте, господин Коклюш!» – «Как поживаете, госпожа Корь?» – «Ветрянка и Холера, друзья, как ваши успехи?» и т. д. Посиделки в самом разгаре, как откуда-то выползает настоящее чудо-юдо: маленькая такая инфекция, зелененькая, вся перекошенная, гримасничает, бантик какой-то нелепый на головке… «Мадемуазель, – спрашивают ее, – вы кто будете, такая странная?» А та с томным вздохом отвечает: «Ах, я не странная, я атипичная…» Люди очень часто, когда им страшно и они живут в ожидании беды, смеются – в результате и появляется такой черный юмор. Но на самом деле все совсем не смешно – вирус атипичной пневмонии, всколыхнувший весь мир и унесший более 800 жизней, до сих пор представляет реальную угрозу обществу.

Так уж повелось, что всякая эпоха свыше получала, в наказание за какие-то грехи, опаснейшую болезнь-эпидемию, приводящую к массовому летальному исходу. И каждый раз человечеству приходил на помощь кто-то, кто пытался избавить его от страданий и смерти. Благополучно похоронена в курганах чума, изобретены прививки против оспы, успешно лечится холера, ведутся разработки препаратов, способных излечить бич XX века – вирус ВИЧ-СПИД. Но начало нынешнего, XXI века ознаменовалось не только многочисленными кровавыми терактами и стихийными бедствиями, но и неожиданным появлением нового, не известного науке вируса. До появления официального названия заболевания – атипичная пневмония, или САРС (от английского «Severe Acute Respiratory Syndrome» – тяжелый острый респираторный синдром), среди людей быстро разлетелись другие: «чума XXI века», «легочная чума», как свидетельство того, что оно вполне способно истребить население земного шара.

О новом вирусе впервые заговорили в конце ноября 2002 года, после неофициальных сообщений о вспышке респираторного заболевания в провинции Гуандун, расположенной на юге Китая. Однако никаких официальных сообщений в мировые медицинские организации и СМИ от руководства страны не поступало, и к февралю оно успело распространиться на Вьетнам и Гонконг. О том, что это неизвестное заболевание было завезено из Китая, сообщили примерно через неделю после того, как от неизвестной инфекции умер врач, прилетевший из провинции Гуандун на работу. После того, как похожие симптомы заболевания были обнаружены у его пациентов, жителей Канады, Сингапура, Бангкока, Ирландии и США, и коллег-медиков, лечивших умирающего, Гонконг забил тревогу…

Но несмотря на столь очевидные доказательства происхождения заболевания, китайские власти долгое время не подтверждали, что инфекция попала в Гонконг с материка. Официальное заявление прозвучало лишь после того, как в Ханое, столице Вьетнама, от «тяжелого острого дыхательного синдрома» умер ученый, обнаруживший это заболевание, – сотрудник Всемирной организации здравоохранения Карло Урбани. 46-летний врач обследовал первого пациента, у которого была точно установлена «гонконгская пневмония», – американского бизнесмена, поступившего в Ханойский госпиталь в начале марта 2003 года. Благодаря оперативной работе Урбани удалось идентифицировать и изолировать многих больных тяжелым острым респираторным синдромом и избежать заражения медиков, он же первый привлек внимание мировой общественности к этому, на первый взгляд обычному, респираторному заболеванию, и вскоре Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) выступила с первым за последние 10 лет международным предупреждением об опасности для путешественников.

12 марта ВОЗ обнародовала свое предупреждение о вспышке эпидемии болезни, и дальше события развивались стремительно, как в наступлении вируса, так и в попытках ученых раскрыть его природу и что-либо противопоставить смертельной заразе. Тем временем заражение распространилось далеко за пределы стран Юго-Восточной Азии, ведь Китай, Гонконг, Тайвань, Сингапур, Вьетнам всегда были одними из излюбленнейших мест отдыха любителей экзотики со всего мира. Полномасштабно эпидемия охватила лишь вышеназванные страны, однако единичные случаи заболевания были зафиксированы во многих других государствах: от Канады и США до Японии и России (хотя в последней подозрения на инфекцию не оправдались), благополучно практически обойдя при этом Европу. Но учитывая тот факт, что данные о количестве заболевших и умерших появлялись очень разные, во всем мире постепенно зарождалась легкая паника…

Интересно отношение к заболеванию, сложившееся в странах, где вирус распространился особенно активно, – в Китае и Гонконге. Так, в самом начале эпидемии проверка китайских госпиталей, проведенная экспертами ВОЗ, показала, что число больных атипичной пневмонией в Китае в несколько десятков раз превышает официальные данные. Тут же последовало логичное обвинение китайских властей в умышленном сокрытии истинных данных по заболеванию. Однако несмотря на то что в середине марта страна была признана очагом эпидемии, ситуация в Китае продолжала оставаться спокойной. По словам очевидцев, «на улицах никто не ходит в масках, большинство людей не боится заболеть атипичной пневмонией», и вообще сообщения об инфекции, занявшие первые строчки вещания мировых каналов, в местных СМИ практически не освещались. Пациентам же, поступившим в клиники с подозрениями на вирус САРС, врачи говорили, что атипичной пневмонии в регионе нет, и поясняли: «Воспаление легких наступает в результате переохлаждения после пребывания на сильном ветре с моря»…

Под давлением мировой общественности официальные лица Китая в начале апреля все же вынуждены были признать, что эпидемия зафиксирована не только на юге страны, но и в других провинциях. Согласно сообщению государственного китайского телеканала, в провинциях Шаньцзы на севере, Сычуань на западе и Хунан в центре Китая зарегистрированы первые смертельные случаи заболевания. Только с тех пор правительство страны стало принимать активные меры для обеспечения точности и доступности поступающей из разных районов страны информации об эпидемии. Однако большинство населения по-прежнему не применяло никаких профилактических средств, кроме паров уксуса – неплохого антисептика.

По-иному ситуация складывалась в Гонконге, который был официально признан лидером по количеству заражения и смертей (хотя сами гонконгцы уверяют, что их показатели в несколько раз меньше китайских). Жители действительно были обеспокоены проблемой атипичной пневмонии. Были закрыты на долгосрочный карантин все учебные заведения, изолирован жилой комплекс «Amoy Gardens», где были зафиксированы одни из первых случаев заражения, с прилавков аптек практически мгновенно исчезли одноразовые хирургические маски, поскольку на тот момент счи талось, что вирус передается исключительно воздушно-капельным путем. Приняв эти меры, официальные лица заявили, что ситуация находится под контролем, но призвали всех жителей Гонконга относиться к заболеванию серьезно и уделять повышенное внимание личной гигиене. После этого количество новых случаев заражения вирусом САРС снизилось с 50 до 20 в день.

За пределами Китая и Гонконга вирус распространялся медленнее, благодаря более позднему попаданию и срочно принятым мерам. Так, например, Италия приняла строгие ограничительные меры на границах для предотвращения проникновения в страну и распространения атипичной пневмонии, а также потребовала от других членов Европейского Союза поступить подобным образом. В результате этого после девяти первоначальных случаев заражения распространение вируса в государстве полностью прекратилось. Во всех странах мира был введен обязательный медицинский контроль пассажиров, прилетевших из эпидемически опасного региона Юго-Восточной Азии, а некоторые государства, например Объединенные Арабские Эмираты, вообще закрыли свои границы для туристов.

Но перейдем все же от принимаемых мер против атипичной пневмонии к природе вируса и его исследованиям. Профессор Джон Бартлетт, руководитель отделения инфекционных заболеваний медицинского факультета университета Джона Хопкинса (США), по поводу обнаруженного вируса высказался так: «Эта инфекция нас удивила, но область, в которой мы работаем, всегда может преподнести сюрприз. Никто, к примеру, не ожидал, что появится ВИЧ. В природе есть множество микроорганизмов, которые способны нас удивить…» Именно поэтому, пока мир жил в ожидании катастрофы, сотни ученых со всего земного шара пытались найти ответ: чем на самом деле является новый вирус – просто «тяжелым острым респираторным синдромом» или все же «легочной чумой», второй «испанкой», способной унести миллионы жизней?

С самого начала, когда не было известно о появлении нового вида вируса, поступивших в больницы пациентов лечили антибиотиками, как при простой пневмонии, однако эти средства улучшения не приносили, и болезнь вновь и вновь приводила к летальному исходу. Первые симптомы заболевания напоминали начало обычной острой респираторной инфекции – пневмонии: кашель, повышение температуры, затруднение дыхания, мышечные боли, кровохарканье, тошнота, потоотделение и одышка. Однако обычная пневмония, даже ее сложные, «атипичные» формы, уже давно успешно лечится. Руководитель департамента

Госсанэпидемнадзора, заместитель главного Государственного санитарного врача России С. Иванов в одном из интервью пояснял: «Клиническая картина все-таки иная. Никогда прежде у людей среднего возраста, до того совершенно здоровых, мы не регистрировали столь тяжелые формы пневмонии вплоть до смертельного исхода. Кроме того, все случаи заражения связаны друг с другом. Среди заразившихся нет ни одного ребенка, что тоже нетипично, обычно дети – самая легкая добыча пневмонии. Таким образом, эпидемиология уникальна, течение болезни уникально и то, что эти люди накануне были совершенно здоровы, с нормальным иммунитетом, – тоже уникально. Если бы это была пневмония, вызванная обычными ее возбудителями – пневмококком, вирусом гриппа или легионеллой, мы легко определили бы это».

Когда начались детальные исследования вируса, сразу же появилось несколько бактерий, подозреваемых в возбуждении атипичной пневмонии. Среди возможных источников заражения назывались птицы, переносчики птичьего гриппа, и дикие кошки, к мясу которых китайцы питают особое пристрастие. Но основной стала версия китайских врачей из провинции Сычуань, которые предположили, что наиболее вероятным возбудителем является хламидия. Эта бактерия была обнаружена при патологоанатомическом исследовании в легких умерших от пневмонии пациентов. Она может передаваться воздушно-капельным путем, а источником инфекции являются зараженные люди и птицы.

Однако, как было сказано выше, полная беспомощность чистых бактерицидных препаратов перед атипичной пневмонией склонила ученых к вирусной природе заболевания. Кроме того, с помощью стандартных лабораторных методов выявить вирус значительно сложнее, чем бактерию.

В связи с этим начали проводить более детальное изучение крови заразившихся людей и тканей умерших. В ходе анализов у большинства из них были выделены одновременно два вируса. Первый из них – из семейства парамиксовирусов, которое включает в себя вирусы кори, свинки и чумки собак, он известен тем, что может передаваться от животных к человеку. Вскоре специалистам Канадской национальной микробиологической лаборатории удалось сузить «круг подозреваемых» до двух видов – метапневмовирусов человека и животных. Они были обнаружены в 2001 году, но тогда за ними не было замечено таких разрушительных свойств. Поэтому предполагалось, что вирусы под влиянием неопределенных обстоятельств могли мутировать.

Одновременно с парамиксовирусом был выделен и так называемый коронавирус, который вызывает у человека лишь одно заболевание – острый респираторный синдром. Однако структура возбудителя изменена, и это может свидетельствовать о том, что необычный штамм попал в человеческую популяцию от животных. В пользу того, что именно коронавирус вызывает атипичную пневмонию, кроме микроскопических данных, свидетельствуют результаты иммунологических исследований: по отношению к такому вирусу у больных САРС формируется стойкий иммунный ответ. Микробиологам из Университета Гонконга удалось культивировать этот коронавирус и на основе полученных данных создать тест-систему, которая позволяет ставить диагноз. Действенность экспресс-теста была проверена всеми 11 лабораториями, занимающимися проблемой вируса, и он был введен в использование в начале мая 2004 года. После этого количество заболевших атипичной пневмонией резко увеличилось: хоть саму эпидемию удалось остановить и она медленно пошла на спад, диагноз САРС обнаружили у многих людей, у которых он был ранее не подтвержден.

Однако даже после фактического обнаружения «виновника» заражения ученые не смогли сказать, только ли коронавирус вызывает инфекцию. Так, один из специалистов ВОЗ Клаус Штор сообщил на пресс-конференции: «Можно предположить, что коронавирус ослабляет иммунитет пациента, и, таким образом, второй вирус [парамиксовирус] “входит в открытые двери” и вызывает значительно более тяжелую реакцию, чем в обычной ситуации». По мнению медиков, возможно и участие в заражении хламидии, и простое сосуществование вирусов, когда лишь один из них принимает участие в развитии заболевания. Поэтому по-прежнему основной проблемой оставалось лечение пациентов. Но на данный момент не существует препаратов, избирательно борющихся с этим или каким-либо другим вирусом: все известные противовирусные препараты лишь стимулируют иммунную систему человека. Из таких лекарств медики сумели подобрать наиболее эффективные, и хотя случаи заражения фиксировались до начала июля, но смертность удалось остановить.

7 июля 2003 года Всемирная организация здравоохранения официально объявила о том, что эпидемия атипичной пневмонии остановлена. За все время было зарегистрировано более 8,5 тысячи случаев заражения. САРС унес жизни более 800 человек. Ученые говорят, что жертв могло быть меньше, если бы правительство Китая не скрывало правду о новой инфекции. Но можно считать, что эта эпидемия – уже дело прошлого. 9 сентября 2003 года в Сингапуре у одного из туристов вновь возникло подозрение на атипичную пневмонию. В тот раз тоже «пронесло», но исследования вируса продолжаются по сей день, ведь, как отметила секретарь Министерства здравоохранения США Джерри Хоуэр: «Мы могли просмотреть уже половину спектакля, а могли лишь познакомиться с его эпиграфом…» Вполне вероятно, что по планете прокатится новая волна эпидемии, и можно только надеяться, что на этот раз человечество встретит ее во всеоружии.

Трагедия на станции Хайям

18 февраля 2004 года на одной из железнодорожных станций провинции Хорасан, на северо-востоке Ирана, сошел с путей и взорвался грузовой состав, который перевозил 17 вагонов серы, шесть цистерн бензина, семь вагонов удобрений и 10 вагонов хлопка. Поскольку все вышеперечисленное очень хорошо горит, на станции начался мощный пожар. При его тушении прогремел еще один взрыв. В результате более 320 человек погибли, ранения и ожоги различной степени тяжести получили около 400 человек, 90 человек пропали без вести, сильно пострадали окрестные населенные пункты. По мнению следственной комиссии, в данном случае люди снова столкнулись с наиболее распространенной причиной техногенных катастроф – обычной халатностью.

К взрывам на транспортных линиях, проходящих через мирные города и поселки, современному человеку, увы, не привыкать. Трагедии, подобные иранской, происходят ежегодно, унося жизни людей, причиняя ущерб постройкам и технике. В последнее время аварийные ситуации участились, а масштаб их последствий имеет нехорошую тенденцию к постоянному росту. Причин этому предостаточно: перегруженность многих транспортных узлов, нехватка персонала, устаревшая техника, трагические случайности, природные катаклизмы, чья-то злая воля и, как ни банально это звучит, обыкновенная халатность.

По словам представителя иранских властей Вахида Баркечи, трагедия произошла на станции Хайям. Она расположена в провинции Хорасан, в 20 километрах от города Нишапур и в 70 километрах от города Мешхед. Железнодорожный состав из более чем 100 грузовых вагонов без локомотива спокойно стоял на запасном пути на станции Абумослем в районе Нишапура. Внезапно он без видимых причин пришел в движение и тронулся под уклон, в направлении соседней станции – Хайям, постепенно наращивая скорость. В первых официальных сообщениях, распространенных средствами массовой информации, выдвигалась версия, по которой вагоны сдвинулись в результате имевших в тот день место сотрясений почвы. И действительно, ранним утром 18 февраля сейсмическая станция на северо-востоке Ирана зарегистрировала подземные толчки силой 3,6 балла по шкале Рихтера. Другой вопрос, насколько сильно колебания почвы ощущались в районе Абумослема и могли ли они столкнуть с места тяжело груженные вагоны и цистерны… Над этим, правда, в первые часы после катастрофы никто не имел возможности задуматься всерьез.

Как бы там ни было, разогнавшийся состав продолжал набирать скорость и на станции Хайям врезался в другой грузовой поезд, который стоял на пути следования оказавшихся без контроля вагонов: машинист не успел убрать ожидавший погрузки состав из-под удара. В результате мощного столкновения 50 абумослемских вагонов оказались вынесены за пределы железнодорожной колеи. До сих пор осталось невыясненным, когда же прогремел первый взрыв – до того, как неуправляемый состав сошел с рельсов, или после того, как вагоны, груженные горючими материалами, перевернулись. Похоже, это уже не так важно, ведь разница в несколько минут не могла спасти обреченных на гибель людей.

Итак, после столкновения над одной из цистерн с бензином взвилось ревущее пламя. Наличие в соседних вагонах хлопка, серной кислоты и удобрений способствовало тому, что через несколько минут на станции бушевал шквал огня. Сразу же после крушения поезда к месту катастрофы были направлены бригады пожарных и квалифицированных спасателей, которые приступили к ликвидации последствий столкновения. Естественно, первыми пытались погасить пылающие цистерны с горючим. Именно в этот момент произошел второй взрыв, значительно превышающий первый по мощности: это не выдержали остальные цистерны с нефтью. В результате на станции оказалось много погибших – в основном это были пожарные и спасатели. Кроме того, второй взрыв стал причиной смерти многих местных жителей и нескольких высокопоставленных чиновников: губернатора провинции Хорасан, мэра, шефа пожарной охраны и главного энергетика города Нишапур. Тогда же пропал без вести управляющий железной дорогой в данной провинции.

Этот взрыв оказался настолько сильным, что его слышали даже в населенных пунктах, расположенных в 75 километрах от места катастрофы. А взрывная волна, которая прошлась по окрестностям, выбила стекла во всех домах, находящихся в радиусе 10 километров от эпицентра. Но больше всего досталось пяти близлежащим деревням: они попали в зону поражения огнем и были практически полностью сожжены. Этим объясняется огромное количество жертв катастрофы на станции.

Путаницу в сообщения о трагедии поначалу внесло государственное телевидение Ирана. Сразу после аварии оно сообщило о столкновении двух проездов – грузового и пассажирского. Журналисты сразу же стали прикидывать возможное количество жертв… Только спустя сутки стало известно, что катастрофа затронула два грузовых состава.

На аварийном участке железной дороги временно было закрыто движение всех поездов. Дело в том, что даже 19 февраля пожарные все еще продолжали сражаться с огнем: потушить его никак не удавалось, и угроза новых взрывов была вполне реальной. Тем более что в сошедшем с рельсов составе еще оставались цистерны с горючим, которых не коснулось пламя. Чтобы избежать появления новых, бессмысленных жертв, в радиусе километра от горящих вагонов были выставлены кордоны войск. Тогда же, 19 февраля, в городе Нишапур власти объявили трехдневный траур.

В конце концов иранским пожарным удалось потушить адский огонь, бушевавший более суток на месте взрыва. Ликвидация пожара осложнялась большой концентрацией токсичных веществ, которые попали в воздух при взрыве бензина и химикатов: работать в такой ядовитой атмосфере было чрезвычайно трудно, некоторые спасатели получили серьезные отравления.

После того как известие о трагедии в Хорасане поступило в средства массовой информации, Генеральный секретарь ООН направил правительству и народу Ирана свои соболезнования. Кофи Аннан заявил также, что Организация Объединенных Наций готова оказать пострадавшим помощь.

На место катастрофы в первые же часы выехала правительственная комиссия. Представители властей и специалисты собирались установить подлинные причины аварии. Первая же выдвинутая ими версия не отличалась оригинальностью и предполагала проведение на станции очередного террористического акта – увы, в настоящее время эта тема является, пожалуй, самой больной для социума. Естественно, что при таком стечении обстоятельств подобное объяснение происшедшего кажется наиболее вероятным, и власти начинают ждать, какая же из группировок возьмет на себя ответственность за проведение взрыва. Однако иранцы быстро разобрались в ситуации и не стали искать черную кошку в темной комнате: «повесить» катастрофу было явно не на кого. Губернатор провинции Хорасан Хасан Расули уже 23 февраля выступил с официальным заявлением о том, что следователи отвергают версию о теракте. «Специально назначенные для расследования комиссии, в которые вошли специалисты из иранского железнодорожного ведомства и правоохранительных органов, отвергли возможность осуществления диверсии», – было сказано в выступлении. А появившуюся в средствах массовой информации версию о том, что злополучный поезд могло привести в движение землетрясение, комиссия вообще не сочла достойной внимания и потому не рассматривала: толчки в районе станции были настолько слабы, что практически не ощущались. Тем более, они не могли стать причиной спонтанного движения многотонного состава. Единственной же правдоподобной причиной трагедии, по мнению специалистов, является… обыкновенная халатность ответственных лиц, «удачно» дополненная техническим отказом тормозной системы и возможной ошибкой персонала.

Злой умысел, равнодушие и некомпетентность… Как часто они оказываются на одной чаше весов! И хотя недобросовестное исполнение собственных обязанностей юридически никак терроризмом не является, плачевные результаты и того и другого часто друг друга стоят. И если с терроризмом можно еще хоть как-то бороться, то что делать с извечной уверенностью каждого из нас в собственной безнаказанности? Любой человек хоть раз в жизни идет на поводу… обстоятельств, нехватки времени, плохого самочувствия – какая разница? И предпочитает «не заметить» допущенной в работе небрежности, позволяет себе поверхностно выполнить профессиональные обязанности. При этом все – независимо от возраста, характера и мировоззрения – надеются на тот самый извечный «авось». Это касается не только братьев-славян, которых во все века упрекали в некоторой беспечности, – в данном отношении люди проявляют завидное единодушие. Примерами могут служить аварии на атомных станциях в разных странах мира, катастрофы танкеров, дома, не рассчитанные на сейсмическую активность и, тем не менее, возведенные в зонах землетрясений… Халатность – вот то, что, по всей вероятности, объединяет всех представителей человеческой расы. Хорошо бы найти иные, более оптимистические, точки соприкосновения…

Катастрофа в Северной Корее

Об этой катастрофе, считающейся одной из самых масштабных в истории железнодорожного сообщения, мир узнал лишь спустя сутки. До этого иностранные наблюдатели могли только догадываться, почему северокорейский городок Рёнчхон скрылся под клубами черного дыма, – этот момент был зафиксирован спутниковой съемкой. В тот далеко не прекрасный для Северной Кореи день, 22 апреля 2004 года, на станции столкнулись два поезда, перевозившие то ли взрывчатку, то ли горючее. Однако даже на следующие сутки граждане республики могли узнать о случившемся только от западных журналистов. Междугородная телефонная связь в стране вообще была отключена, а национальное телевидение передавало бесконечные репортажи о визите руководителя страны Ким Чен Ира в Китай. Власти Северной Кореи действовали по проверенной схеме тоталитарных государств, скрывая от мира очередную техногенную катастрофу. Правда, на сей раз шило в мешке утаить было действительно невозможно: этого не позволили сделать масштабы аварии. Взрыв на железнодорожной станции оказался настолько мощным, что иностранная помощь стала печальной необходимостью, но при этом официальные лица долго не давали вразумительных ответов, что же, собственно, произошло, а затем явно занижали количество пострадавших. Первые независимые данные об аварии в Рёнчхоне и ее последствиях поступили от Красного Креста. Но до сих пор о том, что же привело к такой масштабной катастрофе, мы можем только догадываться: версий на этот счет существует множество, но какая из них соответствует реальности – кто знает! «Железный северокорейский занавес» надежно хранит все происходящее в стране от посторонних любопытных глаз…

В четверг, 22 апреля 2004 года, в районе железнодорожной станции Рёнчхон (область Пхенан-Пукто), в 50 км от города Синыйджу на корейско-китайской границе, властями КНДР было объявлено чрезвычайное положение. Там произошло столкновение двух поездов, перевозивших бензин и сжиженный газ, после которого оба состава взорвались. В результате катастрофы более 3000 человек погибли и получили серьезные ожоги и ранения, сама железнодорожная станция и большое число жилых, общественных и промышленных зданий оказались разрушены. Однако о том, что в стране произошла самая страшная катастрофа в истории эксплуатации железнодорожного транспорта, жители Северной Кореи узнали только через сутки. Пока по государственному телевидению вовсю транслировали торжества по случаю Дня армии, ни одним словом не упомянув о трагедии в Рёнчхоне. Жители пострадавшего района умирали от травм и ожогов, а оставшиеся в живых сооружали укрытия из пластика: здания городка в своем большинстве рухнули на головы людей. А те немногие строения, которые еще держались, были сильно повреждены. К тому же медицинские службы этой страдающей от нищеты страны не могли обеспечить всем пострадавшим необходимую помощь: не хватало медикаментов, больниц, бригад «скорой помощи», крови для переливания… Еще 22 апреля в районе взрыва были отключены международные телефонные линии: руководство республики явно не хотело, чтобы информация о происшествии распространилась. Поэтому первые сведения о катастрофе, переданные южно-корейскими СМИ, опирались на сообщения, «полученные по каналам разведки». Государственные чиновники безмолвствовали, зато оцепление района силами безопасности говорило само по себе больше, чем несколько официальных заявлений, вместе взятых. Вообще же по стране было объявлено чрезвычайное положение.

Власти Северной Кореи не давали официального сообщения о трагедии и не упоминали о количестве погибших и раненых вплоть до 25 апреля. Но поскольку справиться с последствиями ЧП собственными силами страна явно не могла, она обратилась за помощью к другим государствам и международным организациям. При этом не сказав, что в Рёнчхоне вообще что-то произошло…

Однако уже сам факт просьбы о помощи говорит о многом. Дело в том, что коммунистические власти страны обычно предпочитают умалчивать о случившемся и редко раскрывают информацию подобного рода. Поскольку в основе северокорейского общественного устройства лежит идея «чучхе» – полной самодостаточности государства, страна ранее не поддерживала никаких контактов с Западом и своими соседями из демократической Южной Кореи. Упорное нежелание демонстрировать миру свои проблемы выливалось подчас в совершенно нечеловеческие поступки. Так, в 1995–1996 годах в стране начался голод. Для того чтобы признать этот факт, Ким Чен Иру понадобилось около двух лет, по истечении которых он милостиво дал согласие на получение помощи. Вот только для двух миллионов жителей Северной Кореи гуманитарные грузы слишком запоздали. Два миллиона жизней… Не слишком ли высокая плата за чье-то разгулявшееся самолюбие? А ведь среди погибших голодной смертью было много детей: их ссохшиеся тельца сотрудники международных организаций видели в яслях и детских садах.

На этот раз дело обстояло иначе. Для того чтобы осознать собственную несостоятельность перед лицом последствий техногенной катастрофы, властям потребовались только сутки…

Что же случилось в тот день на одной из железнодорожных станций вблизи китайской границы? Трагедия произошла около 13.00 по местному времени. На фотографиях, сделанных со спутника из космоса, место столкновения поездов напоминает результат массированной бомбардировки. А в распоряжение японской телекомпании «Фудзи тэрэби» попала фотография, на которой запечатлена охваченная ярким пламенем станция. Пожар был настолько мощным, что пепел долетал даже до приграничного китайского города Даньдун, удаленного от места катастрофы на 50 км. Обломки поездов взрывом разметало в радиусе нескольких километров от эпицентра. Кстати, девятью часами ранее по этой же ветке проследовал литерный поезд лидера Корейской Народной Демократической Республики Ким Чен Ира, который возвращался с переговоров в Китае. Именно из-за этого грузовые составы, ставшие причиной ЧП, были спешно убраны на запасные пути.

Первые сообщения указывали на столкновение двух поездов с горючим. И действительно, такой огненный ад проще всего было объяснить последствием взрыва приличного количества топлива. Один из составов на самом деле перевозил цистерны со сжиженным газом – подарок китайской стороны, приуроченный к окончанию визита Ким Чен Ира.

В момент аварии на станции находился также пассажирский поезд. Большинство пассажиров погибли либо получили серьезные ранения.

Эта железнодорожная катастрофа нанесла Северной Корее экономический ущерб в 300 млн евро. Официальное число погибших составило 161 человек, а около 3000 получили ранения. В радиусе 1 км от места аварии все без исключения здания превратились в руины. Кроме самой станции, полностью разрушенными оказались 1850 домов и 12 общественных зданий, в том числе больница, пищевой комбинат, сельскохозяйственный колледж и школа. За несколько минут до взрыва в школе закончились занятия, но уйти из особо опасной зоны дети не успели… Сила ударной волны была такой, что на расстоянии 284 м оказались буквально растерты в пыль даже крепкие железобетонные конструкции. Частичному разрушению подверглись 6350 построек; кроме того, почти все здания на расстоянии четырех километров от железнодорожной станции получили повреждения, а стекол лишились все дома в радиусе 4,7 километра. Масштаб разрушений поразил даже видавших виды сотрудников международных гуманитарных организаций. По их подсчетам, мощность взрыва была эквивалентна 26 тоннам тротила. А в эпицентре образовалась воронка глубиной 15 метров.

Постепенно становилось ясным, что такие последствия сложно объяснить только взрывом нескольких цистерн с газом. Однако, по данным веб-сайта ЦРУ, в городе Рёнчхон, рядом с железнодорожными путями, располагались также два хранилища горючего. Если в результате начавшегося на станции пожара пламя добралось и до них, вызвав мощный взрыв, картина происшествия становится более правдоподобной.

А вот британская вещательная корпорация BBC через пару дней после аварии заявила о том, что причиной страшных разрушений стали два вагона с динамитом. Трагедия произошла в тот момент, когда динамит грузили в вагоны. Вот только что стало причиной взрыва – непонятно. Большинство информагентств придерживались мнения, что поезда просто столкнулись. Но BBC утверждало: на один из вагонов поезда упал электрический провод, вызвавший пожар. А вот китайское агентство «Синьхуа» объяснило ЧП утечкой аммиачной селитры.

Наконец и государственное информационное агентство Северной Кореи KCNA сочло возможным объяснить причину аварии. В сообщении говорилось об «электрической искре, возникшей в результате допущенной халатности в ходе маневров на станции цистерн и вагонов, загруженных аммиачной селитрой». Власти КНДР передали, что по факту ЧП ведется расследование; причиной же катастрофы была названа халатность, из-за которой вагоны со взрывоопасным удобрением, нитратом аммония, сошли с рельсов и соприкоснулись с линией электропередач. Но динамит на станции все же был, хоть северокорейские СМИ на тот момент о нем и не вспоминали…

Позднее информационные агентства страны уточняли: на железнодорожных путях Рёнчхона произошло короткое замыкание, вызванное столкновением двух платформ с химическим удобрением и нефтяной цистерной, в результате чего обрушился стоявший рядом электрораспределитель.

Еще позже те же агентства утверждали, что причиной взрыва стало… возгорание пороха, который предназначался для строительства ирригационного канала. При попытке перецепить вагон со взрывчаткой к другому поезду порох взорвался. Но и эта версия не страдала одиночеством: буквально сразу же появилось утверждение, что взорвался все-таки не порох, а динамит. Причиной же детонации взрывчатки стало вовсе не столкновение составов, а упавший на два вагона с динамитом оголенный провод… С этой версией, как наиболее правдоподобной, согласились (наконец-то!) представители Красного Креста.

Естественно, после сообщений о трагедии мир затаил дыхание, опасаясь в очередной раз услышать о возможном теракте против руководителя государства. Однако власти Южной Кореи сразу исключили возможность диверсии, указав, что единственной вероятной причиной происшедшего может считаться несчастный случай. Столкновение же двух товарных поездов стало следствием путаницы при восстановлении нормального движения на этом участке железной дороги после проезда лидера КНДР.

С просьбой о помощи в ликвидации последствий железнодорожной катастрофы Северная Корея обратилась в ЕС, ООН, Всемирную организацию здравоохранения и к Китаю. Соседи Кореи не стали откладывать дела в долгий ящик: уже в ночь с 22 на 23 апреля медики госпиталя Даньдун, которым сообщили о гибели и ранениях тысяч человек, были готовы к принятию пострадавших. Китай призвал КНДР переправить раненых через границу на его территорию, однако северокорейские власти просили соседей направить спасателей прямо на место катастрофы. Вскоре из КНР прибыли не только специалисты по ликвидации аварий, но и автоколонна с гуманитарной помощью. Самолет МЧС России также доставил в Северную Корею палатки, одеяла и медикаменты. Но от помощи российских спасателей и врачей власти пострадавшей страны отказались. Вместо этого из Пхеньяна поступила просьба о предоставлении стройматериалов. Аналогичная ситуация сложилась и по отношению к Южной Корее: она предложила КНДР помощь в размере одного миллиона долларов, однако Пхеньян запросил товаров и техники на сумму 27 миллионов долларов. При этом от сотрудничества с южно-корейским медперсоналом и спасателями пострадавшая сторона отказалась, попросив вместо этого предоставить ей цемент, дизельное топливо, бульдозеры и школьные принадлежности. Значительная часть требуемой суммы была собрана общественными организациями Южной Кореи и ее населением. Первый в истории гуманитарный рейс между двумя Кореями состоялся уже в пятницу, а в среду началась доставка грузов морским путем.

О готовности помочь заявили также Япония, Франция, Великобритания и США, хотя президент Джордж Буш в свое время причислил Северную Корею к «оси зла» (власти Америки выделили Красному Кресту 100 тысяч долларов).

Столь высокая активность со стороны государств и гуманитарных обществ объяснялась еще и тем, что немецкий врач Н. Фоллотсон – бывший сотрудник благотворительной организации в КНДР, ныне занимающийся защитой прав человека, утверждал: в больницах Северной Кореи нет не только элементарных медикаментов, но даже мыла и средств для дезинфекции. Поэтому врачам, лечащим ожоги, часто не остается ничего иного, как дать пациентам погибнуть либо… отдавать им свою собственную кожу для пересадки…

Несмотря на совместные усилия большого количества специалистов и серьезную материальную помощь, ликвидация последствий взрыва заняла около четырех месяцев. На восстановление Рёнчхона мобилизовали также жителей всех уездов провинции Пхе-нан-Пукто. За короткий срок в разрушенном городе были разобраны все завалы, демонтированы неустойчивые конструкции, построено 25 зданий общественного назначения, 800 индивидуальных жилых построек, многоквартирные здания на 3600 семей.

…Что способно удивить любого, так это почтение жителей Северной Кореи к коммунистической диктатуре Кимов, доходящее до фанатизма. 22 апреля в Рёнчхоне многие местные жители погибли вовсе не от пожара или взрывной волны. Они отправились к праотцам, пытаясь спасти из разрушенных взрывом домов портреты покойного президента Ким Ир Сена и его сына, «любимого вождя Ким Чен Ира». Многие патриотично настроенные граждане так и остались под рухнувшими в последний момент балками и перекрытиями. А северокорейские СМИ долго с гордостью сообщали о «подвиге» одной учительницы, которая «умерла, прижимая портрет к груди».

Большинство выживших также прежде всего позаботились об извлечении из-под обломков портретов правящей династии, а уж затем изыскивали возможность спасения членов своей семьи.

Секрет «всенародного обожания» прост: все жители Северной Кореи обязаны иметь в доме портреты обоих Кимов, а также носить их изображения на груди в виде значков. Любое повреждение «священного» образа карается лагерем…

Они вершили историю

© И. Вагман, В. Мац, А. Зиолковская, 2002

© И. Вагман, Н. Вукина, В. Мирошникова, 2003

© В. Мирошникова, Д. Мирошникова, 2004

Асад Хафез Аль

(Род. в 1930 г. – ум. в 2000 г.)

Диктатор Сирии, которого называли «Арабским Сталиным»

Президент-борец (официальный титул сирийского лидера), Сирийский лев. Сирийцы в обиходе называли его «папа», ближнее окружение – почтительно «муалим» (учитель) и «сфинкс» – за скрытность. Президенты западных держав считали сирийского лидера самым опытным и хитрым политиком Востока.

Бывший госсекретарь США Генри Киссинджер окрестил его «ближневосточным Бисмарком» и «сфинксом с шахматной доской в голове». Президент США Никсон называл его «гением», другой хозяин Белого дома – Картер – «блестящим человеком». Диктатор Сирии. «Арабский Сталин». Все это об одном человеке.

Хафез Асад родился 6 октября 1930 г. в местечке Кардаха, вблизи портового города Латакия, и был девятым из 11 детей феллаха алавитской общины Али Сулеймана. Сирия, как и все арабские страны, глубоко патриархальная страна, где бок о бок живут представители разных конфессий, национальностей, племен и кланов. Поэтому очень важно отметить, из какой среды вышел будущий диктатор. Во многом это определяло его поведение, манеру себя держать, поступки. Асад происходил из самой незначительной по численности и самой гонимой общины алавитов, составляющей всего 9 % мусульманского населения Сирии. Положение алавитов всегда было незавидным. Суннитские и шиитские ортодоксы воспринимали их как еретиков и чужаков.

Религиозное учение алавитов переполнено элементами шиизма, христианства и домусульманских астральных культов. Они обожествляют Иисуса, празднуют Рождество и Пасху, одновременно сохранив культ солнца, звезд и луны. Они не признают мусульманских заповедей, поэтому ортодоксальные мусульмане относятся к ним с подозрением. Алавитских имамов обвиняют в ворожбе, магии и колдовстве, а их храмы считают пристанищем Сатаны.

Алавиты (иначе – нусайриты) делятся на две неравноправные группы: привилегированных – хасса («посвященные») и основную массу – амма («непосвященные»). Первые являются обладателями священных книг и особых знаний, что дает им власть над непосвященными. Вторым отводится роль послушников-исполнителей. Хафез Асад по рождению принадлежал к амма и никогда не забывал о том, сколь низкого он происхождения. Все остальные тоже помнили.

В молодости Асад хотел стать врачом, однако денег на образование за границей у семьи не было. Уловив веяние времени, – только что избавившиеся от колониальной зависимости арабские государства старательно ковали собственную элиту, прежде всего военную, – Асад, едва крестьянским детям открыли двери в военные школы, в 1952 г. поступил в военное училище в г. Хомсе. Затем он учился в летном училище в Алеппо, которое окончил в 1955 г. Асад добился, чтобы его послали на курсы летного мастерства в Египет. Здесь он получил специальный знак отличия – «лучший летчик сирийских ВВС», а в 1957 г. был назначен командиром летного звена. Затем он в составе эскадрильи едет в СССР переучиваться на новый реактивный самолет. После образования ОАР (1958–1961 гг.)

Асад был направлен в Каир, где служил командиром эскадрильи.

Выбрав военную карьеру, Асад открыл себе путь в политику. В 1947 г. на Ближнем Востоке разразилась первая война между арабами и евреями. В голове молодого командира бродили идеи арабского единства и равенства. Уже в школе он познакомился с инструкциями о национализме и антисионизме Партии арабского социалистического возрождения (Баас). В 17 лет он вступил в молодежное отделение ПАСВ. Продвигаясь по служебной лестнице, Асад делал карьеру в партии. Концепция непролетарского социализма Баас представляла смесь национализма, традиционализма, исламских представлений о равенстве с элементами социалистических воззрений, перенесенными на сирийскую почву. В 1951 г. Асад был избран президентом Союза сирийских студентов.

Идеи арабской консолидации вылились в создание Объединенной Арабской Республики – конфедерации Сирии и Египта (ОАР). Экономические преобразования в духе социализма, проводимые египетским президентом Абдель Насером и автоматически переносимые на Сирию, не понравились среднему классу и верхушке военных Сирии. Даже Баас была на стороне оппозиции. В результате коалиция гражданских политиков и военных добилась выхода страны из состава ОАР в сентябре 1961 г. В это время Хафез Асад, служивший в Каире, был уволен из вооруженных сил за оппозиционные взгляды и принадлежность к Баас. Там же, в Каире, он создает тайный Военный комитет.

В марте 1963 г. происходит военный переворот, организованный Военным комитетом партии Баас, известный как «революция 8 марта». В Сирии устанавливается баасистский режим. Асад в 1964 г. назначается командующим ВВС, а затем и министром обороны. В июне 1967 г. вспыхивает Шестидневная война, в ходе которой израильтяне захватили большое количество советской военной техники, находившейся на вооружении у сирийцев, и оккупировали принадлежащие Сирии Голанские высоты.

Война позволила Асаду сделать последний шаг, отделявший его от поста президента. Сирии нужна была сильная личность, которая могла бы вывести общество из состояния шока, консолидировать политические силы и укрепить обороноспособность страны. Министр обороны генерал Хафез Асад объединил вокруг себя прагматиков и армию. Им удалось провести ряд мер по созданию условий для частных предприятий. Эти меры способствовали экономическому подъему страны. Популярность Асада росла, и он не стал больше ждать. 13 ноября 1970 г. Асад отдал приказ об аресте «старших товарищей» – президента Атаси и лидера Баас (и своего учителя) Салеха Джедида. В 1971 г. Асад получил сразу три поста: генерального секретаря Баас, верховного главнокомандующего и президента Сирии. Наступила эпоха Асада.

Президент начал с «имиджа». Своим соратникам он говорил: «Абсолютно не важно, какие решения я принимаю в своем кабинете. Но сирийский народ и Запад должны привыкнуть к совершенно определенному Асаду. Тому, который нравится и всех устраивает». Из предложенных ему вариантов внешнего облика Асад выбрал нечто среднее между сельским учителем и законопослушным буржуа. Ему специально шили длинные, чуть мешковатые пиджаки и свисающие складками темные брюки. Они придавали угловатой фигуре президента недостающую мягкость и уверенность в себе. Специалисты по сценической технике научили его ходить, ступая вкрадчиво, но твердо. После нескольких уроков речи Асад добавил к своему твердому голосу томные интонации. К новому облику Хафеза Асада скоро все привыкли, и он не менялся все 30 лет правления.

По мере роста Асада росло влияние алавитов. Придя к власти, Хафез закончил возведение пирамиды сирийского общества. На верху пирамиды – алавиты. Посты, оставшиеся от них, передавались мусульманам-суннитам. Из представителей этих общин сформированы 50-тысячная гвардия президента и его 20-тысячный отряд охраны. Мусульманам-шиитам не досталось ничего. Они были лишены в Сирии какого-либо влияния.

Верхний этаж пирамиды Асад отдал своей семье. Клан Асада – это несколько десятков семейств и сотни родственников. «Ближний круг» составили братья – Рифат и Джамаль, – поставленные соответственно во главе гвардии и спецслужбы, и родственники жены. Асад женился еще молодым офицером в 1958 г. Его избранницей стала девушка Анис из богатого клана Махлюф. Это позволило Асаду существенно поправить свое материальное положение. Два года спустя на свет появилась первая и единственная их дочь Бушра. Затем родились сыновья – Басиль, Башар, Махео и Маджид.

Общественная пирамида не была статичной и постоянно корректировалась Асадом. Привлечь потенциальных противников в попутчики и исполнители, а от ненужных вовремя избавиться – вот его принцип. Редко появляясь на публике, Асад был мастером

закулисной игры и тонкой политической интриги. Он никогда не торопился с принятием решений, терпеливо выжидая подходящего момента. В результате этой кропотливой работы в окружении президента оставались лишь лично преданные, квалифицированные и дисциплинированные исполнители.

Во внешней политике работал маятник: ни социализма, ни капитализма. Этот путь свойствен многим арабским странам. Асад был националистом и консерватором. В его рабочем кабинете висела большая картина, изображающая триумф Саладдина, изгоняющего последнего крестоносца. Идеи всеарабского объединения привели в октябре 1973 г. к войне «судного дня» против Израиля. В этой войне Египет и Сирия предприняли наступление на Синайский полуостров и Голанские высоты. Хотя эта акция поставила арабские государства на грань экономического истощения, Сирия заняла особое положение среди арабских государств в решении региональных проблем. Асад мечтал о создании «Великой Сирии» – с Палестиной, Ливаном, Галилеей – вплоть до Евфрата и по мере сил осуществлял эту мечту. Сирийский режим поддерживал многочисленные палестинские организации любого толка и направления. Асад поощрял оппозиционные Арафату террористические организации, и они размещали свои штаб-квартиры в Дамаске. Асад отвергал самую возможность создания палестинского государства, считая, что Палестина – это всего лишь «южная Сирия». Он часто повторял, что в природе нет такого понятия, как «палестинский народ».

Власть Асада внутри страны вызвала протест оппозиционных исламистских течений и партий. «Братья мусульмане» организовали серию нападений на правительственные объекты и убийства видных государственных и партийных деятелей. Правительство ответило разгоном партий, движений и арестом их лидеров. Весной 1980 г. в Халебе, Хаме, Хомсе произошли серьезные столкновения правительственных войск с мятежниками. Погибли сотни людей.

Активность шиитов заставила Асада собрать верных людей и заявить: «Пришло время решать. Или они нас, или мы их». В 1981 г. президент провел ряд экономических мер против частного капитала. Столкнувшись с наступлением на свои права, мелкие торговцы из Хамы под руководством «Братьев мусульман» подняли в феврале 1982 г. открытый мятеж. Мятежники захватили город и призвали шиитов к «джихаду» против Асада. Реакция президента была незамедлительной: к городу подтянули тяжелую артиллерию и расстреляли его. Погибло 20 тыс. горожан и среди них 4 тыс. детей. 800 тыс. сирийцев бежали из страны.

Оппозиция была уничтожена, но остались внутрисемейные проблемы. Хафез Асад обладал большой силой воли и работоспособностью, но у него было слабое здоровье. Асад страдал от лейкемии, болезни сердца и ряда других болезней. В начале 80-х гг. он решил укрепить партию власти за счет братьев, делегируя им часть властных полномочий. Но, убедившись, что братья проводят авантюристическую политику и дискредитируют алавитскую общину и семью, Асад выключил их из активной политики. В 1984 г., когда Асад слег в больницу, Рифат, окружив Дамаск танками, предпринял попытку захватить власть. Это могло ему дорого обойтись, но вмешалась мать, и Асад отправил его в ссылку в Женеву. Когда через 10 лет Асад снова лег в больницу, наученный горьким опытом, он отправил Рифата в Париж, а младшего Джамаля посадил под домашний арест. Асад готовил себе в преемники старшего сына Басиля. Но в январе 1994 г. 32-летний Басиль при загадочных обстоятельствах погиб в автомобильной катастрофе. Он ехал на своем «мерседесе» в аэропорт и неожиданно врезался в скалу.

По слухам, заказчиками автокатастрофы были братья президента – самые крупные контрабандисты и наркодельцы на Ближнем Востоке, а Басиль возглавлял борьбу с организованной преступностью. После смерти сына Асад сильно сдал. Своим преемником решил сделать второго сына Башара. Башар исполнил мечту отца и стал врачом-офтальмологом. Он проходил стажировку в Лондоне. Отец вызвал его в Дамаск и стал готовить к вступлению во власть. Башар прошел армейскую подготовку. Асад лично руководил военным образованием сына. Тот очень скоро стал пользоваться авторитетом среди партийной и военной элиты страны. В 1999 г. Асад был переизбран на очередной срок, а 11 июня 2000 г. скоропостижно скончался. Следующим президентом стал Башар аль-Асад.

Ататюрк

Настоящее имя – Кемаль мустафа (род. в 1881 г. – ум. в 1938 г.)

Выдающийся политический реформатор, турецкий революционер, создатель современного государства Турция.

Мустафа Кемаль родился в 1881 году (по другим данным, в 1880 году) в греческих Салониках, принадлежавших Турецкой (Османской) империи. Отец его был торговцем лесом, бывшим таможенным чиновником. Его ранняя смерть поставила семью на грань нищеты, но Мустафе

Кемалю удалось поступить в государственную военную школу, а затем в высшее военное училище и в Османскую военную академию Генерального штаба в Стамбуле.

В годы учебы Мустафа увлекся трудами европейских философов: Руссо, Вольтера, Гоббса, мечтал о славе преобразователя родины. Во время учебы Кемаль основал тайное революционное общество «Ватан» (Родина). В 1904 году Кемаль закончил академию, был выпущен в чине капитана и начал службу в далекой Сирийской провинции. С 1907 года Кемаль начинает службу в Македонии, где уже бушевало освободительное движение южных славян и греков.

В Македонии Кемаль примкнул к революционному «Комитету единения и прогресса», сотрудничавшему с младотурками, целью которых было ликвидировать султанское единовластие и заменить его конституционным строем. Он завел дружбу с лидерами младотурков, вступил в масонскую ложу, но так и не принял непосредственного участия в Младотурецкой революции 1908 года. В 1909 году Кемаль возглавил штаб «Армии действия», которая подавила контрреволюционный мятеж Абдул-Хамида Второго.

В 1911–1913 годах Кемаль участвует в Итало-турецкой и второй Балканской войнах. После окончания войны Кемаль служит военным атташе в Болгарии.

Когда началась Первая мировая война, Кемаль выступил против участия Османской империи в военных действиях на стороне Германии, но он дал присягу и потому сражался на фронте во имя Турции.

У Галлиполи в 1915 году часть Кемаля сдерживала наступление англичан в течение более полумесяца. За это сражение Кемаля назвали «Спасителем Стамбула». В 1916 году генерал Кемаль в звании паши командовал 2-й и 3-й турецкими армиями, остановившими наступление русских войск на юге Кавказа.

В 1918 году Кемаль командует 7-й турецкой армией против англичан у Алеппо. После капитуляции Османской империи союзники Антанты объявили о разделе ее территории, а Англия послала военный флот в Стамбул. Турция рассматривалась Антантой как поверженная страна, в которой желательно сохранить султанат, но под контролем Англии, Франции и Италии.

Однако Кемаль и «кемалисты» ставили целью отстаивать независимость разоренной и оккупированной Турции.

Посланный в 1919 году в Анатолию для подавления вспыхнувшего восстания, генерал Кемаль поднял военный мятеж против стамбульского правительства, сформировал в Анатолии Временное правительство. В Анатолии Кемаль фактически произвел революционный переворот, провозгласив себя президентом Турции. Кемалю удалось сформировать крупные военные силы для борьбы против антантовских интервентов, против войск стамбульского султана, объявившего «священную войну» кемалистам и угрожавшему казнью их лидеру.

В 1920 году турецкий султан в обмен на сохранение собственной власти подписал Севрский договор, по которому территория Османской империи разделялась между Англией, Францией, Италией, Грецией. После этого позорного договора большинство турок стали на сторону Кемаля, который выступал за сохранение национального единства.

Когда армия Кемаля двинулась на Стамбул, союзники Антанты направили в Турцию греческую армию. Но после 18 месяцев тяжелых боев, в августе 1922 года, греческая армия была наголову разбита армией Кемаля, которому оказала помощь Советская Россия. Несмотря на победу, Кемаль согласился на перемирие, сохранив за Турцией все ее территории.

1 ноября 1922 года Великое национальное собрание Турции распустило правительство Мехмеда VI, а еще через год Кемаль был избран президентом новой Турецкой Республики. По сути, он стал диктатором, объявив вне закона все соперничавшие с ним политические партии и инсценировав свое переизбрание. Однопартийная система диктатуры Кемаля лишь после его смерти была заменена системой многопартийной. Культ Кемаля в Турции был официальным и всеобщим. Об этом свидетельствует хотя бы то, что Кемаль взял себе фамилию Ататюрк, что в переводе с турецкого означает «отец народа».

Свою революцию Кемаль-Ататюрк проводил не на полях сражений и не на баррикадах, а посредством глобальных реформ. Он стремился превратить отсталую мусульманскую страну в цивилизованное государство. Это была поистине задача революционная, ведь преобразования должны были произойти в умах граждан Турции, коренные перемены ожидались и во властных структурах.

Фундаментальные изменения всей структуры общества привели к трансформациям в культуре и религии. Кемаль буквально насильно внедрял в Турции буржуазный строй, европейский образ жизни, западные ценности. Он заклинал: «цивилизация – такой сильный огонь, что тот, кто его игнорирует, будет сожжен и разрушен…»

Уже в 1923 году Республика Турция имела не только президента, но и парламент, конституцию, став первым в регионе независимым светским государством. Ликвидировав султанат, Ататюрк уничтожил и халифат, исламскую ортодоксию, упразднил должность первого улема, министерства шариата, закрыл религиозные школы, запретил шариатские суды. Все религиозные учреждения Турции стали частью государственного аппарата, ислам в Турции превратился в часть бюрократической машины, а Коран был переведен с арабского на турецкий. Выходным днем кемалисты объявили воскресенье, а не пятницу, мечеть Айя-София была превращена в музей.

В 1925 году в Турции вспыхнуло курдское восстание под лозунгом свержения «безбожной республики и восстановление халифата». После его подавления Ататюрк закрыл монастыри, распустил ордена дервишей, запретил политические аллюзии, связанные с религией. Вскоре был подписан декрет о внедрении в обиход европейской одежды, фески объявлялись вне закона. Кемаль сыграл роль турецкого Петра I, который насильно вводил европейские обычаи.

Новый закон запретил в Турции многоженство, узаконил бракоразводный процесс, уничтожил юридическое неравенство между мужчиной и женщиной. Ататюрк поддерживал эмансипацию женщин, они были допущены в аудитории институтов и университетов, получили право голосовать и быть избранными в муниципалитеты и парламент. Вскоре было запрещено ношение чадры. «Обычай закрывать лица женщинам делает нашу нацию посмешищем», – утверждал Ататюрк.

Президент перенес столицу Турции из консервативного Стамбула в небольшой городок в центре страны – Анкару. Там состоялась первая сессия Национального собрания Турции.

В 1926 году было провозглашено, что не воля Аллаха диктует законы, а Национальное собрание и гражданское право. В Турции был принят гражданский кодекс швейцарского образца, приспособленный к турецким реалиям.

По инициативе Ататюрка Национальное собрание приняло закон, вводивший с 1929 года новый турецкий алфавит и запретивший применение арабского алфавита, временно вводивший латиницу для обозначения основ тюркского языка. Во время правления Ататюрка в Турции были отменены все титулы и почетные звания, их заменили обращениями «господин» и «госпожа», а вместо арабских вводились европеизированные фамилии.

Ататюрк вообще-то был человеком веселым, любил женщин, вино, праздники, однако в нужный момент действовал как здравомыслящий, опытный политик. Его уважали, боготворили, его славили, хотя в личной жизни Кемаль не был образцом добродетели, давая поводы к осуждению.

Умер Ататюрк 10 ноября 1938 года от цирроза печени. И до сих пор он – первый герой Турции.

Бабур Великий

(Род. в 1483 г. – ум. в 1530 г.)

Поэт и завоеватель, основатель империи Великих Моголов. Автор уникального «Бабурнаме» – записок о жизни, войнах и странах.

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! В месяце рамазане года восемьсот девяносто девятого я стал государем области Ферганы на двенадцатом году жизни». Этими словами начинается «Бабурнаме» – единственный достоверный источник о жизни Бабура и его современников, о Мавераннахре и

Туркестане на рубеже XIV–XV вв. Латинская поговорка гласит: «Дорога – это жизнь». Жизнь Бабура в прямом и философском смысле подтверждает это. Его вела дорога и обстоятельства.

Захир ад-дин Мухаммед Бабур – сын Омар Шейхамирзы – тюрка, владетеля Ферганы. Отец его вел род от Тимура, по матери Бабур был потомком второго сына Чингисхана, Джагатай-хана. В автобиографическом «Бабурнаме» великого Улуг-бека он называет дядей. Отец Бабура был человеком веселым, полноватым, белолицым. Любил принять «возбуждающего», погонять голубей и повоевать. В 39 лет, гоняя голубей, он сорвался в овраг вместе с голубятней. Так в 12 лет Бабур стал Бабур-мирзой. Дороги и войны начались сразу.

Империя Тимура – Мавераннахр (с арабского – Междуречье) – располагалась между реками Сырдарьей и Амударьей. Со временем в нее вошли весь Туркестан, Хоросан (восточный Иран) и Северный Афганистан до Кабула. Правили империей тимуриды, прямые потомки Тимура – каждый в своем уделе. Тимуриды и их беки имели тюркские и могольские корни, а потому они оставались кочевниками. Территория делилась на тумены. Основные уделы имели столицами Ташкент, Андижан, Хиссар, Герат, Кабул, Кундуз, Бадах-шан, Бухару; столицей всей империи был Самарканд. Как пишет Бабур, Фергана при бережливом отношении могла прокормить 2–3 тыс. людей, т. е. йигитов и нукеров. Воины тоже были кочевниками, их кони очень быстро съедали весь фураж. А сами йигиты умели только грабить своих и чужих. Поэтому движение и война были естественны и необходимы. Войны велись «по-родственному»: в захваченном городе всех пленников отпускали, предварительно обобрав. Город и земли грабились и делились между беками. Поверженный мирза шел к другим родственникам, те давали ему надел и йигитов, и все начиналось снова.

Коренным населением многих земель были узбеки. Своей доли в захватнических походах они не имели, поэтому и появился Мухаммед Шейбани, который возглавил войну узбеков с тюрками. Воевал он хорошо и не «по-родственному»: всех пленных убивал. К началу времени Бабура, Шейбани был уже в силе, и о том, что он закончит «империю», никто не думал. Заботясь о безопасности юного Бабура, верный бек увез его из Андижана в Ош. Отсюда Бабур-мирза начинал долгую и жестокую борьбу с Шейбани-ханом за господство в Фергане. Он захватил все крепости Ферганы до Ходжента – вход в долину. Для того чтобы стать полновластным хозяином Ферганы, Бабур овладел Самаркандом. От нервного напряжения во время этого похода у него отказал язык, и он заболел горячкой.

В это время из Андижана прибыл гонец: мать попросила поспешить на помощь – город осажден узбеками. Гонец, увидев состояние юного мирзы, сообщил об этом матери. И она вместе с ближними беками решила сдать крепость. Бабур, поправившись, с малыми силами отправился на помощь матери. В Ходженте они встретились, и мирза узнал, что и Самарканд захвачен. Бабур пишет: «Дурака и оттуда выгнали, и туда он не попал». Начался период скитаний от одного города к другому. В это же время бабка и мать насильно женили Бабура на Айше Султан биким. Однако в результате бедственного положения юного мирзы и прохладного отношения его к жене Айша попросилась в Ташкент к сестре. Бабур отпустил ее, и больше они не виделись. В наказание родственники тимуриды решили остановить не в меру честолюбивого и беспокойного родича. Ему уже не давали хороших наделов и войск. В итоге Бабур вновь оказался в Ходженте. Его войско насчитывало всего 240 человек, однако он решил еще раз захватить Самарканд. Ночью его йигиты сумели взять одну башню и открыть ворота. К утру Бабур овладел столицей империи. Это была великая победа отчаявшегося. Победителю грозного Шейбани-хана было всего 19 лет.

Спустя некоторое время, Шейбани-хан вновь обложил крепость. Людей у Бабура было мало, так как взяв и разграбив город, беки получили новые земли и разъехались. Осада длилась около полугода, ни сил, ни припасов уже не оставалось, поэтому Бабур с двумя беками и матерью ночью ушел из города. Не получив поддержки и от родственников, Бабур переправился через Амударью и пошел на Кабул. Об этом времени он писал:

Куда ни пойду – рядом горе идет по дороге.

Направо, налево сверну – страданье навстречу опять.

Кто видел так мало покоя, так много тревоги?

Кто смог столько бед пережить, столько муки принять?

Войско Бабура теперь состояло в основном из моголов, а они, проигрывая сражения, имели привычку убивать и грабить своих, чтоб всегда быть с добычей. Афганистан располагался на перекрестке торговых путей. Северный путь шел через Кабул, южный – через Кандахар (совр. Кандагар). В Кабуле говорили на 13 языках, и править городом особых охотников не было. Бабур мирно договорился с местным правителем, помог ему уйти от моголов живым и не ограбленным и стал мирзой Кабула и Газни.

Теперь Бабур совершенно изменился. Вместе с беками он стал грабить окрестности и убивать. Его воины убивали всех, а из голов складывали пирамиды. Правитель Герата Хусейн-мирза предложил Бабуру совместно выступить против Шейбани-хана, однако поход не состоялся из-за внезапной смерти Хусейна. Сыновья Хусейна пригласили Бабура перезимовать в Герате, но он не согласился, несмотря на то что этот город был в то время самым красивым и благоустроенным в Афганистане, и отправился в Кабул.

Зимний переход в Кабул был ужасным: люди падали с ног, а кони только благодаря глубокому снегу не остались в пропастях. Вернувшись, Бабур навел порядок в городе и выступил в поход на Кандахар. Осада

города была тяжелой, но когда вскрыли сокровищницу, молодой завоеватель написал: «Люди не видели столько богатств, и не видели человека, который их видел». Своему брату Бабур оставил караван серебра (стандартный караван – 7 верблюдов).

Вернувшись в Кабул, Бабур, по его словам, «…с одного квадрата на другой подобно шахматному королю» сразу же выступил в поход на Хиндустан (Индию). Но отойдя недалеко от города, решил вернуться, поддавшись на уговоры близких и опасаясь, что моголы и нукеры выйдут из повиновения. В Кабуле жена Бабура Масума Султан биким родила сына Хумаюна. Это был 1508 год. На рождение сына беки подарили гору серебряных денег, какой не видел никто раньше, а через день Бабуру сообщили о заговоре против него. Это было немыслимо. У тюрок и моголов сын и отец могли убить друг друга, но редко. Беки и нукеры могли уйти, это часто. Но чтобы воины устроили заговор против мирзы, – такого не бывало. Видимо, кочевники, обычной добычей которых были бараны, женщины и оружие, потеряли разум от кандахарских сокровищ.

Бабур не поверил, но вечером, зайдя на женскую половину и отослав охрану, он вышел в сад с верным человеком и, по его словам, «там к ним подбежал человек…» На этом рукопись своего жизнеописания Бабур прекратил на целых 11 лет. Может, ему стало не до этого, а может, рукописи не было при нем. Похоже, что за эти годы он побывал в Иране и Турции, где изучал секреты военного дела, учился артиллерийскому искусству у персов и османов, заготавливал пушки, менял тактику ведения войны и настолько разуверился в друзьях и родственниках, что сменил (или потерял) все окружение.

С 1519 г. Бабур вел изнурительную военно-политическую игру на территории нынешнего Пакистана. Ему были подвластны Бадахшан, Кундуз, Кабул и Герат, но сам он там не появлялся. У него было всего около 3 тыс. воинов, но это уже афганцы, хазарейцы и белуджи – ни одного тюрка, ни одного могола. У Бабура другая политика, он уже не складывает пирамиды из голов. Он подчиняет одни племена, воюет с другими, договаривается с третьими. И налоговая политика стала разумной. Раньше Бабур требовал такие подати, что люди умирали и все равно не могли их заплатить. Видимо, в это время он написал стихотворный трактат по налогообложению и законоведению «Мубаййин».

В 1519 г. Бабур наконец совершил первый поход на Хиндустан. Как он сам пишет, за 7 лет до решающей битвы он 5 раз ходил в поход: «Что ни день, лихорадит меня, исцелиться едва ль! Что ни ночь, мне не спится, зачем я пришел в эту даль?» В 1525 г. накануне решающей битвы за Делийский султанат Бабур вызвал своего старшего сына Хумаюна и его йигитов из Бадахшана: мальчик и его воины были не обстреляны, но отец хотел, чтобы благородный тимурид участвовал в великой битве.

«В пятницу, 8 раджаба, во время предрассветной молитвы от дозорных пришли сведения, что враги построились и идут». 20 апреля 1526 г. состоялась решающая битва с делийским султаном Ибрахимом Лоди при Панинате. Бабур связал 700 повозок попарно, выкопал рвы и поставил частоколы. Впереди были стрельцы и пушки. Несмотря на численное превосходство врага, Бабур к полудню выиграл бой благодаря своей тактике. Погибло до 50 тыс делийцев, султан Ибрахим был среди них, его голову принесли победителю. Бабур занял Агру и Дели, вскрыл сокровищницы и послал подарки всем, в том числе в Мекку.

Правление великого завоевателя не было безоблачным, приходилось покорять мятежных раджей и султанов. Особенно жестокая борьба шла с индусами. Великая битва с ними произошла в 1527 г. при Канва. Она была самой жестокой из всех в жизни Бабура. Был момент, когда он пустил в бой всех до последнего человека, включая личную охрану. Интересный портрет Рана Санки (предводителя индусов) оставил английский современник: «Это был осколок воина, один глаз ему выбил брат, одну руку отрубили в бою, ногу повредили ядром, а на теле было 80–90 ран». Бабур выиграл битву, но Рана Санка ушел.

В Кабуле стало неспокойно, и Бабур забрал своих жен и сестру в Агру. Одновременно он установил личную ответственность наместников и их беков за состояние провинций. Но в жизни Бабура были не только войны. С юности и до конца жизни он писал стихи, двустишья складывались в газели, потом появились рубаи. Поэтический талант Бабура был довольно велик, но сам он ставил выше себя только Алишера Навои, с которым познакомился в Герате. «Он никогда не имел семьи, жен, детей, легко и красиво пройдя по жизни», – с завистью писал Бабур. По всему пути за собой мирза оставлял сады. Всю жизнь прожив на природе, Бабур ценил и распознавал оттенки чистого воздуха и воды, как знаток распознает вина. Даже остановившись на одну ночь, если место ему нравилось, он приказывал разбить там сад. После Кабула в садах стали устраивать бассейны и водоемы. Когда Бабур оказался в Агре, где отродясь не было чистого воздуха и воды вообще никакой, он пишет, что искал место для сада, но все было настолько безобразно, что он повернулся и ушел. Потом вернулся, так как больше идти было некуда, и придумал хитроумную систему подъема и доставки воды. В Агре появился сад с бассейнами, водоемами и беседками.

Свои знаменитые записки Бабур прекратил писать за полтора года до смерти. У него шла кровь горлом, была язва на руке, уши и голова болели от зимних ночевок на горных перевалах. 6 числа первой джумады 937 г. (26 декабря 1530 г.) Бабур умер.

Пораженный отвагой моею и силой —

мир склонился у ног.

Тщетно! Мир покоренный с собою в могилу унести

я не смог.

Его похоронили в Агре, однако через полтора года прах был перевезен в Кабул. И сегодня там, пережив все войны, стоит мавзолей Бабура. Славные дела деда продолжил внук Бабура – Акбар, просвещенный и мудрый государь-строитель. Он расширил границы державы, осуществил экономические реформы, упразднил налог с немусульман. Сын Акбара Джахангир был художником. В его царствование была создана школа могольской миниатюры. Великие моголы, бабуриды построили удивительной красоты мавзолей Хумаюна, Жемчужную мечеть, Тадж-Махал. Однако немногое осталось от тех великолепных садов, что по всему пути своей беспокойной жизни разбивал основатель империи Великих Моголов, тимурид и чингизид Бабур-мирза, автор великолепных записок «Бабурнаме».

Я в жизни счастья не встречал, с несчастьем

связан стал.

Во всех делах – просчет, за все я всем обязан стал.

Покинув родину свою, побрел я в Хиндустан,

И черною смолой стыда навек измазан стал.

Батый (Бату)

(Род. в 1208 г. – ум. ок. 1255 г.)

Монгольский хан, предводитель походов в Восточную и Центральную Европу. Создатель феодального государства Золотая Орда.

Бату-хан (в русском варианте – Батый) – один из самых талантливых монгольских полководцев. Он не только усвоил воинскую науку своих предшественников – Чингисхана и его сподвижников, – но и развил ее, а в результате раздвинул пределы империи и основал собственное государство – Золотую Орду.

Еще до смерти Великого хана огромные территории, завоеванные им, были поделены между наследниками. Монголы, боготворившие повелителя, восприняли это как закономерность. Главными в многочисленной родне считались четыре сына от первой жены, они и образовали четыре ветви в огромной родословной потомков, так называемые «дома». Трон по воле Чингисхана перешел к третьему сыну – Угэдэю (или Угедею, Оготаю). Западные же просторы империи достались старшему сыну – Джучи (Дягучи), они включали Кипчакскую (Половецкую) степь, Хиву, часть Кавказа, Крым, Русь. А в 1227 г. улус Джучи унаследовал его девятнадцатилетний сын Бату. Несмотря на молодость, он обладал всеми необходимыми достоинствами и с полным основанием занял место покойного отца, который, кстати, не сумел увеличить владения.

В течение двух лет после кончины императора монголы не досаждали соседям, а затем Угэдэй собрал великий курултай, на котором было решено продолжить его дело. Кроме заветов Чингисхана, на это существовали и объективные причины: военизированное государство не могло жить вне войны; к тому же каждый из наследников претендовал на свою долю, а значит, появилась необходимость в новых территориях. Началась активная подготовка к походам на Китай, Корею, Индию и Европу. Поход на запад совет поручил возглавить удельному хану Бату, военные навыки и полководческие способности которого ни у кого не вызывали сомнения.

К 1236 г. Бату-хан собрал в верховьях Иртыша войско численностью около 140 тыс. человек, наполовину состоявшее из подвластных кочевых народов. Оно представляло собой внушительную силу, поскольку было очень выносливо, хорошо обучено, обеспечено всем необходимым (достаточно вспомнить, что каждый воин имел сменных верховых лошадей и еще – для перевозки имущества). Подгоняемая жаждой завоеваний, эта армия за один год сумела покорить Среднее Поволжье, Половецкую степь в междуречье Волги и Дона, а также камских, или волжских, булгар.

После небольшой передышки, осенью 1237 г. силы Бату сосредоточились в верховьях р. Воронеж, а оттуда начали наступление на русские земли. Ближайшим к границам Дикого поля было Воронежское княжество. Монголы быстро прошли его, город пал за несколько дней. Дальше лежало Владимиро-Суздальское княжество. Пройдя в обход через Коломну и Москву к Владимиру, Батый оставил там часть конников, а другую повел на Суздаль. Владимирский князь Юрий Всеволодович тем временем собирал дружины в своих владениях. 4 марта 1238 г. он встретился с монголо-татарами на р. Сити, но встреча была настолько неожиданной, что русские полки не успели даже развернуться в боевой порядок и были разбиты.

Вражеские полчища шли лавиной. Их общий успех омрачали только отдельные эпизоды. Например, отряд рязанского посла в Чернигове Евпатия Коловрата, насчитывающий всего 1700 человек, догнал Батыя на территории Владимирского княжества и дал неравный, последний для себя бой. Отличились защитники Торжка, которые удерживали город две недели. И уже на обратном пути в южные степи неожиданно упорным оказалось сопротивление Козельска. «Злой город» задержал ханское войско на семь недель, за что и поплатился. Эти примеры говорят о самоотверженности русичей.

Историки считают, что если бы русские князья объединились, уже тогда можно было противостоять нашествию. В городах набралось бы до 300 тыс. ратников. Но распри, несогласованные действия, привычная оборонительная тактика («сидение» в крепости в ожидании врага) привели к печальным результатам.

Покорив еще Ярославль, Кострому, Углич, Дмитров, Тверь, Юрьев и другие города и не дойдя примерно 100–150 км до Новгорода, в начале апреля 1238 г. монголо-татары повернули обратно. Началась распутица, затруднившая продвижение по степи. Второй поход Батыя (1239–1240 гг.) пролег по южным и западным русским землям. Весной пал Муром, за ним разорению подверглось Переяславское княжество на левобережье Днепра. Затем Бату опустошил черниговские просторы. К осени 1240 г. его полки перешли Днепр и окружили Киев – сердце древнерусского государства. (В то время он входил в состав Галицкого княжества, которым правил Даниил Романович.) Город продержался всего девять дней. Дату падения Киева – 6 декабря 1240 г. – принято считать началом установления владычества Орды на Руси.

После взятия Киева хан Батый расправился с Галицким и Волынским княжествами, взял Каменец, Галич, Владимир-Волынский, Лодыжин… С 1237 по 1240 г. русичи пережили невиданное до тех пор вражеское нашествие. Имя Батый стало синонимом самой страшной беды. Города превратились в пепелища, а десятки тысяч людей – в пленников, становясь либо рабами, либо пополнением монгольского войска. Батый сделал с Русью то, что в свое время его дед – с Китаем.

Теперь путь в Европу был открыт. Завоеватели двинулись обычным путем кочевников – на Венгрию (именно туда ушли половцы). Некоторые исследователи считают, что других планов у Батыя первоначально и не было, что уже в ходе войны вызрело решение разделить силы на три отряда. Главный, под командованием самого хана, вторгся на венгерскую равнину со стороны Галиции. Другие части были направлены через Карпаты на Польшу, Чехию и Болгарию. Бату хорошо усвоил главную заповедь деда – не оставлять за спиной непокоренного врага. Поэтому захватчики были беспощадны. Начало трагическим событиям положило падение Сандомира, Кракова и других польских городов. Самым устрашающим для европейцев был разгром под Легницей 20-тысячного войска рыцарского Тевтонского ордена немецких и польских феодалов.

В это же время Батый одержал победу над армией венгерского короля Белы. К его ногам легли также Словакия, Моравия, Хорватия, Далмация. Последним пунктом в движении на запад был Мейсен – орды Батыя вышли к Адриатике. Теперь ему предстояло трудное сражение с 40-тысячной армией чешского короля Вацлава. Монголо-татары были уже порядком измотаны утомительными долгими переходами и штурмами хорошо укрепленных каменных замков и крепостей, столкновениями с умелыми, воспитанными на рыцарских традициях воинами. Победы давались все более дорогой ценой, в основном они добывались численным преимуществом, а также искусной тактикой: Батый избегал крупных сражений, изматывал противника внезапными наскоками конницы, держал в напряжении разведывательными вылазками, старался выманить его на открытое пространство, где чувствовал свое превосходство, рассекал соединения на мелкие отряды и уничтожал по частям. Так удавалось сохранить армию и давать ей передышки перед значительными битвами. Теперь же предстояло сражение с королем Вацлавом, который был силен и мог нанести ощутимый, если не роковой удар.

Однако ход событий изменила смерть Угэдэя. Получив это известие, Батый в декабре 1241 г. с облегчением отступил. Через Боснию, Сербию, Болгарию и Русь он поспешил на избрание нового хана. Но в марте следующего года Бату вернулся на эти территории, опустошил их и с награбленными богатствами осел на Волге (неподалеку от современной Астрахани), заложив там город Сарай – столицу нового государства Кипчакия, переименованного впоследствии в Золотую Орду.

Следует заметить, что 1242–1246 гг. – это период междувластия в империи Чингисидов. После Угэдэя не оказалось среди них личности, по возрасту или авторитету способной стать ханом над ханами. Это время было богатым на политические маневры, заговоры и неожиданные события. Противоборство велось между двумя лагерями: к первому относились «дома» Джучи и Толуя, ко второму – потомки Угэдэя и Чагатая. Батый играл здесь одну из главных ролей, в результате ему удалось основать автономное государство.

Золотая Орда представляла собой искусственное образование, паразитическое по своей сути. Население имела разнородное, преимущественно тюркского происхождения, большинство составляли половцы. Монголы растворились в них. Ордынцы удачно сочетали оседлое и кочевое хозяйство, начали строить города на берегах Волги, Яика (Урала) и в Крыму, а также развивали ремесла. Сарай-Бату занимал выгодное положение, через него проходили главные пути караванной торговли, поэтому город поражал путешественников великолепием и роскошью, он буквально сиял позолоченными дворцами. Возможно, поэтому Орду и стали называть Золотой.

Позже Батый уже не стремился на запад, а сосредоточился на русском востоке. Здесь перед ним стояли две основные задачи: удержать в повиновении князей и осуществлять сбор дани и налогов. С этим регионом ему приходилось нелегко. Получая из рук монгольского правителя ярлыки на княжение и присягая на верность, русские тем не менее всегда оставались опасными. Бесконечные междоусобные войны хотя и были выгодны ордынцам, но в то же время осложняли обстановку, выдвигали на политическую арену неординарных людей, с которыми приходилось считаться – искать с ними союза или же нещадно пресекать попытки выхода из-под власти Орды.

Внутри самой Монгольской империи тоже было очень неспокойно. Батый принимал активное участие в политической жизни, ибо от любых изменений зависело и его могущество. В 1251 г. при его поддержке в результате переворота Великим ханом стал Мунке, который не мешал независимому правлению Батыя. Они, по сути, поделили между собой необъятную империю.

Умер первый хан Кипчакии сравнительно молодым, ему было около 50 лет. Наследником золотоордынского престола стал его сын Сартак, который еще раньше сумел подчинить своей власти русских князей. Но в том же 1255 г. он был отравлен. В Орде началась беспощадная борьба за власть…

Просуществовала Золотая Орда до начала XVI в., пережив и периоды расцвета, и смуту, и упадок, пока не распалась на более мелкие ханства. Однако ее основатель – Батый – остался в истории как достойный потомок Чингисхана, один из великих военачальников, сумевший завоевать многие народы и объединить их в могучее государство.

Баязид I Молниеносный (Йылдырим)

(Род. в 1354 или в 1360 г. – ум. в 1403 г.)

Турецкий султан и полководец, захвативший обширные территории на Балканском полуострове и в Анатолии.

15 июня 1389 г. в сражении на Косовом поле между турками и боснийцами погиб султан Мурад I. Некоторые беи восприняли это известие с радостью, надеясь, что появится возможность покончить с османским господством. Однако их мечты не осуществились – сын погибшего Баязид в качестве нового султана с первых же дней своего правления проявил сильный характер и жестокость. Для начала он казнил родного брата Якуба, который был его единственным соперником в борьбе за престол. После этого Баязид приступил к объединению различных территорий, населенных турками. Кое-где действовал хитростью, иногда применял военную силу, в некоторых случаях прибегал к помощи родственных связей. Так, для укрепления своего господства в бейлике Исабея османский султан взял в жены его дочь – Хафсе-хатун. К саруханскому бею правитель проявил снисхождение, потому что тот был женат на его сестре. Однако Баязид перекроил Саруханский бейлик по-своему. Таким образом, вскоре к Османскому государству были присоединены бейлики Гермиян, Хамит эли, Караман, Айдын, Сарухан, Ментеше и другие.

Наведя порядок в своем государстве, Баязид решил продолжить начатые отцом завоевания на Балканском полуострове и в Азии. Для османской армии это было нетрудно: балканские государства были ослаблены постоянной борьбой между своими же феодалами. Следует отметить, что турецкое войско было достаточно сильным, и Баязид всячески заботился о солдатах. Кроме того, он уравновесил значимость пехоты и конницы в ходе сражений. С учетом всех этих факторов порабощение турками Сербии в 1390 г. было вполне закономерным.

Завоевание Византийской империи также не представляло большой сложности для армии Баязида. Однако он не хотел предстать в глазах всего мира простым захватчиком. Полководец мотивировал свои действия ссорой между членами византийской императорской семьи, проявив в данном случае хитрость и талант дипломата.

Следующей целью султана стали Македония и Болгария, которые были быстро оккупированы. Казалось, ничто не может остановить ненасытного завоевателя. Баязид сам возглавлял все походы своей армии, умело используя ее неоспоримое численное превосходство армиями других государств. Полководец стремительно нападал на неприятеля, за что и получил прозвище «Молниеносный» (Йылдырим). Однако военачальник не во всех случаях пользовался этой тактикой: встречая активное сопротивление какого-либо народа, он менял ход действий, выжидал, продумывал все пути достижения цели и обязательно находил выход из любой ситуации. Так, не имея возможности сразу поработить греческие острова, Баязид с помощью своего мощного военного флота начал совершать на них внезапные набеги. Он разорял греческие города, а жителей брал в плен. Многих из них продавал в рабство, а вырученные деньги использовал для содержания своей армии. Жестокость и коварство сочетались в султане с колоссальным честолюбием и мстительностью. Того, кто хоть однажды посмел ослушаться, ждала неминуемая гибель. Вместе с тем за верную службу правитель щедро вознаграждал.

Многие турецкие и византийские источники свидетельствуют о том, что завоевания Баязида в балканских странах сопровождались массовыми убийствами жителей, грабежом и разбоем. Армия султана, разгоряченная жаждой наживы, ни перед чем не останавливалась и с готовностью следовала за своим полководцем.

После завоевания Сербии и Болгарии турецкие войска вплотную подошли к границам Венгрии. Ее король Сигизмунд организовал крестовый поход против Баязида, в котором приняли участие многие достойные рыцари Европы. 25 сентября 1396 г. произошло сражение между противоборствующими армиями. Удача снова оказалась на стороне турецкого султана, а Венгрия пополнила список порабощенных им стран. Всех пленных крестоносцев правитель казнил, оставив в живых лишь тех, за которых можно было получить солидный выкуп.

После победы под Никополем Баязид продолжил покорение Балканского полуострова. В 1397 г. он оккупировал Аттику и Пелопоннес. Опьяненный бесконечными успехами, полководец стал готовиться к захвату Константинополя и в 1400 г. опустошил окрестности города и осадил его. Но взять такую сильную крепость Баязид не сумел по ряду причин. В частности, ему для этого не хватило флота.

Тем временем над головой блестящего завоевателя собирались тучи. Войска среднеазиатского эмира Тимура обрушились на Турцию. 20 июля 1402 г. при Анкаре произошло единственное и решающее сражение между двумя армиями, которое впервые закончилось поражением Баязида. Атаки турецких войск, вдвое уступающих неприятелю в численности, были отбиты. После этого отряды Тимура смяли их фланги и уничтожили центр боевого порядка. Турки были разбиты, оставшиеся в живых бежали. Сам султан вместе с сыном был захвачен в плен.

Несомненно, Баязид допустил ряд ошибок при подготовке и ведении боя. В первую очередь, он не учел численного превосходства противника. Кроме того, не заметил нарастающего недовольства в собственной армии – в конце концов анатолийские беи предали султана и перешли на сторону Тимура.

Последний разграбил и сжег многие турецкие города, уничтожил десятки тысяч людей, искусных ремесленников угнал в свою столицу Самарканд. Территорию, оставшуюся во владении османов, Тимур разделил между четырьмя сыновьями Баязида, создав тем самым условия для братоубийственной войны.

Баязиду не посчастливилось умереть в бою, а плен стал для него невыносимой каторгой. Вся жизнь полководца была посвящена укреплению и расширению Османской империи.

Последние месяцы жизни превратились для Баязида в сплошной кошмар. Гордый и властолюбивый, он предпочел бы смерть позорному плену, но Тимур не собирался убивать своего врага. Он подверг его более жестокой пытке – в течение долгих дней султан был вынужден наблюдать за уничтожением и разграблением родной страны, повсюду следуя за своим мучителем в носилках с железными решетками…

Тимур не убивал своего прославленного пленника, но и не отпускал его. После раскрытия заговора против эмира султана на ночь заковывали в кандалы. Он целиком зависел от воли противника. Гордый полководец не мог и не хотел покориться. В 1403 г. в г. Акшехире Баязид сделал свой выбор – он выпил яд…

Так закончился великий победоносный поход турецкого султана длиной в его жизнь. И хотя Баязид не довел до конца многие свои начинания, все же в истории он остался как крупнейший завоеватель, благодаря которому Османская империя почти три столетия была одной из могущественнейших держав мира.

Бхутто Беназир

(Род. в 1953 г. – ум. в 2007 г.)

Первая в истории женщина, ставшая главой правительства в мусульманском государстве. Премьер-министр исламской республики Пакистан в 1988–1990 гг.

В 1993 г. – глава коалиционного правительства.

С ноября 1982 г. фактически возглавляла Пакистанскую народную партию (ПНП).

Имя Беназир на русский язык переводится как «несравненная». Оно чрезвычайно подходит пакистанской красавице, первой из мусульманских женщин ставшей у кормила государственного корабля, богатой, знаменитой, образованной, счастливой в браке.

Она родилась 21 июня 1953 г. в Карачи в знатной и богатой семье. Семья Беназир происходила непосредственно от вождя племени Сардара Додо Хана и насчитывала множество славных предков, чьи имена носят несколько деревень в Верхнем Синде. Ее отец, Зульфикар Али Бхутто, был организатором первой в Пакистане массовой политической партии – ПНП, а вскоре стал премьер-министром. Мать Беназир, Бегам Нусрат, родилась в семье горожанина-промышленника, окончила колледж, а после образования Пакистана служила офицером в женских военизированных подразделениях. Она отличалась глубокой религиозностью и неукоснительно соблюдала предписанные пять намазов ежедневно. Отец мечтал о том, чтобы все его дети получили хорошее образование. Это не противоречило исламу. Девочкам внушалось, что пророк не ограничивал права женщин, просто мужчины стали толковать его по-своему. Мухаммед же требовал, чтобы женщины получали образование и имели право наследовать имущество задолго до того, как подобные права были предоставлены женщинам Запада. Однако религиозному воспитанию уделялось самое серьезное внимание. Домой приходил маулеви, чтобы толковать Коран, мать учила детей молитвам.

Дети Бхутто росли в политизированной обстановке. Их дом был штабом ПНП. Зульфикара не раз арестовывали. Однажды в Лахоре Нусрат организовала марш женщин, протестующих против заключения мужа. Даже на вступительные экзамены Беназир и ее подруг тайком привозили в посольство Ватикана, расположенное далеко от центра, а поэтому относительно безопасное. Однажды в Ларкане, когда возбужденная толпа приветствовала своего кумира Зульфикара, на него было совершено покушение. Револьвер дал осечку, а стрелявшего на глазах у Зульфикара и его потрясенной дочери буквально разорвали в клочья.

С осени 1969 г. девушка стала студенткой колледжа Рэдклифф в Массачусетсе. Шестнадцатилетняя девушка быстро освоилась на новом месте. Свитера и джинсы заменили шальвар-камизы. Как и другие студентки, Беназир пила яблочный сидр, поедала неимоверное количество мятного мороженого, часто бывала на рок-концертах.

В это время шла война между Пакистаном и Индией. Зульфикар вылетел в ООН, где должен был рассматриваться вопрос о судьбе Бенгалии, из-за которой разыгрался конфликт. Вместе с ним отправилась и юная студентка Гарварда. Почти все время ей пришлось проводить у телефона, записывая подлинные указания, передавая фальшивые. Отец приказывал ей входить во время переговоров и дезинформировать присутствующих. «Если у меня советская делегация, – инструктировал он, – говори, что звонят китайцы. Если американцы – скажи: русские на линии для индийцев. И никому не говори, кто у нас на самом деле. Основное правило дипломатии… сеять сомнения».

20 декабря 1971 г. президент Яхья Хан сложил полномочия. Его пост до следующих выборов занял отец Беназир, Зульфикар Али Бхутто. Он должен был провести переговоры с Индией об условиях окончания войны. По дороге в Симлу, где Бхутто ждала Индира Ганди, Зульфикар инструктировал дочь: «Не слишком улыбайся, чтобы не сказали, что ты прекрасно проводишь время, а наши солдаты все еще томятся в индийских лагерях. Но и мрачная не ходи, потому что это может быть истолковано как признак пессимизма».

В июне 1977 г. Беназир попрощалась с Гарвардом. Предполагалось, что она станет работать в секретариате премьер-министра и параллельно в Межпровинциальном совете общих интересов, чтобы познакомиться с проблемами провинций.

5 июля в Пакистане произошел военный переворот. К власти пришел генерал Зия-уль-Хак. Зульфикар Али Бхутто оказался за решеткой. Оба сына, Мир Муртаза и Шах Наваз, уехали за границу, а Беназир с матерью остались в Пакистане, чтобы организовать движение за его освобождение. По настоянию мужа Нуртаз приняла пост председателя Пакистанской народной партии, а дочь начала выступать на митингах.

Зульфикара приговорили к смертной казни. Не помогли официальные обращения политических лидеров с мировым именем – Маргарет Тэтчер, Джимми Картера, Леонида Брежнева, Индиры Ганди, Папы Иоанна Павла II, глав почти всех мусульманских государств.

По словам Беназир, в их доме происходили странные вещи. По мусульманскому поверью, когда хозяину грозит страшная опасность, его любимое животное может принять смерть на себя. В день, когда был оглашен смертный приговор, без всяких видимых причин умер один из любимых пуделей Зульфикара, на следующий день – другой. На третий не стало и сиамской кошки. «Насколько же велика опасность, угрожавшая отцу, если она убила не одного, а трех наших любимцев?» – думала Беназир по ночам.

Мать и дочь продолжали бороться, надеясь, что военные все же не посмеют исполнить приговор. Напрасная надежда. 4 апреля 1979 г. Зульфикар был тайно повешен в каземате Равальпинди.

В это время Беназир и Нусрат находились под арестом. Их отпустили только на похороны, да и то потому, что Зия боялся обвинений в нарушении мусульман ских законов. Зато фамильное кладбище оцепили войсками, отрезав все дороги в Гархи Худа Бахш. Власти боялись народных волнений.

Год после казни женщины из семьи Бхутто провели в тюрьме. После освобождения Беназир поселилась в родовом имении Аль-Муртаза и какое-то время занималась хозяйством. Жители окрестных деревень неожиданно для нее стали обращаться к ней при разбирательстве спорных дел. В Пакистане, где еще были живы феодальные традиции, народ предпочитал идти не в суд, а к своему землевладельцу.

Летом 1981 г. Беназир вернулась в Карачи. Политические собрания были запрещены. Однако тайное собрание партийных лидеров оппозиции состоялось в доме Бхутто на Клифтон-Роуд. 5 февраля 1981 г. они подписали устав, объединяющий все партии. 23 марта предполагалось провести массовые забастовки и демонстрации по всему Пакистану. Но неожиданное происшествие кардинально изменило ситуацию.

2 марта был захвачен самолет пакистанской международной авиалинии. Террористы потребовали освобождения 50 политических заключенных в обмен на жизнь заложников. Позже стало известно, что ответственность за произошедшее несет террористическая организация «Аль-Зульфикар», известная еще под названием «Армия освобождения Пакистана», созданная в эмиграции сыновьями казненного Бхутто Мир Муртазой и Шах Навазом.

Это событие только развязало руки военным. Появился повод для физического уничтожения непокорных под прикрытием борьбы с терроризмом. Беназир и Нуртаз, а также тысячи других людей были арестованы. В нечеловеческих условиях Беназир провела почти год.

Власти явно готовили ее убийство во время операции по поводу гинекологического заболевания, и только огласка смешала карты Зии. Живший в политической эмиграции бывший министр в правительстве ПНП Джам Садык Али неожиданно получил телеграмму: «Сделайте что-нибудь. Они хотят убить ее на операционном столе». Он сразу же созвал пресс-конференцию, и убийство стало невозможным. Но и тогда Беназир буквально вытолкнули из кровати и отвезли назад в тюрьму гораздо раньше того времени, которое полагалось провести в лежачем положении после операции.

А в это время политические лидеры западных стран закрыли глаза на происходящее в Пакистане. Вторжение советских войск в Афганистан заставило их снисходительно относиться к вопиющим нарушениям прав человека в этой стране. Зия-уль-Хак изображался борцом за демократию. Беназир была потрясена, когда узнала, что побывавшая в лагере афганских беженцев Маргарет Тэтчер заявила: «Зия является последним бастионом свободного мира». Однако в сенате США начали звучать слова о том, что Америка больше не может терпеть пакистанских зверств без ущерба для своей репутации. Сенатор Клэборн Пелл прямо заявил: «Похоже, что президент Зия осуществляет кровную месть по отношению к дочери… казненного… премьер-министра Бхутто». Давний друг Беназир Бхутто по Гарварду, Питер Гэлбрейт, начал бороться за освобождение своей соученицы.

В Англии началась кампания под лозунгом «Спасите женщин семьи Бхутто!». 27 декабря 1981 г. Беназир сменила тюрьму на домашний арест в Аль-Муртазе. Ее здоровье продолжало ухудшаться. Беспокоили боли в ухе, онемела левая щека, сильнее становился шум в ушах. Она начала терять сознание. Врачи констатировали воспаление среднего уха и мастовидной косточки и необходимость срочной операции с вскрытием черепной коробки. В Пакистане не было необходимого оборудования. Кроме того, врачей могли заставить причинить вред пациентке, когда она будет под наркозом.

А в это время Питер Гэлбрейт не прекращал действовать. Узнав о состоянии Бхутто от ее двоюродной сестры, он направил докладную записку сенатору Пеллу. В конце концов, напуганные ответственностью за жизнь узницы, власти были вынуждены отпустить Беназир. В ночь с 10 на 11 января 1984 г. ее посадили в самолет, летевший в Швейцарию. Оттуда она отправилась в Англию для лечения.

Микрохирургическая операция длилась пять часов и закончилась благополучно, но через девять месяцев предстояла следующая. Беназир решила использовать это время, чтобы начать международную кампанию против жестокого обращения режима с 40 тысячами заключенных в тюрьмах Пакистана. Она дала информацию в «Эмнести интернэшнл», организацию по защите прав человека. Побывала в США, где ее выступление в Фонде Карнеги вызвало аплодисменты.

Вернувшись в Лондон, Беназир организовала штаб по управлению ПНП как для Англии, так и для ее групп за границей. Отсюда рассылались письма и сообщения о нарушениях прав человека в Пакистане, фотографии политических заключенных, их судеб ные дела и письма Генеральному секретарю ООН, помощнику государственного секретаря США по вопросам прав человека, в иностранные посольства, объединения юристов и международные торговые организации (материалы поступали прямо из тюрем). Сторонники Бхутто стали выпускать журнал «Амал» («Действие») и рассылать его в посольства, международные организации, эмигрантские общины. Его тайком провозили и в Пакистан. Копии статей попадали в пакистанские тюрьмы. Эти действия поднимали дух людей и побуждали к действию партию в Пакистане. Влияние дочери Зульфикара росло день ото дня. центральный исполнительный комитет ПНП одобрил кандидатуру Беназир Бхутто на место председателя партии.

На выборах 1985 г., которые Зия-уль-Хак был вынужден провести под давлением США, его режим потерпел сокрушительное моральное поражение. Сторонники диктатора набрали ничтожное количество голосов. В декабре 1985 г. военное положение в Пакистане было отменено, но Зия остался у власти. И все же Беназир решила вернуться на родину. Организовав массовые политические демонстрации по всему Пакистану, она надеялась заставить власти объявить новые выборы. 10 апреля она ступила на родную землю. «Это было как праздник», – писал один из очевидцев. Город напоминал гигантский карнавал. На улицах звучали песни о Беназир и ее отце, о ПНП, продавались фотографии. С балконов и фонарных столбов свешивались флаги Пакистанской народной партии. Народ скандировал: «Беназир – моя сестра, Беназир – твоя сестра», «Беназир пришла, пришла революция». Стоя на грузовике, председатель ПНП произнесла свою первую речь на земле Пакистана. «Вы хотите свободы? Вы хотите демократии? Вы хотите революции?» – спросила она. «Да!» – взревела толпа.

Пакистанские газеты утверждали, что такого приема, как в Лахоре, в других городах Беназир не увидит. Но то же повторилось везде. В Пешаваре, который славился консервативными настроениями, стоя перед толпой, 99 % которой составляли мужчины, молодая женщина сказала: «Люди думают, что я слаба, потому что я женщина. Разве не знают они, что я мусульманка, а у мусульманских женщин такое прошлое, что им есть чем гордиться? У меня терпение Биби Хадиджи, супруги Пророка. Я настойчива, как Биби Зейнаб, сестра имама Хуссейна. Я храбра, как Биби Айша, любимая жена Пророка, которая, сев на своего верблюда, повела мусульман в бой. Я дочь мученика Зульфикара

Али Бхутто, сестра мученика Шах Наваз Хан Бхутто и ваша сестра. Я призываю моих противников выйти и сразиться со мной на поле демократических выборов».

Но отвлечемся немного от политики и поговорим о вещах более приятных, например о замужестве Беназир. Долгое время Беназир считала, что слишком занята политикой и замужество помешает ей. Да и муж вряд ли смирится с тем, что жена вечно находится в разъездах, всегда на людях, и всегда ей грозит опасность. Эта европейски образованная женщина в возрасте 36 лет в июле 1987 г. дала согласие на брак по сватовству, едва зная жениха. Предложение поступило от семьи богатых землевладельцев Зардари, у которых был сын Азиз. Долгое время она наотрез отказывалась даже знакомиться с возможным женихом. Но после встречи с ним через 7 дней согласилась выйти замуж, и в декабре 1987 г. они поженились.

В это время ситуация в стране быстро обострялась. Режим пытался запугать лидеров ПНП. Их убивали. На машину Беназир было совершено покушение. Ей стоило больших усилий удерживать молодежь от насильственных действий. Она считала, что народная партия должна действовать парламентскими средствами.

В разгар событий в авиационной катастрофе погиб Зия-уль-Хак. Осталось невыясненным, имела ли эта катастрофа естественный характер или была организована политическими противниками. Началось сражение «бхуттоистов» с «зияистами».

Правящий режим, чтобы сделать для Бхутто невозможным участие в выборах, назначил их на ноябрь 1988 г. (Беназир ждала ребенка). Однако расчеты военных не оправдались. После рождения мальчика, за две недели до голосования она вступила в борьбу и выиграла.

Первым шагом нового главы правительства стало освобождение всех политических заключенных. Были отменены запреты на деятельность профсоюзов и студенческих объединений, созданы условия для свободного функционирования средств массовой информации. Начали реализовываться региональные программы по организации общественных работ, направленных на расширение и ремонт ирригационных сооружений, дорог и мостов. В международном отношении предполагалось возобновление диалога с Индией.

Однако еще во время предвыборной кампании Беназир заявила, что намерена утолять земельный голод за счет государственных угодий и не думает сокращать ассигнования на оборону. Это означало, что она ищет контактов с крупными землевладельцами и военными.

Но прошло всего двадцать месяцев, и президент Гулам Исхак Хан объявил о роспуске правительства Бхутто и назначил новые выборы. Все пришлось начинать сначала. А это было не так просто.

В 1993 г. ей удалось возглавить коалиционное правительство, но и на этот раз с креслом премьера довольно быстро пришлось распрощаться. В деловых кругах Азиз, муж Бхутто, будучи депутатом Народной ассамблеи Пакистана, очень быстро получил прозвище «Мистер 10 процентов». Именно такую сумму он брал в качестве комиссионных за «проталкивание» выгодных контрактов.

Новый премьер Шариф опубликовал список политических деятелей, которые с 1985 г. брали кредиты в государственных банках и «забыли» их вернуть. Среди 5 тысяч должников числились Беназир Бхутто, ее мать Нусрат и брат Наваз Шариф. Их общий долг составлял более 2 млн долларов – около двух третей нынешней внешней задолженности Пакистана.

В 1997 г. по просьбе правительства Пакистана счета семьи Бхутто в зарубежных банках были заблокированы в связи с подозрением в коррупции. Власти считают, что на них хранится от 50 до 80 млн долларов, полученные в виде взяток Зардари в бытность его министром за предоставление выгодных контрактов на поставки вооружения.

После отставки Беназир жила в Англии. Но в 2007 г. вернулась на родину, где в течение последних месяцев того же года на нее было совершено два покушения: первое – 18 октября (в результате взрыва было убито более 130 человек, 500 были ранены), второе – 27 декабря 2007 г. В результате последнего террористического акта Бхутто погибла.

Ганди Индира

(Род. в 1917 г. – ум. в 1984 г.)

Премьер-министр Индии в 1966–1977, 1980–1984 гг. Министр иностранных дел (1984 г.). Дочь Джавахарлала Неру. Один из лидеров Индийского национального конгресса (ИНК).

В 1978 г. основала оппозиционную партию Индийский национальный конгресс и стала ее председателем. В 1960–1964 гг. член исполнительного совета ЮНЕСКО. В 1983 г., как глава правительства Индии, стала председателем движения неприсоединения. Лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1985 г., посмертно). Почетный доктор наук университетов многих стран, в том числе Московского им. М. Ломоносова, Киевского им. Т. Шевченко.

Не прошло и сорока лет после гибели «отца независимости» Индии и миротворца Махатмы Ганди, как страну потрясла новая трагедия. 31 октября 1984 г. в Дели террористы убили премьер-министра Индиру Ганди. Ее жизнь – пример отваги, борьбы, неустанного труда и горячей любви к Родине.

Она родилась 19 ноября 1917 г. в древнем индийском городе Аллахабаде в семье известных всей стране адвокатов из аристократической касты брахманов. Местные астрологи засвидетельствовали, что девочка появилась на свет под двойным знаком «нежности» и «жизненной силы». А дед новорожденной, Мотилал Неру, стоявший у истоков индийского национализма, один из ближайших соратников Ганди, пророчески заявил: «Она будет лучше тысячи сыновей».

Уже в раннем детстве Индира понимала, что ее родина унижена, поэтому все близкие ей люди борются за освобождение Индии. Следуя учению Махатмы Ганди, они считали необходимым бойкотировать иностранные товары. Однажды все дорогие вещи, находившиеся в доме, снесли на открытую веранду и торжественно сожгли на огромном костре. Этой участи избежала только любимая кукла Индиры, привезенная из Англии. Вскоре одна из родственниц, приехавшая из Парижа, привезла в подарок девочке изящное вышитое платье. Искушение было огромным, но Индира твердо отказалась от подарка. Обиженная гостья сказала, что если убеждения не позволяют ей носить заграничную одежду, она должна сжечь и куклу. Индира долго и молча страдала, решая эту первую в жизни моральную проблему, а через некоторое время сама сожгла свою любимицу на маленьком костре. Нервное потрясение было таким сильным, что, уже будучи взрослой, Индира не переносила чирканья спичек.

Вообще детство у Индиры было нелегким во всех отношениях. В доме часто бывали обыски. Имущество несколько раз конфисковывалось. И отца, и деда, лидеров партии Индийский национальный конгресс (ИНК), много раз арестовывали, а однажды во время судебного процесса над Мотилалом Неру, внучка сидела у него на коленях на скамье подсудимых.

В 1925 г. тяжело заболела мать Индиры, Камала. У нее был туберкулез. Врачи советовали ехать в Швейцарию, и Индира вместе с родителями отправилась в Европу. Здесь ей пришлось заниматься домашним хозяйством, сочетая эту работу с обучением в женевской Интернациональной школе, а чуть позже – в школе неподалеку от санатория в Монтане.

Отец Индиры все время находился в разъездах, но находил время для дочери. Он часто рассказывал девочке о европейских странах, своих встречах с Крупской, Калининым, Анри Барбюсом, Кларой Цеткин и, видимо, именно это в будущем уберегло ее от узости национализма.

Камала тоже оказала сильное влияние на формирование личности дочери. Она была одной из первых индийских женщин, оторвавшихся от традиционных домашних обязанностей и занявшихся политической борьбой.

В 1932 г., в период усиления репрессий, почти вся семья Неру была арестована. Девочку решили отдать в частную школу-пансион в Пуне, принадлежащую друзьям семьи, супругам Вакилам. Школа готовила к поступлению в знаменитый университет Рабиндраната Тагора Вишвабхарати. У Вакилов Индира проучилась два года, а в апреле 1934 г. выдержала экзамены в Вишвабхарати. Это было уникальное учебное заведение, без официальных отношений между преподавателями и студентами. Весной 1935 г. Индире, к ее великому сожалению, пришлось покинуть стены университета. Туберкулезный процесс, разрушавший здоровье Камалы, вновь усилился… Мать и дочь отправились в Швейцарию, там и умерла Камала, окруженная любовью преданной дочери и приехавшего сюда прямо из заключения мужа.

После смерти матери Индира еще год прожила в Швейцарии, а в 1937 г. поступила в престижный Сомервильский колледж Оксфордского университета. Учеба не мешала ей заниматься политической деятельностью. В Великобритании девушка участвовала в студенческом движении, стала членом лейбористской партии. В эти же годы она много путешествовала. Побывала во Франции, Швейцарии. Вместе с отцом ездила в Бирму, Малайзию, Сингапур, Чехословакию,

Венгрию и Египет, а самостоятельно – в Португалию и Южную Африку. Разнообразие впечатлений помогало в формировании широты мышления.

Прошло несколько лет, и на Лондон начали сыпаться бомбы. В Англии девушку ничего не задерживало. Учеба в университете была закончена и, несмотря на опасность путешествия в военное время, Индира решила вернуться на родину. Вместе с ней ехал ее будущий муж, Фероз Ганди. Свадьба состоялась 26 марта 1942 г.

Не успели молодожены как следует наладить свою жизнь, как Джавахарлал Неру и другие руководители Конгресса опять были арестованы. Молодые супруги продолжили их дело в подполье. Они распространяли литературу, занимались агитационной работой.

Похожий на европейца Фероз переодевался английским офицером и служил связным между подпольщиками и внешним миром. В Аллахабаде супружеская чета организовала митинг протеста. Утром Индира выступила перед толпой, гневно призывая англичан покинуть Индию. Она продолжала говорить и под дулами нацеленных ей в грудь винтовок. Солдаты пытались стащить хрупкую женщину с трибуны, а толпа гневно ревела.

20 августа 1944 г. Индира стала матерью. На свет появился Раджив Ратна, который в будущем продолжит дело своей семьи, станет премьер-министром и, подобно матери, падет от руки убийцы-фанатика. А в этот, счастливый для нее 1944 г., молодая женщина вся ушла в материнские заботы. Чтобы укрепить здоровье малыша, она уехала в благодатный Кашмир. В декабре 1946 г. у нее родился второй сын, Санджай.

Несмотря на свое стремление заниматься политикой, будущий премьер-министр была твердо убеждена в том, что основное предназначение матери – забота о детях, и она стремилась совместить выполнение патриотического долга с домашними обязанностями.

А обстановка в стране становилась все более сложной. После провозглашения 15 августа 1947 г. независимости Индии религиозные страсти не утихали. Ширились религиозно-этнические беспорядки. Экстремисты требовали введения системы «репрессий и заложничества»: мусульманскую кровь в Индии за индуистскую кровь в Пакистане. Муж настаивал на том, чтобы она оставалась с детьми. В Дели начались погромы и поджоги. И все же она, захватив два мешка картофеля, отправилась в столицу. Там было плохо с продовольствием.

На одной из железнодорожных станций молодая женщина увидела толпу, преследующую какого-то мужчину. Выйдя из вагона, она смогла, с риском для собственной жизни, остановить расправу. Собравшиеся на перроне не знали, кто она, но подчинились спокойной силе, исходящей от этой прекрасной мужественной женщины, и в смущении разошлись.

Мужество не изменило Индире и в Дели. Отказавшись от охраны, она разъезжала по городу в открытой машине, налаживала продовольственную и медицинскую помощь, организовывала работу по улучшению санитарного состояния временных лагерей для беженцев, собирала средства для голодающих. Не раз ее жизнь подвергалась опасности. Но внутренняя сила, гипнотически действующая на толпу, каждый раз помогала избежать жестокой расправы.

18 февраля 1946 г. Индира получила известие о создании индийского временного правительства, а вскоре стала помощницей отца в представительской работе.

Однако пребывание в его тени не могло удовлетворить деятельную натуру молодой женщины. В конце 50-х гг. Индира Ганди создала и возглавила молодежную организацию и женский отдел ИНК, участвовала в избирательной кампании в парламент страны. Джавахарлал Неру не препятствовал дочери в ее стремлении к политической карьере. Но он серьезно опасался обвинений в семейственности и поэтому не поощрял политических успехов дочери. Однако, вопреки его мнению, в феврале 1959 г. на очередной сессии Индийского национального конгресса Индиру избрали его председателем. Впервые женщина стала главой правящей партии Индии.

Но женщина-политик по-прежнему оставалась и просто женщиной. По-прежнему много времени отнимали домашние дела. Приходилось разрываться между отцом, изнемогавшим под бременем государственных забот, и мужем, который все чаще жаловался на боли в сердце. Несмотря на предупреждения врачей, Фероз мало заботился о своем физическом состоянии, занимаясь борьбой с коррупционерами в среде конгрессистов. В сентябре 1960 г. он оказался в тяжелом состоянии в больнице и вскоре умер. Смерть мужа потрясла Индиру. Полное физическое и нервное истощение заставило ее досрочно покинуть пост председателя Конгресса и привело в больничную палату.

26 мая 1964 г. ее постигла новая тяжелая утрата. Внезапно умер Джавахарлал. Кровь дочери, отданная для спасения отца, не смогла вернуть ему силы, и Индира осталась одна. Сыновья находились далеко. Оба учились в Оксфорде, только изредка приезжая на каникулы. Несмотря на тяжелую депрессию, она продолжала заниматься политикой.

Выбор нового премьер-министра стал делом нелегким. На этот пост претендовало несколько кандидатов от Конгресса. Госпожа Ганди категорически отвела свою кандидатуру, считая для себя невозможным вступить в борьбу со «старой гвардией» партии. Но она согласилась стать министром информации и радиовещания в правительстве Лала Бахадура Шастри, курс которого отвечал ее политическому кредо.

Шастри не оправдал надежд дочери Неру. Новый премьер был недостаточно сильной личностью для продолжения прежнего курса. После его смерти лидеры Конгресса предложили пост премьер-министра Индире, надеясь на то, что молодой женщиной можно будет управлять по своему усмотрению. Принималась во внимание и ее огромная популярность в народе. Однако они не учли твердую волю дочери первого главы независимой Индии.

Победив с огромным перевесом своего соперника Морарджи Десаи, Индира сразу же объявила о том, что собирается продолжать и развивать политический курс Неру и не допускать разрыва между намерениями и практическими действиями, характерными для большинства конгрессистов и должностных лиц.

Новый премьер-министр поставила задачу в короткий срок создать стабильную национальную экономику за счет усиления роли государства в экономической жизни страны.

Такой подход, конечно, не устраивал крупных собственников, дельцов черного рынка, представителей коррумпированной части конгрессистов. На собраниях Исполкома парламентской фракции партии чувствовалась напряженность. Индира жаловалась на постоянные выпады в ее адрес. 8 ноября 1969 г. она была вынуждена обратиться через печать к членам Конгресса, обвиняя их в неприятии перемен, вызванных экономическими интересами. Конгрессистское руководство в ответ объявило об исключении премьер-министра из партии, но не получило одобрения большей части.

Чувствуя поддержку народа, Индира приняла решение о национализации четырнадцати крупнейших банков страны. Верховный суд Индии объявил мероприятия неконституционными, защищая принципы частной собственности и поддерживая интересы аристократической и финансовой верхушки. Тогда Индира потребовала провести досрочные выборы. В результате ее сторонники получили в парламенте две трети голосов. Победа была полной и сокрушительной. Казалось, можно вплотную заняться экономическими проблемами, но подоспела новая беда. Разразился конфликт между Индией и Пакистаном.

Население Восточной Бенгалии, отошедшей при разделении колониальной Индии в 1947 г. к Пакистану, провозгласило образование независимого государства Бангладеш. Пакистан начал карательную экспедицию. Преследуя устремившихся в Индию беженцев, войска часто нарушали индийские границы. В декабре 1971 г. авиация Пакистана нанесла бомбовые удары по военным объектам страны. В ответ Индия объявила войну и признала республику Бангладеш. Индира приняла личное участие в разработке военной кампании. 3 декабря 1971 г. индийская армия вторглась на территорию Восточной Бенгалии.

Война продлилась всего четырнадцать дней, но нанесла серьезный урон индийской экономике. Военные действия потребовали огромных затрат. Кроме того, правительство оказывало экономическую помощь вновь созданному государству. Все эти расходы легли непомерным бременем на бюджет. Положение усугубила длившаяся три года засуха, поставившая страну перед угрозой голода. Пришлось закупать зерно за границей по высоким ценам. Программа борьбы с бедностью была сорвана неудержимым инфляционным процессом и сопутствующим ему ростом черного рынка. Конечно, недовольные курсом нового правительства обвинили во всем Индиру Ганди и ее сторонников, ставилась под сомнение законность пребывания премьер-министра на своем посту. Распускались слухи о незаконности выборов 1971 г. Необходимы были крайние меры.

26 июня 1975 г. в стране было введено чрезвычайное положение и провозглашена «Программа из двадцати пунктов». Она предполагала укрепление законности, введение прямых репрессий против спекулянтов, дельцов черного рынка и расхитителей, установление твердых цен на продовольствие, завершение аграрной реформы. Были приостановлены политические свободы и введена цензура на средства информации. Тюрьмы наполнились политическими заключенными.

Через полгода положение стабилизировалось, но чрезвычайные меры не принесли премьеру популярности. 18 января 1977 г. были объявлены выборы в Народную палату парламента. Политических противников выпустили на свободу, но в народном сознании они приобрели ореол «мучеников за демократию».

Со страниц газет не сходили призывы «Свергнем королеву!», «Долой диктатуру!». Индиру обвиняли в коррупции, нарушении конституции, злоупотреблении властью, неуважении к религии и традиционным устоям индийской семьи. Результаты не замедлили сказаться. Большинство избирателей проголосовали за блок «Джаната».

После поражения госпожу Ганди дважды арестовывали. Ее содержали вместе с уголовниками. В нескольких штатах были заведены уголовные дела с немыслимыми обвинениями. Например, в вину бывшей руководительнице государства вменялась кража нескольких кур и яиц. Десаи стремился запугать и унизить соперницу. Однако все обвинения провалились. Популярность дочери Неру быстро стала возрастать. Ее аресты вызвали бурю протестов. А после освобождения к ней опять потянулись ходоки со всей Индии.

В 1978 г. Индира Ганди объявила о создании новой партии Индийский национальный конгресс, а к концу года вновь вошла в парламент. Ее противники не могли смириться с возвращением опасной соперницы в большую политику. В середине декабря 1978 г. было принято решение об ее исключении из состава индийского представительского органа власти. Индира вновь оказалась в тюрьме по обвинению в неуважении к парламенту. Однако под давлением общественности ее пришлось освободить. Лидер новой партии возглавила парламентскую оппозицию.

На очередных всеобщих выборах, состоявшихся в 1980 г., новая партия одержала победу, причем за нее голосовали и бедняки, и обеспеченная часть населения. Индира вновь стала премьер-министром и взялась за реализацию «Программы из двадцати пунктов». При ней Индия снова начала выходить на международную арену. Госпожа Ганди стала инициатором совместного обращения шести глав государств и правительств – Аргентины, Греции, Индии, Мексики, Танзании и Швеции, – к ядерным державам с требованием прекратить ядерные испытания, заморозить производство, разработку и развертывание ядерного оружия с безусловным отказом от его применения.

А в Индии росла и принимала угрожающие размеры новая проблема. В Пенджабе активизировались сикхские экстремисты, проповедовавшие священную войну с иноверцами. В Амритсаре в сикхской святыне – Золотом храме – тайно накапливали современное оружие, которое доставляли контрабандой из Пакистана.

2 июня 1984 г. Индира обратилась к народу, заявив, что попытки правительства урегулировать обстановку в Пенджабе мирным путем закончились неудачей. Позже была проведена операция «Голубая звезда». Части индийской армии окружили Золотой храм. Экстремистам предложили покинуть его. В ответ раздались автоматные очереди. Армия заняла храм-крепость. Жертвы были с обеих сторон.

Главари сикхов отомстили за разрушение своих планов. Через несколько месяцев, в октябре 1984 г. Индира Ганди была убита террористами неподалеку от своего офиса на Акбар роуд, 1. Следуя желанию погибшей, ее прах был развеян над Гималаями и в Ганготри, священном месте, где берет начало великая индийская река Ганг. А правительство в 1985 г. создало Фонд Индиры Ганди, цель которого – продолжать дело замечательной дочери индийского народа, поддерживать и пропагандировать те идеалы мира и прогресса, которые были ей дороги, улучшать благосостояние индийцев, использовать достижения науки и техники, развивать культурное наследие, народные традиции. Ежегодно фондом присуждается премия имени Индиры Ганди за выдающийся вклад в дело обеспечения мира, разоружение и развитие. В 1987 г. лауреатом этой премии стал Михаил Горбачев.

Ганди Мохандас Карамчанд

(Род. в 1869 г. – ум. в 1948 г.)

Выдающийся лидер национально-освободительного движения Индии. Основоположник доктрины, получившей название «гандизм». Убит членом шовинистической индуистской организации «Раштрия сваям севак».

«Спокойные темные глаза. Маленький тщедушный человек, худое лицо, большие оттопыренные уши. На голове белый колпак, одежда из белой грубой ткани, босые ноги. Он питается рисом, плодами, он не пьет ничего, кроме воды, он спит на досках, он спит мало, он работает без устали… ничего не поражает в нем с первого взгляда – только выражение великого терпения и великой любви» – так начинает свою книгу о Ганди знаменитый французский писатель Ромен Роллан, до глубины души потрясенный образом жизни и идеями Ганди. А в народе его считали святым и звали Махатмой – Великим Учителем и Великой душой Индии.

Мохандас Карамчанд Ганди родился 2 января 1869 г. в Порбандаре на северо-западе Индии. Его отец и дед, Оттамчанд и Каба Ганди, были премьер-министрами при княжеских дворах и слыли людьми правдивыми, принципиальными, великодушными и глубоко религиозными. Они были приверженцами джайнизма – одного из наиболее радикальных течений индуизма и принадлежали к высшей брахманской касте.

Однако в ранние годы особой религиозностью Ганди не отличался. В 1887 г., вопреки требованиям членов своей касты, Мохандас, несмотря на угрозу остракизма, отправился в Европу, чтобы изучать юриспруденцию.

Как ни странно, годы пребывания в Лондоне сделали его большим индийцем, чем он был до того. Здесь он впервые познакомился с английскими переводами «Бхагаватгиты», которая произвела на него огромное впечатление и стала настольной книгой и главным источником познания истины. Изменилось и отношение Ганди к христианству. Новый Завет потряс молодого студента до глубины души. Много позже Ганди говорил, что Нагорная проповедь дала ему идею ненасильственного сопротивления.

10 июня 1891 г. юноша сдал экзамены, получил разрешение на занятия адвокатской практикой и отправился домой. В его активе были солидные знания по римскому и обычному английскому праву. Однако полное отсутствие подготовки по индуистскому и мусульманскому праву создало ему серьезные трудности на родине. Вскоре один из торговых домов в Пробандаре предложил ему отправиться в Южную Африку для ведения дел фирмы. В апреле 1893 г. Ганди отправился в Наталь и сразу же столкнулся с проявлениями дискриминации. Здесь для индусов были установлены обременительные налоги, унизительные полицейские требования.

Обычным явлением были публичные оскорбления и даже линчевание «цветных». Их отказывались пускать в дилижансы, гостиницы, запрещали ходить по тротуарам и появляться на улицах после девяти часов вечера.

Мохандас решил изменить существующие порядки и создал общественную организацию Индийский конгресс Наталя, сыгравшую значительную роль в борьбе индийцев за свои права. Организация стала инструментом для создания и использования методов сатьяграхи – ненасильственной политической борьбы, основные идеи и формы которой были разработаны Ганди именно в этот период.

Сатьяграха предполагала несотрудничество – отказ от государственной службы, правительственных наград, пользования государственными учреждениями, в том числе судами и школами, бойкот английских товаров; гражданское неповиновение – неподчинение установленным властями несправедливым порядкам и законам.

В 1906 г. была опробована первая кампания сатьяграхи. Правительство ответило репрессиями. Ганди несколько раз подвергался тюремному заключению. Тысячи его последователей томились в тюрьмах. Но народ во главе с Ганди продолжал бороться. В 1913 г. движение охватило весь Трансвааль и Наталь. В конце концов правительство уступило. В 1914 г. был издан закон, существенно улучшивший положение индийцев в Натале.

До Индии быстро дошла информация о грандиозных митингах, стачках и массовом шествии индийцев через Трансвааль, организованных Мохандасом Ганди – скромным адвокатом из Бомбея. Поэтому, когда герой Наталя вернулся на родину, индийские националисты приняли его с радостью.

Главную роль в борьбе за независимость в Индии играла партия Индийский национальный конгресс (ИНК), созданная еще в 1885 г. В начале XX века она представляла собой клуб образованных и вполне обеспеченных индийцев, стремящихся влиять на политику колонизаторов с помощью различных петиций. Однако к моменту возвращения Ганди в Конгрессе появилась радикально настроенная группа, выдвинувшая идею самоуправления Индии. Ее члены осознали необходимость привлечения к борьбе широких народных масс. Нужен был лидер, который мог бы предложить новые формы и методы борьбы. Таким человеком и стал Ганди.

Ареной своей деятельности Мохандас сделал не трибуну, а сельские и городские площади, улицы небольших городков и деревень, и огромное внимание стал уделять воспитанию народа.

Все последователи Ганди должны были отказываться от личных привилегий, титулов, званий и наград, полученных от правительства, бойкотировать английские товары. Ганди призвал народ к массовому использованию прялки. Каждая семья должна была полностью одеться с помощью этого нехитрого инструмента. Прялка появилась на партийном знамени Конгресса, а знакомая всему миру по фотографиям

Неру шапочка-пилотка из грубой ткани домашнего прядения – кхади – стала отличительным знаком сатьяграха – последователя идей гандизма.

Политика Ганди отвечала национальным традициям индийцев, и он быстро стал самым авторитетным руководителем национально-освободительного движения. «Это была политика не разговоров, а борьбы», – писал в одном из писем к дочери будущий глава независимой Индии Джавахарлал Неру.

С 1915 по 1918 гг. Ганди провел четыре кампании сатьяграхи, решая частные региональные проблемы, а весной 1919 г. перешел к организации общеиндийских кампаний. Первая из них была направлена против так называемого «закона Роулетта», который предусматривал право вице-короля и губернатора немедленно арестовывать и ссылать без суда любого, кто осмеливался выступить с призывом против английского господства. Тысячи людей были брошены в тюрьмы, и Ганди призвал народ к харталу – всеобщей забастовке.

13 апреля во время празднования Нового года в Амритсаре на городской площади собралось около 20 тыс. горожан и жителей окрестных деревень, которые протестовали против жестокого закона. Слышались призывы к революции. Английский генерал Дайер приказал солдатам открыть огонь. После того как патроны закончились, оставшихся в живых добили штыками и прикладами.

События в Амритсаре отозвались волной возмущения по всей Индии. Запылали костры из английских тканей. Индийские служащие государственного аппарата массово подавали в отставку. Ганди направил протест вице-королю Индии и провозгласил кампанию гражданского неповиновения.

Он понимал, что залог успеха движения – объединение усилий всего населения Индии независимо от национальной и религиозной принадлежности. Особенно важным он считал обеспечение единства между двумя крупнейшими общинами – индуистской и мусульманской. После проведения переговоров с недавно образованной партией «Мусульманская лига» в сатьяграхе приняли участие и те и другие. Авторитет лидера был огромен. Кампания ширилась. По стране катилась волна забастовок и крестьянских волнений, использовались все средства сатьяграхи, кроме неуплаты налогов. Однако правительство и не думало идти на уступки. Лидеры ИНК были арестованы. Среди народа начались нарушения принципа ненасилия: в феврале 1922 г. в Чаури-Чаура сожгли полицейский участок вместе с находящимися внутри полицейскими. Ганди тут же прекратил кампанию. Через несколько дней он был брошен в тюрьму и вышел оттуда только в 1924 г. из-за резкого ухудшения здоровья.

31 декабря 1929 г. на очередной сессии ИНК поступило предложение принять резолюцию с требованием предоставить стране полную независимость. Слово Ганди в этой ситуации стало решающим.

Однако колонизаторы продолжали хозяйничать в стране. В марте 1930 г. Махатма опять прибегнул к сатьяграхе. Поводом послужило установление английской монополии на производство и продажу соли. Вместе с 79 последователями Ганди из Ахмадабада пешком отправился в маленькое селение Данди на берегу моря в провинции Гуджарат, чтобы собственноручно выпарить соль из морской воды. Их поход продолжался более трех недель и широко освещался в печати. Это стало началом одной из самых крупных кампаний протеста за всю историю борьбы индийцев за независимость. Тысячи людей перестали покупать дорогую английскую соль. Полиция разогнала дубинками демонстрации в Калькутте, Мадрасе, Карачи. Митинги и шествия были запрещены. Народ начал пикетирование английских мануфактурных и винных лавок. 18 апреля был совершен налет на полицейский арсенал в Читтагонге, а в Пешаваре начались невиданные по размаху демонстрации. Против их участников использовались броневики. Сотни людей были убиты и ранены. По всей Индии прокатились харталы, ставшие особой формой протеста в виде бойкота правительственных учреждений, подкрепленного забастовками на фабриках, заводах и в учреждениях. Только в Бомбее оставили работу около 50 тыс. текстильщиков. В Пуне, куда был отправлен Ганди, чиновники массово подавали заявления с отказом от должностей и почетных наград. В Шолапуре народ устранил полицию и в течение недели удерживал власть в своих руках, пока не было установлено военное положение. Потом беспорядки охватили Майменсингх, Лахнау, Мултан, Дели. В северо-западные пограничные провинции были посланы войска, самолеты и танки. Здесь было сброшено 500 тонн бомб, но число восставших только возросло с нескольких сотен до 80 тысяч.

В марте 1931 г. Ганди и Рабочий комитет Конгресса приостановили кампанию сатьяграхи, так как английское правительство пообещало принять представителей Конгресса в Лондоне и обсудить требования индийцев. Ганди отправился в Европу. Но на переговорах он был изолирован и ничего не смог добиться.

Тем временем в Индии арестовали виднейших лидеров Конгресса. Движение было обезглавлено.

Тогда Махатма вновь объявил сатьяграху, ограничив ее индивидуальным гражданским неповиновением, надеясь избежать кровопролития, и опять оказался в тюрьме. Снова голодовка. Национального лидера освободили из застенка только после того, как состояние его здоровья стало угрожающим. Чтобы избежать нового ареста, Ганди заявил об отказе от политической деятельности.

Но это был только маневр. Подчеркивая свой отход от политической борьбы, Учитель вышел из Конгресса, но продолжал сохранять свое положение национального лидера. Руководители ИНК постоянно приходили к нему за советами по всем важным политическим вопросам.

В годы войны англичане не упускали из виду ситуацию в колониях. Весной 1942 г. Черчилль решил направить в Дели декларацию правительства, в которой провозглашалось, что после окончания войны будут предприняты меры по созданию Индийского союза на правах доминиона Соединенного королевства. Документ провоцировал сепаратистские настроения в провинциях. Около 600 индийских княжеств наделялись правом создавать свои независимые государства. Был поставлен вопрос об образовании Пакистана, идею создания которого выдвинула Мусульманская лига. Ганди резко выступил против декларации. Это осложнило и без того непростую ситуацию в индийском политическом движении. В Конгрессе росли сепаратистские настроения.

Пытаясь спасти положение, Ганди внес в Конгресс резолюцию, получившую название «Вон из Индии!». В ней содержались требования предоставления полной свободы стране. Реакция колониальных властей не заставила себя ждать. Конгресс был запрещен. 9 августа Махатма Ганди и руководители ИНК оказались в тюрьме, а народное возмущение подавлено оружием. На свободу он вышел только в 1944 г. после неоднократных голодовок, с серьезным ухудшением здоровья.

После окончания войны англичане вынуждены были предпринять реальные шаги для предоставления Индии суверенитета. Колонизаторы понимали, что больше не в состоянии удерживать власть над огромной страной, жаждавшей освобождения. Поэтому они искали возможности уйти так, чтобы сохранить максимальное влияние на полуострове Индостан. Ловко используя религиозный фанатизм индуистов и мусульман, противоречия между Конгрессом и Мусульманской лигой, они добились разделения страны. Лидеры же Конгресса, многие из которых стали преследовать личные интересы, были недальновидны и нетерпеливы, только Ганди стремился избежать распада. Он убеждал сторонников, что вопрос о разделении, если он так необходим, должен решаться тогда, когда Индия получит полную независимость, без вмешательства англичан. Однако его увещевания не дали результатов. Политики больше думали о разделе мест в будущем правительстве, нежели о последствиях разделения.

15 августа 1947 г., день провозглашения независимости Индии, Махатма, может быть, единственный в стране, встретил без восторга. Его не обманули разглагольствования лидеров Конгресса по поводу «бескровной» революции, совершенной под его руководством. Его не подкупил титул «Отца нашей нации», провозглашенный председателем ИНК Крипалани в «Послании к нации».

Образование мусульманского Пакистана не решило религиозно-этнических проблем. Тысячи мусульман и индусов оказались среди фанатично настроенного большинства. Начались погромы и поджоги. Народ, еще вчера рукоплескавший идеям ненасилия, в эти дни словно обезумел. Отмежевавшись от Конгресса, Ганди направил все силы на усмирение междоусобиц. Используя свой авторитет, он обращался к властям, общинам, гражданам, выступал на улицах с призывом прекратить беспорядки. Несколько недель он провел в Бенгалии, странствуя от деревни к деревне, затем посетил Бихар, Калькутту, а оттуда возвратился в Дели. Эти меры мало что дали. И тогда Ганди, стремясь образумить распоясавшиеся толпы, прибег к испытанному оружию. 12 января 1948 г. он начал голодовку до тех пор, пока в Дели не восстановится мир и спокойствие. И вновь его авторитет сделал чудо. Ужаснувшись содеянному, народ постепенно прекратил жестокие расправы. Представители индусов и мусульман в присутствии Учителя подписали клятву о сохранении мира между общинами.

Его действия вызывали острое неприятие со стороны экстремистов. Они обвинили Ганди в «предательстве дела индусов» и угрожали скорой расправой. 30 января 1948 г. в четыре часа дня член шовинистической организации «Раштрия сваям севак сангх» фанатик Н. Годсе убил его выстрелом из пистолета.

За два дня до смерти Махатма говорил, что «умрет от пули безумца». Он трезво оценивал ситуацию и еще в июне, до провозглашения независимости, подвел грустный итог многолетней борьбы: «То, что мы осуществляли на практике, не является ненасильственным сопротивлением; это было лишь пассивное сопротивление, на которое способны только слабые, потому что они не могут, а не потому, что не хотят оказать вооруженное сопротивление. Если бы мы умели осуществлять принципы ненасильственного сопротивления, на которое способны только люди с отважными сердцами, то мы явили бы миру совершенно иную картину свободной Индии, не разорванной на две части, каждая из которых весьма подозрительно относится к другой, и обе слишком заняты междоусобной борьбой, чтобы подумать о пище и одежде для миллионов голодных и нагих людей».

Но идеям Махатмы не суждено было умереть вместе с их автором. Последователи Ганди на всех континентах в той или иной степени использовали и используют средства сатьяграхи, которую Учитель понимал как твердость и решимость в отстаивании истины и справедливости.

Дарий I Гистасп

(Род. в 550 г. до н. э. – ум. в 486 г. до н. э.)

Один из величайших завоевателей Древнего мира. Персидский царь династии Ахеменидов (522–486 гг. до н. э). Начал с греко-персидских войн (500–449 гг. до н. э.), провел военную реформу.

«Дарий, помни об афинянах!» Три раза в день перед трапезой эту фразу произносил раб за спиной у царя царей, «повелителя четырех стран света», могущественного персидского владыки Дария I. В 494 г. до н. э. граждане Афин помогли в морском сражении близ Милета своим собратьям из городов-полисов Малой Азии, восставшим против персидского владычества. Их флот оказал решающую роль в уничтожении 350 персидских кораблей. Греки вторглись в персидскую резиденцию Сарды, бывшую столицу покоренного персами легендарного ливийского царя Креза, и сожгли священную рощу. Дарий спросил тогда у приближенных: «Афиняне? Что за народ?» Когда ему объяснили, он взял лук, натянул тетиву, пустил в небо стрелу, призывая в свидетели богов, и сказал: «Да свершится мое возмездие!» С тех пор каждый день царь заставлял напоминать себе о катастрофе и готовился к отмщению.

Не только афинян ненавидел царь царей. Жестоко оскорбили его и жители Спарты. В этот город прибыли персидские послы с требованием «земли и воды». Так Дарий формулировал свои претензии на власть над страной. «Берите земли и воды, сколько захочется», – глумливо заявили спартанцы, бросив послов в колодец, и Дарий люто возненавидел греков. Все силы громадного государства бросил он на борьбу с эллинами.

Предшественник Дария, Кир II Великий, завоевал Мидию, Лидию, греческие города-полисы в Малой Азии, значительную часть Средней Азии, покорил Вавилон и Месопотамию. После смерти Кира власть перешла к его сыну Камбизу II. Телохранителем при нем стал Дарий, сын сатрапа-наместника Парфии Гистаспа (Виштаспа). В 522 г., когда Камбиз умер в Египте при подозрительных обстоятельствах, Дарий отправился в Мидию и вместе с шестью единомышленниками убил младшего брата покойного, Бардию, захватившего трон. Если верить официальной версии, зафиксированной в Бехистунской надписи, сделанной по приказу Дария, место Бардии уже давно захватил маг (мидийский жрец) Гаумата, и он, Дарий, убил узурпатора, чтобы вернуть трон Ахеменидам.

После того как Гаумата был устранен, семеро заговорщиков из знатных персидских родов после длительных разногласий пришли к соглашению, что царем должен стать Дарий. Однако трон новому владыке все же пришлось завоевывать. В Сузах, Вавилонии, Мидии, Сагартии, Маргиане и других провинциях вспыхнули восстания. Даже в Персии появился самозванец Вахьяздата, утверждавший, что он является Бардией, и поднял бунт. Войско Вахьяздаты было разбито, а самозванец посажен на кол. Другие восстания тоже были жестоко подавлены. Для этого новому царю пришлось принять участие в 19 битвах и победить девятерых вождей.

После этого Дарий провел в государстве реформы. Как гласит легенда, его налоговые преобразования имели весьма своеобразный характер. Чтобы избежать недовольства в сатрапиях и выглядеть в глазах подданных милостивым и справедливым, царь пошел на хитрость. Он приказал сатрапам увеличить подати до огромного размера, а потом, когда в провинциях вспыхнуло недовольство, велел представить смету налогов и сократил ее наполовину. При этом Дарий якобы произнес: «Половину отдаю подданным». Народ был в восторге и даже стал называть владыку «благодетелем».

Огромная империя, ставшая классическим образцом восточной деспотии, была разделена на 20 сатрапий и простиралась от Черного моря до Персидского залива, от Нила до Инда и Средней Азии. Сатрапы-наместники, после воцарения Дария назначавшиеся только из числа персов, беспрекословно подчинялись приказам царя; но, казавшиеся жителям провинций богоподобными, они на самом деле были всего лишь рабами верховного правителя.

Чтобы держать в подчинении сатрапии, Дарию нужна была огромная армия, воинов для которой поставляли все те же провинции. Персы имели великолепную конницу и прекрасных лучников. Персидские воины еще со времен Кира слыли непобедимыми. Однако разноязычные отряды были разобщены и сражения выигрывали количеством. В битву воинов гнал страх перед наказанием, а не мужество. Однако при Дарии появились отряды «бессмертных» – царская гвардия, которая никогда не сдавалась и никогда не умирала, ведь каждый ее воин имел преемника. В случае гибели «бессмертного» на его место тут же становился новый. Эти отборные части общим количеством около 10 тысяч, набираемые из числа персов, эламитов и иранских племен, несли службу при царе и использовались в решающие минуты во время сражений.

Вслед за Киром Дарий стремился расширить свои и без того непомерные владения. В 519 г. до н. э. персы одержали победу над скифами, потом овладели Индией, завоевали Восточную Фракию и Гету. Захватив различные племена и греческие города на побережье Черного моря, в 514 г. до н. э. персидский царь устремился в причерноморские степи, но встретил там жестокое сопротивление со стороны скифов. Всю жизнь проводившие в седле, кочевники прибегали к тактике выжженной земли и легко уходили от преследования, заманивая армию Дария в глубь необъятной страны. Решающая битва, которой жаждал царь царей, никак не могла состояться.

Однажды один из скифских вождей прислал Дарию странный подарок: птицу, мышь, лягушку и пучок стрел. Один из придворных звездочетов-предсказателей, которые всегда сопровождали царя, разъяснил смысл послания. По его мнению, скифы хотели сказать: «Если вы, персы, не улетите по воздуху, как птицы, не скроетесь в земле, подобно мышам, не ускачете в озеро, как лягушки, вас поразят наши стрелы».

Дарий призадумался над посланием, но все же продолжал преследование и повернул назад только тогда, когда скифские отряды начали появляться в тылу у персидского войска. При этом скифы спокойно занимались повседневными делами, не обращая внимания на захватчиков. Однажды Дарий увидел, как они ловят в степи зайца, нимало не заботясь о том, что враг в любую минуту может схватить их. Жители степей были уверены в том, что сумеют скрыться. Поняв, что здесь ему никогда не удастся добиться повиновения и податей, Дарий сказал: «Видимо, о нас они уже совсем не думают», – и повернул войска.

Теперь царь царей решил завоевать Грецию. К тому времени персы обосновались в Малой Азии, захватили там греческие города-полисы и овладели греческими островами Лемнос и Имброс. Путь на полуостров был открыт. В города-полисы Дарий разослал послов с требованием «земли и воды». Однако большинство греков не пожелали подчиниться. Для них присоединение к персидской империи означало кардинальное изменение всего жизненного уклада, основанного на демократических началах. Они начали сопротивляться всеми возможными средствами, в том числе и военными. Более того, как уже отмечалось, против персидского господства восставали даже ранее покоренные греческие города-полисы в Малой Азии и на островах Средиземного моря.

После разгрома под Милетом Дарий отправил вдоль южного побережья Фракии к Элладе новый флот под руководством опытного флотоводца Мардония. Но буря разметала корабли, и персам пришлось отступить. Тогда царь сменил главнокомандующего и отправил корабли прямо через Эгейское море к Марафону. Приближенные уверили его, что высадка будет легкой и персидская конница шутя расправится с неповоротливыми афинскими гоплитами – тяжеловооруженной пехотой. Однако прогнозы персов не оправдались.

Знаменитая Марафонская битва произошла 12 сентября 490 г. до н. э. Если верить Геродоту, ее итоги кажутся просто фантастическими. Стотысячной армии персов[113] здесь противостояли всего 10 тысяч греков. Но именно они разбили наголову персов, заставив их спешно погрузиться на корабли и отправиться восвояси. На поле сражения остались 6400 убитых персов и всего 192 грека.

Современникам битва на Марафонском поле казалась грандиозной. После нее возникла легенда, что каждую ночь здесь появляются тени сражающихся, слышны их крики и ржание коней. Однако того, кто специально явится посмотреть на призрачное сражение, ждет скорая гибель. Случайный же свидетель останется невредим.

После сражения персидский флот двинулся к Афинам, но на берегу персов встретили успевшие вернуться в город марафонские бойцы. Дарий, несмотря на значительное превосходство в силе, так и не решился высадиться. Корабли ушли в открытое море и больше не возвращались.

Эти события оставляют множество вопросов. Почему, например, на Марафонском поле отсутствовала персидская конница? Почему команды 600 кораблей, показавшиеся у берегов Аттики, так и не были использованы для захвата Афин? Наконец, почему Дарий отказался от своих планов захвата Эллады и предпочел вернуться в Персию?

Последующие попытки взять Афины тоже не увенчались успехом. А в 486 г. царь, планировавший новый поход в Грецию, внезапно умер. Свою ненависть к эллинам и особенно афинянам он завещал сыну Ксерксу I, положившему много сил на завоевание Эллады, но тоже сломавшему зубы о броню свободолюбивой Греции, сумевшей объединиться перед лицом общего врага.

Ким Ир Сен

(Род. в 1912 г. – ум. в 1994 г.)

Диктатор, бессменный руководитель КНДР, создатель учения «чучхе».

Диктатор-долгожитель, полвека возглавлявший Северную Корею, «Великий Вождь, Солнце Нации, Маршал Могучей Республики» – это Ким Ир Сен. Биографические данные о нем достаточно противоречивы, а о многих годах его жизни практически не сохранились.

Родился будущий вождь в деревне Мангендэ под Пхеньяном 15 апреля 1912 г. Отец его, представитель низовой корейской интеллигенции, был верующим протестантом, христианским активистом, связанным с религиозными организациями. Временами он преподавал в начальных школах. Мать была дочерью сельского учителя. Кроме Ким Ир Сена, которого в детстве называли Ким Сон Чжу, в семье было еще двое сыновей. Жили небогато, нуждались. Нужда заставила родителей в начале 20-х гг. переехать из окуппированной японцами Кореи в Маньчжурию, где маленький Ким Ир Сен получил образование в китайской школе и в совершенстве овладел китайским языком. Учебу довольно жестко контролировал отец. На несколько лет мальчик вернулся домой, но уже в 1925 г. покинул родные места. В следующем году умер отец.

Учась в Китае, в Гирине, Ким Ир Сен вступил в подпольный марксистский кружок, созданный китайскими комсомольцами. В 1929 г. кружок был раскрыт властями, и его члены угодили в тюрьму. Через полгода 17-летний подросток, выйдя из тюрьмы и так и не окончив школы, ушел в партизанский отряд – один из многих, созданных КПК, чтобы сражаться с японскими захватчиками. Уже в 1932 г. Ким Ир Сен вступил в китайскую компартию. Он хорошо воевал и быстро продвигался по службе: в 1934 г. был командиром взвода во Второй партизанской армии, воевавшей против японцев близ корейско-китайской границы, а уже через 2 года командовал 6-й дивизией. Имя Ким Ир Сена получило известность после удачного рейда на Почхонбо, когда были уничтожены жандармский пост и некоторые японские учреждения. Тогда по всей Корее распространились слухи о «полководце Ким Ир Сене», а власти пообещали награду за любую информацию о его местонахождении. В конце 30-х гг. он был уже командиром 2-го оперативного района, и ему подчинялись все партизанские части в провинции Цзян-дао. Однако в это время положение маньчжурских партизан резко ухудшилось: в боях с японцами они несли тяжелые потери. Из высших руководителей 2-й армии в живых остался только Ким Ир Сен, на которого японцы охотились с особой яростью. В такой обстановке в декабре 1940 г. он вместе с 13 бойцами прорвался на север и, перейдя по льду Амур, оказался на территории СССР. Пройдя положенную проверку, уже через несколько месяцев 28-летний партизанский командир стал слушателем курсов при Хабаровском пехотном училище.

Личная жизнь Ким Ир Сена складывалась в целом удачно. Правда, первая жена Ким Хё Сунн, воевавшая в его отряде, попала в плен к японцам, о чем они сообщили как о большом триумфе. Дальнейшая ее судьба неизвестна. В конце 30-х гг. Ким Ир Сен женился на Ким Чоч Сун, дочери батрака из Северной Кореи, которая с 16 лет воевала в партизанском отряде. В 1941 г. у них на советской территории родился сын, которого назвали русским именем Юра (он стал следующим руководителем КНДР, известным всему миру как Ким Чен Ир). Потом у них родилось еще двое детей.

В 1942 г. в поселке Вятск близ Хабаровска из перешедших на советскую территорию корейских партизан была сформирована 88-я стрелковая бригада, в которую получил назначение командиром батальона молодой капитан Красной Армии Ким Ир Сен. Это была бригада специального назначения. Некоторые ее бойцы участвовали в разведывательно-диверсионных операциях на территории Маньчжурии. Правда, сам Ким Ир Сен за время войны ни в каких операциях не участвовал. Но ему очень нравилась жизнь кадрового офицера, и он не видел своего будущего вне армии: академия, командование полком, дивизией. Многие уже тогда стали отмечать властолюбие молодого офицера. В быстротечной войне с Японией 88-я бригада участия не принимала. После войны она была расформирована, а ее солдаты и офицеры отправлены в освобожденные города Маньчжурии и Кореи как помощники советских военных комендантов и для обеспечения связи военных властей с местным населением. Ким Ир Сен был назначен помощником коменданта Пхеньяна, будущей столицы Северной Кореи. В Корею он прибыл в октябре 1945 г. на пароходе «Пугачев». Его приезд оказался как нельзя кстати, поскольку попытка советского командования опереться на националистические группировки не удалась, а местное коммунистическое движение было не столь сильным, но слишком стремилось к самостоятельности. Поэтому молодой офицер Советской Армии с героической партизанской биографией оказался лучшей фигурой на роль «вождя прогрессивных сил Кореи». 14 октября командующий 25-й армией И. М. Чистяков на митинге представил Ким Ир Сена как «национального героя» и «знаменитого партизанского вождя». С этого и началось его восхождение к вершинам власти.

В декабре 1945 г. Ким Ир Сен был назначен председателем Северокорейского оргбюро Компартии Кореи, а в феврале следующего года по решению советских военных властей возглавил Временный народный комитет Северной Кореи – временное правительство страны. Это была формальная должность, поскольку даже после провозглашения в 1948 г. КНДР определяющее влияние на жизнь страны оказывали советские военные власти и аппарат советников, составлявшие важнейшие документы и принимавшие решение. Даже назначение офицеров на должность выше командира полка до середины 50-х гг. необходимо было согласовывать с советским посольством.

Первые годы пребывания Ким Ир Сена на родине оказались омрачены двумя трагедиями: в 1947 г. утонул сын, а в 1949 г. во время родов умерла жена. В этот период обозначилось острое противостояние в стране, разделенной по решению Потсдамской конференции на зоны оккупации – советский Север и американский Юг. Оба режима претендовали на роль единственного законного объединителя страны. Дело шло к войне, но не Ким Ир Сен был самым решительным сторонником решения корейской проблемы военным путем. Решение начать войну принималось весной 1950 г. в Москве во время визита Ким Ир Сена и его бесед со Сталиным.

Во время войны 1950–1951 гг. руководство КНДР расположилось в бункерах, выбитых в скальном грунте на глубине нескольких десятков метров. Основная тяжесть боевых действий легла на китайские войска, направленные в Корею по просьбе Ким Ир Сена и с благословения советского правительства. Корейцы же действовали на второстепенных направлениях и обеспечивали охрану тыла. В ходе войны произошло ослабление советского влияния и усиление самостоятельности Ким Ир Сена, начавшего входить во вкус власти. Он показал себя мастером политической интриги, проявил умение лавировать и использовать противоречия как противников, так и союзников. Единственно чего ему остро не хватало – образования, а заниматься самообразованием у него не было времени.

Начало ознаменовалось борьбой Ким Ир Сена за полновластие в стране. Все его усилия были направлены на уничтожение северокорейской элиты – четырех группировок, враждовавших между собой. Их уничтожение давало Ким Ир Сену возможность избавиться от советского и китайского контроля. Однако расправа над ними привела к тому, что из СССР и Китая прибыли делегации во главе с А.И.Микояном и Пэн Дэхуаем, пригрозившие отстранить самого Ким Ир Сена от руководства страной. Он вынужден был пойти на уступки, но навязываемая ему роль марионетки заставила его с середины 50-х гг. настойчиво и осторожно дистанцироваться от своих покровителей. КНДР тогда очень зависела от экономической и военной помощи СССР и Китая, поэтому, искусно лавируя, Ким Ир Сен сумел сделать так, чтобы эта помощь не прекращалась. На первых порах он больше склонялся к КНР, чему способствовали культурная близость, совместная борьба и критика в адрес Сталина, развернувшаяся в СССР. Это вызвало недовольство советского руководства и сокращение помощи, что поставило ряд отраслей экономики на грань краха. В связи с конфликтом между СССР и КНР и начавшейся в Китае «культурной революцией» Ким Ир Сен начал дистанцироваться и от Китая, заняв в конфликте нейтральную позицию. Это, конечно, вызвало недовольство и в Москве, и в Пекине, но ни разу не привело к сокращению помощи.

К концу 50-х гг. Ким Ир Сен, уничтожив (физически либо изгнав из страны) противостоящие, в основном просоветские группировки, обрел всю полноту власти. На высшие посты назначались только старые соратники по партизанской борьбе, которым он доверял. Тогда и произошел отказ от копирования советских образцов и утвердились свои методы организации производства, свои культурные и моральные ценности, основанные на идеях «чучхе», пропаганда превосходства всего корейского над зарубежным. Началось жесткое планирование, милитаризация экономики, были созданы «трудовые армии», где рабочие делились на военные подразделения (взводы, роты и т. д.) и подчинялись командирам. Запрещались приусадебные участки и рыночная торговля. Основой экономики была объявлена «опора на собственные силы», а идеалом – полностью самообеспечивающаяся, жестко контролируемая производственная единица. Но все это привело к резкому сокращению экономического роста и к еще большему, чем раньше, снижению жизненного уровня населения. Ким Ир Сен оказался силен в борьбе за власть, но не в управлении страной. С 70-х гг. стабильность в государстве обеспечивалась только жестким контролем над населением в сочетании с массированной идеологической обработкой. Население страны было разбито на группы в несколько семей, живущих в одном квартале или доме. Их связывала круговая порука. Глава группы имел немалую власть. Без его согласия было невозможно даже хождение в гости. Да и свободного передвижения по стране не было без согласия на то службы безопасности. Появились лагеря для политзаключенных. В практику вошли публичные казни – расстрелы на стадионах. С 1972 г., с празднования 60-летия Ким Ир Сена, началась кампания восхваления его как самого прославленного руководителя современного мира: «Великий Вождь, Солнце Нации, Железный Всепобеждающий Полководец, Маршал Могучей Республики, Залог Освобождения Человечества». Все совершеннолетние корейцы должны были носить значки с портретом Ким Ир Сена. Вообще его портреты висели повсеместно. На склонах гор в его честь высекались здравицы многометровыми буквами. По всей стране ставили памятники только Ким Ир Сену и его родным. День рождения Великого Вождя стал государственным праздником; биография изучалась, начиная с детского сада; труды заучивались наизусть; места, где он побывал, отмечались мемориальными досками; дети в детсадах обязаны были перед обедом хором благодарить вождя за счастливое детство; в его честь слагались песни; герои фильмов совершали подвиги, вдохновляемые любовью к нему. В вузах стали преподавать особую философскую дисциплину сурёнгван – вождеведение.

На окраине Пхеньяна для Ким Ир Сена был построен помпезный дворец, а по всей стране – множество роскошных резиденций. Однако вождь предпочитал в сопровождении надежной многочисленной охраны много ездить (самолетов не любил) по стране, посещая деревни, предприятия, учреждения. В 1965 г. он женился на Ким Сон Э, молодой секретарше одного из руководителей его охраны. У них родились двое сыновей и дочь.

В начале 70-х гг. у Ким Ир Сена возникла идея сделать сына своим наследником. Слабые протесты в среде высшего чиновничества закончились исчезновением недовольных. В 1980 г. Ким Чен Ир был официально провозглашен наследником отца, «Великим Продолжателем Всемирного Чучхейского Революционного Дела». После смерти Ким Ир Сена в 1994 г. он сосредоточил в своих руках всю полноту власти в стране, проводя политику тирании и политической «изоляции КНДР на основе учения «чучхе».

Ким Чен Ир

(Род. в 1942 г. – ум. в 2011 г.)

Руководитель Трудовой партии Кореи, Верховный Главнокомандующий, Маршал КНДР, Председатель Комитета обороны. Проводил, как и его отец Ким Ир Сен, политику тирании и изоляции на основе идей «чучхе».

Ким Чен Ир унаследовал власть от своего отца – основателя северокорейского государства Ким Ир Сена – после его смерти в 1994 г. Как и отец, он являлся объектом бесконечного поклонения для народа

Северной Кореи. Его день рождения – важнейшее событие в истории страны. В отличие от отца, которого называли «великим вождем», Ким Чен Ира именовали «великим руководителем». Он обладал абсолютной властью в стране, хотя и не являлся президентом, поскольку этот пост был ликвидирован после смерти отца.

Личная жизнь Ким Чен Ира была полностью засекречена. Мало кто знал, какая у него семья, сколько раз он был женат, сколько у него детей. Даже рождение его окутано тайной. По официальной биографии, он родился 16 февраля 1942 г. в лагере корейских партизан у подножья горы Пэкту на границе с Китаем. По другим же данным, Ким Чен Ир появился на свет в Хабаровском крае, где в то время находился его отец, и в детстве его называли по-русски – Юра. Осенью 1945 г. после освобождения Кореи от японцев Ким Ир Сен с семьей переехал в Корею. Когда началась корейская война (1950–1953 гг.), семья вождя выехала в Китай. Там Ким Чен Ир окончил начальную школу, а по окончании войны поступил в военное училище близ Пхеньяна, завершив общее образование. С 1960 г. Ким Чен Ир учился в Пхеньянском государственном университете имени Ким Ир Сена. Через 4 года, завершив учебу, он стал работать в личной охране отца. Вскоре Ким Чен Ир начал трудиться под руководством своего дяди в ЦК Трудовой партии Кореи, занимая последовательно должности инструктора, заместителя заведующего, а затем и заведующего отделом. Отец готовил себе преемника, постепенно передавая все дела под контроль сына. В сентябре 1973 г. тот был избран секретарем ЦК партии, в следующем году – членом Политкомитета ЦК ТПК и преемником председателя партии Ким Ир Сена. В руках Ким Чен Ира все более сосредоточивалось руководство партией, обществом и армией.

С 1980 г. власть Ким Чен Ира еще больше возросла, количество постов увеличилось: член Президиума Политбюро ЦК, секретарь ЦК, член центрального Военного Комитета партии, депутат Верховного народного собрания. Через 10 лет он стал Верховным Главнокомандующим (хотя этот пост должен занимать президент страны), маршалом, председателем Комитета обороны. Сразу же после смерти Ким Ир Сена 12 июля 1994 г. на закрытом пленуме ЦК ТКП было принято решение о передаче всей полноты власти в стране Ким Чен Иру. В октябре он был впервые официально назван «великим руководителем». С этого момента Ким Чен Ир стал редко появляться на публике. Только в 2000 г. он встретился с президентом Южной Кореи и госсекретарем США М. Олбрайт, а в следующем году совершил многодневную поездку на бронепоезде по территории России.

Начало самостоятельного правления совпало с трудностями, связанными как с неумелым руководством страной, так и с природными бедствиями. В 1994 г. на КНДР обрушился ураган, наводнения смыли посевы. В следующем году бедствие повторилось, а затем началась засуха. В результате голода в стране погибли сотни тысяч людей. Попытки решить продовольственную проблему с помощью внедрения картофеля, который в Корее почти не возделывается, успехом не увенчались.

Жизнь корейского народа и сегодня максимально идеологизирована и полностью контролируется государством. Изучение трудов Ким Ир Сена и Ким Чен Ира является основой хорошо налаженной системы пропаганды. Ежедневно проводятся политзанятия и собеседования. Молодежь должна активно участвовать в движении за звание «образцового читателя», осваивая за год не менее 10 тысяч страниц трудов вождей. В многочисленных пропагандистских брошюрах описываются напряженный ритм работы Ким Чен Ира, примеры его заботы о народе и о конкретных людях.

Помимо министерства общественной безопасности, тотальный контроль над населением осуществляет министерство охраны государства (МОГ), имеющее свое управление в каждой провинции, в каждом уезде. МОГ занимается регистрацией населения, выдает разрешение на поездки по стране; сюда стекается вся информация о поведении, поступках, высказываниях большинства корейцев. Все жители КНДР в зависимости от происхождения подразделяются на 51 группу, которые образуют три слоя: «основной», «колеблющийся», «враждебный». То, к какому слою принадлежит человек, оказывает определяющее влияние на его судьбу. От этого зависит поступление на учебу и работу, уровень жизни, возможность жить в Пхеньяне или иных престижных городах, тяжесть приговора в случае суда и многое другое. Кроме того, все население связано круговой порукой и разделено по месту жительства на так называемые народные группы, в которые входит до 40 семей. Во главе стоит чиновник, который несет ответственность за все, что происходит с членами его группы. По его разнарядке члены «народной группы» должны участвовать в различных хозяйственных работах, в собраниях, на которых не работающие из числа группы изучают идеи «чучхе» и слушают рассказы о величии своих вождей. Кроме того, этот чиновник может войти в любую из подопечных квартир как днем, так и ночью. Каждый кореец, ночующий не дома, обязан связаться с тем чиновником, в ведении которого находится ставшая его ночлегом квартира, предъявить свои документы, объяснить причину своего появления и получить письменное разрешение остаться на ночлег. Чтобы поехать в соседний город, также потребуется его разрешение. Если кто-то из членов «народной группы» совершил преступление, наказанию могут подвергнуться все остальные «согруппники».

В целом любое передвижение по стране крайне ограничено. Никто не имеет права выехать за пределы своего уезда без специального разрешения органов безопасности. Без этого невозможно купить билет. Перроны железнодорожных станций зачастую охраняются солдатами внутренних войск, и пройти на перрон можно только через контрольный пункт, предъявив часовым документы, разрешение на поездку и билет. Преступлением считается наличие у кого-либо приемника, не имеющего фиксированной настройки на волну пхеньянского радио. За этим строго следят представители министерства общественной безопасности. Приемники выдаются по ордерам и талонам, а также в качестве подарков «Великого руководителя». До сих пор в КНДР широко применяют публичные расстрелы. В сентябре 1997 г. были казнены секретарь ЦК ТПК Со Гван Хи и 17 партийных функционеров, на которых возложили вину за развал сельского хозяйства и последовавший за этим голод. Правда, казни при большом стечении народа проводят теперь только в провинции. Среди зрителей в обязательном порядке должны присутствовать сослуживцы осужденного.

Несмотря на засекреченность личной жизни Ким Чен Ира, кое-что все же было известно. Из напитков он предпочитал французские коньяки и вина. Любимым блюдом были рисовые шарики, фаршированные вяленой редькой или квашеным огурцом. Известно также, что Ким Чен Ир был искусным наездником и заядлым коллекционером фильмов; он с удовольствием слушал музыку – как народную и классическую, так и современную. С особой помпой в стране отмечалась 60-я годовщина со дня его рождения. В послании вождю партия, армия, представители органов власти клялись полностью посвятить себя идеям Ким Чен Ира и быть до конца преданными ему. Тысячи детей с флагами и транспарантами танцевали и исполняли акробатические трюки на фоне огромного портрета вождя.

В его правление КНДР переживала не лучшие времена. Такого острого экономического кризиса в стране не было за все время ее существования. Промышленное производство было почти полностью остановлено, электричество подавали лишь по нескольку часов в день. Видимо, это обстоятельство заставило Ким Чен Ира встать на путь изменения внешнеполитических позиций. В 1999 г. состоялся знаменитый межкорейский саммит – встреча руководителей Северной и Южной Кореи. Помимо прочих, были достигнуты договоренности о налаживании экономических отношений. Однако эти отношения сдерживаются присутствием в Южной Корее войск США, которые американцы выводить не собираются. В 2001 г. Ким Чен Ир посетил Китай, где помимо экономических вопросов интересовался опытом проведения экономических реформ при сохранении политического контроля над обществом.

КНДР обладает ядерным оружием и еще в 1998 г. вывела на околоземную орбиту свой первый искусственный спутник. А это означает, что у нее появились межконтинентальные баллистические ракеты, способные доставить ядерные заряды в любую точку планеты. В январе 2003 г. КНДР вышла из договора о нераспространении ядерного оружия, поэтому США причислили Северную Корею – наряду с Афганистаном, Ираком и Ираном – к «оси зла». Но Ким Чен Ир остался непоколебим.

Ким Чен Ир скончался 17 декабря 2011 г. в своем бронепоезде во время очередной инспекционной поездки по стране.

Кир II Великий

(Род. в 559 г. до н. э. – ум. в 530 г. до н. э.)

Первый царь государства Ахеменидов, известный своими завоевательными походами.

Древнейшая история персов до сих пор остается неясной. Впервые источники упоминают их в IX в. до н. э. как племена, населяющие область Парсуа вблизи озера Урмия (юго-западный Иран). Постепенно они захватывали все большие территории и вскоре заняли и почти весь Элам. В 639 году до н. э. Элам захватила Ассирия, и царь персов Кир I стал ее сатрапом. После того как Мидия и Вавилон уничтожили Ассирию и поделили ее территорию, Персия попала в зависимость к мидийскому царю. Отец Кира II Камбиз I был женат на дочери мидийского царя Астиага принцессе Мандане.

О детстве Кира II уже в древности существовало множество самых невероятных и противоречивых легенд. Самая красивая и наиболее известная рассказана Геродотом. Деду Кира, царю Мидии Астиагу, приснился сон, который толкователи объясняли так, что его внук станет царем вместо него. Он попытался его погубить, но младенец чудом был спасен и воспитан пастухом. Эту сказку Геродот нам рассказывал еще не об одном царе. Достаточно вспомнить Кипсела, отца греческого тирана Периандра. Это так называемый «миф о родоначальниках и основателях». Есть и еще одна легенда, что Кир был сыном простого пастуха. Доподлинно же известно только то, что в 558 г. до н. э. Кир стал царем персидских оседлых племен. Столицей он сделал город Пасаргады. Удивительна судьба этого человека. Когда он возглавил варварское разноплеменное государство, на Ближнем Востоке существовали четыре могущественные державы: Египет, Вавилон, Мидия и Лидия. Пройдет немногим более 20 лет, и почти все они будут завоеваны и войдут в державу Ахеменидов, начало которой положил Кир II.

В 553 г. в Мидии против Астиага возник заговор, во главе которого стоял знатный сановник Гарпаг. Кир воспользовался этим и поднял восстание против мидийского владычества. Геродот рассказывает о хитрости, на которую пошел Кир, чтобы возбудить в персах воинственный дух. Он велел им прийти с серпами и расчистить большое поле от кустарника. Когда же персы, изрядно устав, сделали это, Кир накрыл им столы мясом, вином, хлебом. В разгар пира он спросил, что они предпочитают: надрываться от тяжкого труда или проводить время в пирах и веселье. Конечно же, персы выбрали второе. Кир пообещал, что если они восстанут против Мидии, такая веселая и сытная жизнь у них будет всегда. Персы были готовы идти за своим вождем.

Война с Мидией длилась три года. В первой же битве посланные Астиагом войска во главе с полководцем Гарпагом (тайным заговорщиком) перешли на сторону Кира. Астиаг не участвовал в походе, успокоенный прорицателями, что победа будет за мидянами. После поражения разъяренный царь приказал распять магов-снотолкователей. Второй поход Астиаг возглавил сам. Он вооружил и стариков и юношей, собрал огромную армию и двинулся на персов. Вторая битва принесла победу мидийцам, и они преследовали Кира до стен Пасаргад. Здесь состоялась третья, последняя битва в этой войне. Пристыженные женами и матерями, как сообщает Геродот, персы героически сражались у стен своего города и одержали победу.

Астиаг бежал в Экбатан, но в 550 г. персы захватили столицу Мидии. Астиаг сдался на милость победителя и отрекся от престола в пользу Кира II. Новый царь сохранил хорошо отлаженную мидийскую систему государственного управления, однако первенство в ней имела персидская знать. С этого момента Персия, малоизвестное периферийное государство, выходит на сцену мировой истории, для того чтобы в течение двух последующих столетий играть в ней ведущую роль.

В 549 г. Кир захватил Сузы, бывшую столицу Элама, а потом были покорены все земли, входившие в Мидийскую державу: Парфия, Гиркания, Армения.

Наступило время Лидии. Лидийский царь Крез был одним из богатейших и могущественнейших царей Востока. Он понимал, какого опасного врага приобрел в лице Кира, поэтому решил сам начать войну. Геродот рассказывает, что прежде чем приступить к активным действиям, Крез послал гонцов к Аполлону Дельфийскому. Оракул дал двусмысленный ответ, что Крез сокрушит великое царство, если перейдет реку Галис, восточную границу Лидии. Вдохновленный предсказанием, Крез в 547 г. вторгся в Каппадокию. Битва произошла на реке Галис и закончилась безрезультатно. Крез отступил в Сарды, свою столицу, чтобы собраться с новыми силами. Но Кир не стал ожидать и внезапно для противника появился под стенами города. Исход битвы решили верблюды. Кир применил хитрость: выставил перед войском верблюдов. Мидийские кони, почуяв незнакомый запах, испугались и обратились в бегство, так что всадникам пришлось соскочить и сражаться пешими. Они были вынуждены отступить за городские стены. Осада Сард длилась всего 14 дней. Город был взят, а Крез пленен.

По Геродоту, расстроенный Крез обвинил оракула, что тот обманул его, взяв щедрые дары и побудив к войне. Хитрые жрецы заявили, что предсказание сбылось, так как царство Лидийское пало, а Крезу, прежде чем начать войну, надо было спросить, какое царство потерпит поражение. Затем Кир покорил все малоазийское побережье, а Милет добровольно признал власть Персии.

Между 545 и 539 гг. Кир завоевал Восточный Иран и Среднюю Азию. К сожалению, у нас нет сведений, как были завоеваны Маргиана, Хорезм, Согдиана, Бактрия и другие среднеазиатские провинции державы Ахеменидов.

На очереди был Вавилон. Весной 539 г. Кир II выступил против него. Геродот рассказывает, что всякий раз, когда великий царь выступал в поход, кроме продовольствия он брал с собой воду из реки Хоаспа (единственной реки, откуда он пил воду). Множество четырехколесных повозок, запряженных мулами, везли эту кипяченую воду в серебряных сосудах. Двигаясь на Вавилон, Кир достиг реки Гинд, которая впадает в Тигр. Все лето было потрачено на сложные земляные работы. Геродот рассказывает легенду: когда Кир хотел перейти Гинд, один из его священных белых коней от резвости прыгнул в воду, однако река поглотила коня. Разгневанный царь повелел сделать ее столь мелкой, чтобы даже женщины могли легко переходить, не замочив колена. Река была разделена на 180 каналов. Так Кир покарал реку Гинд.

Тем временем Набонид, вавилонский царь, успел хорошо подготовиться. Мощные оборонительные сооружения, от Сиппара до Описа возведенные еще Навуходоносором, и укрепленный самим Набонидом Вавилон могли бы спасти царство от падения. Но внутри разноплеменного государства зрело недовольство властью вавилонского царя, а армия была измотана многолетней войной в Аравийской пустыне и не смогла отразить натиск во много раз превосходящих сил прекрасно вооруженного войска Кира II.

В августе 539 г. у Описа на Тигре Кир наголову разбил вавилонян, которыми командовал царевич Бел-шар-уцур. В октябре он взял Сиппар, а 12 октября армия Кира вошла в Вавилон. Геродот рассказывает, что персы отвели воды Евфрата в озеро и прошли по руслу реки в город, минуя ворота. Эту легенду историки считают недостоверной, так как вавилонские хроники ничего об этом не говорят. Кир II приказал казнить Бел-шар-уцура, а старого Набонида пощадил, отправив в почетную ссылку – сатрапом в Карманию.

После падения Вавилона все страны к западу от него до границ с Египтом добровольно подчинились Киру. Оставался один Египет. Готовясь к войне с такой мощной державой, Кир решил обезопасить свои северо-восточные границы от набегов кочевников массагетов. В 530 г. персидский царь отправился в поход в Среднюю Азию. Но удача изменила ему. Во время битвы на восточном берегу Амударьи Кир II, царь Персии потерпел полное поражение и погиб сам. Похоронен Кир II в Пасаргадах. А Египет все же был завоеван его сыном Камбизом II.

Безусловно, Кир II был выдающейся личностью. Политика, которую он проводил в завоеванных странах, во многом объясняет, как ему удалось за короткое время создать такое мощное государство, каким стала при нем держава Ахеменидов. Кир проявлял уважение и терпимость к религиозным чувствам подданных. В Вавилоне жречество получило возможность возродить древние культы. Власть Кира не рассматривалась как чужеземное владычество. В одном из найденных документов Вавилона утверждалось, что он получил трон из рук бога Мардука, исполнив древние священные обряды. Кир объявил о неприкосновенности главного храма города – Эсагилы.

В устройстве светских дел Кир тоже вел себя мудро. Так же, как в Мидии, он оставил на прежних должностях администрацию города, но высшая власть принадлежала персидскому наместнику. Кир велел вернуть статуи богов, вывезенные Набонидом из храмов покоренных городов, а народам, насильственно переселенным в Вавилонию, разрешил вернуться в родные места. При нем были восстановлены разрушенные храмы. Это была мудрая (или хитрая) политика, продиктованная объективной ситуацией. Кир сумел привлечь на свою сторону многочисленные народы, которые часто принимали его как освободителя. Экономическая, этническая и культурная пестрота государства заставила царя обратиться к политике религиозной терпимости как к одному из главных средств удержания покоренных народов в составе Персидского государства.

Как и все основатели великих держав, Кир II очень много строил. В его первой столице Пасаргадах, расположенной на холмистом плоскогорье, недалеко от большого караванного пути, связавшего Мидию с Персидским заливом, были выстроены роскошные царские дворцы и цитадель. Вход во дворец Кира охраняли крылатые быки с человеческими головами, сделанные из зеленовато-черного камня. Косяки многочисленных дверей украшали рельефы с изображением одной и той же сцены – три жреца ведут на заклание быка. Над одной из стен дворца был найден хорошо сохранившийся рельеф. На рельефе – четырехкрылая бородатая мужская фигура в головном уборе, напоминающем египетские короны (солнечный диск, перья, урей). Над рельефом надпись: «Я, Кир, царь, Ахеменид».

В создании ахеменидской роскоши принимали участие многие народы. Отсюда смешение стилей, образов, символов. В более поздний период истории потомок Кира Дарий I при строительстве своего дворца в Сузах сделает надпись: «…дерево кедровое, оно – Ливан по имени гора – оттуда доставлено… Дерево «яка» из Гандары доставлено из Кермана. Золото из Сард, и из Бактрии доставлено… Самоцвет ляпис-лазурь и сердолик… он из Согдианы доставлен. Самоцвет синий (бирюза), он из Хорезма доставлен… Серебро и бронза из Египта доставлены. Украшения, которыми стена отделана, они из Ионии доставлены… Мастера, которые тесали камень, они были ионяне и лидийцы. Золотых дел мастера, которые выполняли золотые работы, они были мидяне и египтяне… Люди, которые делали кирпич (панно из глазурованного кирпича), они были вавилоняне».

Недалеко от Пасаргад высится сложенная из белого известняка гробница Кира II – самое известное здание эпохи Ахеменидов. Оно воздвигнуто на холме высотой 30 м. В древности это здание было пышно украшено. Как сообщают Арриан и Аристобул, спутники Александра Македонского, внутри гробницы, в тесной низкой комнате (высотой всего 1,3 м) на золотом ложе покоилось одетое в пышное платье набальзамированное тело Кира. Ложе и стены были украшены золототкаными коврами, на полу – драгоценные сосуды и богатое оружие. Каменная дверь, ведущая в гробницу, была запечатана. Два столетия никто не смел сорвать печати. В 330 г. до н. э. это сделал Александр Македонский. Он пришел посмотреть на основателя той империи, которую уничтожил.

Ксеркс I

(Род. ок. 519 г. до н. э. – ум. в 465 г. до н. э.)

Царь государства Ахеменидов (486 г. до н. э.). Возглавлял поход персов в Грецию (480–479 гг. до н. э.), окончившийся поражением и ознаменовавший окончание первого этапа греко-персидских войн.

После смерти Дария I Гистаспа трон Ахеменидов унаследовал его сын, Ксеркс I. Новый царь царей сразу же столкнулся с военными проблемами. В огромном государстве было неспокойно. Некоторые провинции выходили из повиновения. В 484 г. до н. э. царь был вынужден идти усмирять мятежный Египет. Потом пришло известие о восстании в Вавилоне. Персидская армия вторглась в пределы Междуречья, разрушила укрепления древнего города, разграбила храмы и уничтожила главную святыню вавилонян – статую бога Мардука.

Успешное усмирение непокорных, вероятно, вскружило голову Ксерксу, и он начал подумывать о захвате новых территорий. царь царей в полной мере унаследовал ненависть отца к грекам. Однако, помня неудачи Дария и будучи довольно осмотрительным, не стал торопиться. царь долго размышлял, а его приближенные недоумевали: они были уверены, что маленькая Эллада, на территории которой располагалось много городов-государств, не сможет противостоять мощи огромного персидского войска.

Наконец Ксеркс призвал приближенных на совет. Он изложил им свою идею о строительстве огромного понтонного моста через Геллеспонт (совр. Дарданеллы). царь намеревался не только исполнить завет отца и захватить Грецию. Он стремился превратить все государства в одно, т. е. прийти к мировому господству. Военачальники не могли не поддержать идею царя. В восточной деспотии, каковой являлось государство Ахеменидов, не принято было противоречить владыке. Имевшие свое мнение легко могли распроститься не только с положением, но и с жизнью.

Четыре года длилась подготовка к походу. Наконец, титаническая работа по возведению моста была закончена. Войска уже были готовы переправиться в Европу. Но страшная буря разрушила гигантское сооружение. Тогда грозный властитель приказал отрубить головы строителям, среди которых основную массу составляли подвластные персам финикияне и египтяне. Кроме того, пролив был высечен кнутом, а в море были опущены оковы. В те далекие времена люди еще не распростились с одушевлением природных объектов, и царь искренне считал, что непокорный пролив после наказания почувствует всю силу гнева великого Ксеркса.

Мост был сооружен заново. Кроме того, что корабли могли теперь спокойно обойти опасное место в проливе, был вырыт канал. Для этого пришлось перекопать целую гору. Человеческих ресурсов у царя царей было сколько угодно: 20 сатрапий-провинций исправно поставляли рабочую силу.

В августе 480 г. до н. э. войска благополучно переправились в Европу. Семь дней и ночей шли отряды по мосту. Персы, ассирийцы, парфяне, хорезмийцы, согдийцы, бактрийцы, индийцы, арабы, эфиопы, египтяне, фракийцы, ливийцы, фригийцы, каппадокийцы, жители Кавказа – вот неполный перечень народов, которые находились в составе войска Ксеркса. По словам Геродота, в армии Ксеркса находились 1700 тыс. пехотинцев, 80 тыс. всадников на конях и 20 тыс. на верблюдах, вспомогательные войска. Общее число воинов, по его мнению, достигало 5 283 220 человек. На самом деле, как считают ученые, численность войска не превышала 100 тыс., но и эта цифра по тем временам может считаться огромной. Кроме того, сухопутные войска поддерживал флот из 700–800 кораблей.

Царь не сомневался в победе. Ну что могли противопоставить греки его военной мощи? Самодовольно улыбаясь, он заявил: «В моей армии все подвластны одному человеку. Кнут погонит их в битву, страх передо мной сделает их храбрецами. Если я прикажу, каждый совершит невозможное. Способны ли на это греки, болтающие о свободе?» Но именно это стремление к свободе и помогло эллинам выстоять в жестокой борьбе с самой могущественной империей той эпохи.

Вступив на землю Эллады, Ксеркс первым делом постарался, чтобы вести о его продвижении как можно быстрее достигли греческих городов. Для этого первых пойманных греческих лазутчиков не казнили, а отпустили, показав войско и флот. В полисы были направлены послы с требованием «земли и воды». Однако в ненавистные Афины и Спарту Ксеркс никого не посылал, давая понять их жителям, что уж им-то пощады не будет. Однако ожидания царя не оправдались: признать его власть согласились только Фессалия и Беотия. Остальные начали готовиться к отпору.

Афинский стратег Фемистокл, избранный в 482 г. до н. э., в короткое время сумел создать мощный флот. Он же, как писал Плутарх, «положил конец междоусобным войнам в Элладе и примирил отдельные государства между собой, убедив их отложить вражду ввиду войны с Персией».

По плану союзников решено было дать бой противнику на суше и на море. К мысу Артемисию на побережье Эвбеи было направлено 300 кораблей-триер, а войско во главе со спартанским царем Леонидом двинулось в Фессалию. Здесь в ущелье Фермопилы греки ожидали грозного врага.

Царь четыре дня прождал известий о морском сражении. Когда стало известно, что половина его флота была разметана бурей, а оставшаяся часть понесла большие потери и не сумела прорваться к побережью, Ксеркс послал разведчиков, чтобы выяснить, что делают греки. Он надеялся, что те, увидев превосходство противника, отступят. Но греки упорно оставались на месте. Тогда Ксеркс двинул войско. Сидя в кресле, он с вершины горы наблюдал за ходом сражения. Греки продолжали стоять. В бой были брошены «бессмертные», но и они не достигли успеха.

Стало ясно, что позиция греков чрезвычайно выигрышна, а мужество их не имеет границ. Возможно, Ксерксу пришлось бы искать другой путь, но среди местных жителей нашелся предатель, который показал персам обходную тропу. Защитники ущелья заметили, что их окружают. Командующий греками спартанский царь Леонид отпустил союзников. С ним остались 300 спартанцев, 400 фиванцев и 700 феспиян. После жестокой схватки все они погибли. Разъяренный Ксеркс приказал отыскать труп Леонида. Его обезглавили, а голову насадили на копье.

Персидское войско двинулось к Афинам. Фемистокл убедил сограждан покинуть город. Он был уверен, что афиняне возьмут реванш не на суше, а на море. Однако не все союзники были согласны с мнением своего командира. Начались бесконечные препирательства. Тогда стратег направил своего раба к персидскому царю, который опять выжидал, надеясь на разногласия в лагере противника. Раб передал Ксерксу, что эллины ночью собираются отступить, а Фемистокл хочет перейти на сторону персов и советует сейчас же ночью начать наступление.

Ксеркс проявил непростительную доверчивость. Видимо, он был так уверен в собственной силе, что даже не подумал о возможной ловушке. царь приказал флоту закрыть все выходы из Саламинского пролива, чтобы ни один корабль противника не ускользнул от него. Фемистокл этого и добивался: теперь корабли спартанцев и коринфян не могли покинуть афинян. Решено было дать сражение.

В Саламинской битве (480 г. до н. э.) приняло участие 1000 персидских судов и 180 греческих кораблей. На берегу под раззолоченным балдахином восседал на троне Ксеркс, наблюдая за ходом сражения. Рядом находились придворные и писцы, которые должны были описать великую победу персов. Но неповоротливые персидские суда, вынужденные действовать в узком проливе, сильно уступали быстроходным греческим триерам. Последние шли на таран и легко увертывались от неприятеля. В результате большая часть флота Ксеркса была потоплена. Основная масса не умевших плавать персов утонула. Добравшихся до берега истребила греческая пехота. В конце концов персы обратились в бегство. Уцелевшие корабли были уничтожены жителями Эгины, устроившими засаду.

Остатки армии Ксеркса двинулись к мосту через Геллеспонт. Фемистокл хотел разрушить его, но прислушался к совету бывшего стратега Афин Аристида. Тот считал, что оказавшиеся в ловушке персидские воины будут отчаянно сражаться и много греков погибнет.

Рассказывают, что домой Ксеркс возвращался на корабле, который был донельзя переполнен. Во время сильного шторма кормчий обратился к царю: «Господин! Надо облегчить корабль!», и царь отдал приказ подданным покинуть судно. Те сами начали бросаться за борт, где их, не умеющих плавать, ждала неминуемая гибель. Благополучно добравшись до берега, Ксеркс пожаловал кормчему золотой перстень за спасение своей жизни и тут же… приказал отрубить спасителю голову за то, что тот погубил так много персов.

Но не вся персидская армия покинула Элладу. По приказу Ксеркса в Фессалии были оставлены войска, которые должны были перезимовать, а весной продолжить войну. В 479 г. до н. э. у г. Платеи в Беотии произошло крупное сражение. В нем пал известный персидский полководец Мардоний[114], с гибелью которого персы окончательно были сломлены и покинули пределы Пелопонесского полуострова. Первый этап греко-персидских войн был окончательно завершен.

С мечтами о мировом господстве Ксерксу пришлось расстаться навсегда. Его уделом стало возвеличивание столицы Персеполиса. Было закончено строительство дворца, начатое еще при Дарии, и построен новый, начато возведение тронного зала ста колонн.

Между тем при дворе шла неустанная борьба за влияние. Придворные и даже члены семьи Ксеркса постоянно плели интриги. царь становился все более подозрительным. Однажды, когда царица донесла, что его брат готовит покушение, Ксеркс приказал уничтожить всю его семью. Придворные тем более не могли рассчитывать на жалость повелителя. Видимо, поэтому летом 465 г. до н. э. царь царей и его старший сын были убиты заговорщиками во главе с министром Артабаном. На престол взошел другой сын царя, Артаксеркс I, однако золотой век династии Ахеменидов ушел в прошлое вместе с прочно вошедшим в историю воинственным Ксерксом I.

Мао Цзэдун

(Род. в 1893 г. – ум. в 1976 г.)

Коммунистический руководитель Китая, организовавший проведение так называемой культурной революции, которая нанесла ущерб развитию страны.

Великий кормчий, вождь и учитель, проповедник Третьей мировой войны как средства для победы мировой революции, кумир молодых экстремистов 60—70-х гг. XX в. – так вкратце можно охарактеризовать эту личность.

Мао родился 26 декабря 1893 г. в деревне Шаошань в южной провинции Ху-нань. Отец его, крестьянин, скопив за годы военной службы денег, стал мелким торговцем, перепродавал городским купцам рис, скупленный у крестьян. Родители Мао были безграмотными, однако мать, глубоко верующая, сумела привить сыну буддийские убеждения.

Школу мальчик стал посещать с 8 лет. Там он пристрастился к чтению старинных китайских романов. Через 5 лет школу пришлось оставить. Надо было помогать отцу работать в поле и вести денежные счета. В 14-летнем возрасте отец женил Мао на девушке старше его на 6 лет. О дальнейшей ее судьбе ничего не известно. Отец рассчитывал со временем передать свое дело сыну, но тот не захотел заниматься торговлей и убежал из дома. В 17-летнем возрасте он вновь поступил в школу в Дуншане, здесь наряду с приключенческими романами Мао увлекся биографиями великих людей: Наполеон, Петр Великий, Вашингтон. Больше всех ему нравился Наполеон. Но и в этой школе задержаться не удалось. 17-летнего переростка, да еще плохо одетого, дети, в основном из помещичьих семей, встретили насмешками и презрением. Пришлось уходить из школы, не проучившись и года.

В 1911 г. в Китае произошла революция, свергнувшая Цинскую монархию и установившая республику. Большую роль сыграл «Объединенный союз» Сунь Ятсена, вошедший затем в Национальную партию – гоминьдан, стоявшую на национально-демократических позициях, поскольку в это время ведущие страны мира стремились к разделу Китая на сферы влияния. Национальные идеи захватили и Мао. В 1911 г. он вступил в армию и здесь впервые познакомился с основами социализма. Однако через полгода Мао ушел из армии, некоторое время жил дома, помогая отцу, а в 1913 г. поступил в педагогическое училище, где проучился до 1918 г. Учился он очень хорошо, его сочинения как образец вывешивали на стенах училища. Молодого человека увлекли мысли китайских философов. Мао мечтал о карьере человека умственного труда, поскольку, как он считал, «чистоплотнее всех на свете интеллигенты, а рабочие и крестьяне – люди грязные». Его очень увлекли исторические описания событий в Китае, а также политическая и военная история Запада. И именно в это время, начав работать в просветительском журнале «Новая молодежь», Мао познакомился со взглядами марксистов. Однако с 1918 г. настоящим его увлечением стал анархизм. Он изучает труды П. Кропоткина, сводит знакомство с деятелями анархизма, переписывается с ними.

В 1919 г. начались мощные выступления студентов и рабочих – «движение 4 мая», – направленные против решения Пражской мирной конференции о передаче Японии бывших немецких концессий в Шандуни. В это время Мао устроился помощником заведующего библиотекой Пекинского университета профессора Ли Дачжао. Профессор создал марксистский кружок, к работе в котором приобщил и помощника. Вскоре Мао женился на дочери профессора Яна Чанцзи и получил должность директора начальной школы. Но попасть на учебу в университет ему не удалось. Для него это было унижением, и на всю жизнь основной психологической чертой Мао, его идеологией стало презрение к интеллигенции.

В 1921 г. состоялся І съезд КПК, делегатом которого был и Мао. Через 2 года, исходя из решений Коминтерна, он начал активно выступать за сближение с гоминьданом. С этого начался карьерный скачок: его избрали в состав ЦК КПК и назначили заведующим орготделом, а в 1924 г. на съезде гоминьдана Мао избрали в члены цИК и этой партии, а также поручили руководить курсами по подготовке лидеров крестьянского движения. Однако в это время он стал утверждать, что в Китае нельзя создать массовую партию, ни национальную, ни коммунистическую, что революцию может принести только Красная Армия СССР, что лидерами будущей революции должны быть торговцы. Подобные взгляды, а также его деятельность в гоминьдане подвергались критике в КПК, на очередной съезд которой Мао не пригласили. Он продолжал оставаться на позициях гоминьдана и даже возглавил отдел пропаганды цИК этой партии. Однако в период 1925–1927 гг. начался разрыв отношений гоминьдана и КПК. Все большую роль в гоминьдане начинает играть Чан Кайши, на которого тогда делал ставку И. Сталин, а Мао в это время назначается членом постоянного комитета исполкома Всекитайской крестьянской ассоциации и настаивает на сотрудничестве с Чан Кайши, несмотря на то что тот изгнал коммунистов со всех постов в гоминьдане и армии.

12 апреля 1927 г. Чан Кайши в Шанхае совершил переворот. Проводились аресты членов КПК и революционных рабочих и крестьян. Это привело к полному разрыву КПК и гоминьдана. Началась гражданская война. Из частей, отказавшихся подчиняться Чан Кайши, сформировалась Народно-освободительная армия Китая (НОАК), которой руководили Чжу Дэ, Пэн Дэхуай, Е Тин. Одновременно на юге начали формироваться партизанские отряды. В этом процессе принял участие и Мао. Тогда же начались и выступления Мао против руководства КПК. Он в то время по заданию ЦК КПК готовил вооруженное восстание в Хунани. Но из-за ошибок Мао, делавшего упор лишь на военные силы без привлечения крестьянских масс, восстание провалилось. На пленуме ЦК, рассматривавшем причины провала, впервые прозвучал термин «маоЦзэдунизм». Мао тогда исключили из кандидатов в члены Политбюро ЦК. После подавления восстания он вынужден был с отрядом в тысячу человек бежать в горы Цзинган. Там к нему присоединились, правда ненадолго, два отряда бандитов, которых Мао называл «преданными коммунистами». Он вообще считал деклассированные элементы потенциальными революционерами. Для исправления положения в помощь Мао направили 10-тысячный отряд Чжу Дэ; слившись с отрядом Мао, он был преобразован в 4-й корпус рабоче-крестьянской Красной армии. В 1930 г. части армии перешли в наступление на крупные города провинции Цзянси, но оно оказалось неудачным. К 1935 г. вокруг Мао образовалась группа приверженцев. С ее помощью он повел борьбу за власть. Проявив незаурядные способности, Мао добился своего избрания в секретариат ЦК. Во многом этому способствовало его сближение с главкомом Красной армии Чжу Дэ, впоследствии ставшее фактическим подчинением. Один из командующих, Пэн Дэхуай, писал: «Методы Мао Цзэдуна очень жестоки. Если вы не подчинились ему, то он непременно изыщет способ, чтобы подчинить вас». Мао уже тогда понимал: кто командует армией, командует и в партии. В его группировку вошли известные в будущем деятели КНР: Линь Бяо, Лю Шаоци, Чжоу Энлай, Дэн Сяопин, брат Мао Цзэтань. В то же время Мао физически уничтожал тех, кто выступал против него. Все эти события происходили на фоне агрессии Японии против Китая. Но китайские коммунисты больше занимались внутренними репрессиями и борьбой с войсками гоминьдана, чем противодействием японцам.

В начале 1934 г. Мао был избран председателем китайского центрального советского правительства, а в октябре Красная армия начала свой «великий поход» на северо-запад страны, где коммунисты и укрепились, создав особый пограничный район. Здесь борьба за власть развернулась с новой силой и продолжалась более 2 лет. В результате в партии произошел раскол: Политбюро ЦК возглавил Мао, Временный центр – Чжан Готао. По приказу Коминтерна Чжан вынужден был подчиниться Мао, но руководящего поста в партии не получил. Вскоре против него сфабриковали «дело» и исключили из партии. В эту пору начал складываться культ Мао, и в этом деле он обнаружил подлинное мастерство, чему в немалой степени содействовали прекрасные актерские качества. Мао Цзэдуну очень нравилось пестовать образ «вождя». Он мог часами, не выражая никаких чувств, сидеть в кресле и делать вид, что занят важными государственными делами, поглощен заботами государственного деятеля. Жил «вождь» в этот период в пещере, носил залатанную одежду, ел скудную пищу, работал по ночам, демонстрировал свою близость к народу.

Тогда же Мао в четвертый раз женился. Вторая его жена погибла от рук гоминьдановцев, с третьей – соратницей по революционной работе – он развелся и теперь женился на театральной актрисе Цзян Цин, которая стала для него не только подругой, но и помощницей. Его сыновья от второго брака учились в ту пору в СССР. Ни ими, ни дочкой он не интересовался, также как и пятью дочерьми от третьего брака, отданными на воспитание в крестьянские семьи. Цзян Цин родила Мао двух дочерей.

С 1937 г. Великий кормчий начал поворот от идей интернационализма к пропаганде национализма, к насаждению культа собственной личности. Друзей у него не было, были только нужные люди. Для «вождя» имели ценность лишь те, кто необходим в данный момент. Под его власть перешли средства массовой информации, органы безопасности. С 1941 г. по инициативе Мао в КПК началась кампания за «исправление стилей работы» – Чжен Фын. Это была чистка партии. Многих из руководства КПК, противников Мао, заставляли каяться во всевозможных антипартийных проступках, признавать свои взгляды вредными, восхвалять Мао. В 1945 г. на VII съезде КПК его избрали на им же придуманный пост Председателя ЦК КПК. Этот пост ставил Мао выше Генсека партии. Борьба в руководстве партии продолжалась и после победы революции в 1949 г. Для противников Мао Цзэдуна это всегда заканчивалось трагически. Его же идеи были провозглашены теоретической основой деятельности КПК.

В 1957 г. Мао заявил, что через 15 лет Китай может перегнать Англию по производству основных видов промышленной продукции. Тогда родился лозунг «Три года упорного труда – 10 тысяч лет счастья». Уже в следующем году начался «большой скачок». В каждом дворе ставили мини-домны, на выплавку стали пустили даже чугунные сковородки. Одновременно проводилась сплошная коммунизация аграрного сектора. При этом началось поголовное подавление интеллигенции. В связи с критикой в адрес Мао был репрессирован ряд видных деятелей КНР: министр обороны Пэн Дэхуай, начальник Генштаба и др. Кроме того, уничтожались как «московские агенты» многие коммунисты, получившие подготовку в СССР. С этого времени отношения между СССР и КНР стали портиться и вылились в прямое военное столкновение на Дальнем Востоке. У Мао тогда же появилась своя трактовка вопросов войны и мира: «Мы не должны бояться войны, – говорил он. – Мы не должны бояться атомной войны… Мы можем потерять более чем 300 млн человек. Ну и что из этого? Пройдут годы, и мы увеличим численность населения даже больше, чем было до того». В другом выступлении Мао заявил: «Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен…»

«Большой скачок» закончился провалом. Только от голода погибло свыше 20 млн человек. Тогда Мао взял всю ответственность за ошибки на себя. В 1962–1964 гг. экономика страны стала восстанавливаться. Однако в 1965 г. Мао поднял вопрос о наличии в руководстве КПК лиц, идущих по капиталистическому пути, – ревизионистов. Это в 1966 г. положило начало «культурной революции», которая продолжалась 10 лет. Лозунг ее – «Огонь по штабам!». Были репрессированы руководители партии и государства, деятели науки и культуры: Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Лао Шэ. Многие кончали жизнь самоубийством. Репрессии велись по спискам, составленным органами безопасности. Не щадили и семей репрессированных: многих отправляли в лагеря «трудового воспитания». Общее число подвергшихся репрессиям к 1976 г. достигло 100 млн человек.

Последние годы жизни Мао прожил на территории бывшей императорской резиденции Чжуннаньхай, предпочитая коротать дни и ночи в павильоне с бассейном, почти не снимая заношенного махрового халата. Он очень редко появлялся на людях. Единственным человеком, который в это время находился при нем, была миловидная молодая особа Чжан Юйфэн, некогда работавшая проводницей правительственного поезда. Скончался Мао 9 сентября 1976 г. Его набальзамированный труп был помещен в Доме памяти – мавзолее – на площади Тяньаньмэнь. Смерть Мао дала толчок благотворным переменам, выведшим Китай на передовые места в мире.

Мехмед II Фатих Завоеватель

(Род. в 1432 г. – ум. в 1481 г.)

Султан Османской империи, осуществивший мечту всех османцев – захват Константинополя и уничтожение Византийской империи, установивший господство на Средиземном и Эгейском морях.

В феврале 1451 г. Османская империя потеряла своего правителя – умер султан Мурад II. Его преемником стал сын Мехмед. Свое правление он начал стандартно, приказав убить брата Амурата, которому было 9 месяцев от роду, и еще нескольких родственников. Устранив возможных претендентов на престол, Мехмед II приступил к осуществлению своей заветной

Цели: окончательному уничтожению Византийской империи и захвату Константинополя. Это было мечтой всех османских правителей. Константинополь оставался последним препятствием на пути воссоединения европейских и азиатских земель Османской империи. Мехмед II серьезно подошел к вопросу и, чтобы не распылять силы и средства, заключил мирные соглашения со всеми своими соседями на Западе.

Затем он провел войну в Малой Азии с эмиром Карамана. Обладая значительным военным превосходством, Мехмед в начале 1452 г. нанес поражение эмиру, после чего заключил с ним выгодный мир. В это же время была построена крепость Анатоли-Хиссар на азиатском берегу Босфора. На дипломатическом уровне обе империи поддерживали дружеские отношения, обменивались визитами посольств, было заключено выгодное для Византии соглашение.

В марте 1452 г. турки начали строить крепость уже на европейском берегу, в непосредственной близости от Константинополя. Это привело к открытому разрыву отношений между империями. Тайное стало явным. Крепость Румели-Хиссар была построена в рекордно короткий срок. Уже в августе 1452 г. строительство было закончено. Крепость имела сильный гарнизон и мощную артиллерию. Две турецкие крепости по берегам Босфора контролировали выход из Констинополя в Черное море. Подвоз хлеба из Причерноморья был под контролем султана. Турки стали брать со всех кораблей, проходивших через проливы, большую пошлину и тщательно их досматривали. Наступил момент противостояния двух империй, двух правителей.

Султан Мехмед II был молод, энергичен, обладал острым умом, непреклонной волей и жаждой власти. На пути к цели он не стеснялся в выборе средств, был жесток и необуздан в желаниях. Предания рассказывают, как Мехмед II приказал вскрыть животы у 14 рабов, чтобы узнать, кто похитил дыню из сада. Передают, что он часто бродил по ночному городу, переодевшись нищим, а тому, кто его узнавал, грозила смерть. Биографы сообщают, что султан знал несколько языков, изучал математику, астрономию и философию. Ради объективности нужно сказать, что это не первый и далеко не последний султан – любитель наук, ценитель искусств и мастер маскарадов. От начала исламского мира и до наших дней включительно сотни одиозных мусульманских правителей, желающих оставить свой след в истории, выполняют стандартный набор: поэзия, философия, ночные прогулки по столицам и необычайная жестокость. А их биографы стандартно фиксируют: силен, умен, суров, но справедлив. Этот «шаблон» уходит своими корнями в самое начало исламского мира, во времена Джамахерии – время правления «четырех праведных халифов». После смерти и вознесения на небо Пророка исламским государством, в то время единственным Багдадским халифатом, правили прямые преемники Мухаммеда. Первые четверо халифов названы святыми, а общее время их правления – Джамахерией.

Тогда учение было живым и люди спорили и думали, а не зубрили и выполняли. Благополучие граждан и их жизнь были ценностью, а халифы действительно ходили по ночному Багдаду, изучая общественное мнение, – для коррекции управления. А результатом ночных прогулок турецких султанов были отрубленные головы и обрезанные уши своих граждан.

В том, что Мехмед II интересовался математикой, сомневаться не приходится. Именно он перед войной с Византией провел модернизацию турецкой армии. Основные усилия султан сосредоточил на создании собственного флота и мощной артиллерии. В Адрианополе был построен завод по отливу пушек. Флот и артиллерия стоили огромных средств, но именно они принесли главные победы Мехмеду: артиллерия – при штурме Константинополя, флот – при покорении островных государств Эгейского моря.

В это время в Константинополе готовился к отражению агрессии последний византийский император Константин XI Палеолог Драшаш. По свидетельствам современников, Константин был храбрым и энергичным человеком. К сожалению, другими выдающимися качествами он не обладал, а этих было явно недостаточно для ослабевшей империи и ее столицы в столь трудный час. О неспособности Константина XI организовать отпор агрессии говорит тот факт, что когда стало ясно, что война неизбежна, бегство знатных и состоятельных жителей на Запад приобрело массовый характер.

К середине марта 1453 г. Мехмед II собрал под своими знаменами армию в 150 тыс. человек. В начале апреля 1453 г. передовые полки Османской империи подошли к стенам Константинополя. Турецкая эскадра из 30 боевых и 330 вспомогательных кораблей вошла в Мраморное море. Чуть позже пришел турецкий флот из Черного моря. Началась осада столицы Византии. Преимущество турок было явным и значительным, но количество никак не перерастало в качество. Турецкая артиллерия изо дня в день обстреливала город, но из-за несовершенства орудий, техники стрельбы и неопытности самих артиллеристов результаты были незначительными. На море была та же картина. Наспех набранные экипажи, неопытные капитаны кораблей не очень помогали штурму Константинополя.

Осажденные успешно отбивали атаки турок, но помощи им ждать было не от кого. К концу второго месяца осады Мехмед назначил днем генерального штурма города 29 мая и обещал отдать Константинополь на разграбление своим воинам на 3 дня. Утром 29 мая 1453 г. начался штурм. Первая атака была отбита. На второй приступ двинулись основные силы турецкой армии. Оборона была прорвана, турки ворвались в город. Первыми дрогнули итальянские наемники, но сопротивление продолжалось. Константин сражался до конца и вместе с личной охраной погиб в бою.

Мехмед II велел найти его тело, отрубить голову и выставить в центре города на высокой колонне. Турки перебили остатки византийских войск и приступили к грабежу. Очевидец этих событий, сам захваченный в плен, Сфандзи пишет: «В некоторых местах, вследствие множества трупов совершенно не было видно земли. В жилищах плач и сетования, на перекрестках вопли, в храмах слезы, везде стоны мужчин и стенания женщин; турки хватают, тащат, обращают в рабство, разлучают и насильничают».

Трое суток длился грабеж. Часть жителей была убита, часть взята в рабство. Свидетели сообщают, что турки гнали из Константинополя десятки тысяч пленников и продавали их на невольничьих рынках. Многие жители, надеясь на небесное заступничество, укрылись в храме Святой Софии, но их постигла общая участь. Через 3 дня грабеж был остановлен и Мехмед II торжественно вступил в поверженный Константинополь. Исполнилась его мечта. По преданию, он въехал в Святую Софию на белом коне и был поражен великолепной архитектурой храма, его размерами и красотой фресок и велел превратить его в мечеть.

С падением Константинополя Византийская империя фактически перестала существовать. Для греческого народа это было полной катастрофой. Произвол турок был ужасным. Греческое население оказалось абсолютно бесправным, религия – вне закона. Греки рассматривались только как рабы. Это было время массового исхода греков на Крит, в Италию и даже Россию.

Взяв Константинополь, Мехмед II стал прибирать к рукам остатки Византийской империи. Интересы Мехмеда II не выходили за пределы Балкан, Малой Азии, Причерноморья. Султан трезво оценивал свои силы и возможности. Ни о каких крупномасштабных войнах, тем более с Западом, речь не шла. Мехмед не вступал в открытые конфликты с крупными и сильными государствами. Он сосредоточился на маленьких, но богатых торговых государствах Эгейского моря. Только на Балканах турецкая армия встретила серьезное сопротивление со стороны Албании, Сербии и Венгрии. Но разрозненные, без внешней поддержки, они не смогли устоять против Османской империи. Прекратили сопротивление последние крепости византийцев во Фракии. Затем был захвачен Энос – крупный торговый центр в устье Марицы. Турецкий флот занял острова Имврос и Самофракию. Но позиции турок на море были слабы, и вступать в открытую войну на море с такими крупными островными государствами и морскими республиками, как Генуя и Венеция, было опасно.

Мехмед II заключил соглашение с Гильельмо II, правителем Наксоса, и признал его Герцогом Архипелага, а тот обязался выплачивать ежегодную дань. В связи со всеми этими сговорами и капитуляциями показателен пример Родоса. Орден гаспитальеров, владевший островом, отказался платить дань туркам. В 1455 г. против монахов ордена была послана турецкая эскадра. После ряда неудачных попыток захватить остров эскадра, понеся значительные потери, бесславно вернулась домой. Еще 25 лет монахи – рыцари Родоса жили спокойно. В 1480 г. Мехмед II, не забывший своего позора, снова высадился на острове и осадил крепость. Перевес в силе был огромен, 40-тысячная армия, флот, артиллерия непрерывно обстреливала крепость. Об этой осаде сохранилось много свидетельств и преданий. Мужество, стойкость и воинское искусство госпитальеров (в будущем рыцарей Мальтийского ордена) на многие столетия останутся в памяти людей.

28 июня начался генеральный штурм крепости. Измученный гарнизон готовился умереть, и это было благо для монахов, ибо в крепости давно закончились припасы, начался мор. Идущие на штурм турки готовились захватить большую добычу. Дальше произошло следующее. По одной из версий, когда турки прорва лись на крепостные стены и подняли на одной из них свое знамя, командующий турецкой армией адмирал Месих-паша приказал объявить, что грабеж запрещается, а колоссальная казна Ордена принадлежит султану. Турки сразу ослабили напор, и монахи смогли отбить атаку. По другой версии, после захлебнувшегося штурма Месих-паша ужаснулся своим потерям и почел за благо снять осаду, чтобы не губить до конца армию. Всего турки потеряли 9 тыс. убитыми и 14 тыс. ранеными. Архивные документы Ордена свидетельствуют, что после первой атаки генерального штурма в крепости больше не осталось ни одного физически здорового человека, способного оказать сопротивление при повторной атаке. Отход турок спас и остров и Орден. И еще 40 лет рыцари-госпитальеры владели Родосом.

Летом 1460 г. Мехмед II подчинил себе венецианские владения на Пелопоннесе – Морейское государство. Одновременно турки захватили богатейший Трапезунд. Через порты Трапезунда велась торговля с Причерноморьем и Каффой. Торговые пути связывали его с Грузией, Арменией и Месопотамией.

В 1462 г. Мехмед II осуществил захват Лесбоса. Турки грабили остров, обращали его жителей в рабство. После 27-дневной осады столицы острова правитель Лесбоса Николо Гаттелузи сдался, припав к ногам султана. Он даже принял ислам, но его увезли в Стамбул и задушили в тюрьме. Лесбос стал турецким. В 1470 г. Мехмед II захватил венецианскую колонию Негропонт. Султан приказал построить понтонный мост, соединивший остров Эвбею с материком, по нему турецкая армия и перешла. Венецианская республика, имевшая в этом регионе сильный флот, не вмешивалась. Оберегая свои торговые соглашения и привилегии по Леванте, Венеция отдала на растерзание туркам и Негропонт, и ряд других колоний. После осады и предательства турки ворвались в крепость, город защищало все население, мужчины и женщины. Негропонт был разграблен, жители перебиты или обращены в рабство. В 1479 г. Венеция признала потерю города и ряда других островов и крепостей на побережье. Постепенно все островные и прибрежные города-государства и торговые республики Эгейского мира попали в зависимость от Османской империи и прекратили свое существование.

Весной 1481 г. Мехмед II во главе своей армии переправился в Азию и двинулся на юг. цель этого похода так и останется загадкой. Уже в начале похода султан занемог. Мехмед II вообще не отличался крепким здоровьем, а чрезмерное увлечение плотскими наслаждениями только ухудшало его состояние. В походе у султана началось обострение колита, артрита и подагры, от которых он очень страдал. Врач дал ему опиум. Доза оказалась чрезмерной. Злые языки говорили, что в этом виноват сын султана, Баязид, уставший ждать своей очереди на престол. 4 мая 1481 г. Мехмед II умер в возрасте 49 лет от передозировки опиума.

Митридат VI Евпатор

(Род. в 132 г. до н. э. – ум. в 63 г. до н. э.)

Царь Понта, подчинивший все побережье Черного моря, последовательный противник Римской империи, проведший с ней три войны.

«Митридат, царь Понта, человек, которого нельзя ни обойти молчанием, ни говорить о нем без внимания, в войне изощренный, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, всегда великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, в ненависти к римлянам Ганнибал…» – писал римский историк Веллей Патеркул. К этим словам сложно что-либо добавить. При описании жизненного пути Митридата ассоциация с Ганнибалом возникает сама собой. При всей разнице места, времени и обстоятельств схожесть по принципиальным позициям удивительна. Оба – по разным причинам – получили спартанское воспитание и стали воинами, воинами с высокими целями. Именно эти амбиции, а не патологическая ненависть к Риму, как любили писать римские историки, руководили ими обоими в выборе достойного противника, а таким мог быть только Рим. И Ганнибал, и Митридат, достигнув побед над Римом и получив признание своей доблести у самих римлян, не остановились. Несмотря на то что Рим негласно закрыл глаза на свои поражения и не мешал им расширять свои интересы в других направлениях – Ганнибалу в Африке, Митридату на юг и восток от Понта, – оба были разбиты и бежали в Армению.

Ганнибал и Евпатор имели хорошее здоровье – и умственное, и физическое. Оба прожили полноценную жизнь до старости, оба по своей воле ушли из жизни на рубеже 70-летия.

Митридатовы войны дают идеальный материал для изучения войны как социального явления и как философского понятия. В них в полном объеме присутствуют все факторы войны – политический, социальный, материальный, географический и личностный, – новая тактика и грандиозное предательство, революция в вооружении и личное мужество, колоссальные жертвы и меркантильность. И каждый из этих факторов на определенном этапе становился решающим и приводил к победе или поражению.

Митридат VI Евпатор родился в 132 г. до н. э. в Синопе. Его отцом был Митридат V Эвергет, прямой потомок Ариобарзана – сатрапа геллеоспонтской Фригии, сподвижника Дария I. Мать – Лаодика, дочь царя Антиоха IV Эпифана из династии Селевкидов. Эвергет был убит в своем дворце заговорщиками, явно не без участия жены. Лаодика стремилась к власти и хотела посадить на трон младшего сына по прозвищу Хрест – Добрый. Эти обстоятельства заставили юного Митридата скрыться в горах Париадра, где он в течение 7 лет тренировал дух и тело. По разным источникам, Митридат пришел к власти в период от 120 до 111 г. до н. э. Наиболее вероятен 113 г. По-видимому, трон достался ему нелегко и не сразу. Как это принято у тиранов, Митридат для начала зарезал и отравил часть ближайших родственников, в том числе мать и брата, а позже отправил в лучший мир половину понтийской аристократии. Все эти мероприятия показали элите, оставшейся в живых, кто действительно достоин быть царем Понта.

Утвердившись во власти, Митридат женился на родной сестре Лаодике (позже он и ее отравит) и занялся государственными делами. Он присоединил к Понту Колхиду, после этого была захвачена Малая Армения, дошла очередь и до Крыма. Римские историки отмечают присоединение Боспорского царства к Понту вскользь, как преддверие к главным событиям, а ведь это и было главным для Митридата. Еще в 179 г. до н. э. Херсонес и царь Понта Фарнак I заключили договор, содержащий обязательства Фарнака помогать херсонеситам в защите от скифов. Новый нажим скифов на Херсонес в конце II в. до н. э. побудил греков обратиться за помощью к Митридату VI, внуку Фарнака. Митридат послал в 110 г. до н. э. в Херсонес войска под командованием Диофанта. В результате двух экспедиций полководца скифскому царю Палаку был нанесен сокрушительный удар, захвачена столица Неаполь. По окончании похода Диофант направился на Боспор и устроил «тамошние дела прекрасно и выгодно для царя Митридата». Он подавил восстание рабов, возглавлявшееся Савмаком, заключил союзы со свободными племенами скифов, бастарнами и фракийцами. Боспорский царь, последний из династии Спартокидов, отказался от власти в пользу Митридата. В 107 г. до н. э. Евпатор стал владетелем Херсонеса, Феодосии, Пантикапея и именовался «царем Боспора Киммерийского и защитником Херсонеса». Таврида стала плацдармом Митридата в Северном Причерноморье. Постепенно, используя все рычаги – экономические, политические, силовые, он распространил свое влияние на все побережье Черного моря. Это дало ему все: деньги, продовольствие, снаряжение, флот, оружие, армию и специалистов.

Митридат планировал «северный» поход на Рим в союзе со скифами и фракийцами. В хрониках Саллюстия, современника Митридата и гражданина Рима, отчетливо читается тревога римлян, вызванная усилением позиций Митридата именно в Северном Причерноморье. Это стало причиной замены Лукулла на Помпея, когда 3-я война, казалось, была уже выиграна окончательно. Лукулл так держался за свое консульство, что не смог подняться над рутиной войны и увидеть проблему в целом. Помпей, с его несомненно более высоким интеллектом, смог. История подтвердила обоснованность ожидания угрозы Риму именно с северо-востока: Таврида оказалась главным и лучшим приобретением Митридата за всю его жизнь.

Наладив дела в Понте, Евпатор обратил свой взор на римские провинции в Малой Азии. Тайно, с небольшим сопровождением Митридат посетил их с познавательной целью. В 108 г. до н. э., объединившись с царем Вифинии Никомедом III, он захватил Галатию и Пафлагонию, а затем и Каппадокию. царем Каппадокии был племянник Митридата, что не помешало победителю собственноручно заколоть его кинжалом. Римский Сенат дважды требовал от Митридата освободить захваченные территории, и он подчинился, так как расклад сил был в пользу Рима. Но он продолжал налаживать отношения с правителями в Ближней Азии и на Кавказе, проводил глубокую разведку и агитацию в римских провинциях, наращивал армию и флот. «царь царей» Тигран Армянский стал его зятем. Подготовка привела к результату: в 89 г. до н. э. началась 1-я Митридатова война, продолжавшаяся до 84 г. до н. э. Евпатор не забыл наполнить войну идейным содержанием – освобождение эллинской цивилизации от римской деспотии.

Малая Азия досталась Митридату легко. Его армия, хорошо подготовленная к экспансии, разгромила армии 4-х противников, состоявшие по большей части из ополчения. Население, измученное поборами, сдавало города легко и охотно. Лишь в Средиземном море флот Митридата понес незначительные потери от Лициния Лукулла.

В 88 г. до н. э. Митридат, захватив Малую Азию, приказал в течение 30 дней уничтожить всех италиков, включая женщин и детей. Погибло 80 тыс. человек. В Греции победа Митридата в Малой Азии была воспринята как сигнал к освобождению. Афины при поддержке Понта объявили о своей независимости от Рима. Вслед за Афинами большая часть Греции и Македония оказались в сфере влияния Митридата. Рим, занятый гражданскими войнами, все же нашел возможным послать в 87 г. до н. э. армию под командованием консула Корнелия Суллы. Римляне высадились в Греции и осадили Афины. Осада продолжалась до весны, и, несмотря на голод, город взяли только благодаря предательству: Сулле показали место, наиболее уязвимое для удара. За время осады Сулла разграбил все храмы Олимпа и Парнаса, вырубил священные рощи Академии. И все это время невдалеке стоял флот Митридата под командованием лучшего полководца Архелая – не уходил и не нападал, а просто стоял. Митридат, заподозрив неладное, послал армию из Фракии и Македонии под командованием Таксила. Архелай объяснил, что ждет, когда у Суллы закончатся припасы. В двух последующих крупных сражениях при Херонее и Орхомене Архелай, имевший втрое большую армию, потерпел поражение, а сам попал в плен. Плутарх, воздав преувеличенные похвалы римлянам, не мог все же погрешить против истины и писал, что в Риме пошли слухи о предательстве Архелая. Сулла, желая обеспечить себе достойный триумф, всячески их опровергал. Тем не менее вражеский полководец находился у него как гость. Должность почетного заложника не нова, но Сулла отпустил Архелая к Митридату для переговоров о мире. Но самое интересное, что Архелай вернулся от Евпатора живым. Это уже тайны большой политики. Архелай откровенно стал на сторону Суллы и в 3-й войне был советником Лукулла.

В августе 85 г. до н. э. в Дардане Митридат и Сулла обговорили условия прекращения войны. Евпатор уходил из Европы и Малой Азии, платил 2 тыс. талантов и передавал Риму 70 боевых кораблей, стороны возвращали всех пленных. Флот – это и была цена мира: римлянам он был необходим. Сулла наложил на Малую Азию штраф в 20 тыс. талантов, и на этом военные действия прекратились.

2-я Митридатова война была нужна одному человеку – проконсулу Лицинию Мурене, поскольку Рим не держал на должностях без надобности, а на войне он был и при власти, и при деньгах. В 83 г. до н. э. Мурена двинул войска на Понт. Война продлилась до 81 г. до н. э. и знаменательна была лишь тем, что Митридат лично командовал войсками. В результате Мурена потерпел поражение и бесславно вернулся в Рим, а Митридат захватил Каппадокию, но потом вернул по требованию Суллы.

Евпатор всячески демонстрировал свое миролюбие в этот период, но вряд ли ему поверили: разведка Рима в Понте работала отлично. За годы мира Митридат создал мощную коалицию в составе скифов, сарматов, фракийцев, германцев. Его поддерживали Серторий из Испании, Тигран Армянский, пираты Киликии. В это время Евпатор разрабатывал план «северного» вторжения в Италию. Рим до поры молчал – отчасти потому, что Понт и Армения были «буфером» между персами и римской Малой Азией. Но зыбкий мир окончился в 74 г. до н. э., когда умер царь Вифинии Никомед IV. Он завещал свое царство Риму. Митридат заявил о поддержке Сертория в претензиях на трон и вторгся в Вифинию. Началась 3-я Митридатова война.

Армия Евпатора была вооружена, оснащена и обучена по римскому образцу и насчитывала 120 тыс. воинов. Повторялась ситуация 1-й войны. Митридат легко овладел Вифинией и начал боевые действия в Каппадокии и Пафлагонии. В Малой Азии начались волнения все из-за тех же непомерных налогов. На войну с Митридатом Рим направил Лукулла и Котту. Котта вместе с флотом прибыл раньше и, желая обеспечить себе лавры победителя, не стал дожидаться подхода Лукулла. У Халкидона он вступил в большое сражение с армией Понта. В гавани Халкидона находился флот Рима. В этом сражении армия и флот Митридата наголову разбили римлян. Сам Котта заперся в Халкидоне и ждал помощи от Лукулла. Воины Лукулла просили его бросить Котту за его бездарность и идти на Понт, но он пошел на Халкидон. Увидев армию Митридата и ее вооружение, Лукулл не решился на сражение. Митридат же, поняв, что сражения не будет, пошел осаждать Кизил. Лукулл, решив выиграть войну голодом и изматыванием, нападал на отдельные отряды Евпатора. Стихия внесла свою лепту: ураган разметал осадные орудия при Кизиле, а шторм уничтожил флот Митридата. Армия Евпатора, не воюя, теряла людей; начался голод, за ним бунт, паника и бегство. Сам Митридат смог уйти на легком пиратском судне.

Постепенно военные действия переместились на территорию Понта, а затем и Армении. Тигран выступил вместе с Митридатом. Изматывающая тактика Лукулла обернулась против него самого: легионеры роптали, а потом и вовсе перестали подчиняться. На Кавказ они идти не хотели, а Митридат очень быстро восстанавливался и фактически по-прежнему правил Понтом. Но эта война выявила полную несостоятельность Тиграна и его многочисленной армии. Для римлян, похоже, это не было новостью: они первыми нападали, даже при десятикратном превосходстве противника, и армяне в панике разбегались. Рим был недоволен затягиванием войны, Лукулла отстранили от командования и отозвали в Рим, а с ним и часть его командиров. Командование принял Помпей.

С отборными легионами он искал встречи с Митридатом. После того как Евпатор разбил свой лагерь на берегу Евфрата, Помпей решил напасть на него ночью. Но когда он подошел к лагерю и увидел боевые порядки Митридата, готовые к бою, решил отказаться от битвы. Военачальники стали уговаривать не делать этого: ущербная луна давала достаточно света и была у них за спиной. Начался бой. В неверном свете луны понтийцы видели искаженную картину битвы, началась паника. Когда победа римлян стала очевидной, Евпатор с отрядом всадников, среди которых была его наложница Гипсикратия, переодетая в мужскую персидскую одежду, прорвался сквозь ряды римлян и ушел в крепость Синору.

Здесь хранились сокровища царя. Митридат, раздав своим спутникам драгоценности и яд, двинулся в Армению, но Тигран отказал ему в убежище. Тогда Евпатор пошел в Колхиду, а оттуда переправился в Пантикапей. Помпей, преследуя Митридата, захватил его наложниц, сокровища и личные записи царя. Далее он сделал попытку пройти через Кавказ, но встретил жестокое сопротивление альбанов и иберов, союзников Митридата. После двух жестоких битв Помпей решил не губить армию, он вернулся в Азию и организовал морскую блокаду Тавриды и Северного Причерноморья. Под страхом смерти была запрещена торговля с Боспором.

Читая записи Евпатора, Помпей многое узнал о нем как человеке. Возможно, это помогло ему принять правильное решение. В личных качествах Евпатор не имел равных. Он был очень храбр, силен физически и в преклонном возрасте, знал 22 языка и наречия своих подданных. В практических целях увлекался географией и наукой о ядах и противоядиях. Митридат слыл большим знатоком по части женщин: его наложницами и женами были дочери многих царей, за исключением Стратовики – дочери греческого арфиста. Из записок явствовало, что Евпатор отравил своего сына Ариарата. Старший сын Махар, правитель Боспора, в начале войны поспешил признать власть Лукулла, а когда Митридат направил свой бег в Пантикапей, не стал ждать прибытия отца и отравился сам. Под влиянием сведений о Евпаторе Помпей сказал приближенным, что Митридат намного опасней, когда бежит, нежели в открытом бою, и пусть его победит голод. Но произошло иначе. Любимый сын Митридата Фарнак, не раз водивший войска отца в бой против Рима, заключил договор с Помпеем и стал царем Понта. Митридату было 69 лет, когда он дал отравленное вино оставшимся с ним дочерям Ниссе и Митридатиде и выпил сам. Но так как он, боясь быть отравленным, уже давно принимал яды микроскопическими дозами, отрава на него не подействовала. «Я не могу умереть от яда вследствие моих глупых предохранительных мер. Самого же страшного и столь обычного в жизни царей яда – неверности войска, детей и друзей – я не предвидел, я, который предвидел все яды и сумел от них уберечься», – признался царь своему телохранителю и приказал ему заколоть его мечом.

Мурад IV

(Род. в 1612 г. – ум. в 1640 г.)

Семнадцатый султан Османской империи, «наиболее кровавый из всех османских султанов», установивший тотальный контроль за населением и кровавый террор.

27 июля 1612 г. родился Мурад IV, сын Ахмеда I и Кесем, семнадцатый султан Османской империи, один из наиболее жестких и одиозных правителей Порты. В начале XVII в. положение дел в Османской империи было тяжелым. Продолжался незатухающий ирано-турецкий конфликт. К 1612 г. иранский шах Аббас отобрал у турок значительную часть Закавказья, а в 1624 г. – весь Ирак с Багдадом. Одновременно с войной против Ирана Порта вела войну с Польшей. Причиной конфликта был спор за украинские земли. Турки надеялись, что Польша, вовлеченная в общеевропейскую Тридцатилетнюю войну, не сможет противостоять османской агрессии. Но в 1621 г. при продолжительной осаде поляков под Хотином турецкая армия понесла тяжелые потери и вынуждена была отступить. Это произошло во многом благодаря смелости и отваге запорожских казаков. Именно неудача Хотинского похода заставила молодого, просвещенного султана Османа II (брата Мурада IV) начать реформы в системе государственного управления и в армии. Одновременно Осман II хотел ограничить власть духовенства и удельных правителей, уменьшить их материальные привилегии.

Результаты не заставили себя ждать. Подстрекаемые мусульманским духовенством и правящей оппозицией, янычары подняли мятеж, который стоил жизни Осману II и его советникам. В провинциях усилились сепаратистские выступления. Пользуясь ослаблением центральной власти, крупные феодалы превращались в самостоятельных правителей. Часто меняющиеся султаны были заинтересованы главным образом в исправном поступлении налогов и не вмешивались в управление в провинциях. Это приводило к полному произволу губернаторов-пашей, власть которых становилась бесконтрольной и неограниченной. Прокатившиеся по всей империи народные восстания и бунты и последовавшие за этим репрессии привели к тому, что во многих районах Малой Азии и Балкан численность населения снизилась до уровня начала XVI в. Часть оседлых жителей вновь стала кочевниками. Прекратился рост городов, ремесла не развивались.

В сельском хозяйстве формировалось частно-феодальное землевладение, которое ускоряло разложение сипахийской системы[115]. Это привело, с одной стороны, к увеличению производительности в сельском хозяйстве, с другой – к обнищанию крестьян и потере ими наследственного права на обрабатываемые земли. Большое количество безземельных крестьян бродило по Стамбулу. Развалившаяся сипахийская система уже не была источником военной силы и фактором внутренней стабильности государства.

Порядок в империи поддерживался за счет увеличения янычарского корпуса. В первой половине XVII в. в реестрах янычар было записано 50 тыс. человек. Эта армия, состоявшая полностью на государственном содержании, была тяжелым бременем для империи. Казна истощилась, деньги янычарам платили нерегулярно и не полностью, что приводило к открытым мятежам. Чем больше отряды сипахов теряли свое военное и политическое значение, тем сильнее сказывалась зависимость султана и его окружения от воли янычар. К тому же, не получая жалованья, янычары стали заниматься ремеслом и торговлей и, удовлетворяясь доходом от этой деятельности, уже не хотели воевать и старались уклоняться от походов.

Враждебные феодальные группировки и партии использовали янычар для свержения неугодных министров, фаворитов, а то и султанов. Современник писал о янычарах: «Они так же опасны в мирное время, как слабы во время войны». Венчал всю эту систему султанский дворец и его гарем. Вторую половину XVI в. и первую половину XVII в. историки Порты назовут «султанатом женщин». Уже при Сулеймане I большое влияние на дела империи оказывала его фаворитка, легендарная Роксолана. Потом были Нур Бану и Сафие (дочь венецианского губернатора острова Корфу). Кесем-султан, фаворитка Ахмеда I и мать Османа II, Мурада IV и Ибрагима I, была гречанкой по происхождению. Она более 30 лет активно управляла Османской империей. Это было время гаремных интриг, власти фаворитов и евнухов, дворцовых переворотов и полной коррупции чиновников.

В 1622 г. после убийства Османа II на трон вновь взошел его дядя, душевнобольной Мустафа. Он «правил» 16 месяцев. За это время сменилось несколько визирей, и Мустафу опять заставили отречься от трона. Султаном был провозглашен его племянник Мурад IV.

Одиннадцатилетний султан – «толстый, живой наружности, с хорошей осанкой» – совершил свой первый торжественный въезд в Стамбул. После молитвы в Серале Мурад прошел в имперскую казну, где, по записям турецкого писателя и путешественника Эвлии Челебу, «…не было видно никаких сосудов из золота и, кроме ненужного хлама, обнаружилось лишь 6 мешков монет, сумка с кораллами и сундук с китайским фарфором. Увидев это, султан Мурад наполнил казну своими слезами и, дважды склонившись в молитве, сказал: “Иншалла, я заполню эту казну богатствами тех, кто их украл, и наполню еще пятьдесят хранилищ в дополнение к этому”».

Последующие 10 лет империей правила мать Мурада, Кесем-султан со своими советниками. О сложившейся в это время обстановке было сказано выше. В 1632 г. положение стало критическим. В Йемене и Ливане были мятежи, в Анатолии губернатор Эрзурума Абаза Мехмед-паша поднял восстание и истреблял янычар, которых очень не любил. В Крыму восстали татары, и цена там за раба-турка сравнялась с ценой на пиво. Русские казаки совершали набеги на османские порты Черного моря, вплоть до Босфора и Стамбула. В самой столице назревал бунт.

Сипахи пришли к султану и потребовали выдать им семнадцать чиновников, в том числе визиря Хафиза Ахмед-пашу и муфтия. Мурад был дружен с Хафизом и велел тому бежать. Сипахи стали угрожать физической расправой самому Мураду. Реджеб-паша, новый визирь, уговорил султана выдать Хафиза и остальных: «Лучше голова великого визиря, чем голова султана». Мурад послал за Хафизом, а сам пытался убедить бунтовщиков не проливать крови. Хафиз все понял и, смирившись с судьбой, сказал Мураду: «Великий падишах, позволь тысяче рабов, подобных Хафизу, умереть ради безопасности твоего трона! Но не наноси мне удар, отдай меня этим безумцам, чтобы я мог умереть смертью мученика». Его убили на глазах у Мурада. Разъяренный султан догадывался, кто стоит за бунтом сипахов. Однажды Реджеб-пашу пригласили во дворец, где его встретили «черные евнухи» и отрубили голову по приказу Мурада, а тело выбросили за ворота дворца. Это произвело сильное впечатление на мятежников.

Мурад IV был готов к самостоятельному правлению. Эвлия Челеби, лично знавший Мурада и пользовавшийся покровительством двора, сообщает о большой физической силе султана. Он отлично стрелял из лука и ружья, владел саблей и дротиком, был ловким наездником и борцом, «подобно самому пророку Мухаммеду». Позже Эвлия писал, что еще не было султана, «столь атлетичного, так хорошо сложенного, столь деспотичного, столь страшного для своих врагов или столь возвеличиваемого». И как итог наблюдений: «Мурад был наиболее кровавым из всех османских султанов».

После казни Реджеба Мурад собрал на берегу Босфора открытый Диван, на котором потребовал от янычар и сипахов принести клятву на верность, что те и сделали. Затем он говорил с судьями о восстановлении законности. Судьи жаловались ему на насилие и произвол армии. Один из них сказал: «Мой падишах, единственным лекарством против всех этих злоупотреблений является ятаган!» Мурад согласился.

В Стамбуле стали наводить порядок. Силами янычар и при поддержке жителей столицы было организовано массовое уничтожение вооруженных банд. По приказу султана шпионы выслеживали вожаков мятежников, казнили их на месте, а тела выбрасывали в Босфор. Ходили слухи, что переодетый султан лично участвует в кровавых казнях. Мурад избавился от наиболее скандальных советников и министров, замешанных в коррупции и заговорах. Янычары и сипахи, лишившись вожаков и покровителей, были напуганы и вели себя тихо, почтя за благо подчиниться султану. Был установлен тотальный контроль за населением. Мурад IV не любил сборища праздных людей и поэтому запретил под страхом смерти пить вино, кофе и курить табак. Все кофейни и питейные заведения были закрыты – как рассадники вредного свободомыслия. Султан лично проверял исполнение своего указа. Рассказывают, что по ночам он ходил по Стамбулу, переодевшись бродягой, и упрашивал торговцев продать ему табак. Того, кто соглашался, Мурад убивал лично.

Однажды он застал садовника и его жену за курением кальяна. Мурад приказал отрубить им ноги и выставить, истекающих кровью, на публичное обозрение. В правление Мурада IV за распитие вина сажали на кол, за курение отрубали нос, за слушание «непристойных песен» отрезали уши. Пикантность момента заключалась в том, что сам Мурад IV был пьяницей.

Постепенно от казней виновных и подозреваемых султан перешел к террору. Его жестокость стала легендой. Он приказал утопить нескольких женщин за то, что те громко веселились на берегу; обезглавил придворного музыканта за то, что тот играл персидскую мелодию; убил одного из своих врачей, заставив его принять сверхдозу опиума; планировал резню стамбульских армян, а для начала приказал задушить константинопольского патриарха. Наверное, для равновесия Мурад казнил шейх-уль-ислама, став первым султаном, казнившим высшее духовное лицо Османской империи.

Рассказывают, что султан многие часы проводил, осуществляя свое право на десять невинных душ в день, т. е. стреляя из аркебузы по прохожим, оказавшимся слишком близко от дворца. В 1635 г. Мурад казнил своего брата, а в 1638 г. приказал убить еще двоих. Только заступничество матери не дало ему убить последнего брата Ибрагима. Но «братская» любовь не прошла бесследно, Ибрагим тронулся умом, и впоследствии Кесем-султан благополучно правила империей за него. За 5 лет наведения порядка было казнено до 25 тыс. человек, многих султан убил сам. При приближении Мурада IV, окруженного немыми телохранителями, люди разбегались, как от чумы.

Для империи в тирании Мурада IV были и положительные стороны. Его невероятно жестокое правление парализовало волю чиновников всех рангов и вселило в них страх. Мздоимство и своеволие уменьшилось, в армии появилась дисциплина. В 1636 г. Мурад IV сделал попытку восстановить систему тимаров[116]. Он изгнал из Стамбула крестьян-бродяг, устранил злоупотребления в феодальном землевладении. Были приняты законы по защите крестьян, проведена реформа суда. Доходы страны увеличились.

Весной 1635 г. султан начал персидскую кампанию. Пока он двигался по мятежной Анатолии, усмиренной недавно, каждая его остановка заканчивалась резней местных чиновников. В первом походе Мурад захватил Эривань. Летом того же года он начал второй поход на Персию. Теперь его целью был Багдад, ибо тот, кто владел этим городом, считался первым в исламском мире. Багдад был хорошо укреплен и готов к обороне, а его гарнизон укомплектован обученными мушкетерами. Осада продолжалась почти 40 дней. По легенде, перед решающим штурмом богатырь-перс вызвал на поединок богатыря-турка. Вызов принял Мурад IV и одним ударом меча раскроил голову богатырю-персу. Султан приказал уничтожить весь гарнизон и не жалеть мирных жителей. В результате было вырезано 60 тыс. человек.

В мирные дни он поощрял строительство мечетей и школ, покровительствовал ученым. Сообщают, что при поддержке Мурада изобретатель Ахмед Челеби первым совершил полет на крыльях. Султан взялся за модернизацию флота, так как его раздражала Венеция со своим мощным флотом в Эгейском и Средиземном морях и большими доходами от торговли. Да и северные соседи доставляли неприятности. 18 июня 1637 г. донские казаки без ведома русского царя, при поддержке 4-тысячного отряда запорожцев штурмом взяли Азов. Момент был выбран удачно. Мурад готовился к войне с Персией и пришел в ярость от этого известия. Он послал в Москву посла с жалобой. Михаил Федорович был полностью согласен с султаном: «Мы за них не стоим, хотя их воров всех в один час велите побить». Казакам же, приславшим послов с известием о победе, царь попенял за горячность, но велел прислать опись трофеев. царь, состоявший в мире с турками, официально отмежевывался, а неофициально посылал деньги и порох.

Флот Мураду IV был нужен, но построить его он уже не успел. Жестокий ревнитель исламских традиций, страж нравственности был очень терпим к собственным слабостям. Он пил, и чем дальше, тем больше. В начале 1640 г., предчувствуя свой конец, Мурад IV решил остаться последним султаном династии Османов (все его сыновья умерли детьми) и приказал убить бедного Ибрагима. Кесем опять спасла сына, сказав Мураду, что Ибрагим умер. Мурад не поверил, но проверить уже был не в состоянии. Семнадцатый султан Османской империи Мурад IV умер в 1640 г. от цирроза печени.

Навуходоносор II

(Правил в 605–562 гг. до н. э.)

Царь Вавилонии, разрушивший восставший Иерусалим и ликвидировавший Иудейское царство.

В конце II тыс. до н. э. Вавилония переживала период глубокого упадка. Страна была яблоком раздора для ассирийцев, эламитов и семитских кочевых племен. Былое могущество вавилонских царей сошло на нет. В 689 г. до н. э. Вавилон был до основания разрушен ассирийцами. царь Синахериб вырезал население, а немногих оставшихся в живых обратил в рабство, город был затоплен. Спустя девять лет царь Ассирии Асархаддон, сын Сенахериба, повелел восстановить город и возвратить уцелевших жителей.

Новое возвышение Вавилона начинается в конце VII в. до н. э. Вернуть былое величие удалось вождю халдеев Набопаласару и в еще большей мере его сыну Навуходоносору. В 626 г. Набопаласар, наместник Ассирии в Вавилоне, поднял восстание. Он заключил союз с Эламом, и 26 ноября 626 г. Вавилон признал его своим царем. Так была основана халдей ская (нововавилонская) династия. В 614 г. при неудачной попытке захватить столицу Ассирии Ниневию Набопаласар заключил союз с Мидией, скрепив его династическим браком между сыном Навуходоносором и дочерью мидийского царя Киаксара принцессой Амухеан. В 612 г. союзники с помощью скифов наконец взяли Ниневию: жителей вырезали, а город разрушили. Так Набопаласар сумел отомстить государству, которое многие столетия наводило страх на племена и народы, населявшие Переднюю Азию. Война мидийцев, вавилонян и других восставших народов, не желавших более покоряться Ассирии, велась с переменным успехом свыше десяти лет. К 605 г. с Ассирией как с государством было покончено. Союзники – Мидия и Вавилон – поделили ее территорию. Теперь на Ближнем Востоке было лишь три могущественных государства: Египет, Мидия и Нововавилонское царство.

В 607 г. юный Навуходоносор уже командовал вавилонской армией, доверенной отцом, оставившим себе лишь управление государством. В 605 г. он начал войну против египетского фараона Нехо, захватившего Сирию, Палестину и Финикию. Прежде всего Навуходоносор решил захватить оплот египтян в Сирии, город Кархемыш. Стремительно форсировав Евфрат, он уничтожил египетский лагерь под городскими стенами и ворвался в город. Кархемыш был сожжен, а остатки египетской армии, бежавшей к Хамату, перебиты. Сокрушительное поражение парализовало волю правителей Сирии, и они безропотно признали власть Вавилона. Старый больной Набопаласар мог умереть спокойно: он оставлял достойного преемника. В том же году, после смерти отца, Навуходоносор был провозглашен царем Вавилона. Правил он 43 года. Это было время политического, экономического и культурного возрождения Вавилона.

Навуходоносор вел постоянные войны с Сирией, Палестиной, Египтом и Финикией. В 604 г. финикийский город Аскалон восстал против Вавилона, за что был разграблен и разрушен. В 603 г. Вавилону покорился иудейский царь Иоаким. А через два года Навуходоносор попробовал завоевать Египет, но попытка не удалась, и он отступил. Поход в Северную Аравию в 588 г. был удачным. В результате Навуходоносору удалось захватить контроль над караванными путями. В это время при поддержке Египта отпала недовольная Иудея. Вавилонский тиран опустошил ее и осадил Иерусалим. царь Иоаким открыл ворота, не решившись оказать сопротивление. Однако Навуходоносор не оценил такой покорности и приказал казнить его. Библейское предание говорит, что Бог покарал Иоакима за то, что он пытался скрыть пророчество Иеремии о необходимости иудеям покориться Навуходоносору.

На некоторое время в стране воцарился мир. Но уже в 590 г. Египет захватил финикийские города Тир, Сидон и Газу, а также спровоцировал Иудею на новый мятеж против Вавилона. Навуходоносор сумел оттеснить войска фараона Априя к прежним границам и вновь осадил Иерусалим. Осада длилась почти два года. Вавилоняне возвели осадные валы и башни вровень с городскими укреплениями, подвели тараны, но только летом 586 г. им удалось сломить героическое сопротивление иудеев, пробить брешь в стене и ворваться в город. Эти события ярко описаны в Библии:

«Вавилонские войска разрушили стены города Иерусалима и сожгли дома жителей и царский дворец. Иудейский царь Седекия пытался убежать через сад, но войско Халдейское погналось и настигло его. И заколол царь Вавилонский сыновей Седекии перед его глазами, и всех вельмож Иудейских заколол. А Седекии выколол глаза и заковал его в оковы, чтобы отвести его в Вавилон» (Иеремия 39:1—12). Иерусалим был разрушен до основания, Иудейское царство ликвидировано. Иудея стала провинцией Вавилонской державы. Тысячи жителей Иерусалима были уведены в так называемый «вавилонский плен иудеев». После этого Навуходоносор воевал с Тиром, который героически оборонялся почти 13 лет и сдался на милость победителя только в 574 г. до н. э.

Однако постоянные жестокие войны были не единственным занятием великого тирана. Годы правления Навуходоносора II стали периодом наибольшего могущества и великолепия Вавилона. Ученые предполагают, что население города доходило до 200 тыс. чел. Величие и красота его потрясли «отца истории» Геродота: «Вавилон был не только большим городом, но и самым красивым из всех городов, которые я знаю». Город представлял собой вытянутый прямоугольник площадью 10 квадратных километров и окружностью 80 километров. Подобная площадь могла вместить в себя Лондон и Париж начала XX века. Евфрат делил его на две части: Старый город и Новый город.

При Навуходоносоре Вавилон превратился в неприступную военную крепость. Город был обнесен мощными стенами из сырцового кирпича, для скрепления которого использовался, по свидетельству Геродота, природный асфальт из реки Ис. В Вавилоне были улицы протяженностью в 5 км и больше. Стены домов достигали двухметровой толщины. В домах были ванные комнаты. Помимо обводной стены, окружавшей всю городскую округу, сам город был обнесен пятью рядами стен толщиной от 3,3 до 7,8 метра и высотой с трехэтажный дом с зубчатыми башнями и восемью воротами, носившими имена богов. Стены башен были облицованы изразцами и рельефами в виде желтых драконов («мушрушей») и диких быков. Все ворота были из чистой меди. Наиболее важное значение имели ворота Иштар – через них пролегала «дорога процессий» шириной 7,7 метра к храму главного вавилонского божества Мардука – к Эсагиле. Сама эта дорога была вымощена плитами известняка и красной брекчии, а стены перед воротами облицованы синим глазурованным кирпичом, на котором были наложены рельефы, изображающие шествие львов – белых с желтой гривой и желтых с красной. Эсагила была главным храмом Вавилона. Это древнее святилище было построено еще в III тыс. до н. э. и разрушено Синаххерибом.

Навуходоносор восстановил храм и украсил его огромной золотой статуей. Рядом с храмом находился семиярусный зиккурат Этеменанки («храм краеугольного камня небес и земли») – знаменитая «Вавилонская башня». Построил зиккурат зодчий Арадаххешу. Размеры башни были 90 × 90 × 90 м. Вот что говорит о ней Геродот: «На последней башне воздвигнут большой храм. В этом храме стоит большое, роскошно убранное ложе и рядом с ним золотой стол. Никакого изображения божества там нет. Да и ни один человек не проводит здесь ночь, за исключением одной женщины, которую, по словам халдеев, жрецов этого бога, бог выбирает себе из местных женщин. Жрецы утверждают, что сам бог иногда посещает храм и проводит ночь на этом ложе». Вавилонская башня в древности считалась одним из чудес света. Всего, по литературным источникам, в Вавилоне было 53 храма.

В начале XX в. немецкий археолог Р. Колдевей раскопал и дворец самого Навуходоносора. В надписи, найденной здесь, Навуходоносор с чувством собственного величия и могущества говорил: «Возложил я руки, чтобы построить дворец для жилища моего величества в Вавилоне… Я соорудил великую стену кругом его и построил неразрушимый дом. Да будет он оставаться цел в Вавилоне, да будет мой род жить в нем, умножаться и получать дани царей земных…» В северной части Вавилона археологи нашли летний дворец, где находилось второе чудо света – висячие сады (так называемые сады Семирамиды).

Навуходоносор очень любил свою первую жену мидийскую принцессу Амиту (Амухеан), а она тосковала по своей родине, по ее звонким, прохладным рекам, горам, тенистым лесам. Навуходоносор пытался развлекать жену подарками, охотой, приемами. Но однажды ему пришла в голову блестящая идея создать для любимой «малую Мидию». Вскоре работа закипела. Общая площадь садов была 200 квадратных метров. Они состояли из 4 террас, которые находились на большом искусственном холме и покоились на столбах. На каждую террасу наносили толстый слой плодородной земли, сажали деревья различных сортов, разводили тюльпаны и розы. Они создавали прохладу и благоухание. На самом верху был построен павильон, где Амита могла отдыхать, любоваться окружающим ландшафтом и не скучать по родной природе.

На верхней террасе была башня, где находились водоподъемные машины для полива. Вода подавалась из Евфрата. Чтобы она не «убегала», под растительный пласт подкладывались свинцовые листы. Находящиеся под садами своды использовались также как прохладные кладовые. Неподалеку было вырыто огромное водохранилище («море»), от которого на сотни километров тянулись каналы для орошения полей.

Все это великолепие творилось руками рабов и пленников, которых Навуходоносор приводил из завоевательных походов. Как все восточные деспоты, Навуходоносор, победив тот или иной народ, забирал самых сильных, умных, молодых и талантливых его представителей. Так было с иудеями, ассирийцами, финикийцами. Их руками возрождалось величие Вавилона.

В период правления Навуходоносора значительного развития достигло ремесло. Грандиозное строительство, затеянное царем, давало возможность ремесленникам получать государственные заказы. Об этом свидетельствуют надписи на глиняных табличках, найденных в частных архивах. Достижения Вавилона в архитектуре, искусстве, в сфере научных знаний во многом играли роль эталона для всего Ближнего Востока.

Несомненно, Навуходоносор был талантливым полководцем и мудрым государственным мужем, иначе он не смог бы совершить того, что совершил, и удержаться у власти 43 года. Как несомненно и то, что все это достигалось путем жестокой борьбы, в которой были пролиты реки крови. Его деяния принесли завоеванным народам много горя и страданий. Все это не могло не отразиться на нем. Библей ские предания донесли до нас странную и жуткую историю, полную мистики, о том, как Навуходоносор на семь лет превратился в зверя: «…и отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у него – как у птицы» (Даниил 4:30). Так сурово, по свидетельству Библии, он был наказан за гордыню. Современной психиатрической науке состояние, в котором находился Навуходоносор, известно под именем ликантропии. Это болезнь, при которой человек чувствует себя тем или иным диким животным (волком, собакой и т. д.). При этом происходит поражение сознания собственной личности человека. К этому очень часто присоединяются кожные страдания, что, говорят, было и у Навуходоносора. Такое состояние длится довольно долго, иногда заканчивается выздоровлением, но чаще остается пожизненно. Навуходоносору повезло, он вернулся к самому себе, пройдя испытание, посланное ему судьбой: «Возвратился ко мне разум мой, и к славе царства моего возвратились ко мне сановитость и прежний вид мой; тогда взыскали меня советники мои и вельможи мои, и я восстановлен на царство мое, и величие мое еще больше возвысилось» (Даниил 5:33).

В 562 г. до н. э. великий тиран Вавилона умер. На престол взошел арамеец Набонид, а в 539 г. до н. э. Вавилон был захвачен персидским царем Киром II.

Неру Джавахарлал

(Род. в 1889 г. – ум. в 1964 г.)

Премьер-министр и министр иностранных дел Республики Индия в 1947–1964 гг.

Один из лидеров Индийского национального конгресса (ИНК). Неоднократно, в 1929–1930, 1936–1937, 1946, 1951–1954 гг. избирался председателем этой партии.

Джавахарлал Неру вошел в историю как один из самых ярких и прогрессивных политических деятелей Азии. Его по праву называют «строителем новой Индии», человеком, который сумел превратить страну, не имеющую опыта строительства государственности, в одну из самых мощных держав, играющую значительную роль в мировой политике.

Будущий премьер-министр родился 14 ноября 1889 г. в Аллахабаде – небольшом городе в штате Уттар-Прадеш. Отец Джавахарлала, Мотилал Неру, был известным на всю Индию адвокатом и принадлежал к касте брахманов – высшей в сложной иерархии индуистской кастовой системы. Он стоял у истоков индийского национализма и Индийского национального конгресса.

Семья Неру была хорошо обеспечена. Великолепный дом, названный «Обителью радости», всегда полный гостей: политических и общественных деятелей, литераторов, юристов, видных чиновников английской колониальной администрации; открыт для мусульман и индуистов, верующих и атеистов, без различия национальностей и кастовой принадлежности.

Мотилал Неру не останавливался ни перед какими расходами, чтобы дать сыну хорошее европейское образование. Благодаря ему Джавахарлал сначала окончил школу-пансион для английской знати в Харроу, а позже поступил в Кембриджский университет и завершил образование в ассоциации адвокатов Иннер Темпл в Лондоне, где получил диплом, дающий право заниматься адвокатской практикой. Здесь же он проникся модными в то время социалистическими идеями.

Осенью 1912 г. Неру вернулся в Индию и поступил в адвокатскую контору отца. Свой досуг молодой адвокат заполнял националистической деятельностью. Уже в декабре он принял участие в сессии Индийского национального конгресса. На пылкого юношу обстановка, царящая на ней, произвела удручающее впечатление. Возмущенный Неру назвал Конгресс «досужим развлечением кабинетных дельцов» и начал выступать с дерзкой критикой высших властей.

Встревоженный этим Мотилал решил поскорее женить сына. Невесту звали Камалой, и была она дочерью ашмирского брахмана Джавахармуля Кауля. В соответствии с принятым в Индии обычаем, родители заключили соглашение о бракосочетании еще в 1912 г., когда Камале было всего 13 лет. Джавахарлалу показали фотографию юной невесты, и девушка поразила его своей красотой. Однако он считал ее слишком молодой для себя (разница в возрасте составляла 10 лет) и решил жениться, когда невесте исполнится не меньше 18–19 лет. Все годы до свадьбы Камала прожила затворницей в Дели, а ее родители с нетерпением ожидали, когда она выйдет замуж. Свадьба со стоялась в феврале 1916 г. Брак оказался на редкость счастливым, несмотря на разницу в образовании и возрасте. Следуя старинному обычаю, запрещавшему девочкам посещать школу, родители научили дочь читать на хинди, урду и английском. Она хорошо знала священные книги индуистов и индийский фольклор. Однако природный ум и горячая любовь к мужу со временем позволили молодой женщине не только понять политические устремления мужа, но даже самой активно участвовать в борьбе за независимость и стать одной из первых индийских женщин, открыто занимавшихся агитацией.

Со временем «Обитель радости» стала штабом индийского национализма. Здесь часто бывал Махатма Ганди. Джавахарлал называл его «Бапу» – «Отцом нации». В свою очередь Ганди дал будущему премьеру прозвище «Бхарат бхушан» – «Жемчужина Индии». Когда в 1919 г. Махатма пришел к руководству в Конгрессе, Неру-младший стал его горячим приверженцем. Он считал, что только Ганди может превратить ИНК из политического клуба в орган, способный объединить народ в борьбе за независимость. Молодой конгрессист развил кипучую деятельность в годы первой кампании сатьяграхи, а в 1921 г. за антианглийскую агитацию подвергся первому аресту.

Но уже в 1922 г., когда Ганди прекратил сопротивление, Неру стал искать другие пути национальной борьбы. В тот период, когда большинство конгрессистов готовы были удовлетвориться статусом доминиона для Индии, Джавахарлал решительно выступил за независимость. Многие поддержали его. Но семейные обстоятельства не позволили Джавахарлалу в то время занять ведущее положение в ИНК. В 1925 г. тяжко заболела Камала. Врачи советовали ехать в Швейцарию, славившуюся своими туберкулезными лечебницами. Вместе с женой и дочерью Индирой Джавахарлал некоторое время прожил в Женеве. Однако его деятельная натура не позволяла сидеть на месте. Как только Камала почувствовала облегчение, Неру оставил ее и Индиру в санатории в Монтани, а сам отправился в Берлин для подготовки Международного конгресса угнетенных народов. Его главной заботой в то время стала работа по расширению солидарности рабочих партий европейских стран с народами Востока. С этой целью он побывал в Париже, Брюсселе, Берлине, Праге, Вене и Лондоне.

Вернувшись в Индию, Неру сразу же окунулся в работу Конгресса. Именно ему, признанному лидеру левого крыла партии, поручили написать резолюцию для очередной сессии ИНК о предоставлении стране независимости. Ее проект был принят в 1929 г. в Лахоре. В это же время он впервые стал председателем партии. Популярность Неру-младшего быстро росла. Индийцы называли Джавахарлала Пандитджи – Уважаемым ученым, Тиагамурти – Воплощением жертвенности.

В 1935 г. Камале вновь пришлось отправиться для лечения в Лозанну. Здесь 28 февраля 1936 г. она умерла, так и не увидев больше Индии. Урну с ее прахом Джавахарлал привез в Аллахабад и рассеял пепел над водами Ганга.

Вернувшись в Индию, Джавахарлал много внимания уделял противоборству английским властям, использующим индийцев в качестве пушечного мяса на фронтах Второй мировой войны. Поэтому почти весь военный период ему пришлось провести в тюрьме, куда лидеры ИНК попали в связи с резолюцией Ганди «Вон из Индии».

В послевоенной Индии Джавахарлала ждали новые заботы. Сопротивляясь неизбежному, колонизаторы применили политику, известную еще в античном Риме под девизом «Разделяй и властвуй!». Ловко играя на религиозно-общинном фанатизме определенных кругов и сепаратистских настроениях, они спровоцировали индуистско-мусульманскую резню в Пакистане. Лидер Мусульманской лиги Али Джинна объявил о начале борьбы за создание Пакистана и призвал единоверцев держать наготове оружие. Джинн в буквальном смысле слова был выпущен из бутылки.

7 сентября 1946 г. Неру выступил по радио с объявлением о создании промежуточного временного правительства. Он заявил, что это лишь шаг к обретению полной независимости, но шаг очень важный. По его представлению, суверенитета можно достичь, постепенно обретая самостоятельность во внутренней и внешней политике.

Предполагалось, что на международной арене Индия будет избегать участия в политике силы, подчеркивалась заинтересованность «в освобождении колониальных и зависимых стран и народов». Это стало зародышем знаменитой «политики неприсоединения», сыгравшей значительную роль в развитии отношений между странами в послевоенном мире.

После раздела Индии 4 августа 1947 г. было сформировано первое национальное правительство. В нем было всего 14 человек. Джавахарлал занял посты премьер-министра, министра иностранных дел и министра по научным исследованиям. А через десять дней состоялась историческая сессия Учредительного собрания, провозгласившая образование нового государства – Индийского Союза. Неру призвал присутствующих принести клятву, посвятив себя служению родине и народу. А на следующий день, который с этих пор ежегодно празднуется как День независимости Индии, в 16 часов над площадью перед крепостью Лал-Кила в Дели первый премьер-министр независимого государства впервые поднял национальный флаг шафранового, белого и зеленого цветов.

Но тут страну охватила волна религиозных распрей и насилия. Полыхали пожары, лилась кровь. Меры правительства не смогли остановить насилие. Только голодовка Ганди помогла народу обрести здравый смысл. Постепенно вспышки религиозного безумия сошли на нет, и Джавахарлал смог заняться экономическими и внешнеполитическими проблемами. Он понимал, что полная экономическая независимость Индии может быть достигнута только постепенно, через укрепление равноправных связей с другими государствами, прежде всего с Советским Союзом. В то же время премьер-министр открыто выступил в поддержку стран, борющихся против колониальной зависимости, и стал отстаивать идеи всеобщего мира между народами.

Именно такая позиция сделала Индию бесспорным лидером среди молодых государств, возникших на карте мира в послевоенное десятилетие. В апреле 1955 г. в Бандунге (Индонезия) состоялась конференция освободившихся стран Азии и Африки, положившая начало движению неприсоединения. В организацию этого форума и разработку пяти знаменитых принципов мирного сосуществования панчашила большой вклад внес Джавахарал Неру.

Шло время. Резиденция премьер-министра, расположившегося в доме бывшего английского главнокомандующего в Индии, наполнилась гомоном детских голосов, принадлежащих внукам главы государства. Перебравшаяся к отцу Индира обустроила апартаменты Джавахарлала в духе национальных традиций. После многих лет неустроенности Неру отдыхал в мирной домашней обстановке, наполненной тихими семейными радостями. В доме постоянно жило множество домашних животных: породистые собаки и дворняжки, белки, голуби, попугаи и даже тигрята. Особенно любил Джавахарлал красного гималайского панду по имени Бхимса, который платил хозяину горячей привязанностью. Однажды во время болезни Неру он отказался от еды и успокоился только тогда, когда Индира впустила его в комнату больного.

Просоциалистические взгляды Джавахарлала постепенно претерпевали изменения, стали преобладать идеи либерализма и гандизма. Сбылось пророчество Ганди о том, что со временем друг «заговорит на его языке». В целом такая трансформация взглядов понятна. Неру был человеком совестливым и любящим народ Индии. На его плечи легла ответственность за судьбы миллионов людей, расслоенных на множество социальных, кастовых и национальных групп. Он не мог относиться к ним как к пешкам в политической игре за воплощение в жизнь тех или иных теорий или в борьбе за власть, понимая, что радикальные меры могли привести к кровопролитию, гражданской войне, расчленению государства. Во внутренней политике Неру предпочел выбрать умеренный курс демократических и социальных реформ. Оставаясь сторонником социализма, он не выдвинул его строительство целью для нации, понимая, что ей противостоит сильная оппозиция как внутри Конгресса, так и в народной среде. Социализм в Индии отождествлялся с планированием, созданием государственного сектора в экономике, экономическим ростом, повышением благосостояния народа, провозглашением принципа «равных возможностей» для всех граждан страны. На деле же произошло укрепление позиций крупного капитала, а социальное расслоение только усилилось. Пока Неру был у власти, его авторитет во многом сдерживал социально-экономические противоречия между богатыми и бедными, религиозные и национальные распри. Однако после его смерти, последовавшей от сердечного приступа 27 мая 1964 г., его дочери пришлось в полной мере столкнуться со всеми этими проблемами.

Несомненно, Джавахарлал Неру был не только одним из самых крупных гуманистов XX века, но и романтиком. Он вдохновенно верил в то, что мир идет к лучшему. Вот-вот, еще немножко усилий, и все человечество, а с ним вместе и Индия, заживет в радости и довольстве. Но мир в который раз изменился, по существу ничего не изменив в самой сущности отношений между странами, народами и отдельными людьми. Золотая эра недостроенного социализма миновала, оставив по себе горечь разочарования для нынешних и соблазн возобновления социалистического строительства для последующих поколений.

Пол Пот

(Род. в 1928 г. – ум. в 1998 г.)

Глава левоэкстремистского режима «красных кхмеров»[117] в Кампучии.[118] Организатор геноцида собственного народа.

«Около 9 часов 30 минут утра на авеню Монивонга [в Пномпене] появилась первая колонна победителей. Население, высыпавшее на улицу, встретило их радостными аплодисментами и приветственными возгласами. Но что это? Женщину, бросившуюся по-матерински обнять солдата-освободителя, отшвырнули ударом приклада. Девочки, подбежавшие вручить цветы, натолкнулись на холодную сталь штыков… Из оцепенения людей вывели приказы, которые раздались из громкоговорителей, установленных на военных джипах: «Все – вон из города! Быстрее покидайте дома и уходите вон из города! Навсегда! Возврата не будет!» Среди горожан началась паника. Людей гнали, как скот. Если семья замешкалась – во двор нередко бросали гранату или поторапливали очередью из автомата, выпущенной по стеклам окон. В поднявшейся сумятице, неразберихе и спешке жены теряли мужей, родители – детей. Насильственному массовому угону подлежали даже больные, которых стаскивали с коек…»

Так описывал советский журналист В. Серегин первое появление в столице, Пномпене, «красных кхмеров» – «освободителей» камбоджийцев от гнета антинародного проамериканского режима. Чтобы понять ситуацию, нужно вернуться на пять лет назад.

В первой половине 70-х гг. XX вв. власть в Камбодже принадлежала так называемой пномпеньской группировке, совершившей в марте 1970 г. государственный переворот при поддержке США. Пять лет боролись камбоджийцы с узурпаторами и американскими интервентами. Наконец 17 апреля 1975 г. столица государства была освобождена от войск американского ставленника генерала Лонг Нола. Однако чаяния народа на счастливую спокойную жизнь не оправдались. На смену пномпеньской группировке пришла власть «красных кхмеров», ставшая одним из самых кровавых кошмаров ушедшего столетия, дебют которой и отобразил Серегин. А во главе этой власти стоял человек, известный под именем Пол Пот, безжалостность которого наводит на мысль о психической патологии.

О жизни Салот Сара (таково настоящее имя диктатора) известно довольно мало. Неизвестна даже точная дата его рождения. Называют 1927, а чаще – 1928 год. Родители будущего тирана – Пием Лот и Док Нием – имели китайские корни и были крестьянами. В официальных биографиях периода правления Пол Пота их называли бедняками. На самом деле Пием Лот. по местным понятиям, был человеком зажиточным. Ему принадлежало около сорока буйволов, и он имел возможность нанимать батраков. Дети – а было их немало: семь сыновей и две дочери – получили неплохое образование. Салот Сар в пять лет научился читать, успешно окончил местную школу, а в 15 лет отправился в Пномпень, где поступил в технический колледж. Выросший в мятежной провинции Кампонгтхом юноша не мог не интересоваться политикой. Еще совсем юным, в годы Второй мировой войны, он стал членом коммунистической партии Индокитая. Потом деньги отца и семейные связи позволили юноше отправиться на учебу за границу.

В 1949 г. Салот Сар прибыл в Париж. Здесь он вступил во французскую компартию, сблизился с камбоджийскими студентами, исповедовавшими марксизм сталинского толка, и вместе с ними в 1950 г. создал кружок по изучению сталинской теории классовой борьбы, тактики тоталитарного организационного контроля и сталинского подхода к решению национальных проблем. Параллельно юноша увлекался французской поэзией и между делом писал памфлеты, направленные против камбоджийской королевской семьи.

В Париже Салот Сар встретился с камбоджийкой Кхиеу Полнари. Поженились они уже в Камбодже, куда в 1953 или 1954 г. вернулся будущий диктатор. Брак, однако, не сложился. Есть сведения, что несчастная женщина сошла с ума, не выдержав совместной жизни с мужем-чудовищем.

На родине вооруженный сталинскими идеями Салот Сар начал преподавать в престижном частном лицее в Пномпене. На этом основании много лет спустя он стал называть себя «профессором истории и географии». Однако, судя по всему, главным в его деятельности этого периода было совсем не преподавание. Салот Сар не афишировал своих политических пристрастий, но исподволь пропагандировал среди студентов марксистские идеи. Причем сталинские тезисы со временем были дополнены изрядной долей «великого учения Мао».

Вскоре молодой пропагандист примкнул к одной из фракций камбоджийской компартии, которая исповедовала идеи создания сильной Камбоджи с помощью «сверхвеликого скачка» с упором на собственные силы. Уже в начале 60-х гг. Салот Сар стал одним из лидеров фракции, а после смерти секретаря Компартии Камбоджи Ту Самута, погибшего при невыясненных обстоятельствах, стал его преемником. Поговаривали, что новый лидер причастен к гибели предшественника, но никто не стал разбираться с этим.

В 1963 г. Салот Сар покинул лицей и перешел на нелегальное положение. В новой роли он делал ставку на налаживание отношений с единомышленниками за рубежом. Для этого он в 1965 г. посетил Вьетнам, а не найдя общего языка с вьетнамскими коммунистами, отправился в Пекин, где получил полную поддержку у Мао.

Постепенно единомышленники Салот Сара заняли командное положение в партии. Для устранения соперников использовались систематические чистки, а особо опасных просто физически устраняли. Для укрепления положения лидера была создана специальная служба безопасности, которая подчинялась лично Салот Сару. Позже она разрослась до размеров целой армии. Ее бойцы стали называться «красными кхмерами» и вошли в историю как образец невероятной жестокости и произвола.

В начале 1975 г. имя Салот Сара исчезло со страниц газет. А примерно через год, 14 апреля 1976 г., мир узнал о назначении нового премьер-министра Камбоджи, никому не известного Пол Пота. Однако вскоре стало ясно, что Салот Сар просто сменил имя и положение. К власти он пришел не в результате переворота: был достигнут компромисс между несколькими политическими фракциями в правительстве; видимо, имела место и поддержка Китая.

«Большой скачок», к которому стремился Пол Пот, предусматривал «развитие» исключительно сельского хозяйства. Предполагалось строить «общинно-деревенский социализм». Для этого и проводилось принудительное переселение горожан в сельскую местность, где создавались «сельскохозяйственные коммуны». На каждую приходилось примерно по 10 тыс. человек.

Города обезлюдели, а многие тысячи их бывших жителей погибли, не дойдя до места назначения, от голода, болезней и жестокого обращения. Массовая гибель людей наблюдалась и в коммунах. В «общественных столовых» людей кормили впроголодь несвежими продуктами. На 10 человек приходилось по одной миске риса. Чтобы выжить, люди были вынуждены есть кору банановых деревьев. Слабых и недовольных убивали.

В коммунах все камбоджийцы, начиная с семилетнего возраста, были вынуждены трудиться по 12–16 часов. Работали по 9 дней, а десятый день был предназначен для политических занятий. Люди не имели права не только на личную собственность, но и на личные вещи. Каждому выдавали матрас и раз в год – черную рабочую одежду. По мнению руководителя страны и его приспешников, все остальное было лишь следствием буржуазной развращенности.

Промышленные предприятия были переориентированы на производство мотыг и лопат, а все камбоджийцы от мала до велика должны были выращивать рис и строить ирригационные сооружения. Однако при первом же разливе все дамбы и плотины были размыты. Их строили без участия специалистов, которых в стране просто не осталось. Техническая интеллигенция, врачи, учителя подлежали физическому уничтожению как «зараженные буржуазной идеологией и старой культурой».

Чтобы не тратить патронов, многочисленным жертвам режима проламывали черепа кирпичами или мотыгами. Людей убивали палками, железными прутьями, ножами и даже листьями сахарной пальмы, которые имеют чрезвычайно жесткие и острые края. Не угодившим перерезали горло, вспарывали животы. Извлеченную печень часто съедали, а желчные пузыри шли на изготовление лекарств. Людей бросали на съедение крокодилам, давили бульдозерами, сжигали, хоронили живьем, закапывали в землю по шею. Детей подбрасывали в воздух, а потом накалывали на штыки, разбивали им головы о деревья, отрывали конечности. Беспрецедентные репрессии, направленные фактически против всего народа страны, не могли не вызвать протеста. Уже в 1975 г. против режима Пол Пота вспыхнуло восстание, которое было жестоко подавлено. Казнили всех участников и сочувствующих до третьего поколения, чтобы внуки не могли отомстить за отцов и дедов. Пол Пот был убежден, что народное недовольство подрывает власть, а поэтому всех недовольных уничтожали.

Но в середине 1976 г. политика премьера стала вызывать протесты других членов правительства. А поскольку позиции Пол Пота сильно ослабли в связи со смертью Мао Цзедуна, его отправили в отставку под предлогом ухудшившегося здоровья. Если принять на веру заявления министра иностранных дел Иенг Сари, бывшего вторым человеком в государстве, к этому приложили руку власти Вьетнама и КГБ. Однако новое правительство Китая помогло Пол Поту вернуться к власти: уже через две недели он вновь стал премьер-министром.

Глава исполнительной власти продолжил прежнюю политику, но расширил ее за счет усиления идеологического влияния. Под лозунгом «За политическое образование кадров» из числа «красных кхмеров» была создана политическая организация «Ангка». Ее целью было уничтожение тысяч людей, не проявивших достаточного рвения в политическом образовании. Людям старшего поколения понятно, что за этим «преступлением» стоит недостаточно ревностное ведение конспектов и нежелание высказываться на политзанятиях в духе преданности существующему режиму.

Все население было разделено на три категории: «старые жители» – те, которые до прихода к власти «красных кхмеров» жили на территориях, сопротивлявшихся режиму Лонг Нола; «новые жители» – обитатели районов, находившихся под контролем Лонг Нола; лица, сотрудничавшие с прежним режимом. Прежде всего уничтожению подлежали последние. Потом чисткам подверглись вторая и первые категории. Первым делом уничтожили офицеров, солдат и чиновников вместе с семьями, включая даже малолетних детей, которые, по мнению Пол Пота, «могут стать опасными позднее».

Национальным меньшинствам было приказано говорить на кхмерском языке. Тех, кто не владел им, тоже уничтожили. Так, например, 25 мая 1975 г. были истреблены 12 из 20 тыс. тайцев, проживающих в провинции Кахконг.

Левоэкстремистское правительство Пол Пота, чьи действия довели до кровавого абсурда марксистские идеи, конечно, не могло оставить в покое и религиозные воззрения камбоджийцев. Буддизм и ислам – основные религии, которые исповедовали камбоджийцы, – были запрещены. Священнослужителей отправили в «коммуны» или убили. Храмы были превращены в склады зерна, свинарники и тюрьмы.

Попутно, подражая Мао, Пол Пот проводил и «культурную революцию». Было запрещено исполнение народных танцев и песен. Школы превратили в тюрьмы и склады навоза, музеи – в свинарники. На кострах сожгли все книги, включая учебники и технические издания – как «носящие реакционный характер». Уничтожались памятники архитектуры и искусства древней и уникальной культуры кхмеров. Не осталось ни одной из 2800 пагод, которые украшали страну до прихода к власти Пол Пота и его клики.

«Революционные мероприятия» коснулись даже такой деликатной стороны человеческих отношений, как брак и семья. Молодые люди лишились права создавать полноценные семьи и выбирать партнеров по своему вкусу. Руководство определяло семейные пары, нимало не заботясь об их чувствах. Часто молодожены видели друг друга впервые только на свадьбе. Свадьбы были коллективными. Супругами одновременно объявляли от 6 до 20 пар. Песни и танцы, естественно, были запрещены. Вместо них звучали речи о необходимости хорошо трудиться. Дальше – еще больший абсурд. Муж и жена жили отдельно. Раз в три недели им разрешали уединиться в специально выделенном пустом доме для исполнения супружеских обязанностей. Одна из жертв произвола при даче показаний так изобразила свои ощущения: «Мы ни разу даже не пообедали вместе. Нам абсолютно не о чем говорить. Это меня угнетает. Мне жаль мужа: его тоже не спросили; как и я, он подчинился принуждению и также несчастен».

Всего за четыре года правления Пол Пот сумел превратить Камбоджу, которая при нем стала называться Кампучией, в кладбище. А еще ее стали называть Землей Ходячей Смерти. Ведь даже Иенг Сари, явно заинтересованный в преуменьшении количества жертв режима, свидетельствовал, что страна потеряла около трех миллионов человек. Среди этих несчастных были четыре брата и сестра Пол Пота. Из 643 врачей в живых осталось только 69.

Тем не менее Камбоджи амбициозному тирану было мало. Выдвинув расистский лозунг «заботы о кхмерской расе», он решил захватить Вьетнам, который, по мнению идеологов режима, когда-то в своей южной части входил в состав древней Камбоджи. Пол Пот всерьез говорил о том, что, соблюдая пропорцию убийства «1 кхмер – 30 вьетнамцев», можно уничтожить всех жителей соседнего государства. Провоцируя войну, диктатор поощрял постоянные стычки на границе с Вьетнамом.

Однако тиран, использующий зверские патологические методы издевательства над собственным народом, в XX столетии не мог долго находиться у власти. За четыре года своего правления Пол Пот не имел ни минуты покоя. Уже в 1977 г. начался мятеж в армии. Он, однако, был подавлен, а его руководители – сожжены заживо. Однако в январе следующего года полпотовский режим все же пал под натиском вьетнамских войск и восставшего народа. Пол Пот и его приспешники, приговоренные заочно к смертной казни, сумели бежать в джунгли Таиланда. Укрепившись на секретной базе, бывший глава Кампучии создал Национальный Фронт Освобождения Кхмерского Народа. При этом некоторое время в Пномпене действовали представители «красных кхмеров». Их поддерживали США, которые настояли на присутствии полпотовцев в ООН. Но в 1993 г. после проведения в стране под наблюдением ООН первых демократических выборов бойкотировавшие их «красные кхмеры» были вынуждены окончательно уйти в джунгли.

Несколько лет в печати появлялись скудные сообщения о мнимых болезнях и даже смерти Пол Пота. Тем не менее в 1997 г. он дал несколько интервью журналистам. Бывший диктатор Кампучии заявил, что «совесть его чиста, что к геноциду собственного народа его вынудили вьетнамцы… а что касается миллионов погибших, то все это преувеличение». Мемориал Туол-сенг, созданный в память полпотовских «полей смерти» на месте бывшего пыточного центра, Пол Пот тоже считал «орудием вьетнамской пропаганды». «Моей задачей была борьба, а не убийство людей», – Цинично заявил он.

В июне 1997 г. соратники бывшего диктатора, напуганные развязанным им террором внутри организации, поместили Пол Пота, его вторую жену Миа Сом и дочь Сет Сет под домашний арест. А через несколько месяцев США неожиданно потребовали его выдачи международному трибуналу. Таким образом Вашингтон пытался сохранить лицо перед мировой общественностью, поняв, что к этому времени их протеже уже стал политическим трупом. Сильно удивленные таким поворотом событий, «красные кхмеры» решили обменять своего лидера на собственную безопасность. Но смерть Пол Пота в ночь с 14 на 15 апреля 1998 г. нарушила их планы. По официальной версии, он скончался от сердечного приступа.

Правда это или нет, вряд ли когда-нибудь можно будет сказать определенно. Ясно одно – Пол Пот сумел объединить самые страшные стороны фашистской и коммунистической практики в масштабах маленькой несчастной Кампучии-Камбоджи.

Пэн Дэхуай

(Род. в 1898 г. – ум. в 1974 г.)

Китайский военный и политический деятель, маршал КНР (1955 г.). Участник Северного похода (1926–1927 гг.), трех гражданских, Национально-освободительной (1937–1945 гг.)и Корейской (1950–1953 гг.) войн, министр обороны КНР (1954–1959 гг.).

Жизненным кредо видного военного и политического деятеля Китая Пэн Дэхуая было служение партии и народу. Истинный коммунист, он включился в революционную борьбу, отдавая себя делу без остатка. Никогда, даже во время тюремного заключения, допросов и пыток полководец не отрекался от своих взглядов. «Я несу ответственность перед народом. Коммунист должен помнить о своих обязанностях… Я уже не боюсь смерти, чего бояться?..» – говорил маршал.

Пэн Дэхуай родился 24 октября 1898 г. в семье обедневших середняков в деревне Шисян уезда Сян-тань провинции Хунань. В 6 лет его отдали в частную школу традиционного китайского типа, где мальчик штудировал грамматику и древние конфуцианские книги. Через 2 года умерла мать, тяжело заболел отец. Пэн Дэхуай был вынужден бросить учебу, чтобы как-то помочь совершенно обнищавшей семье. Спустя много лет маршал так вспоминал свое голодное и холодное детство: «В суровые зимние месяцы, когда другие надевали ватные халаты и чулки, мы с братьями носили соломенные сандалии на босую ногу и накидки из пальмовых листьев, напоминая своим видом первобытных людей». Несколько лет мальчик попрошайничал, но это было ему не по нутру, и Дэху-ай решил, что никогда больше этого делать не станет. Он поступил на службу к богатому крестьянину и с утра до вечера пас скотину. С 13 лет стал работать на угольных копях. Дэхуай брался за любое дело – рубил дрова, ловил рыбу на продажу, был поваром, подсобным рабочим. Тяжелая жизнь закалила характер молодого человека, он был готов к любым испытаниям, которые посылала судьба.

В марте 1916 г. Пэн Дэхуай вступил в хунаньгуансийскую армию. Некоторое время он служил под началом Линь Сюмэя, который был братом известного китайского революционера Линь Боцюя, разделявшего идеи социалистов-утопистов. Блестящие организатор ские способности Пэна, твердый волевой характер, неплохое знание военного дела способствовали тому, что за несколько лет службы он из простого солдата превратился в командира взвода. В это время его серьезно интересовала Октябрьская революция в России. Он вместе с другими китайскими солдатами полностью поддерживал перемены, которые она несла трудовому народу, и мечтал о том, чтобы в Китае тоже произошли подобные преобразования.

Летом 1922 г. Пэн Дэхуай поступил на офицерские курсы в Хунани. За год он успешно закончил обучение и вернулся в Национально-революционную армию, вначале в качестве командира роты, в мае 1926 г. стал командиром батальона, а через год – командиром полка.

Поражение китайской революции 1925–1927 гг. не изменило взглядов Пэна. Он тайно поддерживал революционную деятельность профсоюзов, крестьянских и студенческих союзов. Несмотря на тяжелую жизнь в условиях белого террора, офицер в апреле 1928 г. вступил в Коммунистическую партию Китая и создал в своем подразделении коммунистическую ячейку.

В июле 1928 г. Пэн Дэхуай стал во главе восстания в Пинцзяне, в результате победы которого из тюрем было выпущено более тысячи политзаключенных, а местных реакционеров подвергли аресту. После этого события дивизия Пэна была превращена в 5-й корпус рабоче-крестьянской Красной армии Китая. Кроме того, он способствовал созданию революционной опорной базы на границе провинций Хунань, Хубэй, Цзянси.

В январе 1929 г. 5-му корпусу было приказано оборонять Узинганшань. После упорных боев с превосходящими силами противника Пэн Дэхуай решил оставить эту базу. Весной этого же года он занял город ЖуйЦзинь, который через несколько лет стал столицей центрального советского района.

Благодаря мужеству, героизму и справедливому отношению к подчиненным Пэн стал чрезвычайно популярным среди солдат и простого народа. Он, будучи настоящим коммунистом, беспрекословно выполнял приказы партии. Обладая талантом полководца и незаурядными способностями тактика, Пэн Дэху-ай разработал множество операций по отражению карательных походов Чан Кайши против советских районов. Авторитет военачальника еще больше укрепился во время Великого похода, в ходе которого он руководил многими боями. Вот как писал о китайском полководце бывший военный советник при ЦК КПК Отто Браун: «Одинаково активный в политике и в военном деле, он не молчал, считая нужным выступать с критикой. Пэн Дэхуай резко обрушился на тактику позиционных боев, стоившую многих жертв, и на разрозненные партизанские действия. Его корпус, единственный, в составе которого имелось три дивизии, был самым многочисленным, сильным и прекрасно подготовленным к ведению регулярных боевых действий, поэтому на него возлагались самые трудные задачи. Несколько раз Пэн Дэхуай оказывался в опасных ситуациях, но всегда с честью из них выходил».

В период антияпонской войны 1937–1945 гг. Дэху-ай стал заместителем командующего 8-й армией. Он активно участвовал в создании обширных опорных баз сопротивления японским захватчикам в Северном Китае. Наибольшую известность в этой войне приобрела операция 3-й армии, названная «битвой ста полков», в которой участвовало 115 полков этого подразделения общей численностью 400 тыс. человек.

«Битва ста полков» имела целью внезапным одновременным ударом по гарнизонам противника дезорганизовать его тылы, связь, разрушить шоссейные и железные дороги, расширить территорию партизанских баз. За время операции, длившейся более 3 месяцев, 8-я армия провела 1824 боя, в результате которых было убито и ранено свыше 20600 японских солдат и офицеров. Хотя потери китайской стороны превысили 20 тыс. человек, Пэну все же удалось установить постоянный контроль над 26 уездами, а население освобожденной территории составило 5 млн человек.

Во время войны против режима Чан Кайши в 1945–1949 гг. Пэн Дэхуай командовал сначала Северо-западной армией, а затем 1-й Полевой армией Народно-освободительной армии Китая, солдаты которой мужественно сражались на поле боя и освободили северо-западную часть Китая.

После образования Китайской Народной Республики в 1949 г. полководец занимал высокие государственные должности: был членом центрального народного правительства, заместителем председателя Народно-революционного совета КНР, первым секретарем Северо-западного бюро ЦК КПК, председателем Военно-административного совета Северо-западного Китая. Корейская война 1950–1953 гг. принесла Пэну новое назначение – на должность командующего частями китайских народных добровольцев на корейском фронте. Войска под его командованием участвовали во всех крупнейших наступательных и оборонительных операциях этой войны, одержали ряд блестящих побед в районе Унсана, в Пхеньян-Хыннамской операции. В благодарность за помощь в войне корейское правительство наградило Пэна орденом «Национальный флаг» 1-й степени, кроме того, он заслуженно получил звание героя КНДР.

По возвращении на родину полководец посвятил себя оборонному и хозяйственному строительству. В 1954 г. он стал членом Политбюро ЦК КПК, а через несколько месяцев был назначен министром обороны КНР. Через год Пэн Дэхуай был удостоен великой для военного почести – получил звание маршала КНР. Находясь на посту министра обороны, он выступал за модернизацию армии и повышение ее профессионального уровня, неоднократно встречался со знаменитыми советскими военачальниками – Г. К. Жуковым, К. К. Рокоссовским, Р. Я. Малиновским. По инициативе Пэн Дэхуая в армии была проведена реформа: установлена обязательность военной службы, введена новая форма и т. д.

Как отмечают сотоварищи Пэн Дэхуая, он был разносторонним человеком: любил читать, путешествовать, смотреть кинофильмы. Маршал был справедлив, скромен и предельно честен как по отношению к себе, так и по отношению к своим сослуживцам. Преданность делу и правду он ценил больше всего на свете. Именно эти качества и привели полководца к катастрофе, которая разразилась после того, как на Лушаньском (8-м) пленуме ЦК КПК он выступил против внутренней политики Мао Цзэдуна, его авантюристического курса и культа личности. В ответ маршала обвинили в «антипартийной деятельности» и сняли со всех постов. Он был вынужден перебраться в полуразрушенный домик, где жил в бедности до своего ареста в 1966 г. В тюрьме с помощью допросов и пыток его заставляли подписать отречение от своих взглядов и признание в «антипартийной деятельности». «Не будет этого, хоть голову отрежьте! Я не желаю писать, я ничего не боюсь и буду твердо стоять за правду!» – крикнул военачальник своим мучителем.

Моральные и физические истязания подорвали здоровье великого полководца. В 1973 г. у него было обнаружено раковое заболевание, и 29 ноября 1974 г. Пэн Дэхуай скончался. На его похоронах не было ни души, а имя и фамилию героя Китая изменили.

Однажды Пэн Дэхуай сказал, что только история может дать ему справедливую оценку. Эти слова оказались пророческими. Через 4 года после смерти он был реабилитирован. Мужественному и талантливому человеку вернули доброе имя настоящего сына народа и борца за его свободу и процветание.

Селевк I Никатор

(Род. в 358 г. до н. э. – ум. в 281 г. до н. э.)

Полководец Александра Македонского, диадох. Основатель династии Селевкидов, правившей в 312–264 гг. до н. э. на Ближнем и Среднем Востоке.

По словам известного немецкого историка Г. Бенгтсона, Селевк Никатор, царь Верхних сатрапий[119] бывшей империи Александра Македонского, «…в счастье и в несчастье… всегда сохранял свойственное ему благородство помыслов». Однако этому утверждению противоречат некоторые факты биографии диадоха, известной, правда, далеко недостаточно.

К сожалению, о жизни этого замечательного человека, незаурядного политика, смелого воина и талантливого полководца известно очень немного. Знатным происхождением Селевк не отличался. Он был сыном Антиоха и Лаодики из маленького македонского местечка Эвропос. Позже возникла легенда о том, что настоящим отцом царя является бог Аполлон. Перед родами он якобы во сне явился Лаодике и отдал ей кольцо с якорем для передачи сыну, а утром это кольцо оказалось на ложе. После появления на свет у мальчика на бедре оказалось родимое пятно в форме якоря – знак, которым потом были отмечены все Селевкиды. Перед походом мать отдала кольцо Селевку, сказав, что его настоящий отец – бог Аполлон.

Об этом кольце существовало еще одно предание, которое, как и первое, наверняка возникло тогда, когда Селевк был уже царем. Предание гласит, что Селевку было предсказано, что он станет царем там, где потеряет, а потом найдет кольцо Аполлона. Действительно, он якобы утратил его в долине Евфрата. Но по пути в Вавилон Селевк споткнулся о камень, от которого откололся кусочек в виде якоря. Птолемей истолковал предзнаменование как символ безопасности, и Селевк вделал камень в свой перстень.

История умалчивает о том, как будущий царь державы Селевкидов попал в войско Александра. Почти отсутствуют сведения и о том, как вел себя Селевк в походах македонской армии с 334 по 327 гг. до н. э. Историк Аппиан утверждал, что в это время он был простым солдатом. Вероятно, на первых порах так и было. Однако в других источниках Селевк фигурирует уже в качестве военачальника: например, в сражении с царем Пором (326 г. до н. э.) будущий царь уже командовал одной из фаланг. Это означает, что он был хорошо известен Александру, имел военный опыт и тактические знания.

Об определенной близости Селевка к Македонскому свидетельствует и то, что в 324 г. до н. э. он принимал участие в знаменитой массовой свадьбе македонских военачальников, по приказу Александра взявших в жены девушек из знатных иранских фамилий. Женой Селевка стала Апама, дочь бактрийца Спитамена.

Очевидно, перед смертью Александра Селевк был приближен к царю. Вместе с ним он был на пиру у Медия – последнем в жизни вождя македонцев. Плутарх упоминает и о том, что когда у Селевка исчез раб, Александр приложил все усилия, чтобы найти его. Историк считал этот факт проявлением особой любви царя к военачальнику.

Видимо, Селевк отвечал Александру взаимностью и был очень предан ему. Известно, что вместе с некоторыми другими приближенными великого завоевателя он молил богов о даровании тому выздоровления. Но царь умер и его империя была разделена на сатрапии, которыми стали править диадохи – преемники, каждый из которых стремился к независимости, а некоторые претендовали на власть над всей империей. В результате диадохи вели между собой нескончаемые кровопролитные войны.

При дележе Селевк не получил сатрапии. Однако ставший великим визирем (регентом) Пердикка отдал ему пост хилиарха, начальника над конницей гетайров – элитных войск македонцев. Но остальные диадохи тяготились властью Пердикки. Его положение оказалось очень непрочным.

Своим главным соперником Пердикка, ставший имперским регентом и претендовавший на полноту власти, считал Птолемея, поэтому и отправился на завоевание Египта. Там он погиб от руки бывшего телохранителя Александра, Пифона, став жертвой заговора. Предполагают, что в этом был замешан и Селевк, недовольный действиями регента в Египте.

После смерти Пердикки последовал новый раздел сатрапий, и бывший хилиарх в 321 г. до н. э. получил Вавилонию и начал участвовать в войнах диадохов. Взвесив все обстоятельства, вавилонский сатрап заключил союз с Антигоном Одноглазым. В награду за помощь против Эвмена из Кардии тот отдал Селевку Сузиану, при условии, что тот сам овладеет городом Сузы, занятым сторонником Эвмена, хранителем казны Ксенофилом. В конце концов это условие было выполнено, и сатрап Вавилонии присоединил к своим владениям новую территорию.

Однако вскоре между союзниками начались раздоры. Антигон стремился подчинить себе Селевка. Летом 316 г. до н. э. тому пришлось покинуть Вавилон и бежать в Египет к Птолемею. Четыре года он служил у египетского сатрапа и участвовал в его военных кампаниях против Антигона. Именно по совету Селевка Птолемей начал борьбу с противником на территории Сирии, где тот был особенно уязвим. Весной 312 г. до н. э. Птолемей и Селевк одержали крупную победу при Газе, ставшую поворотным моментом в войне.

В данном случае примечательна тактика союзников, примененная в сражении. Основной ударной силой армии сына Антигона, Деметрия – именно его войска противостояли сатрапам, – были слоны. На них он возлагал особые надежды. Однако египтяне вбили в землю столбы и прикрепили к ним железные цепи, в которых огромные животные запутались.

После победы Селевк сформировал отряд пехотинцев и всадников, насчитывающий более тысячи человек, и отправился через Аравийскую пустыню отвоевывать Вавилонию. Бывший сатрап считал, что боги покровительствуют ему. Ведь сам Александр явился к нему во сне и сказал, что победа будет за ним, а оракул в Бранхидах приветствовал его как царя. Кроме того, он считал, что вавилоняне будут рады его возвращению. Изгнанный правитель оказался прав. Об этом свидетельствует присоединение к войскам Селевка некоего Полиарха с тысячным отрядом.

Антигон вынужден был отступить перед превосходящей силой противника и укрепиться в Вавилоне. Однако мощные стены не спасли его – Селевк штурмом овладел городом. Но Вавилония все еще не могла считаться завоеванной. Стратег Антигона Никанор выставил 17 тыс. воинов, что намного превосходило силы Селевка. Однако бывший сатрап ночью неожиданно напал на противника и разгромил его. Никанор бежал, а значительная часть его войска перешла на службу к Селевку.

С осени 312 г. до н. э. Селевк стал фактически царем Вавилонии, а после 306 г. до н. э. по примеру других диадохов стал именоваться так официально. С самого начала царствования он стремился расширить территорию своих владений. В сравнительно короткий срок ему удалось присоединить Сузиану, Мидию, Месопотамию, Армению, Персиду, Парфию, Бактрию, Согдиану, Аравию, Гирканию и ряд других стран вплоть до границ Индии.

Вскоре индийскому царю Чандрагупте пришлось убедиться в том, что опасный сосед не оставит его в покое. Селевк предложил ему подчиниться и превратиться в вассала. Это не устраивало свободолюбивого царя. Когда армия Селевка вторглась на территорию Индии, он ответил жестоким сопротивлением. Войско диадоха ничего не могло поделать с индийцами. В конце концов стороны заключили договор, по которому за Чандрагуптой признавалось право на владение Гандхарой, Паропамисадами и Арахосией. Селевк же в качестве отступного получал 500 слонов. царь Вавилонии не считал себя внакладе. Индия была ему явно не по зубам, а слоны, по его намерениям, должны были сыграть решающую роль в борьбе с Антигоном, не оставляющим претензий на земли Вавилонии.

В борьбе с Антигоном Селевк вошел в союз с Лисимахом, Кассандром и Птолемеем. В 301 г. до н. э. состоялась решающая битва при Ипсе, в которой Антигон, имея восемьдесят с лишним лет от роду, погиб, сражаясь как простой солдат. Многолетнее противостояние закончилось для Селевка приобретением Сирии и восточной части Малой Азии. Однако львиную часть добычи присвоил Лисимах. Кроме того, Сирия ранее уже была завоевана Птолемеем, у которого были все основания для недовольства. В результате войны из-за спорной территории продолжались вплоть до 187 г. до н. э. и закончились ее присоединением к империи Селевкидов только при Антиохе III.

Огромное государство Селевка охватывало почти всю территорию бывшей империи Александра. При этом здесь царило относительное спокойствие, так как у местного населения не было причин для особого недовольства. Однако на завоеванных землях Селевк, как многие диадохи, проводил политику эллинизации, а точнее, «македонизации». В целом весьма лояльно относясь к обычаям и традициям местных жителей, за что снискал их уважение, он все же хотел создать в Вавилонии новый центр македонской нации. В стране появились города и деревни с македонскими названиями. Свою столицу Селевк из Вавилона перенес во вновь основанный город Селевкияна-Тигре. Кроме нее в огромном государстве существовало еще несколько Селевкий и Антиохия. В них жили главным образом македонцы и греки, принесшие сюда свою культуру.

Желание укрепить в своей державе положение македонцев, скорее всего, привело Селевка к стремлению присоединить еще и Македонию. После смерти Лисимаха, которого Селевк незадолго до того победил в битве при Курупедионе, трон Македонии оказался свободным. Поэтому в 281 г. до н. э. Селевк отправился туда с войском, надеясь воспользоваться своим, с его точки зрения, законным правом на положение царя на родине. Однако по дороге он был убит сыном Птолемея I, Птолемеем Керавном, которого принял в своем доме и которому пообещал помочь вернуть наследственное право на трон Египта, которого лишил его отец.

Несмотря на внезапную гибель царя, государство Селевка к тому времени уже находилось в надежных руках. Соправителем Селевка был его сын, Антиох. Он продолжил политику отца, а поэтому сохранил доверие подданных.

Взаимоотношения отца с сыном весьма любопытны и так овеяны легендами, что о них нелишне рассказать подробнее. Антиох I Сотер был сыном первой жены Селевка, бактрийки Апамы. В отличие от своих соратников, вскоре после смерти Александра бросивших своих иранских жен, Селевк долгое время хранил ей верность. Однако в 299 г. до н. э. все же женился вторично. Его новой избранницей стала Стратоника, дочь Деметрия Полиоркета. По преданию, Антиох безумно влюбился в мачеху и даже тяжело заболел. Долгое время врачи не могли понять причины его болезни. Тогда один из них заподозрил, что пациент безнадежно влюблен. Он велел провести возле постели больного всех молодых женщин, живших во дворце. Когда появилась Стратоника, по учащенному пульсу врач понял, кто именно является объектом страсти царевича. Но так прямо сказать об этом Селевку он не решился. Обдумав ситуацию, врач сказал царю, что Антиох влюблен в его, врача, жену. царь стал умолять, чтобы тот отдал свою жену его сыну. Тогда врач сказал: «А ты в такой ситуации мог бы пожертвовать своей супругой?» «Да!» – воскликнул Селевк. Тогда врач открыл ему все, и царь отдал сыну Стратонику. Так повествует легенда, легшая в основу многих литературных произведений. Историки же считают, что причиной такого поступка была забота царя о продолжении династии, так как от него у Стратоники была только дочь, а сам он уже пребывал в преклонных летах.

Считается достоверным, что по поводу передачи жены сыну Селевк обратился к македонскому войсковому собранию за советом. На этом же собрании царь объявил, что назначает сына наместником Верхних сатрапий, включая Месопотамию, и своим соправителем. Предполагают, что это событие произошло в 294 или 293 гг. до н. э.

Сунь Ятсен

(Род. в 1866 г. – ум. в 1925 г.)

Лидер китайской революции 1911 г., создатель Китайской республики.

Сунь Ятсен (в китайском литературном произношении – Сунь И-сянь; другие имена: Сунь Чжуншань, Сунь Вэнь), сын бедных родителей, родился 12 ноября 1866 года в Сяншань (ныне Чжуншань), провинция Гуандун (Квантунская). После окончания народной школы прожил несколько лет на Гавайских островах, где его брат занимался торговлей. Вскоре он отправляется в Сянган (Гонконг), где изучал медицину в английской медицинской высшей школе.

Молодой человек решил посвятить свою жизнь свержению маньчжурской династии, правившей Китаем с XVII века. Революционную деятельность Сунь начал в 1882 году, пытаясь организовать партию заговорщиков, но среди его знакомых нашлось только трое единомышленников. Во время Японо-китайской войны Сунь Ятсен создал «Общество возрождения Китая», которое занималось агитацией в среде южно-китайской буржуазии, пропагандой революционных идей в китайской армии, закупало оружие для переворота. В 1894 году Сунь создал антиманьчжурскую революционную организацию «Союз возрождения Китая» – «Синчжунхой», возглавившую 25 октября 1895 года в городе Гуанджоу вооруженное восстание, окончившееся неудачей. Заговор был раскрыт, и в сентябре 1895 года был казнен товарищ Сунь Ятсена – Люк-Дун.

После провала заговора Сунь Ятсен бежит за границу, и начинаются долгие годы учебы, странствий по свету, нищеты. Он живет то в Японии, то в азиатских английских колониях, в Америке и в Англии, в странах Западной Европы. Английская и американская демократия стали для Сунь Ятсена идеалом государственного устройства. В то же время Сунь симпатизирует социализму, но считает, что в Китае социалистическая революция преждевременна.

Сунь Ятсен создает из китайских студентов, обучавшихся за рубежом, группу для подпольной работы в Китае. Они пытаются проникнуть в Китае в офицерскую среду, формируют тайные группы. Некоторые представители молодого китайского офицерства, получившие европейское образование, примкнули к организации Сунь Ятсена. Заговорщики стремятся найти поддержку в правительственных кругах Японии и США.

В 1904 году Сунь печатает свой программный труд «Разрешение китайской проблемы», где, сожалея об отсталости Китая, обвиняет в этом завоевавших страну маньчжуров. Он видит в них «диких кочевников», которые вырезали миллионы непокорных китайцев, держали народ в невежестве, разрушили библиотеки и школы. Сунь выдвинул новый лозунг революции – «Мандат Неба не может быть вечен!», направленный против «Сына неба» – императора династии Цин. Зная, что почитание императора – главное для китайской нации, Сунь стремится развеять божественный ореол маньчжурской династии.

В 1905 году в Токио под руководством Суня была создана всекитайская революционная организация «Объединенный союз» – «Тунмэнхой». Ее программой стали выработанные Сунем «три народных принципа»: национализм (необходимость свержения маньчжуроцинской династии и восстановление суверенитета китайской нации), народовластие (учреждение республики) и народное благосостояние (уравнение в правах на владение землей).

Правящая императорская маньчжурская династия Китая пыталась реформами предотвратить революционную бурю, но ограниченные реформы уже не удовлетворили китайцев, ведь у власти в государстве оставались маньчжуры. В 1905–1910 годах под руководством «Тунмэнхоя» в различных провинциях Китая вспыхнули локальные антиманьчжурские вооруженные восстания. Но они были жестоко подавлены властями.

Победу китайским революционерам принесло Учанское восстание 1911 года. Его возглавила народно-революционная партия Сунь Ятсена – «Союзная лига». Уже 10 октября 1911 года восставшие провозгласили создание Китайской республики и объявили о начале Китайской Синьхайской революции («синьхайской» – от названия года по китайскому лунному календарю). Часть китайского офицерства находилась под влиянием революционных обществ, в военных частях имелись тайные революционные ячейки. Так, в тайной организации состояла вся Хунанская дивизия. Войска, распропагандированные сторонниками Суня из «Союзной лиги», захватили города Учан, Ухань и Ханьян, где не встретили сопротивления гарнизонов. Наместник провинции Хубей бежал в Ханькоу, откуда на крейсере отплыл в Шанхай. Восставшие захватили провинции юга Китая, где находились промышленные центры и была сильная торгово-промышленная буржуазия.

13 октября 1911 года было провозглашено так называемое «Уханьское правительство» с полковником Ли Юаньхуном во главе. К восставшим присоединяется часть армии, и революционные войска победоносно занимают один город за другим. Революция победила и в провинции Юаньнань на западе. На протяжении месяца восстали 13 китайских провинций к югу от реки Янцзы, где были созданы местные правительства, часть крупных чиновников и генералитета перешла на сторону восставших. 2 декабря 1911 года был взят Нанкин, а 25 декабря Сунь Ятсен возвратился из США в Южный Китай. По возвращении из эмиграции Сунь был избран первым Временным президентом Китайской республики (29 декабря 1911 г. в Нанкине). С 1 января 1912 года Сунь приступил к исполнению обязанностей президента.

Во время своей инаугурации Сунь дал клятву: «…свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайскую республику, заботиться о счастье и благоденствии народа, руководствуясь общественным мнением и волей народа». Сунь Ятсен издает манифест, в котором обещает содействовать развитию торговли и промышленности, пересмотреть законодательство, обеспечить свободу совести и вероисповедания.

Под его руководством был разработан проект временной демократической конституция Китайской республики, упразднено старое китайское летоисчисление, которое начиналось от воцарения маньчжурских императоров, и введено новое – от Республики.

Ленин, относившийся с симпатией к революции в Китае, дал высокую оценку деятельности Суня, назвав его «…революционным демократом, полным благородства и героизма…».

Однако к революции примкнуло огромное количество «попутчиков». Так, военным губернатором провинции Хубей и главой ее Временного правительства был избран командир бригады генерал Ли Юаньхун, никогда не симпатизировавший революционерам.

На севере Китая в Пекине искушенный царедворец и военачальник Юан-Ши-Кай неожиданно заявил о своих симпатиях к революции. Императорское окружение и часть генералитета призвали революционеров передать власть генералу Юан-Ши-Каю, сосредоточившему в своих руках значительную военную силу. Малолетний император Китая Пу И и его отец-регент Чунь, вся придворная знать еще 27 октября 1911 года предложили Юан-Ши-Кая на пост главнокомандующего армии Китая, и 1 ноября 1911 года он стал премьер-министром Китая.

12 февраля 1912 года представитель маньчжурской императорской династии отрекается от престола, заявив, что «воля народа – воля неба». Это отречение привело к тому, что в середине февраля 1912 года Юан-Ши-Кай становится Временным президентом Китайской республики. К этому времени пост временного китайского президента в Нанкине уже занимает Сунь Ятсен.

Сунь вынужден заявить, что он лично не стремится к президентской власти, а его цель – свержение власти маньчжуров. Вскоре под давлением своего окружения Сунь Ятсен подписывает соглашение с Юан-Ши-Каем и уступает ему место президента республики, складывая с себя президентские полномочия. Такой шаг был продиктован стремлением сохранить единство Китая, избежать гражданской войны и возможной интервенции. Процедура отречения от власти была совершена в Нанкине у могилы основателя китайской императорской династии Мин. Сунь поклонился праху императора и прочитал послание его вечно живому духу. В Нанкине в 1912 году собирается парламент, который утверждает Юан-Ши-Кая президентом.

В марте 1912-го Сунь отходит от политики; он довольствуется положением заместителя президента. Однако соглашение между Сунь Ятсеном и генералом Юан-Ши-Каем оказалось недолговечным. Сначала Сунь ищет компромисса с Юан-Ши-Каем, но вскоре ему пришлось уступить место новому лидеру. Сунь отходит от власти и уезжает в эмиграцию.

Провинциальная бюрократия и военный генералитет Китая остались прежними. В парламенте Китая обострилась борьба между революционным югом, который возглавил Сунь Ятсен, и милитаристским помещичьим севером, которым управлял Юан-Ши-Кай. Борьба в 1914 году перерастает в вооруженное столкновение и заканчивается победой Юан-Ши-Кая, который вскоре разгоняет парламент и становится единоличным властителем Китая – императором. В период военной диктатуры Юан-Ши-Кая Сунь создал в эмиграции в Японии новую революционную организацию – партию «Чжунхуа гоминьдан» (Китайская революционная партия), которую в народе называли просто Гоминьдан.

В 1915 году против Юан-Ши-Кая вспыхивают народные восстания, и Китай распадается на зоны влияния. В 1916 году Юан-Ши-Кай умер, после его смерти центральное китайское правительство теряет свое влияние, усиливается власть военных губернаторов отдельных провинций. Китайская военщина разделила Китай на множество сатрапий – разъединенных провинций, каждая из которых жила своей жизнью под управлением генералов-диктаторов. С началом Первой мировой войны японские войска изгоняют немецких колонизаторов, засевших в китайской провинции Шандун, Китай объявляет войну Германии. Однако долгожданный мир в ноябре 1918 года не оправдывает надежд: по мирному договору Шандунская провинция с 40-миллионным китайским населением отходит к Японии.

До лета 1918 года революционеры-«гоминьдановцы» непрерывно терпели поражение в схватках с силами Юан-Ши-Кая. Но к 1920 году сторонникам Сунь Ятсена удается захватить власть на юге Китая, в Кантоне. Партия Гоминьдан объединяет часть буржуазии и трудящихся в борьбе против правителей Северного Китая. Сунь приступает к организации революционной армии, выдвигает программу крестьянских преобразований, программу рабочей политики. В Китае начинается гражданская война.

В 1918 году Сунь направил Ленину и советскому правительству телеграмму, в которой писал о своем восхищении борьбой революционных масс России и выражал надежду, что в будущем революционные партии Китая и России объединятся для совместной борьбы. Революционная Россия рассматривалась Сунем как «великая надежда человечества». Контрреволюционное восстание «Бумажных тигров» в Кантоне заставило Суня опереться на левое крыло Гоминьдана, в то же время буржуазия юга Китая не желала серьезных социальных реформ.

Сунь надеялся получить военную помощь от Советской России, но ленинское правительство смогло оказать ее лишь весной 1920 года. По просьбе Суня Советское правительство направило в Гуанчжоу, где обосновалось в 1923 году руководимое Сунем революционное правительство Китая, группу военных советников и специалистов во главе с Павловым, Бородиным, Блюхером. Они помогли реорганизовать армию и укрепить партию Гоминьдан, объединившую все антифеодальные и антиимпериалистические силы. Сунь переписывается с советскими дипломатами, прислушивается к рекомендациям из СССР, получает деньги и оружие от «северного соседа».

На чем же основывалась дружба большевиков и гоминьдановцев в 1920-х годах? Сунь считал, что вполне возможно избежать развития капитализма в Китае, но продолжал бороться за установление в стране демократического республиканского строя. Он надеялся освободить Китай от военной тирании и объединить его. Идеология гоминьдановцев изложена в книге «Три народных принципа» – сборнике 16 речей доктора Суня. «Реальная свобода для Китая – это борьба за освобождение нации! – считал он. – Нам не нужна индивидуальная свобода, вместо этого нам необходимо освобождение нашей нации. Индивидууму не следует иметь слишком много свободы, но всем надо иметь свободу нации. Надо жертвовать личной свободой для свободы нации». Эти заявления созвучны идеологии большевиков, которые так же игнорировали права отдельного человека во имя «великой идеи». «Китай никак не может копировать иностранцев Запада в построении так называемого демократического государства… Раньше китайцы гнались за парламентом, за представительными учреждениями, и после плохого подражания вышло, что мы скопировали все плохие качества Запада, скопировали, увеличив при этом в десять, сто раз. Члены нашего созванного «парламента» оказались просто грязными свиньями, развращенными настолько, что мир ничего подобного до сих пор еще не видел… Китай – старейшая в мире цивилизация, и потому она не нуждается в том, чтобы копировать кого-либо. Только в последнее время культура Запада нас обогнала, и страстное желание новой цивилизации двинуло вперед нашу революцию. Теперь наша революция совершается, и наше естественное желание видеть Китай превосходящим Европу и строящим у себя свое новейшее, наиболее современное в мире государство…» Эта антизападная и изолиционистская риторика Суня также была близка позиции большевиков.

В 1920-е годы Сунь наполнил новым содержанием «три народных принципа». Эти принципы стали программой создания в Китае единого антифеодального и антиимпериалистического фронта. Принцип национализма подразумевал сплочение всех сил в борьбе с империалистическим господством в Китае, уничтожение китайских милитаристских князьков, объединение страны, достижение национальной не зависимости; под народовластием – введение конституционного республиканского правления; принцип «народное благосостояние» означал реализацию крестьянских требований «каждому пахарю – свое поле», улучшение жизни рабочих. Сунь провозгласил и три основные политические установки – нерушимый союз с СССР, союз с компартией Китая, опора на народные массы.

Сунь надеялся, что Китай может избежать тех бедствий, которые несет с собой развитие капитализма, и пришел к выводу о необходимости борьбы за ликвидацию экономического угнетения. В то же время в его учении важное место занимают идеи китайского великодержавного шовинизма, расовой солидарности стран Азии. Он считал Китай центром Азии – лидером в борьбе за азиатские традиции.

В 1924 году Сунь заключил союз с генералом Чжан-цзо-Лином для похода в центральный Китай и на Пекин. В 1924–1925 годы войска Гоминьдана захватили большую часть Китая и двинулись на Пекин. Но в момент триумфа в захваченном Пекине 12 марта 1925 года Сунь внезапно умирает, так и не завершив дела своей жизни.

Тимур

(Род. в 1336 г. – ум. в 1405 г.)

Среднеазиатский государственный деятель, полководец, эмир[120]. Создатель государства со столицей в Самарканде. Разгромил Золотую Орду и совершил грабительские походы, отличавшиеся крайней жестокостью, в Иран, Закавказье, Индию, Малую Азию и другие страны.

В средневековой истории имя Тимура, наряду с именами Аттилы и Чингисхана, занимает одно из первых мест среди тиранов-завоевателей. Жестокостью и неуемным властолюбием он превзошел всех известных завоевателей древности и средневековья. Арабский историк ибн-Араб-шах так писал о нем: «Тимур был нравом пантера, темпераментом – лев; стоило голове возвыситься над ним – и он низвергал ее; стоило спине выйти у него из повиновения – и он унижал ее».

Полное имя завоевателя и тирана – Амир Тимур ибн Тарагай Бахадур, то есть Повелитель Тимур, сын Тарагая Бахадура. Восточные историки льстиво называли его Обладателем счастливой звезды. А в Европе правитель Самарканда был более известен как Тамерлан (Тимурленг), то есть Тимур-хромец. А еще его называли Железный Хромец, так как народная молва почему-то приписывала ему ремесло кузнеца.

Род Тимура происходил из чагатайского[121] племени барласов. Его отец, эмир Тарагай, так же как и дед, по словам известного востоковеда В. В. Бартольда, «были частными людьми» и не играли заметной роли в политической жизни, хотя имели широкие связи со знатными эмирами Мавераннахра – так арабы называли междуречье рек Амударьи и Сырдарьи. О происхождении матери Тимура, Текины-хатун, ничего не известно. Зато мы знаем, что один из родственников по отцу, носивший имя Хаджи, был правителем Кеша (Шахрисябза), расположенного неподалеку от Самарканда.

Родился Тимур 9 апреля 1336 г. в деревне Ходжа-Ильгар неподалеку от Кеша. О детских и юношеских годах ничего не известно, но можно предположить, что мальчик получил мусульманское воспитание. Ведь к тому времени в Средней Азии мусульманская культура постепенно подчинила себе кочевников, особенно монгольских ханов. Не стали исключением и чагатаи. Известно, что Тарагай был благочестивым мусульманином, имел друзей среди шейхов и дервишей. Конечно, сына он воспитал соответственно. Правда, грамоте Тимур обучен не был, но кроме узбекского языка, говорил и на таджикском.

В юности он готовил себя к военному делу: стал хорошим наездником и прекрасно стрелял из лука; а позже, по примеру многих знатных соотечественников, жил грабежами, наводя страх на соседей и торговые караваны. Как писал один из европейских послов, побывавший при дворе Тимура, «он с помощью своих четырех или пяти слуг начал отнимать у соседей один день барана, другой день корову». Люди охотно шли за смелым и щедрым молодым человеком. Он быстро приобрел влияние и популярность, вскоре его отряд вырос до 300 человек. Нукеры Тимура начали грабить купеческие караваны. Страна находилась в состоянии политической раздробленности и смуты, поэтому такому повороту его судьбы удивляться не приходиться, как и тому, что, участвуя в борьбе чагатаев с моголами[122], Тимур переходил то на одну, то на другую сторону.

Впервые на политическом поприще будущий завоеватель появился в 1360 г., когда перешел на сторону основателя могольского государства Тоглук-Тимура, который на короткое время подчинил Мавераннахр. В награду Тимур был сделан князем барласского удела, но вскоре ушел от Тоглук-Тимура. Вместе с внуком прежнего правителя Мавераннахра, эмиром Хусейном, который вскоре стал его другом, он поднял восстание против моголов. Они отправились в поход на Трансоксиану – бассейн Амударьи, а с 1364 по 1370 гг. совершили в этот район несколько грабительских набегов.

Известно, что примерно в 1362 г. Тимур был на Мургабе взят в плен туркменами и 62 дня провел в заключении в Махане, бывшем тогда главным селением в Мервском оазисе. Местный правитель Алибек отпустил его.

Освободившись из плена, Тимур некоторое время скрывался у сестры в Самарканде, а потом вместе с Хусейном во главе отряда в тысячу человек отправился в Сеистан на помощь местному правителю. Здесь он, по преданию, был ранен в сражении, в результате чего стал хромым и криворуким. На самом деле, как выяснилось при вскрытии погребения Тимура, он, по-видимому, страдал костным туберкулезом: кости правой руки срослись в локте, а коленная чашечка срослась с бедром. Впрочем, судя по всему, ранение все же было: известно, что много лет спустя эмир встретил стрелявшего в него и велел расстрелять из луков.

В 1365 г. Тимур и Хусейн встретились с моголами между Чиназом и Ташкентом. Чагатаи потерпели поражение, Тимур и Хусейн перебрались через Амударью и скрылись в Балхской области. Но в брошенном ими на милость неприятеля Самарканде произошло восстание ремесленников, которым удалось отразить неприятеля и на целый год захватить власть в городе. Тогда Тимур и Хусейн обманом заманили вождей повстанцев в ловушку, заверив, что благодарны им за успешную защиту города. Только так восстание было ликвидировано, и Хусейн стал эмиром Самарканда.

Вскоре между друзьями-соратниками, несмотря на то что сестра Хусейна, Улджай-Туркан-ага, была замужем за Тимуром, началось соперничество. Тимур нашел поддержку у крупнейших шейхов Самарканда, Бухары, Шахрисябза, Термеза, Андхоя и других городов. И он, и шейхи поддерживали караванную торговлю, значения которой Хусейн не понимал. Кроме того, самаркандский эмир решил сделать своей резиденцией город Балх. Тимур отговаривал его, указывая на возможность восстания. Он напомнил эмиру о судьбе его дяди Абдуллы, который вопреки обычаю хотел постоянно расположиться в Самарканде. Чагатайские эмиры, следовавшие завету Чингисхана, настаивали на кочевом образе жизни своих правителей и убили отступника. Но Хусейн не послушал своего ближайшего сподвижника. Тогда Тимур сам встал во главе восставших, свергнул эмира и захватил власть. Не побоявшись нарушить обычай, он перенес столицу в Самарканд, построил там крепость и городские стены, а также перевел туда казну Хусейна, предварительно раздав значительную часть ее своим сторонникам и воинам. Это вызвало некоторые смуты, но новый эмир сумел подавить недовольство, причем не только силой.

Хусейн был убит, а чтобы соблюсти видимость справедливости, Тимур сделал это руками эмира Кайхусрау. По признанному Кораном праву кровомщения тот мог безнаказанно мстить за своего брата, убитого Хусейном за десять лет до описываемых событий. Позже, тоже по наущению Тимура, Кайхусрау был убит людьми, имевшими право мстить за кровь Хусейна.

По законам того времени ханами могли быть только потомки Чингисхана. Поэтому Тимур обзавелся легендой, по которой его предок Карачар якобы имел с Чингисханом забытый в смутные времена договор, который давал ему и его потомкам право быть правителями. Кроме того, будущий завоеватель женился на вдове Хусейна, которая была дочерью хана Казана, в жилах которого текла нужная кровь. Так он стал гурханом – зятем правящего дома, ханом над ханами, владыкой всех кочевников-чагатаев.

В 1370 г. Тимур, не имевший более соперников, был провозглашен эмиром Мавераннахра. Пользующийся большим почетом и влиянием шейх Береке предсказал ему большое будущее и вручил символы власти – барабан и знамя. И вскоре новый эмир начал последовательно расширять подвластные ему территории.

Следующие годы прошли в сражениях с правителем Моголистана Камар-ад-дином. В одном из сражений Тимур захватил жену и дочь царя, а потом отпраздновал пышную свадьбу с последней. В конце концов после похода 1390 г. Камар-ад-дин, бежавший за Иртыш, пропал без вести в тайге. Его преемник Хизр-ходжа выдал за Тимура сестру, которая получила титул Кичик-ханым – младшей госпожи. А в 1404 г. восточная часть Моголистана превратилась в ташкентское наместничество, во главе которого был поставлен малолетний внук Тимура Улугбек.

Долго воевал Тимур и с Хорезмом, народ которого время от времени восставал против навязанной власти. С непокорным населением Хорезма самаркандский эмир расправился крайне жестоко. Особенно пострадал Ургенч, который в 1388 г. был полностью разрушен, за исключением мечетей и минаретов. Место, где находился город, было засеяно ячменем. Так Тимур давал понять оставшимся в живых – ученым и художникам, которых угнали в Самарканд, – что здесь никогда никто жить не будет. Правда, через несколько лет гурхан позволил начать здесь строительство, но только в размерах одного квартала.

Войны с Хорезмом растянулись надолго, но были лишь эпизодами в промежутках между знаменитыми походами Тимура на Запад. К середине 80-х гг. был покорен восточный Иран. Затем Тимур совершил три длительных похода в западный Иран, получивших в исторической науке собственные имена. В 1386 г. начался «трехлетний», потом «пятилетний» (с 1392 г.) и «семилетний» (с 1399 г.) походы. А еще в промежутках между ними были завоеваны Азербайджан, Армения и Грузия.

В 1398 г. Тимур, аппетиты которого от одержанных побед только возрастали, предпринял большой поход в Индию. Его конница опустошала все вокруг на пути к Дели. Защищавший город Махмуд-Туглак был разбит. Тимур вошел в город и отдал его на разграбление. Более двух недель его солдаты громили дома, жгли и насиловали. Убитые насчитывались десятками тысяч. Нагруженное богатой добычей войско вернулось в Самарканд – индийские земли эмира не интересовали. Но после этого Делийский султанат, как и большинство других богатых земель, разграбленных войсками тирана, пришел в упадок.

Потом Тимур вторгся в Сирию и в битве при Алеппо 30 октября 1400 г. уничтожил мамелюкскую армию. Разграбив Алеппо и Дамаск, он направился в мятежный Багдад, который разрушил до основания и потопил в крови.

Примечательно, что Тимур вел свои войны с крайней жестокостью, граничащей с извращением и оставлявшей далеко позади даже зверства орд Чингисхана. Он мог, например, после взятия Исфизара приказать соорудить башни из 2 тысяч живых людей, положенных друг на друга и засыпанных глиной и кусками кирпича. Известен случай, когда после взятия Сиваса 4 тысячи пленных были погребены заживо. А под Исфаганью воины Тимура сложили 7 башен из 70 тысяч человеческих голов.

Несмотря на впечатляющие победы и рост могущества, Тимура постоянно беспокоила могучая Золотая Орда. В 1380 г. кипчакский хан Тохтамыш, ставленник и союзник Тимура, у Азовского моря разбил войско золотоордынского хана Мамая и стал фактическим правителем Золотой Орды. Через некоторое время он вышел из повиновения и начал совершать набеги на земли, покоренные Тимуром. Вначале владыка Самарканда смотрел на это сквозь пальцы, ограничиваясь выговорами. Но Тохтамыш не внял предупреждениям: в 1387 г., когда Тимур находился в Персии, он напал на коренные земли империи и осадил Бухару.

В 1391 г. Тимур двинулся на Золотую Орду и оттеснил Тохтамыша за Волгу, а оттуда повернул назад. Это, однако, не образумило золотоордынского хана. В 1394–1395 гг. он усиленно искал союзников против владыки Самарканда.

В 1395 г. Тохтамыш вновь напал на владения Тимура. И тот наконец пошел в главный поход на Золотую Орду. 14 апреля на Тереке произошло решительное сражение, где самаркандский владыка одержал внушительную победу. Потом, стремясь ослабить наиболее развитые в экономическом отношении территории врага, он разгромил столицу Золотой Орды Сарай Берке, южную окраину нынешней России и Украину. В плен никого не брали – все попадавшиеся на пути монголы были убиты.

При этом видится странным отношение Тимура к самому виновнику этих кровавых событий. Известно, что в 1398 г. Тохтамыш бежал к литовскому князю Витовту, а потом вел жизнь искателя приключений. В 1405 г. он прислал к Тимуру посольство с заверениями в раскаянии и просьбой о прощении. И жестокий тиран пообещал побежденному противнику помочь вернуться на трон Золотой Орды. Выполнить это обещание помешала только смерть Тимура.

Скорее всего, владыка огромной империи не стремился к захвату золотоордынских земель, где не было богатых городов, подобных иранским или индийским. Он хотел лишь ослабить противника, угрожавшего его империи. Однако этим Тимур, сам того не желая, помог русским землям, изнывавшим под монголо-татарским игом. Впрочем, на Руси о нем осталась недобрая память, связанная с разрушением ряда городов.

Разгромив Золотую Орду, Тимур в 1402 г. отправился в поход на Анатолию и 20 июля сокрушил армию османского султана Баязида I Молниеносного, грозы европейских стран, с которым Железный Хромец уже воевал в 1400 г. В одной из крупнейших битв того времени под Анкарой, в которой с обеих сторон было выставлено более 400 тыс. воинов, Баязид был разбит и взят в плен. Позже Тамерлан возил его с обозом в клетке, где несчастный и умер. А победа под Анкарой на 50 лет отсрочила взятие турками Константинополя. Известно, что Баязид в течение многих лет подготавливал поход на столицу Византии.

Победы над Баязидом и султаном Египта сделали Тимура очень популярным в Европе. Дипломатических связей с ним искали Франция, Испания, Англия и другие государства. Их короли не ведали о том, что, называя их в письмах своими «сыновьями», победитель Баязида подразумевает их подчиненное положение.

Не испытав ни одного поражения, Тимур в 1404 г. вернулся в Самарканд, а 27 ноября 1405 г., несмотря на преклонные годы и немощи, выступил в свой последний поход. Его целью был вожделенный Китай, однако дойти удалось только до Отрара. 18 февраля (или 19 января) 1405 г. грозный завоеватель умер. Боясь смуты, его наследники решили скрыть смерть властителя. Гроб с его телом, надушенным благовониями, розовой водой, мускусом и камфарой, темной ночью на носилках, украшенных драгоценными камнями и жемчугом, отправили в Самарканд. Сопровождающим было приказано в пути говорить, что это едет в столицу одна из жен Тимура. В Самарканде так же тайно гроб был опущен в гробницу.

После смерти Тимура его сыновья четыре года сражались за власть, закончившуюся победой Шахруха. На месте бывшей империи он создал два государства – Хорасанское, с центром в Герате, во главе с ним самим и Мавераннахрское, с центром в Самарканде, где правил его сын Улугбек – «царь-звездочет» и ученый.

Появление такого внука у неграмотного Тимура не было случайным. Основатель рода Тимуридов имел при себе личных чтецов, вел беседы с поэтами и учеными, был сведущ в науках, особенно хорошо знал историю, не лишен был чувства прекрасного. По его мысли, Самарканд должен был стать первым и красивейшим городом в мире. По приказу «обладателя счастливой звезды» в столице и ее окрестностях было возведено множество зданий, вошедших в сокровищницу мировой культуры.

В ознаменование победоносного индийского похода Тимур велел построить в Самарканде знаменитую соборную мечеть Биби-ханым – одно из грандиознейших сооружений феодального Востока. На ее возведение тиран не жалел средств. Для доставки материалов было привезено из Индии 95 слонов. На строительстве работали 200 каменотесов из Азербайджана, Фарса и Индостана, а еще 500 человек добывали в горах камни. Чтобы ускорить работу строителей, Тамерлан собственноручно бросал в ямы, где они работали, куски вареного мяса.

Строительство было начато в 1399 г. и продолжалось пять лет. Тимур лично наблюдал за работами, но вынужден был отправиться в поход в Переднюю Азию. Когда тиран вернулся, при осмотре уже построенной мечети он остался недоволен передней стеной, которая показалась ему очень низкой. Вельможу, который отвечал за строительство, по имени Мухаммед Джельда, тут же схватили, опрокинули навзничь, связали ноги и до тех пор волокли его лицом по земле, пока не растерзали. Впрочем, несмотря на все старания тирана, мечеть была построена очень небрежно в техническом отношении: сразу после постройки находиться внутри здания было опасно, так как с потолка и стен падали камни.

Еще при жизни Тимур начал строить себе грандиозную гробницу – известный во всем мире мавзолей Гур-Эмир («могила эмира»). Останки страшного тирана-завоевателя и сейчас покоятся в этом мавзолее. Гроб с его телом придавлен тяжелой плитой из редчайшего черного нефрита. От нее веет холодом и угрозой. Легенда утверждает, что такое ощущение отнюдь не случайно.

Не так давно, незадолго до Великой Отечественной войны, покой Тимура был потревожен учеными. Могилу решили вскрыть, чтобы изучить останки владыки. Местные жители предупреждали, что делать этого нельзя: в мир будет выпущен воинственный дух Тимура и начнется опустошительная война. Но ученые не послушались предупреждения, и вскоре загреме ли первые залпы. Пять лет шла работа по изучению останков и захоронения. Наконец кости Тимура были водворены на место, а вскоре над Рейхстагом было водружено Знамя Победы.

Таким образом, в памяти поколений так же, как страшный Чингисхан, продолжает таинственную жизнь Тимур – грозный завоеватель огромных пространств Азии.

Хо Ши Мин

(Род. в 1890 г. – ум. в 1969 г.)

Единственный из коминтерновцев-вьетнамцев, которому удалось пройти через репрессии колониального режима и агрессивные войны, подняться по номенклатурной лестнице на самый верх и стать руководителем ЦК Партии трудящихся Вьетнама и Президентом Демократической Республики Вьетнам.

Жизнь Хо Ши Мина – это целая эпоха в международном коммунистическом и национально-освободительном движении, непосредственным и активным участником которого он был.

19 мая 1890 г. в деревне Тюа провинции Нгеан на белый свет появился мальчик, получивший при рождении имя Нгуен Шинь Кунг. В соответствии с традицией по достижении совершеннолетия это имя было заменено на Нгуен Тат Тхань, а в 1942 г. он взял себе имя, под которым его знает весь мир, – Хо Ши Мин. Его отец, человек небогатый, но образованный, одно время даже занимал должность начальника уезда, однако из-за своего неуживчивого характера вынужден был уйти с поста и, перебравшись на юг, зарабатывал на жизнь медицинскими консультациями и выпиской рецептов. Работа в поле и по дому целиком лежала на плечах матери. Кроме Хо Ши Мина, в семье были еще сын и дочь. Свободолюбивые традиции семьи наложили отпечаток на формирование политических взглядов мальчика. С 15 лет он уже был тайным связным между окрестными патриотами – шифу. Некоторое время Хо Ши Мин учился в национальном колледже в Хюэ, а в 1911 г. покинул родину и палубным матросом на торговом судне отправился в Европу. Поначалу он поселился в Лондоне, где поработал в гриль-баре отеля «Карлтон», затем отплыл в США, а по возвращении в Европу обосновался в Париже, где работал помощником фотографа.

Париж 1917 г. напоминал бурлящий котел. Хо Ши Мин активно включился в деятельность французских левых сил, посещал их митинги и собрания, под псевдонимом Нгуен Ай Куок писал статьи. Тогда же он установил связи с деятелями вьетнамского патриотического движения и начал вести работу среди вьетнамских эмигрантов, участвуя в создании Ассоциации вьетнамских патриотов во Франции и сборе средств в фонд помощи России. В 1920 г. в результате раскола социалистической партии возникла коммунистическая партия Франции, членом которой стал и Хо Ши Мин. Полностью разделяя идеи Ленина, он в следующем году участвовал в создании Межколониального союза, объединившего представителей народов ряда французских колоний. Печатным органом этой организации являлась газета «Пария». Вплоть до своего отъезда в Москву в 1923 г. издателем, редактором, основным автором и распространителем этой газеты был Хо Ши Мин.

В Москве начался новый этап жизни вьетнамца, оказавший решающее влияние на формирование его как политического и государственного деятеля. Здесь он изучал вопросы партийного строительства, участвовал в работе 5-го конгресса Коминтерна. Проработав в Коминтерне около полутора лет, Хо Ши Мин уехал в Южный Китай, в Кантон, где числился переводчиком в российском консульстве. Здесь он организовал из вьетнамцев-эмигрантов нелегальную группу, ставшую ядром «Товарищества революционной молодежи Вьетнама». В конце 20-х гг. во Вьетнаме возникли 3 коммунистические организации, не ладившие между собой. Для их примирения в 1929 г. Коминтерн направил своего представителя – Хо Ши Мина. Ему удалось примирить группировки, и в 1930 г. на основе их объединения образовалась коммунистическая партия Вьетнама, тогда же преобразованная в коммунистическую партию Индокитая. Создание партии по времени совпало с разгромом йенбайского восстания и террором, развязанным французскими властями, в ходе которого погибли многие руководители партии. В это время Хо Ши Мин находился в Сингапуре, представляя Восточное бюро Коминтерна. В июне 1931 г. в Гонконге его арестовали англичане. Только благодаря вмешательству международных организаций через два года Верховный суд Великобритании вынужден был его освободить. После этих событий Хо Ши Мин выехал в СССР.

Период 1934–1938 гг. оказался довольно трудным в жизни Хо Ши Мина. Должности, занимаемые им в Коминтерне были намного ниже, чем у более молодых товарищей-вьетнамцев. Это объяснялось критикой руководства Коминтерна в его адрес в отношении его предшествующей работы. Однако Хо Ши Мин нашел поддержку и защиту в лице В. Я. Васильевой, руководящего работника Коминтерна. Она, оберегая его от вовлечения во внутреннюю борьбу в КПИК, создала условия для того, чтобы он учился в Москве. В 1938 г. Хо Ши Мин снова уехал в Китай. А в это время в Сайгоне были арестованы руководители КПИК, и уже к началу 40-х гг. стало ясно, что активизировать революционное движение может только Хо Ши Мин.

В 1941 г. Вьетнам оккупировали японцы. Для борьбы с ними Хо Ши Мин учредил Лигу борьбы за независимость, которая некоторое время сотрудничала с США и Чан Кайши. В 1942 г. он направился в Китай для установления связей с КПК, но на границе был арестован гоминьдановцами. Последующие 2 года Хо Ши Мин, обвиненный в шпионаже, провел в тюрьме. Находясь там, он написал «Тюремный дневник» – поэтический цикл, содержавший около 100 стихотворений. По возвращении на родину Хо Ши Мин начал создавать в джунглях партизанские отряды. Первый из них состоял всего из 34 человек.

Вторая мировая война тем временем подходила к концу. Японцы, оккупировавшие Вьетнам, обеспокоенные расширением революционного движения, перешли к жестоким репрессиям и зачисткам районов. В ответ на это началось восстание. По всей стране создавались опорные базы антияпонского сопротивления. После капитуляции Японии под руководством Хо Ши Мина была осуществлена Августовская революция и создано во главе с ним Временное революционное правительство. А 30 августа 1945 г. император Бао Дай отрекся от престола в пользу правительства. Было объявлено о создании Демократической республики Вьетнам (ДРВ) и установлении народной власти во всей стране. Хо Ши Мин провел ряд преобразований: отмена высоких налогов, раздел общинной земли, всеобщее избирательное право, создание советов и народных комитетов. В январе 1946 г. его избрали президентом и премьер-министром (последний пост он занимал до 1955 г.), а в 1960 г. – еще и председателем ЦК ПТВ.

В июле во Франции, в Фонтенбло, проходили переговоры между вьетнамской и французской делегациями по вопросам урегулирования отношений. Хо Ши Мин здесь был принят как первое лицо государства. Однако переговоры не решили поставленной задачи, и тогда в декабре войска ДРВ нанесли удар по силам французов в Тонкине. Началась война. Французы захватили большую часть Вьетнама, но во всей стране развернулось партизанское движение. В этой войне Хо Ши Мин имел всестороннюю поддержку СССР и КНР. В мае 1954 г. при Дьен Бьен Фу французы капитулировали. По решению Женевской конференции Вьетнам оказался разделен по 17-й параллели на Северный и Южный. В 1955–1956 гг. правительство Хо Ши Мина провело в Северном Вьетнаме аграрную реформу, в последующие годы, лавируя между СССР и КНР, получало помощь от обоих коммунистических государств, несмотря на разногласия между ними. Кроме того, Северный Вьетнам активно помогал находившемуся под контролем коммунистов Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама в его борьбе за свержение правительства на юге, которое поддерживали США. На словах исповедуя идеологию интернационализма, Северный Вьетнам был верен учению Хо Ши Мина, ярого националиста, создавшего в стране коммунистический режим азиатского образца: с трудовыми коммунами, строгой дисциплиной и всеобщим контролем за всеми гражданами.

В 1965 г. мирная жизнь ДРВ вновь оборвалась. В Южном Вьетнаме высадились войска США, а затем начались варварские бомбардировки Северного Вьетнама. В ответ в джунглях развернулось мощное партизанское движение, получавшее все виды помощи с севера. В то же время Хо Ши Мин получал всемерную помощь от СССР: в ДРВ поступало вооружение, прибывали советники. Еще одним союзником Вьетнама был Китай. Благодаря умелому лавированию Хо Ши Мина между этих двух держав армия ДРВ становилась самой мощной в Азии. В условиях расширения агрессии, применения американцами химического оружия Хо Ши Мин стал на путь непримиримой борьбы, отказываясь от любых переговоров. Он немного не дожил до победы. Тяжелая болезнь сделала свое дело, и 2 сентября 1969 г. его не стало. При помощи советских специалистов тело Хо Ши Мина было мумифицировано, а затем еще в течение почти 6 лет мумию, спасая от американских бомбежек, перевозили с места на место, пряча ее то в джунглях, то в подземном саркофаге, то в пещере, выдолбленной в горе. Только с августа 1975 г. Хо Ши Мин возлег в самый современный и большой в мире мавзолей на главной площади Ханоя.

Хомейни Мусави Рухолла

(Род. в 1898, 1900 или 1903 г. – ум. в 1989 г.)

Духовный руководитель Исламской Республики Иран с 1979 по 1989 гг. Аятолла[123].

С именем Хомейни тесно связана активизация исламского фундаментализма в конце XX – начале XXI столетий. Это ему принадлежат слова: «Нашу веру [ислам] никто не сможет остановить… Через 10 лет коммунизм исчезнет с лица земли. Ислам же продолжит свое победное шествие». Первая часть предсказания в определенной степени уже сбылась. Похоже, начинает сбываться и вторая. Последние события мировой истории свидетельствуют о том, что роль ислама в мире действительно возрастает.

Биография Хомейни для Запада полна загадок и белых пятен. Нет точных данных даже о годе его рождения. Зато известна дата и место его появления на свет. Будущий глава Ирана родился 24 сентября в г. Хомейне, к югу от Тегерана. Родовое имя Мусави означало, что по отцовской линии его род через святого имама[124] Мусу Казема восходит к самому пророку Мухаммеду.

При рождении мальчику дали имя Рухолла – «дух Аллаха», ставшее девизом его жизни. Но дело, конечно, не в имени. Просто Хомейни появился на свет в семье, исповедовавшей дух и букву ислама. Его отец, Мустафа Мусави, получил образование в известном шиитском центре Наджафе в Ираке и стал ведущим священнослужителем Хомейна. Когда Рухолле, его шестому сыну, не исполнилось и пяти месяцев, Мустафа был убит родственниками одного из жителей города, которого по его указанию казнили за нарушение поста в месяце Рамазане.

Вдова Хаджар Сагафи воспитывала сына в духе непримиримости к врагам ислама. Она же дала ему и начальное образование. Родной дом Хомейни покинул только в 19 лет, чтобы поступить в медресе в г. Араке. В 1922 г. для продолжения образования он переехал в г. Кум, слывущий «шиитским Ватиканом». Помимо исламских дисциплин молодой человек увлекся трудами Аристотеля и Платона. Много лет спустя платоновскую «Республику» он положил в основу своей модели исламской республики. Кроме того, юноша писал стихи, которые позже печатались под псевдонимом Хафиз. В целом Рухолла был явно не из последних учеников. По окончании курса он начал преподавать в центре исламских исследований Файзийе, самом авторитетном учебном заведении Ирана.

В 1925 г. молодой человек женился на Батул-ханум, десятилетней дочери одного из богатых и влиятельных религиозных деятелей. Этим он значительно упрочил свое материальное положение, так что брак, очевидно, был заключен в расчете на приданое и связи тестя. Однако семейная жизнь Рухоллы всегда была безупречна. С женой Хомейни прожил всю жизнь и имел от нее 8 детей, трое из которых умерли в детстве. Все дети, конечно, воспитывались в духе мусульманских традиций и обычаев.

В 1937 г. ученый-богослов совершил паломничество в Мекку, которое стало важной вехой его биографии. На обратном пути он остановился в Наджафе, чтобы познакомиться с трудами запрещенного в Иране ал-Банна, принадлежавшего к воинствующей исламской организации «Ихван ал-муслимин» («Братья-мусульмане»). Хомейни сблизился с членами этой организации и привез их идеи на родину. Позже он открыто встал на сторону боевых арабских организаций «Аль-Фатх» и «Хамаз», оказывая им финансовую поддержку.

В 1938 г. Хомейни вернулся в Кум и начал резко осуждать в печати антиклерикальные, а особенно антишиитские тенденции в общественной жизни Ирана, которые поощрял шах Мохаммед Реза Пехлеви. Кроме того, он совершал длительные поездки в глубь страны, призывая население выполнить свой религиозный долг, оплачивая исламо-шиитские налоги, чем значительно упрочил материальное положение кумского духовенства.

Шахский режим, придерживавшийся прозападной ориентации, Хомейни возненавидел еще студентом медресе. В 1925 г. он осмелился публично заявить: «Иран примирится сам с собой лишь с исчезновением династии Пехлеви», – а потом неуклонно преследовал цель свержения шаха. Ведь тот осмелился запретить многие религиозные церемонии, разрешил женщинам не носить чадру, установил контроль за доходами духовенства и предпринял ряд мер по реквизиции его земельной собственности. Кроме того, Хомейни считал шаха узурпатором. Следуя мусульманской традиции, он был убежден, что трон Ирана не может занимать человек, не являющийся в отличие от него прямым потомком пророка.

Его первая встреча с шахом произошла еще в Куме, во время визита венценосных супругов в медресе. Аятолла Бафки осмелился сделать замечание шахине за то, что та вошла в храм с непокрытой головой. Оскорбленный шах ударил почтенного ая-толлу хлыстом по лицу. Возмущенный ученик медресе Рухолла потребовал от учителя наказать обидчика. Но Бафки предпочел стерпеть унижение, а Хомейни сделал вывод: никогда ни в чем не уступать шаху в отстаивании религиозных обычаев и собственного достоинства.

Случай еще раз свел его с Пехлеви в 1946 г. Членами шиитской организации «Федаян-а ислам» был зверски убит крупный иранский историк Ахмед Кесрави, выступавший против шиизма. Не видевшие греха в убийстве оппонента, пять мулл из Кума во главе с Хомейни отправились к шаху, чтобы просить о помиловании убийцы. Принять шах согласился только Хомейни. Его предупредили, что ожидать Пехлеви нужно стоя. Тем не менее вошедший шах увидел Хомейни сидящим. Шах был вынужден сесть вторым; более того, ему пришлось пойти навстречу главе делегации и помиловать преступника.

К этому времени будущий аятолла уже был широко известен как оппозиционер шахскому режиму. Еще в 30-е гг. лекции его были запрещены, однако он продолжал преподавать подпольно и сумел воспитать множество последователей. Недаром в конце 50-х гг. Хомейни стал аятоллой – религиозным деятелем высшего ранга. В то время в Иране их насчитывалось всего несколько сот человек.

Признанным лидером Ирана Хомейни стал не только благодаря преподавательской деятельности. Им было написано более 20 книг по исламской теологии, большинство которых посвящалось критике шахского режима за деспотизм и разрушение исламской культуры.

В 1962 г. отношения между промусульмански настроенными иранцами и властью особенно обострились. В октябре Пехлеви провел законопроект, разрешавший «неверным», т. е. немусульманам, избираться в органы государственной власти. Избранные получали право произносить клятву не только на Коране, но и на Библии. Для Хомейни и его последователей это было святотатством. Аятолла заявил: «Вы намереваетесь лишить Коран его официального статуса и… открыть путь врагам, предающим ислам и Иран». А кумское духовенство объявило законопроект противоречащим духу и букве иранской конституции и основным принципам шариата. Правительству направили ноты протеста, а верующим – специальное послание, призывавшее поддержать исламистов.

В ответ шах намеревался в январе 1963 г. провести в Тегеране «парад эмансипированных женщин», но организованные Хомейни и его сторонниками демонстрации и акции протеста заставили его отступить. Аятолла тут же призвал иранцев к свержению шахского режима вооруженным путем. В стране под руководством духовенства вспыхнуло восстание, которое было жестоко подавлено. Хомейни дважды арестовывали, но высшее духовенство объявило его «Аятоллой аль-Озма». Этот титул, который имеют менее десятка шиитских религиозных деятелей, сделал лидера неприкосновенным для светского суда.

Тогда шах пошел на крайние меры. 4 ноября 1964 г. в дом аятоллы ворвались десантники, которые отвезли Хомейни в аэропорт. Оттуда транспортный самолет ВВС Ирана доставил его в Анкару. Только в 1965 г. аятолла получил разрешение перебраться в Ирак. Он обосновался в хорошо знакомом ему Наджафе, откуда продолжил руководство революцией. Здесь он прочитал курс лекций, который был записан на магнитофон и переправлен в Иран.

Народ видел в Хомейни человека, на которого снизошла Божья благодать. Ведь недаром Хомейни был сеидом, потомком пророка Мухаммеда, и в отличие от других мусульман имел право носить черную чалму. Сам он тоже считал, что выражает волю небес, сопротивляясь «незаконной власти», противопоставляющей себя воле Аллаха.

Учитывая ситуацию, власти Ирана добились от Ирака лишения Хомейни вида на жительство, и он был вынужден перебраться во Францию. Из парижского пригорода аятолла продолжал руководить оппозицией. Отсюда по телефону его сторонники передавали обращения к народу, которые потом зачитывали в мечетях 180 мулл, верных его идеям.

В августе 1978 г. Хомейни издал фетву (воззвание) о свержении шаха. 16 января 1979 г. под давлением коммунистов, либералов и шиитов тот был вынужден бежать. Шах нашел пристанище в США, за что Хомейни объявил эту страну «Великим Сатаной», изгнал из Ирана 85 тыс. американцев и потребовал выдачи беглеца. Американцы отказались это сделать. Тогда аятолла приказал разгромить американское посольство, что и выполнили находящиеся под его влиянием студенты. В заложники было взято 90 человек, в том числе жены, дети и прислуга дипломатов. Лидера Ирана не испугала даже длившаяся несколько лет международная изоляция страны. Пленники пробыли в неволе почти два года и были освобождены только после прихода к власти Р. Рейгана.

Хомейни вернулся на родину через две недели после бегства шаха. Три дня сторонники аятоллы сражались с шахской гвардией и верными монарху военными частями, а потом брошенные шахом военнослужащие начали переходить на сторону восставших. Ранним утром 12 февраля иранское радио сообщило о победе исламской революции и о предоставлении верховной власти «высшему богословскому авторитету, законоведу, знатоку Корана и всех почитаемых мусульманами книг, уважаемому всеми верующими так, что его мнение воспринимается беспрекословно», то есть Хомейни. Эпоха светской государственности в стране закончилась: «тиранию короны» сменила «тирания тюрбана». Победители начали охоту за сторонниками прежнего режима. Были созданы комитеты и трибуналы, в обязанности которых входили поиски и расстрел сотрудников шахской охранки, армейских офицеров, чиновников, предпринимателей и интеллигенции. Женщины, осмелившиеся сбросить чадру, подвергались публичным издевательствам, пыткам и казням. По мусульманской традиции их забивали камнями.

Сразу же в стране утвердился культ Хомейни. Стали создаваться легенды, в которых его наделяли сверхъестественными способностями. Например, говорили о том, что он может оценивать людей по глазам, а поэтому избегает телефонных разговоров. И действительно, собственного телефона иранский лидер никогда не имел. Всю жизнь Хомейни жил аскетом. Немалые доходы от принадлежащих ему земельных наделов, на которых трудились около 3 тыс. крестьян-арендаторов, шли на выплату стипендий ученикам Хомейни, талибам, а также на поддержку боевых арабских организаций за рубежом.

В 1979 г. Хомейни стал «факи» – высшим духовным наставником и фактическим правителем провозглашенной им 1 апреля Исламской Республики Иран. Однако официальным руководителем страны он быть отказался. По выбору аятоллы премьер-министром Ирана стал Базарган, а президентом в 1980 г. был избран Бана Садр. Сам Хомейни удалился в Кум, где жил в небольшом полутораэтажном доме, а точнее, в комнате, лишенной всякой мебели. Постель на полу и книги – вот и все, что было необходимо факи.

Здесь, сидя на ковре в окружении приспешников и родственников, он принимал посетителей, в том числе и иностранные делегации. Премьер-министр посещал его каждый четверг, в остальные дни принимались другие официальные и неофициальные лица. День был расписан по минутам: молитва до рассвета, чтение Корана, скудный завтрак, обязательный дневной сон, опять молитва.

Исламские власти национализировали банки, страховые компании, ряд предприятий тяжелой промышленности. Меджлис (парламент) принял решение об аграрной реформе и национализации внешней торговли. Однако дела в стране не ладились. Большинство чиновников и даже муллы из числа «исламских революционеров» быстро забыли прежние лозунги – их больше интересовали доходные места. Поэтому в высших эшелонах власти начались бесконечные свары. В результате студенческих волнений был вынужден уйти в отставку премьер Базарган. А Бана Садр, уличенный в недостаточной приверженности политике аятоллы, был лишен президентского кресла и в женской одежде бежал в Париж.

2—3 декабря 1979 г. референдум утвердил «исламскую конституцию», сделавшую Хомейни пожизненным правителем Ирана. Страну охватила волна репрессий, направленных против сторонников либеральных сил и коммунистов. Кроме того, репрессиям были подвергнуты все, кто противостоял традициям шиизма. По непроверенным данным, при Хомейни было казнено 50 тыс. иранцев, а 140 тыс. находились в заключении.

Все население страны было превращено в добровольных осведомителей органов безопасности. Родители должны были доносить на детей, дети – на родителей, а все вместе – на родственников, соседей, сослуживцев и приятелей. При этом особое внимание уделялось нарушениям законов шариата. Осведомительство считалось национальным и религиозным долгом.

Весной 1980 г. в стране была объявлена «великая исламская революция», поставившая на грань уничтожения всех деятелей культуры, чье мнение хотя бы минимально расходилось со взглядами шиитов. Мировой сенсацией стало публичное проклятье аятоллой в 1988 г. романа известного иранского писателя Салмана Рушди «Сатанинские стихи». В январе 1989 г. духовный лидер Ирана фетвой приговорил автора к смерти, посчитав роман кощунственным по отношению к исламу и пророку Мухаммеду. В защиту Рушди выступил генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр, но это никак не повлияло на позицию аятоллы. Следует заметить, что книга действительно оскорбительна для мусульман. Однако, помимо возмущения, Хомейни руководствовался еще и политическими мотивами. Он стремился мобилизовать мусульманский мир против «общего врага» – Запада – и против прозападных иранских либералов, которые отстаивали необходимость развития контактов с США и европейскими странами.

Несомненно, лидер шиитов был прежде всего политическим деятелем: недаром он считал, что «ислам в целом – это политика». Одну из главных задач своей политики Хомейни видел в распространении учения пророка Мухаммеда на все державы мира. Даже Горбачеву он направил письмо с предложением вступить в лоно ислама вместе со всем тогда еще советским народом.

В сентябре 1980 г. началась продлившаяся восемь лет война Ирана с Ираком. Это заставило Хомейни неофициально наладить контакты с внешним миром. Израиль и США, так и не установившие дипломатических отношений с Ираном, начали поставлять туда оружие. Для поставщиков важнее всего были деньги. Поэтому они пропускали мимо ушей проклятья в адрес «империализма» и «сионизма», щедро раздаваемые иранским лидером.

Война стоила Ирану огромных жертв. Сотни тысяч 12—16-летних детей пожертвовали жизнями при разминировании иракских минных полей. Подобно средневековым асассинам, они надеялись попасть в рай. В целом же Иран потерял в войне около 1 млн человек убитыми и ранеными.

Эта война сильно сказалась на взглядах иранского лидера. Судя по всему, политик в нем поборол ученого-богослова. Сразу по окончании военных действий Хомейни заявил, что власть государства не может быть ограничена рамками божественного предписания. Теперь он считал, что государственное управление должно быть превыше религиозных обязанностей, включая молитвы, посты и хадж. Государство может наложить запрет на все, что противоречит его интересам, ибо власть правительства важнее «исламского закона».

Эти идеи, однако, Хомейни не удалось применить на практике. Весной 1980 г. после обширного инфаркта он вынужден был переехать из Кума в пригород Тегерана. Позже он перенес еще два инфаркта и скончался 3 июня 1989 г. Своим наследникам Хомейни оставил четки и молитвенный коврик, а последователям – идеи.

Его похоронили на кладбище Бехеште-Захра, куда стекаются люди со всех концов страны и из-за рубежа. Над гробницей построена мечеть, которая благодаря мощным прожекторам видна издалека даже ночью.

Цинь Ши-Хуанди

(Род. в 259 г. до н. э. – ум. в 210 г. до н. э.)

Император Китая, создавший единую централизованную империю, противник конфуцианства, по приказу которого была сожжена гуманитарная литература и казнено 460 ученых.

В истории Древнего Китая заметное место принадлежит императору Цинь Ши-Хуанди, объединителю страны и реформатору, действовавшему очень жестокими методами.

В середине III в до н. э. на территории Китая существовало семь самостоятельных государств – Хань, Чжао, Вэй, Янь, ци и Цинь. Среди них Царство Цинь было самым отсталым в культурном отношении, но располагало большими людскими и материальными ресурсами. Важное значение для усиления Цинь имели также реформы Шан Яна, первого советника одного из Циньских царей, которые позволили упрочить царскую власть и армию государства. Это дало возможность Циньцам пойти войной на «Шесть царств восточнее гор» – так называли в царстве Цинь остальные шесть китайских государств, – и завоевать значительные территории.

В 246 г. до н. э. после смерти царя Чжуан Сян-вана, на престол царства Цинь взошел его сын Ин Чжэн. Ему было всего 13 лет. Мальчик пришел к власти в очень жестокую эпоху, чуждую идеям гуманизма, и, вне всяких сомнений, усвоил примеры варварского отношения к людям. Еще совсем недавно, в 260 г. до н. э., всего за год до рождения царевича, после масштабной битвы под Чанпином (провинция Шаньси) Циньцы закопали в землю живьем 400 тыс. сдавшихся воинов царства Чжоу. Несомненно, Ин Чжэн знал об этом и восхищался героизмом соотечественников.

Регентом при юном царе (в Китае они назывались ванами) был сян[125], бывший торговец Люй Бу-вэй, который фактически управлял государством еще при Чжуан Сян-ване. Именно поэтому на первых порах после прихода Ин Чжэна к власти в политике государства ничего не изменилось. Но Люй Бу-вэй отлично понимал, что с достижением совершеннолетия юный царь, отличавшийся независимым и своенравным характером, перестанет послушно выполнять его приказы. И он решил сместить неугодного ему правителя. Хитрый сян приблизил к матери Ин Чжэна преданного ему человека по имени Лао Ай. Вдова быстро оценила достоинства нового придворного, и вскоре он стал пользоваться неограниченной властью.

В 238 г. до н. э. Лао Ай составил заговор. Он похитил у царицы царскую печать и вместе со своими сторонниками пытался захватить дворец Цинянь, где в это время находился Ин Чжэн. Однако царь вовремя узнал об опасности и сумел избежать ее. Лао Ай был казнен. Та же участь постигла еще 19 крупных чиновников, участвовавших в заговоре. Вместе с ними были казнены все члены их родов. Еще 4 тыс. семей, замешанных в заговоре, были сосланы в дальнюю провинцию Сычуань и лишены всех рангов.

Ин Чжэн прекрасно понимал, что главным организатором заговора был Люй Бу-вэй. Однако с ним было не так-то просто справиться. Только через год, по достижении совершеннолетия царь сместил советника с должности. А казни, аресты и пытки, связанные с попыткой переворота, длились еще несколько лет. Загнанный в угол, Люй Бу-вэй предпочел кончить жизнь самоубийством.

Место Люй Бу-вэя занял Ли Сы, выходец из царства Чу. По его совету Циньский ван в 230 г. направил в царство Хань огромную армию. Ханьский царь Ань Ван был взят в плен, а Циньцы вскоре заняли всю территорию соседей.

Хань стало первым государством, полностью завоеванным Цинь. В 228 г. до н. э. та же участь постигла царство Чжао. В 225 г. до н. э. было захвачено царство Вэй, в 223 г. – Чу, в 222 г. – Янь. Последним в 221 г. пало царство Ци. Все оружие, отобранное во время сражений и у населения на вновь завоеванных территориях, было переплавлено в 12 статуй и 12 колоколов. Известно, что вес каждой статуи составлял около 30 тонн.

Из разрозненных царств Ин Чжэн создал единую империю с централизованной властью и единым законодательством. В 221 г. до н. э. ван Цинь принял титул Цинь Ши-Хуанди, что означало «Первый император династии Цинь», а также «Земной Бог».

Империя Цинь Ши-Хуанди занимала большую территорию. На востоке ее границы доходили до берегов Бохайваньского залива и границ современной Кореи. На западе – до центральной части современной провинции Ганьсу, на юге – до р. Бэйцзян. Северная граница проходила по излучине р. Хуанхэ, затем следовала вдоль хребта Иншань до Ляодуна. При этом население завоеванных провинций более чем в три раза превышало число жителей Цинь.

Первые шесть лет правления императора ушли на осуществление разнообразных реформ и грандиозных мероприятий внутри страны. Прежде всего Цинь Ши-Хуанди постарался обосновать в глазах народа свое право на управление покоренными странами. По канонизированной истории династии Цинь, созданной с этой целью, его роду приписывалось происхождение, восходившее к незапамятным временам. Среди предков назывался некий Да Фэй, который якобы помогал легендарным правителям царств центрального Китая, учившим китайцев полезным навыкам. С Великим Юем он проводил ирригационные работы, а с Шунем приручал животных.

Однако одних легенд было недостаточно. Император поспешил обнародовать указ, в котором обвинял царей шести завоеванных государств в намерениях захватить царство Цинь. Именно они, по его мнению, были виновны в развязывании войн и поэтому справедливо наказаны. Это должно было оправдать и жестокости, творимые Циньской армией на вражеских территориях.

Нужно было думать и о системе управления империей. Большая часть приближенных императора во главе с сяном Ван Гуанем предложили поставить во главе завоеванных стран сыновей Цинь Ши-Хуанди. Однако мудрый Ли Сы, не занимавший в государстве высоких постов из-за того, что не был уроженцем Цинь, предостерег императора. Он считал, что рано или поздно это вызовет соперничество между принцами и приведет к междоусобицам. Он предложил оставить страну под властью императора. И Цинь Ши-Хуанди, стремившийся к единоначалию, принял его проект, заявив: «Поднебесная только что объединена, и насаждать снова [самостоятельные] царства – это значит готовить войну».

Вся империя была разделена на 36 округов, которые в свою очередь делились на уезды. В каждый округ были назначены по два губернатора – военный и гражданский. Они управляли своими территориями с помощью разветвленного бюрократического аппарата, назначались в столице и в любой момент могли быть смещены. Чтобы избежать смут и заговоров, в столицу империи Синьян были переселены 120 тыс. дворов знатных и богатых семей из бывших шести царств.

В 213 г. Цинь Ши-Хуанди приказал сжечь все книги, хранившиеся в частных собраниях, за исключением гадательных книг, трактатов по медицине, сельскому хозяйству, военному делу, вопросам религии и истории Цинь. (Прочие исторические труды были идеологическим оружием его противников – наследственной аристократии.) Однако примечательно, что эти же издания в государственных библиотеках и книгохранилищах были оставлены в целости и сохранности.

Вместе с книгами из частных библиотек погибли и летописи всех покоренных царств, и книги ученых-конфуцианцев, что, собственно, и было целью тирана. В результате народу оставалась известной только история династии Цинь, которую можно было расцвечивать любыми красками: ведь опровергнуть что-либо на основании письменных источников теперь было невозможно. Замеченных в чтении или обсуждении знаменитых «Книги песен» или «Шицзин» (исторических документов) казнили, а тех, кто ссылался на старину, отправляли в ссылку.

Любое недовольство новыми порядками жестоко подавлялось. Тюрьмы, где широко применялись пытки, были переполнены узниками; всеми дорогами империи брели осужденные, одетые в багряные рубашки.

Государственная казна пополнялась за счет грабительских налогов. К концу правления Цинь Ши-Хуанди поземельный налог, например, составлял две трети доходов земледельца. Население скрывалось от чиновников и бежало из селений. В империи появились буванжэни – целая категория беглецов, скрывавшихся от налогов и еще более страшного бедствия – повинностей.

В государстве имели место две основные повинности – военная и трудовая. И та и другая были опасны для жизни. Понятно, что легко погибнуть на войне или при охране границы. Но условия выполнения трудовой повинности были так тяжелы, что часто тоже заканчивались смертью. Вот лишь один пример. Чтобы обезопасить империю от набегов соседей-кочевников, Цинь Ши-Хуанди решил соорудить на северной границе циклопическую стену, остатки которой до сих пор поражают воображение туристов в Китае[126]. До него здесь уже были возведены оборонительные сооружения, однако император приказал отремонтировать их, расширить и объединить в единый комплекс.

На строительство Великой китайской стены сгоняли толпы людей. Тысячами умирали они от голода и непосильной работы, а тех, кто пытался бежать, живьем замуровывали в стену. Народные страдания, связанные с этим грандиозным строительством, нашли отражение в китайском фольклоре. Одно из самых проникновенных в человеческой истории сказаний рассказывает о красавице Мэн Цзян-нюй, которая полюбила юношу Фань Силяна, бежавшего из-под оборонительных стен, возводимых императором.

В день свадьбы в дом родителей Мэн Цзян-нюй ворвались стражники, забрали жениха и замуровали его живьем в Великой стене. Но Мэн Цзян-нюй не хотела верить в гибель мужа. Она отправилась к Великой стене. Ее слезы раскололи стену именно там, где покоились останки Фань Силяна. И все попытки восстановить стену оканчивались неудачей. Чиновники донесли Цинь Ши-Хуанди о случившемся, и он приказал привести Мэн Цзян-нюй в свои покои. Ее красота произвела на императора огромное впечатление, и он решил сделать ее одной из своих жен. Но Мэн Цзян-нюй потребовала сначала построить гробницу для ее покойного мужа, воздвигнуть в его честь храм и совершить обряд жертвоприношения, причем провести его должен был сам Цинь Ши-Хуанди.

Император исполнил все. У могилы Силяна разожгли большой костер, на котором должны были по обычаю сжечь жертвенные бумажные деньги. Но когда император прибыл для совершения обряда, в костер бросилась сама Мэн Цзян-нюй. А та часть стены, что была разрушена слезами красавицы, по преданию, так и осталась недостроенной.

Великая китайская стена была вершиной строительной техники Древнего Китая. Но не только оборонительные сооружения были в центре внимания Цинь Ши-Хуанди. В возведении пышных дворцов и иных сооружений он видел способ возвеличить свое царствование. Недаром император издал указ о возведении вокруг столицы дворцов по лучшим образцам захваченных стран. А к концу его правления на территории бывшего царства Цинь находилось 300 дворцов из семисот существовавших в империи.

Но еще роскошнее была гробница императора, строительство которой продолжалось более тридцати пяти лет и закончилось уже после его смерти. Подземные воды мешали ее сооружению. Тогда строи телям пришлось залить в котлован для фундамента расплавленную медь, чтобы помешать подтоплению, а на расстоянии 8—10 км врыть в землю огромные пятиугольные керамические трубы, которые способствовали осушению территории. Внутри гробницы строители имитировали небесный свод и земной ландшафт. При этом реки и моря были наполнены ртутью. Искусные мастера изготовили также самострелы, поражавшие всякого, кто попытался бы проникнуть в гробницу. Однако строителей гробницы постигла печальная участь. Следуя примеру отца, его наследник, Эр Ши-Хуанди, приказал заживо замуровать всех мастеров, трудившихся над внутренним оформлением.

Как уже отмечалось, в империи были введены общие законы, направленные на укрепление верховной власти. Фактически законы царства Цинь были распространены на всю империю. К сожалению, система наказаний отличалась большой жестокостью. В империи действовала так называемая поручительская система, когда в случае антигосударственных преступлений вместе с виновным уничтожались три рода преступника: по отцу, по матери и род жены. Если «преступник» хранил у себя запрещенную литературу или, еще хуже, высказывал критические замечания об императоре и его правлении, вместе с ним уничтожался и его род. В зависимости от степени преступления основного виновника его могли четвертовать. В этом случае руки и ноги осужденного привязывали к четырем различным колесницам, потом по команде пускали вскачь быков и разрывали тело на части. Практиковали также, в том числе и для наказания за хозяйственные и уголовные преступления, разрубание (живого человека) пополам или на части; обезглавливание после казни, а в особо тяжелых случаях – обезглавливание с последующим выставлением головы на шесте в людных местах, обычно на базарной площади; удушение с помощью бечевки, которую закручивали на шее осужденного и скручивали, то ослабляя, то усиливая, до смерти жертвы; закапывание живьем; варку в большом котле; выламывание ребер; пробивание темени острым предметом, например гвоздем, вырезание коленных чашечек, отрезание носа, клеймение, кастрацию и битье по пяткам (крайне болезненная процедура).

К числу положительных реформ Цинь Ши-Хуанди можно отнести денежную реформу, реформу мер и весов, а также реформу письменности. Все они, безусловно, носили деспотический характер, но оказали благотворное влияние на развитие Поднебесной как во время правления династии Цинь, так и после ее падения.

После завоевания «Шести царств восточнее гор» империя Цинь столкнулась с функционированием различных денежных знаков. Среди них были не только монеты различной формы и веса, но также куски яшмы, черепашьи панцири, раковины. Цинь Ши-Хуанди издал указ о введении высшей золотой валюты и низшей медной монеты, строго соответствовавших определенному весу. Хождение яшмы, раковин и других эквивалентов монеты было категорически запрещено. Все они могли использоваться только в виде украшений. Была унифицирована и форма монет: отныне медная монета имела округлую форму с квадратным отверстием. В таком виде Циньская монета намного пережила историю династии Цинь и просуществовала без каких-либо изменений свыше двух тысячелетий.

Примерно такая же ситуация к моменту образования Циньской империи существовала и в отношении единиц измерения объема, веса и длины. Это мешало нормальному развитию экономических отношений между отдельными частями империи и затрудняло сбор налогов. Поэтому еще в 221 г. до н. э., сразу же после объединения, Цинь Ши-Хуанди издал указ о принятии единых мер веса, длины и объема на основе измерительной системы царства Цинь. Соответствующие эталоны были изготовлены, разосланы во все округа и уезды империи. На гири и иные эталоны был нанесен текст императорского эдикта, который свидетельствовал об их подлинности. Образцы этих эталонов в наши дни составляют гордость ряда китайских исторических музеев.

Не меньшие проблемы в начальный период образования империи вызвало и существование большой разницы в изображении отдельных иероглифов. Это делало практически невозможным административное и хозяйственное управление отдельными территориями государства. Поэтому под руководством Ли Сы было упрощено и унифицировано начертание иероглифов. При этом грамматика, лексический состав и строй языка оставались без изменения. Новый стиль письменности получил название сяочжуань. Он был объявлен официальным государственным стилем письма, но широкого применения так и не нашел. В практику вошел стиль лишу, отличавшийся еще большей простотой написания. Им пользовались все юристы империи. Он же, в основном, использовался и при частной переписке. Поэтому стиль лишу в последующих династиях стал единственным видом письма, что, впрочем, не умаляет заслуг Цинь Ши-Хуанди и Ли Сы, первыми сделавших попытку унифицировать китайскую письменность.

Примечательно, что император в проведении реформ не ограничивался сидением в столице. Уже в 219 г. в сопровождении многочисленной свиты он отправился в путешествие по стране, чтобы убедиться в правильности выполнения своих указов и обеспечить собственную популярность в народе. В общей сложности император преодолел несколько тысяч километров. На территориях завоеванных царств были поставлены стелы, надписи на которых провозглашали заслуги императора как миротворца, положившего конец непрерывным войнам; подчеркивались справедливость его реформ и личные достоинства владыки империи.

Но все усилия Цинь Ши-Хуанди по укреплению своего авторитета не достигли цели. Во время одной из таких поездок на императора было произведено неудачное покушение, однако преступника поймать не удалось. Неспокойно было и на границах империи. Главными противниками китайцев в то время были кочевые скотоводческие племена сюнну (гунны), обитавшие на севере и часто тревожившие рубежи империи. В 215 г. до н. э. Цинь Ши-Хуанди направил против них войско, насчитывавшее около 300 тыс. воинов, во главе с талантливым полководцем Мэн Тянем. За два года Мэн Тянь отвоевал у кочевников огромную территорию Хэнаньди (совр. округ Хэтао автономного района Внутренняя Монголия), занимавшую площадь около 400 кв. км. На этой территории было создано 44 уезда, куда переселили 30 тыс. семей, предоставив им льготные условия и присвоив ранг знатности.

В то же время на юге военные действия Цинь Ши-Хуанди носили не оборонительный, а завоевательный характер. Здесь война велась с многочисленными племенами юэ, населявшими современные китайские провинции Гуандун и Гуанси и располагавшими значительными, в понимании Циньцев, богатствами: рогами носорога (из них готовили дорогие лекарства), слоновой костью, перьями редкостных птиц, жемчугом и другими ценностями. Император послал на юг 500-тысячную армию во главе с полководцем Ту цзюем, которой пришлось очень туго в непривычных для северян природных условиях. Для ее снабжения пришлось построить канал, соединявший р. Сяньшуй с притоком Сицзяна р. Люшуй и названный Циньцами «дорогой продовольствия». Это несколько улучшило положение армии, однако успех в кампании был достигнут ценой новой мобилизации. Только получив подкрепление, Циньские войска смогли захватить Намвьет и восточную часть Аулака, где были учреждены округа Наньхай (совр. провинция Гуандун), Гуйлин (совр. провинция Гуанси) и Сян (область на северо-востоке совр. Вьетнама). Сюда, опять же на льготных условиях, были переселены жители центральных районов империи Цинь.

Государственные дела все большим бременем ложились на плечи императора. Ежедневно он просматривал огромное количество докладов и писем. Древние источники говорят, до 30 кг различных бумаг. Со временем он становился все более деспотичным и не желал делить власть ни с кем из советников, помощников и наследников. Все они должны были лишь выполнять приказы, не смея высказывать своих соображений.

Мысли о скорой кончине одолевали императора. Он стал одержим даоистской концепцией бессмертия. Несколько тысяч рабов и рабынь во главе с ученым Сюй Фу были отправлены на поиски лекарства бессмертия, которое, по преданию, находилось у монахов, живших на островах Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу. По всей Азии были разосланы сотни ученых-алхимиков на поиски легендарного острова Бессмертия. Других заставили искать рецепт эликсира бессмертия. Когда это не удалось, Ши-Хуанди приказал казнить более четырехсот человек, не сумевших оправдать его надежды на бессмертие.

Несколько покушений заставили императора подозревать в измене всех и каждого. Как большинство тиранов, он старался не ночевать дважды в одном и том же месте и часто переезжал из одного дворца в другой. Слугу, случайно проговорившегося о планах владыки, ждала мучительная казнь. В каждом из двухсот семидесяти императорских дворцов всегда все было готово к приезду Цинь Ши-Хуанди. Никто не имел права менять в них обстановку и даже переставлять отдельные вещи. Любое подозрение в измене каралось смертью.

В 212 г. по приказу Цинь Ши-Хуанди была проведена специальная проверка чиновников на благонадежность. В результате свыше 460 недовольных режимом были заживо закопаны в землю, а еще большее число отправлено в ссылку на охрану границ государства.

Однако репрессии не уменьшали количества недовольных. Однажды в округе Дунцзюнь на куске недавно упавшего метеорита появилась надпись: «Когда император… умрет, то земля будет разделена». Виновников найти не удалось. Тогда по приказу Ши-Хуанди кусок камня был раздроблен в порошок, а все окрестные жители казнены.

Тем не менее надпись на метеорите оказалась пророческой. Боясь покушений и злых духов, Цинь Ши-Хуанди старался как можно реже появляться перед народом. По этой причине точная дата его смерти не известна. Мы знаем только, что это случилось летом 210 г. до н. э. в Шацю (территория совр. провинции Шаньдун).

В жестокой борьбе за трон были уничтожены почти все сыновья и дочери первого императора Цинь, в том числе старший сын и наследник Фу Су. На трон взошел более удачливый младший сын Ху Хай, принявший имя Эр Ши-Хуанди – Второй император династии Цинь. Он во всем следовал примеру отца, но не смог подавить придворной оппозиции и народных выступлений. После смерти Цинь Ши-Хуанди династия просуществовала всего 15 лет. Однако императоры в Китае правили еще два тысячелетия, а дух одного из самых значительных тиранов в истории человечества жив в Китае по сей день. Недаром император Цинь Ши-Хуанди был одним из примеров для подражания у Великого кормчего Мао Цзэдуна, который так же, как и его образец, постепенно мифологизируется и становится столпом национального самосознания китайцев.

Чан Кайши

(Род. в 1887 г. – ум. в 1975 г.)

Организатор военного переворота в Нанкине, глава диктаторского гоминьдановского режима в Китае, генералиссимус, главнокомандующий.

«Отец и Учитель» – такими словами начиналось письмо диктатора Чана грозному соседу и властелину 1/6 части суши И. Сталину, написанное в августе 1945 г. У него были все основания так писать. Он долго пользовался поддержкой Сталина, изначально делавшего на него ставку и ставившего его выше коммуниста Мао. Кремлевскому диктатору импонировали методы правления Чана: подкуп и спаивание, обещания и демагогия, устранение неугодных политических противников. Чтобы удержаться у власти, Чан Кайши не брезговал ничем – от лавирования между сильными мира сего до связей с представителями преступного мира.

Родился Чан Кайши (Цзян Цзеши) в селении Ци-коу провинции Чжэцзян 31 октября 1887 г. Его дед, выходец из крестьян, занимался торговлей, но разорился, и родителям Чана уже приходилось искать средства к существованию. Когда мальчику исполнилось 9 лет, отец умер, оставив все заботы о сыне его матери, своей третьей жене. Будучи женщиной глубоко религиозной, она привила Чану уважение к традиционным китайским ценностям. В 14-летнем возрасте мать женила сына. Его первенцу, родившемуся через 8 лет, суждено будет стать политическим наследником отца.

В 1903 г. Чан впервые покинул родительский дом – настало время учебы. Обучаясь в школе в уезде Фынхуа, а затем в школе Восточного Чжэцзяна, он познакомился с основополагающими догмами традиционной китайской философии, призванными служить интересам Циньской (маньчжурской) династии. Тогда же, в школе Восточного Чжэцзяна, юноша заинтересовался военным искусством. Именно в это время Россия проиграла войну Японии, влияние которой в Китае, особенно в военных кругах, резко возросло. Многие китайские юноши, включая и Чана, мечтали о военной карьере, и учиться военному делу они хотели в Японии. В 1905 г. мать, собрав деньги, благословила сына на поездку. Но в Японии Чана ждало разочарование: для поступления в военную академию у него не оказалось рекомендаций китайского правительства. Однако кое-что полезное все же произошло. Чан Кайши познакомился с Чэнь Цзимэем – политическим дельцом, имевшим большие связи и в бизнесе, и в подпольном мире Шанхая, и в тайных обществах. Это знакомство оказало на него большое влияние. Тем не менее в следующем году юноше пришлось возвратиться домой, но именно с этого времени ему начинает везти. Военное ведомство объявило набор кадетов на краткосрочные курсы при Баотянской военной академии. Несмотря на то что Чан Кайши не был маньчжуром, он успешно сдал экзамены и был зачислен на учебу. Когда же стали отбирать кандидатов для обучения в Японии, то в числе 40 счастливчиков оказался и Чан. Через 3 года, уже после выпуска, он начал службу в японской армии. Его восторгала эта армия, солдаты которой безропотно выполняли любые приказы, а офицеры пользовались в стране почетом и уважением.

В это время в Японии активно действовала созданная Сунь Ятсеном Китайская революционная лига. Чан, несмотря на запрет для китайских военнослужащих в Японии заниматься политической деятельностью, с помощью Чэнь Цзимэя вступил в эту организацию и дал клятву верности революционному долгу. В 1911 г. в Китае вспыхнула революция. Циньская династия пала. Чан Кайши тут же вернулся на родину. «Я чувствовал, что пришло время для нас, военных людей, послужить на благо отечества… Это было действительно начало моей революционной карьеры», – так вспоминал он впоследствии. Его покровитель Чэнь Цзимэй стал губернатором Шанхая, а Чан был назначен командиром полка. Однако через несколько месяцев он вновь уехал в Японию, где стал готовиться к военной учебе в Германии.

А в Китае в 1912 г. Сунь Ятсен создал Национальную партию – Гоминьдан. Чэнь Цзимэй занял в партии пост главы управления делами, Чан Кайши, отложив поездку в Германию, вернулся в Шанхай. В Китае в это время развернулась борьба между сторонниками Сунь Ятсена и президентом, а фактически диктатором, Юань Шикаем. Чэнь Цзимэй и Чан Кайши участвовали в разработке нескольких восстаний в Шанхае, но все они закончились неудачно. Чэню и Чану удалось скрыться. Их спрятали гангстеры из общества «Зеленых», где у Чэнь Цзимэя имелось много друзей. К этому времени Чан Кайши уже не раз участвовал в террористической деятельности, в частности в разработке плана убийства в 1915 г. наместника Юань Шикая в Шанхае. Тогда же произошло его знакомство с богатейшим дельцом Чжан Цзинцзяном, финансировавшим Сунь Ятсена. Молодой офицер заинтересовал Чжана, и тот привлек его к работе шанхайской биржи, что еще больше сблизило Чан Кайши с воротилами нелегального бизнеса. Новые друзья не отличались разборчивостью в выборе средств для достижения своих целей. В ход шли и похищения людей, и убийства нежелательных политиков и журналистов.

В 1916 г. от рук наемного убийцы, агента Юань Шикая, погиб Чэнь Цзимэй. Гибель друга и покровителя потрясла Чан Кайши. На прощальной церемонии он сказал: «Где я могу отныне найти человека, который знал бы меня так же хорошо и безгранично любил, как ты?!» Не прошло и месяца, как умер и Юань Шикай. Смерть диктатора положила начало новому этапу борьбы за власть, в которой приняла участие и группировка Сунь Ятсена.

До 1923 г. Чан Кайши особой политической активности не проявлял, хотя событий было множество. Произошло сближение Гоминьдана и КПК, Сунь Ятсен стал президентом. Затем был путч и бегство президента в Гонконг. Вместе с ним бежал и Чан Кайши. Это способствовало их сближению. После подавления путча Сунь Ятсен обратился за помощью к СССР, и в 1923 г. молодой генерал Чан Кайши во главе делегации отправился в Москву, где его принимали на самом высоком уровне. Через несколько месяцев в Китае оформился единый фронт Гоминьдана и КПК. Тогда в состав цИК Гоминьдана избрали Мао Цзедуна. Хотя Чан Кайши и не воспринимал программу этого фронта, но он вынужден был смириться, считаясь с революционным духом того времени. Генерал тогда руководил офицерской школой Вампу, а политическим комиссаром при нем был представитель КПК Чжоу Эньлай. Однако сам Чан Кайши и его шанхайские друзья рассматривали эту школу как кузницу преданных им кадров.

После смерти Сунь Ятсена в1925 г. в Гоминьдане развернулась борьба за лидерство. Вот тогда Чан Кайши начал расчищать себе дорогу к власти. Были арестованы 17 военачальников, в которых он видел соперников. Затем с помощью верных курсантов Чан Кайши сместил военного министра и главкома Сюй Чунчжи, а вскоре наступил черед и Ван Цзивэя – реального претендента на высший пост в партии. С этого момента Чан Кайши стал фактически полноправным главой Гоминьдана, главнокомандующим, под его контролем находилась полиция и финансы, и он уже не стеснялся присваивать крупные денежные суммы. Так поступали и его приближенные. Это обстоятельство очень беспокоило советских военных советников и часть Гоминьдана. Чан Кайши очень опасался «полевения» партии и тяготился союзом с КПК. Среди его близкого окружения уже открыто звучали требования разрыва союза с КПК и СССР. Тогда же была создана тайная служба, внедрявшая свою агентуру в учебные и культурные учреждения, СМИ. Претензии Чана на роль вождя усилились.

Дорогу к вершине власти Чан Кайши открыли революционные события 1925–1927 гг. Части народно-революционной армии подошли к Шанхаю. Заняв город, где сильны были позиции коммунистов, Чан Кайши стал готовиться к перевороту. Его опорой являлись старые друзья – главари тайных обществ. Создавались специальные отряды для выявления и ликвидации вожаков левых движений, коммунистов. В течение трех недель апреля 1927 г. шла настоящая охота на людей, ежедневно происходили многочисленные публичные расстрелы. Многие рабочие погибли в застенках. Их не просто убивали, а обливали керосином и сжигали, закапывали живыми в землю. Подобное происходило во многих городах. 18 апреля в Нанкине было создано правительство во главе с Чан Кайши. Летом в китайские дела вмешался Сталин, предложив советским советникам и КПК поднять народ на восстание и захватить руководство в Гоминьдане. В ответ на эти действия преследования и террор против коммунистов усилились, что привело к еще большему размежеванию сил и созданию в августе коммунистической Красной Армии Китая. Тогда же, опасаясь давления генералов и якобы заботясь о единстве Гоминьдана, Чан Кайши объявил о своей отставке.

Теперь у него появилось время для улаживания личных дел. Он был влюблен в свояченицу Сунь Ятсена Мэйлин, одну из дочерей богатого капиталиста Сун Ложу, христианина, давшего детям хорошее образование в США и имевшего там обширные связи в мире бизнеса, на что очень рассчитывал Чан. Но он не был христианином, вел довольно беспутную жизнь, имел сомнительные знакомства и был второй раз женат. Первый брак распался быстро. Вторая жена оказалась женщиной легкого поведения, и избавиться от нее помогли друзья-гангстеры, отправившие ее в США (где она впоследствии получила степень доктора при Колумбийском университете). Представив документы, что он разведен, и согласившись принять христианство, Чан преодолел сопротивление семьи, и 1 декабря 1927 г. состоялось его бракосочетание с Мэйлин.

В январе 1928 г. Чан Кайши вернулся к власти. Летом его войска заняли Пекин. Теперь он не только глава правительства и главнокомандующий, но и председатель Госсовета. В прессе его величают президентом Китайской республики. Положение изменилось в 1931 г. 19 сентября началось вторжение японцев в Маньчжурию. Они создали марионеточное государство Маньчжоу-Го во главе с бывшим императором Пу И. Это вызвало широкое антияпонское движение в Китае. Однако Чан Кайши по-прежнему главную опасность видел во «внутренних врагах» – коммунистах. Против Красной армии он бросил 90 дивизий. Англия, США, Германия оказывают ему помощь: предоставляют кредиты, оружие, посылают советников. В его армии служили 150 американских летчиков, генеральный штаб возглавлял направленный Гитлером генерал фон Сект, затем фон Фалькенхаузен. Все важные посты в государстве заняли родственники и друзья Чана. Процветало казнокрадство, взяточничество. Он стал на путь милитаризации страны, создав «движение за новую жизнь», опорой которого были «синерубашечники», напоминавшие одновременно и японских самураев, и немецких нацистов. Горели книги, исчезали люди, в тюрьмах применялись средневековые пытки; продолжались публичные казни. Но в самом Гоминьдане усиливалась оппозиция Чану, среди генералов зрела идея о создании единого с КПК антияпонского фронта. Под угрозой применения силы они заставили Чан Кайши пойти на этот шаг: в феврале 1937 г. единый фронт был создан. Это обстоятельство, а также отказ США от поставки оружия привели к усилению связей с СССР, откуда начали прибывать вооружение и советники.

С окончанием Второй мировой войны и капитуляцией Японии Чан Кайши, опасаясь усиления КПК, опиравшейся на поддержку Сталина, вновь развязал гражданскую войну. Это было политическое самоубийство: он проиграл, от него отвернулись и сподвижники внутри страны, и сторонники за рубежом. 21 января 1949 г. Чан Кайши оставил свой пост и вместе с семьей и частью войск (до 300 тыс. чел.) перебазировался на остров Тайвань, прихватив золотой запас. Там он сформировал правительство в изгнании. При помощи США остров был превращен в крепость. После смерти Чан Кайши, последовавшей 5 апреля 1975 г., власть перешла к его сыну Цзян цзинго, долгие годы жившему в СССР, но в конечном счете полностью порвавшему с идеями коммунизма.

Чингисхан (Тэмучжин, Тэмучин)

(Род. ок. 1155 г. – ум. в 1227 г.)

Основатель и Великий хан Монгольской империи. Организатор завоевательных походов в страны Азии и Восточной Европы, которые привели к гибели целых народов и установлению многовекового татаро-монгольского ига в завоеванных странах.

В средневековой истории имя Чингисхана, наряду с именами Аттилы и Тимура-Тамерлана, ассоциируется с войнами, одними из самых страшных и кровавых в истории человечества. Масштабы производимых по его приказу зверств и неоправданных убийств удивляли даже самих монголов.

Тэмучжин был первенцем Есугай-баатура и его старшей жены, красавицы Оэлун из олхонутского племени. Она была похищена Есугаем у жениха, принадлежащего к племени меркитов. Род по отцу, как рассказывают древние источники, имел божественное происхождение и восходил корнями к легендарной прародительнице монголов Алангуа, которая зачала сыновей от таинственного светло-русого человека, являвшегося к ней каждую ночь через дымовое отверстие юрты в виде золотого луча. По преданию, мальчик появился на свет с комком запекшейся крови в руке, в час победы его отца над предводителем татар Тэмучжином (Тэмучином). В честь этого события отец нарек сына Тэмучжином, что, по мнению некоторых ученых, в переводе с древнемонгольского означает «кузнец».

Улус[127] Есугай-баатура, насчитывавший 40 тысяч юрт и объединявший несколько монгольских племен, издавна враждовал с татарами. От отца Тэмучжин унаследовал ненависть к этому племени, которая была усугублена гибелью Есугая. Случилось это так. По обычаям монголов, Есугай отвез девятилетнего сына в унгиратское племя к невесте Борте и ее отцу Дай-сечену[128]. Там мальчику предстояло жить до свадьбы. Но вышло иначе: по дороге домой Есугай повстречал татар, которые узнали его и отравили во время праздничного пира. С трудом добравшись домой, баатур, боясь за сына, приказал молчать о своей смерти и отправил своего приближенного Мунлика привезти сына обратно.

Улус, принадлежавший Есугаю, встретил Тэмучжина неприветливо. Его члены, уважавшие и боявшиеся баатура, не желали считаться с его женами. Особенно отличились тайчиуты – одно из племен улуса. Однажды они бросили Оэлун и еще одну из жен Есугая посреди степи с горсткой женщин-прислужниц и небольшим стадом. Изгои добрались до р. Онон и поселились там. Жили скудно, питаясь дикими яблоками, чесноком, выкапывая дикие коренья. Мальчики ловили рыбу. Их было четверо: сыновья Оэлун Тэмучжин и Хасар, а также их братья по отцу – Бектер и Бельгутай. Двое старших – Тэмучжин и Бектер – постоянно соперничали друг с другом и ссорились по пустякам.

Однажды Тэмучжин поймал большую рыбу, а Бектер с Бельгутаем отняли ее. Тогда сыновья Оэлун подстерегли Бектера, когда он один пас коней, и поразили его стрелами. По монгольским обычаям убийство брата требовало наказания. Тайчиуты, понимавшие, что подросший Тэмучжин рано или поздно захочет отомстить им за мать, решили воспользоваться моментом. Их предводитель Кирилтух явился к стану Оэлун и потребовал выдачи преступника. Тэмучжин успел бежать, но через 15 дней голод выгнал его из лесной чащи. Тайчиуты отвезли юношу в свой улус и надели ему на шею большую деревянную колодку. Но Тэмучжин опять ускользнул и спрятался в реке. Над водой были видны только его голова и колодка, которая поддерживала его на плаву. Там он пересидел ночь, а утром добрался до своих и укрылся вместе с ними в урочище Гулельгу на р. Сангур. Возмужав, Тэмучжин отправился к Дай-сечену за Борте, забрал ее в свой аил (семью) и с тех пор по законам племени стал править в нем.

Теперь нужно было искать союзников для будущих сражений с обидчиками, и Тэмучжин напомнил о себе побратиму отца Тоорил-хану из многочисленного племени кереитов. Имея далеко идущие планы, в письме к предводителю кереитов юноша назвал себя ханом. А в подарок привез черную соболью шубу – свадебный дар Борте.

Шуба понравилась Тоорил-хану. Он взял Тэмучжина под покровительство и обещал собрать рассеянный улус Есугая. Однако в это время воевать пришлось не с тайчиутами, а с меркитами, которые вдруг вспомнили о похищении Оэлун. Они напали на аил Тэмучжина, застали мужчин врасплох и увезли Борте, которая стала наложницей младшего брата жениха Оэлун. Правда, в это время она уже была беременна. Но своего первого сына от нее, Джочи, Тэмучжин всегда недолюбливал, видимо, не имея полной уверенности в собственном отцовстве.

Чтобы восстановить честь и вернуть Борте, Тэмучжин, располагавший очень незначительными силами, обратился за помощью к Тоорил-хану, который согласился выставить 20 тыс. войска при одном условии: в походе должен был принять участие дальний родич Тэмучжина и товарищ его детских игр Чжамуха-сечен, за которым стояло большинство монгольских родов.

В 1177 или 1178 г. войска союзников выступили в поход против меркитов. Неожиданно напав ночью, они обратили противников в бегство. В общей сумятице Тэмучжин не мог разглядеть жену. С криками «Борте! Борте!» он метался среди бегущих. Услышав его, Борте соскочила с коня и бросилась в его объятья. Тогда Тэмучжин послал людей сказать Тоорил-хану: «Я нашел, что искал. Прекратим же ночное преследование». Видимо, в то время он был еще далек от кровожадного стремления убивать.

После ночного сражения Тэмучжин и Чжамуха остались жить вместе в одной орде Хорхонах-Чжуту. Однако оба чувствовали друг в друге соперника, поэтому через некоторое время расстались. Легенда повествует, что Тэмучжин решился уйти от побратима, следуя совету Борте. Вместе с ним ушли и многие люди, до этого времени подчинявшиеся власти Чжамухи. Сын Есугая-баатура привлек на свою сторону многих нойонов[129] Чжамухи. Через некоторое время они явились к Тэмучжину в урочище Хара-Чжуокену на речке Сангур и провозгласили его ханом. Это событие произошло примерно в 1180 г., когда будущему завоевателю исполнилось всего 25 лет.

Чжамуха затаил злобу на соперника и искал повода для военного столкновения. Случай вскоре представился. Его младший брат угнал табун лошадей у одного из сторонников Тэмучжиена и был убит. Мстя за него, Чжамуха напал на соперника и победил в сражении. Следуя жестоким монгольским обычаям, он заживо сварил 70 нукеров[130] Тэмучжина.

Несмотря на поражение, число сторонников молодого хана продолжало расти. Это позволило Тэмучжину в 1202 г. двинуться войной на татар, бывших его кровными врагами. В жестоком сражении возле урочища Улхуй-Шилугельчжит татары были разбиты, а вожди племен казнены. На совете монголы решили: «Татарское племя – это исконные губители наших отцов и дедов. Истребим же их полностью, равняя ростом к тележной чеке». Это означало, что в живых останутся лишь малолетние мальчики, из которых можно будет сделать воинов, преданных хану. Пленники узнали об ожидавшей их участи и сумели подготовиться. Они решили спрятать в рукавах ножи и, когда их будут примеривать к оси, нападать на палачей. Многие монголы погибли. Но татары, дорого продавшие свою жизнь, были почти полностью истреблены. Уцелели единицы, в основном только дети и близкие жен-татарок знатных монголов.

Среди спасшихся была красавица Есуган-хатун, которая стала наложницей Тэмучжина. От нее истребитель татар узнал о красоте ее старшей сестры Есуй. Девушку нашли, ее жениху на глазах невесты отрубили голову, и она разделила участь сестры. Став, сама того не желая, злым гением Есуй, Есуган все же сыграла благую роль для своих соплеменников. Когда со временем она стала полноправной женой хана, то добилась от него разрешения собрать уцелевших татар и объединить их под властью двух нойонов. Этими нойонами стали два невольника-татарина. Они выросли среди монголов и были преданы хану.

Через год наступил черед кереитов. Сын их вождя Ван-хана, Нилха-Сангум, имел неосторожность вступить в союз с Чжамухой против Тэмучжина. Войско монгольского хана окружило кереитов между северным берегом реки Аргунь и оз. Тарей-Нур. Три дня и три ночи длилось сражение. Кереиты были разбиты наголову, а Ван-хан и Сангум только чудом вырвались из окружения. Победитель приказал раздавать пленных кереитов «во все концы» и взял себе Ибахи-беки, старшую дочь Ван-хана.

Теперь на пути к господству над всеми монгольскими степями стояли только племя найманов и Чжамуха со своими сторонниками, которые к тому времени провозгласили его гурханом – владыкой над другими ханами. Побратим будущего «завоевателя Вселенной» примкнул к главе найманов, Таян-хану, который тоже видел в Тэмучжине соперника.

Таян-хан обратился к онгутам с предложением напасть на Тэмучжина, но те предупредили хана о готовящемся нападении и Тэмучжин в начале лета 1204 г. во главе 45 тыс. всадников выступил первым. Перед походом было совершено жертвоприношение белому священному знамени с девятью хвостами, в котором, по поверьям монголов, обитал дух Сульдэ – хранителя войска и покровителя монгольских воинов.

Во время решающей битвы Чжамуха предательски оставил Таян-хана. Войско последнего было уничтожено, и сам хан тоже погиб. А его мать Гурбэсу, презиравшая монголов за дурной запах, стала наложницей их вождя. С этих пор Чжамуха перестал представлять опасность для Тэмучжина. От него отвернулись последние сторонники. Однажды последние из оставшихся у него нукеров связали неудачливого гурхана и доставили его к Тэмучжину. Тот приказал казнить предателей, а своего врага велел убить «без пролития крови», то есть сломав ему хребет.

Расправившись с последним соперником, Тэмучжин в 1205 г. при возвращении из похода на найманов решил по дороге вторгнуться в западные районы сильного тангутского государства Си Ся, существовавшего уже около 200 лет. Были разграблены округа Шачжоу и Гуачжоу, в том числе мощная крепость Лигили и крупный город Клин-Лоши. С богатой добычей в виде всякого скарба и невольников монголы ушли в свои степи. Это стало началом многолетней борьбы Тэмучжина с тангутами, о чем речь впереди.

Весной 1206 г. у истоков реки Онон собрался великий курултай – съезд ханов и нойонов. На нем Тэмучжин был провозглашен правителем Монголии и получил титул Чингисхана, что, по одной из версий, означает «государь, сильный и великий», по другой – «государь, основатель государства», по третьей – «владыка океана, владыка вселенной». Его полным именем стало Делкян эзен Суту Богда Чингисхан – Владыка мира, ниспосланный Богом Чингисхан.

Хан начал с совершенствования военно-административного устройства новорожденного государства – улус-иргена. Он поделил его на 95 военно-административных районов, каждый из которых обязан был выставлять тысячу воинов во главе с нойоном-тысячником. Такие нойоны владели территорией округа и получали «хуби» – жалованье. Высшие должности в государстве и армии получили преданные Чингисхану люди. Невоенные люди были закреплены за тысячниками и сотниками. Они не имели права покидать их и менять род деятельности. Своим родственникам и сподвижникам Чингисхан приказал учиться грамоте, а поскольку письменности у монголов не было, велел использовать письмо уйгуров. Большой заслугой Чингисхана стало учреждение почтовой ямской службы, для обслуживания которой было выделено большое число людей и лошадей. Позаботился хан и о собственной безопасности: он увеличил численность охранной гвардии до 9 тыс.

Укрепив военную мощь государства, Чингисхан через полгода после курултая вновь вторгся в государство тангутов. На этот раз объектом агрессии стали центральные районы страны. Монголы закрепились в Алашаньских горах и до 1208 г. безнаказанно грабили окрестности. Через некоторое время, заручившись поддержкой уйгуров, Чингисхан вновь напал на Си Ся и осадил столицу государства Чжунсин (совр. Иньчуань). Видя беспредельное мужество осажденных и высокий уровень их военного искусства, хан велел перекрыть течение реки и затопил осажденный город.

Тогда Ань-Цюань, правитель Си Ся, направил посольство к чжурчжэням[131], справедливо полагая, что у его народа и государства Цзинь есть общие интересы в борьбе с монголами. Было очевидно, что, разгромив тангутов, Чингисхан двинет войска на чжурчжэней, тем более что их владыка совсем недавно жестоко оскорбил монгольского предводителя, потребовав выслушать указ о своем приходе к власти на коленях (в ответ Чингисхан демонстративно плюнул в сторону государства чжурчжэней). Однако Цзиньский государь Вэй-шао ван явно отличался недальновидностью. Послы Ань-цюаня получили грубый ответ: «Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться?»

Однако Вэй-шао ван жестоко просчитался. Тангутов спасло чудо. Воздвигнутая монголами плотина прорвалась, и вода затопила их лагерь. Армия Чингисхана была вынуждена снять осаду, а хан начал мирные переговоры. Он выдвинул условие, при котором армия тангутов должна была помочь ему в войне с чжурчжэнями. Несмотря на почти безвыходное положение, Ань-Цюань отказался принять участие в походе под предлогом того, что тангуты – народ оседлый, не привыкший к передвижению на большие расстояния; зато отдал Чингисхану богатую дань – верблюдами, сукном и охотничьими соколами. Предводитель монголов получил также в жены дочь Ань-цюаня – принцессу Чахэ.

А поход на чжурчжэней несколько задержался из-за событий в монгольской верхушке. У Чингисхана появился неожиданный соперник среди соплеменников. Шаман Кокочу, освятивший его избрание, начал вести себя все более вызывающе. Было время, когда он внушал хану: «Бог повелел, чтобы ты был государем мира!» Но немного погодя, вероятно, шаман стал подумывать о собственном господстве над монголами.

Кокочу пользовался среди соплеменников большим уважением, а у многих вызывал суеверный ужас из-за неординарных способностей. Например, в большой мороз он мог сесть на лед, и тот начинал таять, окутывая фигуру шамана клубами пара. Претендуя на первенство среди монголов, шаман начал плести интриги и чуть не погубил младшего брата Чингисхана, Хасара, оговорив его перед ханом. Спасло принца только вмешательство старой Оэлун.

Спустя некоторое время Чингисхан стал искать повод расправиться с Кокочу, но открыто это сделать не решался. Воспользовавшись ссорой своего младшего брата Отчигина с шаманом, он разрешил тому поступить по своему усмотрению, не сомневаясь в том, что брат попытается отомстить обидчику. Спрятав трех сильных воинов у входа в юрту Чингисхана, Отчигин дождался, когда Кокочу бесцеремонно сядет на почетное место, и схватил шамана за шиворот. Чингисхан приказал обоим выйти из юрты, чтобы померяться силами во дворе. А там нукеры Отчигина мгновенно переломили хребет Кокочу, угрожавшему единовластию Чингисхана.

Избавившись от соперника, весной 1211 г. хан выступил в поход на чжурчжэней, быстро овладел территорией государства Цзинь за пределами Великой китайской стены, взял город Фучжоу, а в решающей битве у Чжанцзякоу почти полностью истребил Цзинь-скую армию. Без защитников Великая стена не могла остановить монголов.

Вскоре столица чжурчжэньского императора была осаждена, а монгольские войска одновременно начали захватывать остальные районы Цзинь, лежащие к северу от Хуанхэ. Государство несло колоссальные материальные и человеческие потери. На огромном пространстве в несколько тысяч километров, как свидетельствует китайский манускрипт «Тун Цзянь ганму», «почти все жители были перебиты. Золото и шелковые ткани, сыновья и дочери, волы и кони – все, подобно Циновке, свернуто и увезено. Дома и хижины сожжены, городские стены превращены в развалины». Особенно пострадал город Мичжоу, который, как значится в «Истории династии Юань», был «вырублен», что означает поголовное истребление жителей без различия пола и возраста.

Отягощенное огромной добычей, монгольское войско было не в состоянии сражаться. Поэтому Чингисхан, так и не взяв Пекин, предпочел вступить в переговоры с новым императором чжурчжэней Сюынь-Цзуном, занявшим престол после убийства Вэй-шао вана в результате государственного переворота. «Повелитель Вселенной» удовлетворился огромным выкупом из золота, шелковых тканей, 500 мальчиков, 500 девушек, 300 лошадей и дочерью убитого императора.

Войско было не в силах тащить на себе (даже вьюки вместо веревок перевязывались шелковыми тканями) и за собой огромную добычу. Поэтому несколько сот пленных молодых мужчин и женщин Чингисхан для устрашения покоренной страны приказал уничтожить. Монгольская армия ушла из государства Цзинь, оставив за собой горы трупов.

Страшные следы опустошения, вызванного монгольским нашествием, много лет спустя наблюдали путешественники. У ворот Пекина лежала огромная куча человеческих костей. Такие же страшные горы можно было видеть по всей стране. Почва стала рыхлой от человеческих останков, а гниение трупов вызывало болезни.

Между тем взоры Чингисхана обратились на запад. На свою беду, хорезмшах Мухаммед, владевший землями в бассейнах рек Амударьи и Сырдарьи, современного Восточного Ирана и части Ирака, прослышав о победах монголов в Китае, направил к нему посольство. Чингисхан принял послов милостиво, но назвал Мухаммеда «сыном», то есть, по понятиям восточной дипломатии, подчиненным ему правителем.

Посол Чингисхана, опасаясь за свою жизнь, в ответ на высказанное неудовольствие заверил хорезмшаха в том, что его войско значительно могушественнее монгольского. Таким образом, недальновидный Мухаммед, не давший себе труда проверить информацию, оказался в неведении о действительном положении дел. В отличие от него Чингисхан через среднеазиатских купцов имел четкое представление о военном положении противника.

Вскоре в тюркском городе Отрар по приказу Мухаммеда были убиты все купцы из большого монгольского каравана, заподозренные в шпионаже. Другая версия гласит, что убийство было совершено по приказу наместника, а хорезмшах лишь стремился задержать караван, подозреваемый в шпионаже.

Чингисхан получил повод для давно готовившегося им нападения. В 1219 г. со всеми своими сыновьями и войском в 150–200 тыс. человек он выступил в поход против хорезмшаха. Первым объектом агрессии стал Мавераннахр – древнейшие культурные области в бассейнах Амударьи и Сырдарьи.

Мухаммед был слабым и малодушным правителем. Готовясь к войне, которую сам спровоцировал, хорезм-шах не удосужился достроить оборонительные стены вокруг Самарканда. Сам он обосновался в Балхе и не спешил выступить против монголов. Его сын Джелал-ад-дин просил отца дать ему войска, чтобы попытаться остановить неприятеля на границе, но получил отказ.

Результаты такой политики были чудовищны. Из жителей города Отрара, сопротивлявшегося более пяти месяцев, в живых остались только ремесленники, которых монголы превратили в рабов. Бухара была разрушена до основания. 30 тыс. проживавших в городе мужчин были умерщвлены, а женщины и дети уведены в плен. Та же участь постигла и богатейший город Средней Азии Самарканд. Здесь погибло 70 тыс. человек, а 30 тыс. искуснейших ремесленников уведено в плен.

Главный виновник трагедии страны, хорезмшах, бежал и укрылся на одном из островов Каспийского моря, где вскоре умер от пневмонии. Его наследник Джелал-ад-дин храбро и успешно сопротивлялся монголам на территории Восточного и Северного Ирана. Он был единственным полководцем, сумевшим одержать ряд крупных побед над войсками Чингисхана. Но ссоры его военачальников из-за добычи ослабили позиции последнего хорезмшаха. Монголы начали теснить его войска. Они заняли г. Бамиан, при осаде которого был убит любимый внук Чингисхана, Мутуген. В отместку предводитель монголов приказал уничтожить в городе все живое, даже скот и диких птиц. А в ноябре 1221 г. на берегах Инда войско Джелал-ад-дина потерпело окончательное поражение. Хорезмшах с небольшим числом верных людей переправился на коне через реку. Дальше сопротивляться монголам сил у него не было.

Завоевав земли хорезмшаха, Чингисхан собирался пройти через Индию, Гималаи и Тибет и выйти к южным границам тангутского государства. Но годы брали свое. Грозного тирана-завоевателя тянуло на берега голубого Онона, в Монголию, и Чингисхан заторопился на родину.

В ноябре 1225 г. престарелый тиран вновь повел монгольскую армию на тангутов, стремясь к полному уничтожению тангутов, но упал с коня и сильно расшибся. Только весной следующего года монголы вошли в пределы Си Ся и полонили его. Как свидетельствуют летописи, спаслась лишь сотая часть тангутов. Но и Чингисхан умер 29 августа 1227 г., во время осады столицы Чжунсина. По его приказу о смерти завоевателя не сообщалось, а жители после сдачи города были полностью уничтожены.

Где похоронен один из самых жестоких в истории тиранов-завоевателей, до сих пор неизвестно, хотя время от времени появляются сенсационные сообщения о нахождении его останков. Гробница Чингисхана у речки Чжамхак в Ордосе (совр. автономная область Внутренняя Монголия в КНР) обозначает только место смерти Чингисхана. Как пишут летописцы, тело отвезли в Монголию в орды, принадлежащие ему и его детям. Причем по дороге убивали каждого встречного (по монгольскому поверью, все убитые должны были служить хану в посмертии). А в могилу тирана положили трупы 40 прекраснейших девушек, которые должны были услаждать его после смерти.

Немало ученых, среди которых был и наш знаменитый соотечественник В. Вернадский, считают Чингисхана исключительной личностью, гением, оказавшим благотворное влияние на укрепление связей Азии и Европы. Однако не следует забывать о том, что даже европейцы, никогда не знавшие татаро-монгольского нашествия, но побывавшие среди монголов уже после смерти Чингисхана, весьма невысоко отзывались о монгольском правлении и монголах. У монаха Рубрука, автора самых известных записок о путешествии ко двору преемников Чингисхана, Батыя и Мунке, монголы вызывали откровенное раздражение своим высокомерием, жадностью и мздоимством. Он не удержался от того, чтобы не записать: «…если бы мне было разрешено, то я, не жалея сил, во всем мире призвал бы к войне против них». А в сознании народов, испытавших ужас перед монгольскими ордами, образ Чингисхана воплотился в целом ряде страшных легенд. Уже в XIX в. известный русский путешественник

Г. Потанин записал легенду о том, что Чингисхан не умер, а только спит в серебряном гробу, и что каждый вечер служители ставят ему жареного барана, а к утру он его съедает.

И по сей день некоторые верят в то, что жестокий завоеватель сам определил время своего пришествия и должен воскреснуть в конце XXII в. Недаром в Монголии после развала социалистического лагеря возрождают законы Чингисхана, а музей Ленина в Улан-Баторе превратили в музей завоевателя. Нищий народ утешает себя надеждой на возрождение былого могущества.

В то же время многие китайцы в наши дни отказываются употреблять в пищу молоко и молочные продукты не столько из-за физиологического неприятия, сколько из ненависти к скотоводам-монголам, когда-то покорившим Китай. А день, когда по знаку тайной организации «Белый лотос» хозяевами были перерезаны спящие постояльцы-монголы, до сих пор отмечается китайцами как национальный праздник.

Такого рода реакции вполне объяснимы. Чингисхан насаждал отнюдь не всеобщее благоденствие. Известно, что грозный тиран, по его собственным словам, видел наслаждение и блаженство человека в том, «чтобы подавить возмутившегося, победить врага, вырвать его с корнем, гнать побежденных перед собой, отнять у них то, чем они владели, видеть в слезах лица тех, кто им дорог, ездить на их приятно идущих жирных конях, сжимать в объятиях их дочерей и жен…» И все заверения ряда историков о положительной роли Чингисхана в мировой истории не могут искупить крови и человеческих страданий, положенных на алтарь сомнительной славы Тэмучжина-Чингисхана, тирана-завоевателя и уничтожителя народов, которого льстивые хронописцы называли Потрясателем Вселенной.

Знаменитые люди Востока

© В. Скляренко, Е. Васильева, Т. Иовлева, В. Мирошникова, О. Очкурова, Ю. Пернатьев, И. Рудычева, Г. Щербак, 2005

Авиценна (Ибн Сина)

Полное имя – Абу Али Хусейн Ибн Абд Аллах Ибн сина (род. в 980 г. – ум. в 1037 г.)

Великий ученый, философ, врач, поэт и музыкант. Этот человек обладал поистине энциклопедическими знаниями. Его научные труды охватывали все области естественных наук. Ибн Сина смог стать неоспоримым авторитетом в области медицины более чем на 500 лет. Его книги, в частности «Канон врачебной науки» в 5 частях, на протяжении 600 лет являлись основными учебными пособиями для студентов европейских медицинских университетов.

Ибн Сина, больше известный в мире под латинизированным именем Авиценна, родился в сентябре 980 г. в небольшом укрепленном селении Афшана, расположенным недалеко от Бухары. В своей автобиографии он писал: «Отец мой был из Балха и приехал оттуда в Бухару во дни правления

Самонида Нух Ибн Мансура и занялся там работой в диване – канцелярией. Ему предоставили управление Хармайсаном, центром одного из бюликов (районов) в окрестностях Бухары. Из Афшаны, одного из ближайших селений, он взял в жены мою мать, по имени Ситара – звезда. Там же и родились сначала я, а затем и мой брат». Родителям Ибн Сины нравилось имя Хусейн. Они давно решили так назвать своего первенца. В благородных домах вместе с именем ребенку давали и прозвище – кунью. Отец Абдаллах смеясь говорил: «Когда у моего мальчика родится сын, пусть же не мучается мой Хусейн. Я уже дал имя его будущему сыну Али. Кунья будет Абу Али». Но отец не догадывался, какая судьба ждет его сына. У Ибн Сины никогда не будет семьи, а вся жизнь его – это сплошной путь от города к городу.

Уже с детства Хусейн проявлял любознательность, десятки раз в день задавая вопросы: почему, когда, как? Отец самостоятельно занимался образованием сына. Его дом был местом, в которое часто приезжали ученые из Бухары, так что детство маленького Хусейна прошло в благодатной атмосфере. Когда мальчику исполнилось 5 лет, вся семья переехала в Бухару – столицу большого государства Самонидов. В этот город съезжались образованные люди со всего Востока: философы, поэты, врачи, музыканты. К тому же в Бухаре находилась богатейшая дворцовая библиотека.

Ибн Сина был принят в начальную мусульманскую школу – мэктэб, которую закончил в 10 лет. В классе он был самым маленьким из учеников. Любопытный мальчишка сразу же начал задавать учителю (хатибу) Убайду множество вопросов, но в ответ слышал лишь одно: «Учи Коран. Там на все есть ответы».

После школы юный Хусейн занимался с другим учителем, Абу Абдаллахом ан-Натили, который обучал его арабскому языку, грамматике, математике, стилистике. Как-то раз Ибн Сина заявил: «Я выучил весь Коран, теперь я могу задать свои вопросы?» Хатиб удивился: «Коран учат долгие годы, и редким мусульманам, знающим его наизусть, дают почетное звание хафис». – «Значит, я хафис», – ответил пытливый ученик. Хусейн блестяще сдал экзамен, не пропустив ни одного слова из Корана. Он удивил всех своей феноменальной памятью и глубоким знанием арабской литературы.

После завершения школьного образования Ибн Сина становится шейхом. Вспоминая свое детство, он писал: «К 10 годам я изучил Коран и литературную науку и делал такие успехи, что все поражались».

Впоследствии Хусейн занимался самообразованием, а отец, видя неординарные способности сына, нанимал самых лучших учителей. Вскоре талантливый ученик не только догнал наставника, но и неоднократно ставил его в тупик своими познаниями, задавая каверзные вопросы. «Пять, шесть теорем я изучил при помощи учителя, остальные – самостоятельно. Натили оказался не в силах обучать меня», – вспоминал Хусейн.

Когда Ибн Сине не исполнилось и двенадцати лет, по совету знаменитого врача и философа Абу Салаха ал-Масихи, он всерьез заинтересовался медициной. Ему приходилось осматривать трупы, которые оставались после кровопролитных битв. «Посещал я больных, и в результате достигнутого мною опыта открылись такие врата исцеления, что это не поддается описанию, а было мне в это время 16 лет», – писал Авиценна.

Сначала Ибн Сина изучал медицину под руководством Абу-л-Мансура Камари, известного бухарского медика, но вскоре начал самостоятельную практику и за короткое время стал широко известным врачом. Неудивительно, что именно его пригласили во дворец для лечения эмира Бухары Нуха ибн-Мансура. Отчего заболел эмир и как его лечил Ибн Сина, точно не известно, но можно сказать одно – лечение помогло. Наградой молодому талантливому врачу стал доступ к знаменитому книгохранилищу Самонидов. В библиотеке Ибн Сина работал несколько лет подряд. Именно там он завершил свое самообразование. Некоторые историки предполагают, что в это время он задумал создать книгу по медицине, в которой планировал обобщить опыт предшествующих поколений врачей и свой собственный. В 18 лет Ибн Сина вел активную переписку с крупнейшими учеными Востока, в том числе среднеазиатским ученым-энциклопедистом Бируни. А в 20 лет написал несколько книг: многотомный медицинский словарь, энциклопедию о естественных науках, книги разъяснений законов, состоящие из 20 томов.

Многое из задуманного осталось невыполненным в связи со смертью его отца в 999 г. К тому же изменилась и политическая ситуация в стране. Двор Самонидов был разрушен нападением турецкого религиозного фанатика Махмуда. Один из красивейших городов – Бухару – нещадно разграбили карахиниды, огромнейшая библиотека сгорела. С этого времени на плечи Ибн Сины легла забота о семье. Он принял решение переехать в Гуранж – столицу Хорезма.

Его выбор был не случайным. Хорезмшах покровительствовал ученым, а его дворец стал местом обсуждения новых научных теорий. Вскоре в Хорезм прибыли Бируни и Масихи. Несколько лет ученые занимались научными исследованиями: проводили физические и химические опыты, наблюдали за звездным небом.

Но через несколько лет судьба вновь заставила Ибн Сину искать новое пристанище. Властелин соседнего государства султан Махмуд Газневи потребовал, чтобы ученые прибыли в столицу, дабы оказать им особую почесть – присутствовать на собрании у султана. На самом же деле он вынес им смертный приговор.

Ибн Сина и его учитель Масихи отказались ехать к султану и решили бежать через пустыню Кара-Кум. На третий день пути их настиг сильный ураган. Беглецы заблудились, у них не осталось еды и воды. Вскоре Масихи умер в пустыне, а Ибн Сина чудом спасся.

Но султан Махмуд Газневи не отступил от своего намерения. По всем городам были разосланы гонцы с описанием внешности Ибн Сины. За его голову была обещана большая награда. Скитания великого ученого закончились в Гургане. В это время Ибн Сина начал работать над «Каноном врачебной науки». Позже, спасаясь от преследования, он побывал у владык городов Абиверда, Нишапура, Турса, Рея.

В 1016 г. ученый попал в Хамадан и вскоре стал придворным врачом, а чуть позже – визирем правителя Хамадана. Как врач Ибн Сина пользовался огромным уважением и почетом, но как талантливый человек – приобрел массу врагов среди мусульманского духовенства. Ученый всегда отличался независимостью суждений, и его философские убеждения расходились с догмами ислама. Современник Ибн Сины имам Аль Газали назвал его неверным, а его труды подверг запрету. Много врагов ученый нажил себе и среди военных. Они требовали казнить строптивого визиря за инакомыслие, но эмир встал на его защиту и заменил казнь изгнанием. Через 40 дней после этого события у эмира Хамадана случился очередной приступ болезни, который заставил правителя не только отыскать Ибн Сину, но и вернуть ему должность визиря.

Спустя несколько лет ученый поступил на службу к эмиру из Хафана Шамсу ад-Даулаху. В это время он активно работал над книгой «Исцеление». Но его местонахождение стало известно султану Махмуду, Ибн Сину схватили и по ложному доносу заточили в крепость.

В заключении он пробыл 4 месяца и все это время работал над новыми научными трудами. В тюрьме у Ибн Сины не было книг, однако благодаря своей феноменальной памяти он ни на день не прекращал работу. В это время были написаны трактат «О Хайе, сыне Якзана» и другие.

Последние четырнадцать лет жизни Ибн Сина провел в Исфахане, где ему были созданы благоприятные условия для научной работы. Во время очередного похода правителя Аль ад-Даула против одного из газневидских полководцев у Ибн Сины внезапно обнаружилась серьезная болезнь. Вылечиться самостоятельно ему не удалось, в июне 1037 г. выдающийся ученый умер от болезненного истощения.

Некоторые ученые считают, что смерть знаменитого врача связана с передозировкой опиума, который он рекомендовал применять для лечения диареи и болезней глаз.

Перед смертью Ибн Сина продиктовал свое завещание малознакомому человеку. В нем указывалось, что все нажитое им имущество следует раздать бедным, а слуг отпустить на волю.

О великом ученом написано множество легенд, сказок, песен, которые до сих пор можно услышать в Бухаре. Так одна из легенд рассказывает о том, что Ибн Сина смог создать 40 лекарств, воскрешающих умерших, и взял со своего ученика слово, что после смерти Ибн Сины тот оживит его, используя каждое из этих лекарств по очереди. Вскоре учитель умер, и воспитанник начал выполнять его завещание. Постепенно, под воздействием различных снадобий тело умершего становилось все более юным и свежим. Осталось применить сосуд с последним лекарством, но, переволновавшись, ученик выпустил его из рук. Сосуд упал и разбился…

В этой поэтической легенде воплощена вера людей в то, что выдающийся врач обладал волшебным даром исцеления, а его знания были всемогущими, и в то, что Ибн Сина мог разгадать все тайны природы, овладеть ее законами, чтобы победить болезни и сделать все для облегчения жизни страждущих. Об этом же писал и сам Ибн Сина в одном из своих рубаи[132]:

От праха черного и до небесных тел

Я тайны разгадал мудрейших слов и дел,

Коварства я избег, распутал все узлы.

Лишь узел смерти я распутать не сумел.

Выдающегося ученого Ибн Сину похоронили в Хамадане возле городской стены, а через 8 месяцев его прах был перевезен в Исфахан и погребен в мавзолее Аль ад-Даула.

Библиография его трудов насчитывает 276 названий. В философском наследии Ибн Сины центральное место занимает «Книга исцеления» («Китаб аш-шифа»). Это сочинение насчитывает несколько томов и охватывает все разделы философии как науки: логику, математику, химию, физику, метафизику. Ибн Сина действительно был человеком, как сейчас принято говорить, опередившим свое время: он умел получать хлороводородную, серную и азотную кислоты, гидроксиды калия и натрия; считается отцом процесса перегонки эфирных масел.

К основным философским трудам ученого относятся также «Книга указаний и наставлений», «Книга знания» (на языке фарси), в которой он выступил основоположником ираноязычной философской литературы. Во многие области научных исследований он внес новую струю. Многие серьезные научные труды Ибн Сина писал в виде поэм, используя образные звучные четверостишия. Из-за аллегоричности формы в его творчестве можно выделить «Трактат о любви», «Трактат о птицах» и другие.

Кроме того, сочинения Ибн Сины содержат музыкально-теоретические положения и его считают отцом-изобретателем распространенного в Средней Азии смычкового инструмента – гиджака.

Безусловно, отдельно стоит упомянуть об одной из самых крупных и знаменитых в истории медицины книг – труде Ибн Сины «Канон врачебной науки», обобщающем взгляды и опыт греческих, римских, индийских и среднеазиатских врачей. Это произведение уже в ХІІ веке было переведено с арабского на латинский язык. Книга была напечатана сразу же вслед за Библией и соперничала с ней по количеству изданий. В это же время и имя автора было изменено на более простое, латинизированное – Авиценна.

«Канон врачебной науки» («Аль-Канун фи-т-тибб») состоит из пяти книг.

В первом томе изложены теоретические сведения о медицинской науке, охватывающей такие области знания, как анатомия, физиология, диагностика, хирургия. Ибн Сина впервые дал научное определение болезни как нарушение функционирования организма. Невероятно, но к созданному Авиценной учению о пульсе современные ученые до сих пор ничего не могут добавить. Так же Ибн Сина описал строение мышц глаза, что совершило революцию в медицинских кругах.

Во втором томе труда рассказано о разнообразных лекарствах – 811 средствах растительного, животного и минерального происхождения, расположенных по алфавиту. Ибн Сина описывает их действие на организм, способы применения, правила сбора и хранения. В книге приведено более 200 рецептов лекарств из меда, подчеркивается его действие на организм. Интересно, что особое место в книге занимают рецепты приготовления плова, который Авиценна рекомендовал как лекарство при недомогании, истощении организма и даже при тяжелой болезни.

Третий том «Канона» самый обширный, и он посвящен патологии и терапии. Знаменитый врач описывает здесь различные болезни, рассказывает о способах их лечения. Каждый раздел этого тома снабжен анатомо-топологическим введением.

Четвертый том посвящен хирургии. В этой книге Авиценна подробно описывает лечение вывихов и переломов, лихорадки, особое место он уделяет лечению различных опухолей, гнойных воспалений. В свое время он первым из хирургов провел трепанацию черепа. Здесь же Ибн Сина рассказывает о вирусах. Невероятно, но гипотезу Авиценны о том, что вирусы являются возбудителями инфекционных болезней, знаменитый ученый Луи Пастер смог подтвердить лишь через 800 лет! В книге описаны такие болезни, как чума, холера, желтуха. Кроме того, Авиценна впервые проанализировал причины возникновения таких тяжелых болезней, как менингит и язва желудка.

Пятый том посвящен сложным лекарствам, а также ядам и противоядиям.

«Канон врачебной науки» обеспечил Авиценне «самодержавную власть в течение пяти столетий во всем медицинском мире Средних веков» и много веков был обязательным руководством для врачей.

Согласно мусульманскому летоисчислению в 1954 г. исполнилось 1000 лет со дня рождения Ибн Сины. По призыву Всемирного совета мира эту дату отмечали во всем мире. В Хамадане был торжественно открыт новый мавзолей Авиценны. И с тех пор каждое утро к нему идут люди: старые и молодые, здоровые и больные, верящие в чудесное исцеление от одного только прикосновения к древней могиле великого врачевателя…

Вивекананда Свами

Настоящее имя – Нарендранатх Датт (род. в 1863 г. – ум. в 1902 г.)

Индийский мыслитель-гуманист, религиозный реформатор и общественный деятель. Основные сочинения: трактаты «Раджа-йога», «Кхарма-йога», «Бхатхи-йога», «Джняна-йога».

Индийского мыслителя-гуманиста Свами Вивекананду последователи Рамакришны называли самым умным, самым властным и самым гордым из великих религиозных умов XIX в. Он был «Святым Павлом» Бенгалии, основавшим церковь и ее доктрину; он обошел весь мир, распространяя учение из

Индии в Европу и Америку, соединяя научный разум с верой веданты, прошлое с будущим.

Вивекананда принадлежал к знатной аристократической семье из касты так называемых кшатриев. Согласно индийской традиции кастовая принадлежность накладывает отпечаток на всю жизнь человека. Не стал исключением и Вивекананда, настоящее имя которого было Нарендранатх Датт[133]. Он родился 12 января 1863 г. в Калькутте. Его мать была образованной, царственно-величавой женщиной, воспитанной на героических сказаниях индусского эпоса. Отец, калькуттский адвокат Вишванатха Датт, вел жизнь бурную, роскошную, напоминавшую жизнь французского вельможи XVIII в. Он открыто проявлял свободомыслие, в частности равнодушие к кастам, основанное как на развитом чувстве гуманности, так и на осознании собственного превосходства.

При рождении мальчик получил имя Нарендранатх, но дома его все называли просто Нарен. Природа щедро одарила его и телесно, и духовно: он был высок, красив собой, сложен, как атлет. Проучившись семь лет в школе, основанной известным учителем Ишвар Чандра Видьясачарой, 16-летний Нарен поступил в Калькуттский колледж, где очень быстро завоевал авторитет среди молодежи. Он обладал хорошим вкусом и благородными манерами, ценил искусство и литературу, кроме того, у Нарена был прекрасный голос, и на протяжении нескольких лет юноша изучал вокальную и инструментальную музыку и даже написал серьезное «Исследование» о науке и философии индусской музыки.

Первые признаки душевного смятения посетили Нарена в 17-летнем возрасте. Они становились все острее и мучительнее, пока не нашли свое разрешение и успокоение в религии. Но прежде чем примкнуть к радикальному брахмаистскому движению, Нарен основательно проштудировал европейскую философию. Вначале его потрясло сочинение английского мыслителя XIX в. Стюарта Милля «Исследование о религии». Первоначальный теизм Нарена был основательно подорван, и обличье мирового зла предстало во всей своей объемности. Вскоре пришел черед и других философов: между первым экзаменом в 1881 г. и дипломным в 1884 г. Нарен штудировал Декарта, Спинозу, Юма, Канта, Фихте, Гегеля, Шопенгауэра и Дарвина. Кроме того, он прослушал курс медицины, физиологии мозга и нервной системы. Аналитический и научный метод Запада покорил пытливого студента, у которого возникло непреодолимое желание применить его к изучению религиозной индусской мысли. В эти же годы Нарен сблизился со своим учителем Рамакришной, которому оставался предан до конца жизни. Именно Рамакришна первым указал талантливому ученику на обязанности духовного служения, которому тот должен был посвятить свою жизнь, и распознал его роль между «провидцами» Индии.

Впоследствии сам Рамакришна о встречах и беседах с Нареном так рассказывал другим ученикам: «Когда он впал в состояние экстаза, я задал ему несколько вопросов о его предках, его происхождении, о его назначении в мире, о продолжительности его земной жизни. Он погрузился в глубины самого себя и принес мне ответ, который только подтвердил то, что я видел в нем. Это останется тайной. Но таким образом я узнал, что он мудрец, опытный в медитации, достигший в ней наибольших высот, и что в день, когда он придет к познанию своей настоящей природы, он сбросит с себя свое тело действием силы воли».

Нарен, однако, не торопился принять звание ученика. Ему не хотелось быть чьим бы то ни было учеником. И хотя он был поражен притягательной, но в то же время непонятной силой Рамакришны, его разум не признавал этой власти.

В начале 1884 г. смерть беззаботного и расточительного Вишванатхи Датта от сердечного приступа привела семью к разорению. В поисках заработка Нарен тщетно стремился найти хоть какое-то место, испытав и нищету, и равнодушие чиновников, и отступничество бывших друзей. Позже он поведал о своих горестях в мучительной исповеди, где есть такие строки: «Я умирал с голоду. Босой, я ходил из конторы в контору, и повсюду мне отказывали… Это было мое первое соприкосновение с действительной жизнью. Я открыл, что в ней нет места слабым, бедным, покинутым. Те, кто несколько дней тому назад гордились бы возможностью помочь мне, отворачивались, хотя вполне могли прийти на помощь. Мир казался мне порождением дьявола».

Испытав все горести и лишения, которые переживает нуждающийся человек, Нарен пришел к убеждению: то, что казалось ранее такими важными ценностями – диплом юриста, карьера, положение в обществе, – теряет всякий смысл в свете учения, которое проповедовал Рамакришна. Для его души и тела наступило время успокоения. После недолгих размышлений Нарен решил отказаться от сомнительных благ светского общества, приняв традиционный в таких случаях обет воздержания. С этого времени его союз с учителем, духовная связь с ним были нерасторжимы даже тогда, когда Рамакришны не стало. Да и потом никто не мог представить его на вторых ролях: где бы он ни был, Вивекананда всюду был первым – и в суждениях, и в действиях.

Вместе с другими учениками Рамакришны Нарен поселился в ветхом доме в г. Баранагора. Все свое время он посвящал беседам и бесконечным спорам, причем не только о религии, но и об искусстве, литературе, истории и философии. Это был период монастырского сосредоточения мысли, высшая школа духа. Он стал завершением обета – выполнить миссию любви, завещанную Рамакришной, который всегда незримо присутствовал при диспутах.

Затем пришло время странствий. Два года Нарен готовился к путешествию. Наконец стремление к скитаниям пересилило прежнюю тягу к уединенной жизни. Он покинул Баранагору и, побывав в Калькутте, в 1891 г. один, без спутников, под вымышленным именем, с посохом в руках, как неведомый нищий, словно растворился на целые годы в безбрежной Индии.

В том, что на него будет возложена миссия свыше, Нарен нисколько не сомневался. Порукой тому были сила его дарования и благословение Учителя. Правда, Рамакришна умер, не определив этой миссии, а это означало, что теперь следует положиться только на собственный разум и божественную волю.

Уже первое путешествие возродило перед взором Нарена древнюю Индию, живую страну Вед с ее богами и героями, легендами и мифами. Из второго путешествия в Гхазипур он вынес идею вселенского Евангелия, которое писали молодые демократы Запада. Он рассказывал своим баранагорским братьям, как «на Западе древний идеал божественного права стал признаваться собственностью всех людей, приводя человеческий ум к пониманию божественности Природы и Единства». Вивекананда говорил о необходимости перенесения в Индию этих идей, успешно распространившихся в Европе и Америке. Так мыслитель приближался к синтезу индийской религии и науки, идеалов Веданты и социальных завоеваний Запада. В нем бушевал такой избыток сил, который позволял без всяких философских тонкостей сказать: «Я уйду, но я не вернусь прежде, чем не разорвусь над обществом, как бомба, а оно последует за мной, как пес».

Двухлетнее странствие по Индии, а затем трехлетнее путешествие вокруг света явились откликом инстинкта на двоякую потребность натуры Вивекананды: потребность в независимости и в служении. Он шел не связанный с каким-либо орденом или кастой, один на один с Богом, как вечный пилигрим. Странник прошел всю Индию от Гималаев до мыса Коморин, сменяя имена и приобретая познания в этнографии, лингвистике, фольклоре, истории древней культуры. В какие-то дни он был нищим без куска хлеба, а назавтра гостил у князей, беседуя с министрами и магараджами как равный.

В начале осени 1893 г. Вивекананда узнал о том, что вскоре в Чикаго открывается Всемирный Парламент религий, имевший целью привлечь внимание общественности к бедствиям миллионов индийцев. Он решает принять участие в мировом форуме. Местные набобы и банкиры предложили ему деньги для поездки, но Вивекананда отказался, предпочтя организовать подписку на сбор средств. Испросив благословения у «Святой Матери», вдовы Рамакришны, путешественник отправился в Новый Свет. 11 сентября 1893 г. Вивекананда выступил на открытии Парламента с речью, посвященной социальным проблемам своей страны – положению женщин, массовому голоду, нищете индийцев. Речь сделала его имя известным всей стране. Вивекананду называли «раджей», «буддистским жрецом» и даже «теософом», к чему последователь Рамакришны не имел никакого отношения. Газеты именовали его не иначе как «оратором божьей милостью» и «индийским профессором».

Но были и другие отклики. Католическим богословам не понравились некоторые критические высказывания по поводу догм христианского вероучения, в частности касающихся сотворения мира, первородного греха и т. д. Как позже отмечал Вивекананда, «падре были взбешены», а он сам получил десятки писем с угрозами и требованиями «немедленно прекратить проповедь индуизма».

После окончания форума Вивекананда совершил ряд поездок по США, выступая с лекциями в Нью-Йорке, Бостоне, Детройте, Вашингтоне. И хотя популярность проповедника была огромной, он вскоре понял, что ему не удастся собрать денежный фонд для индийцев. Его разочарованию не было предела.

Современники так описывали состояние Вивекананды в те дни: «О мать, – стонал он у себя в комнате, – что мне делать с моей славой, когда мой народ пребывает в нищете!» Чтобы избавиться от опеки богатых покровителей, он принял предложение одного лекционного бюро снова совершить поездку по крупнейшим городам Америки. Но в этом турне его лекции приобрели совсем иную тональность: Вивекананда выступал не как культурный миссионер, но как обличитель пороков западной цивилизации и ложного понимания христианства. К чести Америки, его нравственная неподкупность, мужественный идеализм[134] и бесстрашная честность привлекли избранный круг почитателей, из которых образовалась община первых западных учеников, ставящих целью возрождение Индии.

Вивекананда всегда подчеркивал, что исходной точкой его учения являются рассуждения Рамакришны. В этом смысле религиозное реформаторство калькуттского проповедника во многом подготовлено идеями его учителя. Но между ними было гораздо больше различий, чем сходства. Рамакришна был прежде всего религиозным деятелем, тогда как его любимый ученик – деятелем общественным. Рамакришна практиковал индивидуальные беседы и поучения в форме притч, Вивекананда – участие в тысячных митингах, ежедневных лекциях, интервью, в том числе и на религиозные темы. Для рационалиста Вивекананды религия была сходна с наукой, он предпочитал не принцип спасения верой, а веру в разум: «Верить во что-то потому, что организованный класс священников призывает верить, потому что так написано в каких-то книгах, для современного человека неприемлемо. Неправильно верить слепо, вы должны упражнять свой разум и развивать способности к рассуждению».

И все же не случайно в сознании индийцев имена Рамакришны и Вивекананды стоят рядом. Большинство положений в проповедях последнего берут свое начало в притчах и беседах учителя. Их соединяет глубокая внутренняя и духовная связь, сформировавшаяся в годы ученичества Вивекананды.

В июне 1895 г. индийский миссионер закончил свой знаменитый трактат о Раджа-йоге, продиктовав его одной из учениц. Этот труд привлек внимание американских физиологов, а позднее восхитил Л. Толстого, внимательно изучившего не только этот трактат, но и другое сочинение Вивекананды, посвященное Рамакришне.

Особенно восторженный прием мыслитель встретил в Лондоне, куда направился после трехлетнего пребывания в Америке. Здесь он познакомился с виднейшими учеными и философами, встретился с многочисленными почитателями. Среди них была и 28-летняя Маргарет Нобль. В дальнейшем история навсегда соединит имя, которое она приняла при посвящении (Sister Niveadita), с именем ее возлюбленного учителя. Она была начальницей школы в Лондоне, где читал свои лекции Вивекананда, и представляла собой одну из тех английских девушек, которых трудно покорить, но если уж они покорены, то навсегда. Маргарет вручила свою судьбу в руки Свами, и он послал ее в Индию, чтобы преданная ученица посвятила себя воспитанию индийских женщин, причем поставил условие: «Завоевать их доверие, самой стать индуской, забыть даже память о своем прошлом». Маргарет приняла обет и стала первой европейской женщиной, допущенной в монашеский орден Индии.

Возвращение Вивекананды в Индию в январе 1897 г. было поистине триумфальным. На Цейлонской пристани, куда прибывал корабль, собралось множество народа. Когда Вивекананда ступил на землю, толпы людей бросились к его ногам, образовалась процессия во главе со знаменосцами, под ноги кумиру бросали цветы, его кропили розовой водой, у порогов домов курился ладан, сотни бедняков и богачей несли свои дары. Вивекананда был человеком, который никогда не уклонялся ни от боя, ни от триумфа. Он приписал всю честь не себе, человеку, лишенному титулов и состояния, а той идее, которую он исповедовал. И как человек действия сразу принялся за работу: основал миссию Рамакришны, обитель в Белуре, выпустил ряд газет, создал общество «Миссия Рамакришны».

В декабре 1900 г. после очередного путешествия по Европе и США Вивекананда окончательно обосновался в Белуре, вернувшись в монастырь, который освятил два года назад. Здоровье его стремительно ухудшалось, он переживал сильнейшие приступы и как провидец предвидел приближение смерти, дату которой, кстати, сам предсказал еще несколько лет назад. Но в последний день своей жизни, 4 июля 1902 г., Вивекананда был бодр и весел, полон жизни и энергии. Вечером учитель призвал всех монахов монастыря, попросил открыть все окна, спокойно лег на пол и после глубокого вздоха тихо отошел в иной мир. Ему было всего лишь 39 лет. На другой день Свами Вивекананду, как и некогда Рамакришну, ученики отнесли на погребальный костер, провозглашая победную песнь Учителю, приобщавшемуся отныне к бессмертию и славе Индии.

Далай-лама XIV (Тензин Гьятсо)

(Род. в 1935 г.)

Четырнадцатый Божественный Царь Тибета. Первосвященник буддийской церкви. Глава тибетского правительства в изгнании. Доктор метафизики. Лауреат Нобелевской премии мира (1989 г.).

Здесь высочайшие в мире горные вершины, куда считанные разы ступала нога человека, вздымают к небу белоснежные пики. Здесь, говорят, люди ближе всего к небу и Богу. Здесь много столетий жили первосвященники буддийской церкви – живые воплощения бодхисаттвы Авалокитешвары, Далай-ламы. Казалось, о политике здесь грешно даже помышлять. Но на этой планете нет ни единого уголка, куда бы не вносила она свое тлетворное влияние. Эта горная страна со стратегическим геоположением давно привлекала к себе многих. Ее вожделели и англичане, и русские, и японцы, и китайцы. В 1953 г. последним удалось опередить занятых устройством послевоенного мира соперников. Сюда были введены китайские войска, и Тибет приобрел статус автономного района КНР. Новые власти поначалу не вмешивались в дела Далай-ламы. Но при режиме Мао Цзедуна так долго не могло продолжаться. В марте 1959 г. в тибетской столице Лхасе вспыхнул вооруженный мятеж, по мнению некоторых историков, спровоцированный китайскими властями. И это стало переломным моментом в жизни Тензина Гьятсо – четырнадцатого воплощения Будды-Авалокитешвары.

Когда-то в миру имя Далай-ламы XIV, первым в истории покинувшего «небесные чертоги» Лхасы, было Лхамо Тхондуп. Он родился 6 июля 1935 г. в коровьем хлеву в маленькой фермерской деревеньке Такстер. Его родители арендовали и сами обрабатывали клочок земли. Когда ребенку исполнилось два года, в расположенный неподалеку монастырь Кум-бум прибыла группа, посланная правительством на поиски нового воплощения Далай-ламы. Как требовала тибетская традиция, посланников сюда привело указание покойного Далай-ламы XIII. Его тело поместили на трон в сидячем положении. Через некоторое время голова покойника повернулась лицом с юга на северо-восток – в направлении места, где должен был находиться его преемник. Кроме того, Регенту, ламе высокой степени посвящения, в видении открылся дом с водостоком странной формы. Именно такой, как на крыше родительской хижины маленького Лхамо. Двухлетний ребенок показал на одного из делегатов и закричал: «Сералама, Сералама!» И действительно, священник был из монастыря Сера. Потом мальчику показали вещи, среди которых он с легкостью определил предметы, принадлежащие умершему первосвященнику, указывая: «Это мое!» Проведя еще ряд испытаний, члены делегации убедились в правильности выбора. На следующий день будущий «Защитник Страны Снегов» был помещен в монастырь, а через два года перевезен в Лхасу. В огромном, насчитывающем тысячу комнат дворце его обучили метафизике и научили проводить молитвенные церемонии. В семь лет четырнадцатый Далай-лама уже принимал посланников Франклина Рузвельта. В то же время он оставался совершенным ребенком, не чуждым детских шалостей. Когда младшего брата Его Святейшества привели на свидание с ним, живой бог, поливавший в этот момент цветы, направил бранспойт на пришедших.

Занятия первосвященника не ограничивались религиозными и государственными церемониями. Мальчик проявил интерес к научным и техническим знаниям. Его воспитатели не препятствовали этому. Далай-лама, например, самостоятельно изучил принцип действия двигателя внутреннего сгорания и с тех пор всегда чинил дворцовый генератор.

В 1950 г. эта идиллия была нарушена вторжением китайских войск. Юному правителю пришлось срочно овладевать дипломатическими навыками. Напуганные церковные иерархи на два года раньше срока возвели его в сан, и Тензин Гьятсо, как стали называть его теперь, воцарился на «Львином троне».

Юный Далай-лама тут же принял меры предосторожности. По договоренности с правительством индийской провинции Сикким на 10 самолетах «Дакота» в Калькутту были перевезены драгоценности Лхасы. В банк сдали на хранение около 12 тонн золота. На рынке было реализовано более 18 тонн серебра, а полученные деньги вложены в предприятия. Доход от них по сей день используется для помощи тибетским беженцам.

В 1954 г. затворник из священной Лхасы отправился на переговоры с Мао Цзедуном и Чжоу Эньлаем. «Великий кормчий» произвел благоприятное впечатление на юного государя. Справедливыми показались ему и коммунистические идеи. Он даже выразил желание вступить в партию. Отталкивала только жестокость коммунистов, но юноша проникся надеждой объединить буддизм с чистым марксизмом. Однако вскоре Далай-лама убедился в том, что китайский руководитель не понимает его искренней и глубокой религиозности и принимает его стремление к научным знаниям за лицемерие.

Обстоятельства вынудили Его Святейшество аннулировать договор о предоставлении независимости Тибету при условии сохранения за ним прав суверенного правителя. Он был избран депутатом Всекитайского собрания народных представителей, стал почетным представителем Китайского общества буддистов, председателем подготовительного комитета по созданию Тибетской автономии.

Параллельно Далай-лама учился в Китайском народном университете в Пекине, а в конце 1958 г. после традиционных прений в монастыре Гэгдан получил звание гехся 1-го класса – высший сан ученых-ламаистов.

В 1958 г. в Лхасе вспыхнул мятеж. Давление захватчиков на тибетцев постепенно усиливалось. Земли были конфискованы и перераспределены. Некоторых землевладельцев казнили. Монахов и монахинь заставляли уничтожать насекомых, крыс, птиц, прекрасно зная, что закон ахимсы запрещает им убийство любого живого существа. Введена была «публичная критика»: «преступников» предварительно связывали так, что плечевые кости выходили из суставов, а затем присутствующих, большинство которых собирали насильно, заставляли клеймить позором несчастных. Кровавое столкновение стало неизбежным. Китайцы разбомбили монастырь Литанг в Кхаме. Население, независимо от пола и возраста, подвергали пыткам. Монахов и монахинь заставляли публично нарушать обет безбрачия и даже убивать людей.

Оракул предсказал Далай-ламе, что «свет» для него «воссияет на Западе». Молодой первосвященник принял это за указание перебраться в Индию. Туда, в страну Махатмы Ганди, которого он почитал как «идеального политика», стремилось его сердце. Он был убежден, что «его преданность движению ненасилия – это единственный путь ведения политики».

31 марта 1959 г. Тензин Гьятсо, получив сообщение от индийского правительства о согласии принять его, в простой солдатской одежде, сопровождаемый восьмьюдесятью спутниками, вместе с матерью, сестрами, личной гвардией бежал из летнего дворца. Через две недели, мучимый приступами дизентерии, верхом на цзо (гибрид яка) он прибыл на землю Индии. За ним на родину буддизма хлынули тысячи тибетских беженцев. С этого момента на историческую арену впервые вышел новый политик, отличающийся самобытностью, чистотой помыслов и действий.

В первое время Далай-лама, по его собственным словам, собирался «держаться в стороне от политики» и вести спокойную жизнь в молитвах и размышлениях. Правда, это заявление прямо противоречит страницам его автобиографии. В беседах с Неру он говорил о своей цели добиться независимости Тибета и прекратить кровопролитие.

Для начала Далай-лама организовал 53 тибетских поселения в Индии и Непале, создал институты сохранения искусства Тибета, священных текстов и медицинских традиций. Однако тысячи нитей продолжали связывать буддийский центр с Тибетом, который в это время испытывал все прелести «культурной революции». То и дело приходилось выступать в защиту своей паствы. Вскоре скромная резиденция превратилась в штаб-квартиру «тибетского правительства в изгнании». Главной политической целью ламаистского папы стала поддержка единоверцев в Китае, а это было невозможно без активной борьбы за их права. Ламаистам приходилось несладко. Их уникальная культура уничтожалась. Были сожжены практически все древние рукописи. Из 6 тыс. монастырей и храмов осталось только 37. Свобода и даже жизнь тибетцев находились в постоянной опасности, а волнения в стране не прекращались. Было много жертв и тысячи людей томились за решеткой. В тюрьмах применялись пытки. Далай-лама начал взывать к мировому сообществу, требуя международных гарантий решения тибетской проблемы. Его мирный план урегулирования сводился к пяти пунктам: 1) превращение всего Тибета в зону ненасилия; 2) отказ от китайской миграционной политики (в Тибет намеренно переселяли китайцев); 3) уважение основных прав и демократических свобод тибетского народа; 4) восстановление и охрана окружающей среды в Тибете; 5) начало реальных переговоров о будущем статусе Тибета и об отношениях между тибетским и китайским населением. В ответ на законные и понятные людям доброй воли требования китайские власти заявляли, что «Далай-лама вовсе не духовный лидер тибетцев, а политик, длительное время пытавшийся расколоть родину и саботировать процесс укрепления ее единства».

С 1967 г. Далай-лама, подобно главе католической церкви, много путешествует, распространяя идеи ненасилия и гармоничного сочетания человека с окружающей средой. Его Святейшество убежден, что ненасилие «обеспечивает безопасность» человечества. В 1989 г., помимо Нобелевской премии мира за приверженность принципам мира, он удостоен Премии Рауля Уолленберга за достижения в области прав человека. Полученные денежные средства были распределены на три части и отданы голодающим в разных частях планеты, на развитие в Индии программ по борьбе с проказой, на поддержание некоторых институтов и программ, утверждающих дело мира, на учреждение Тибетского

Фонда Универсальной Ответственности. Фонд призван осуществлять различные проекты в соответствии с существующими в тибетской буддийской традиции принципами принесения пользы всему человечеству. Особое внимание уделяется утверждению методов ненасилия; усилению связей между наукой и религией; обеспечению человеческих прав и демократических свобод; охране и восстановлению природных ресурсов.

Далай-ламу можно смело отнести к реформаторам буддийской церкви. Еще в 1963 г. он допускал свой импичмент. Возможно, через некоторое время под его влиянием буддисты станут выбирать своего первосвященника так, как это делается у католиков или у православных. Возможно, институт далай-лам вообще будет со временем устранен. Все эти вопросы сегодня занимают ум Тензина Гьятсо.

Первосвященник буддийской церкви имеет весьма своеобразные воззрения на религию как таковую. Он верит, что буддизм может показать марксизму путь создания подлинного социалистического идеала «не через силу, не через логическое обоснование, а через крайне осторожную, мягкую тренировку ума, через развитие альтруизма». Очень занимают его вопросы соприкосновения между верой и психологией, космологией, нейробиологией, общественными науками и физикой. Далай-лама верит в то, что буддисты многому могут научиться, изучая достижения науки. В то же время ученые, в свою очередь, многое могут почерпнуть из буддийских толкований действительности. Недаром он чрезвычайно интересуется современной наукой, особенно ядерной физикой, астрономией и нейробиологией, и принимает участие в научных конференциях по неврологии и психиатрии. Буддизм он рассматривает не только как религию, но и как «науку ума».

«Защитнику Страны Снегов» не чужды и простые человеческие радости. Он с наслаждением ухаживает за цветами, любит наблюдать за дикими птицами, ему нравится ремонтировать часы и транзисторы. Но все же главное увлечение – медитация.

Словом, Далай-лама XIV – мудрец, гуманист, просветитель, просто человек – является одной из самых ярких и своеобразных фигур в политическом созвездии нашего времени. И хочется верить в буддийское учение о реинкарнации, о бесконечном воплощении этой личности в последующих далай-ламах. И хочется, чтобы исполнилась его молитва: «Покуда длится пространство, пока живые живут, пусть в мире я останусь страданий рассеивать тьму».

Конфуций

(Род. в 551 г. до н. э. – ум. в 479 гг. до н. э.)

Древнекитайский философ, политик. Основные сочинения: «Книга песен»; «Книга перемен»; «Беседы и суждения» («Лунь юй»).

У каждого народа есть свой «золотой век» – период истории, которым гордятся все последующие поколения. В Египте это царствование первых Рамзесов, у шумеров – время героя Гильгамеша, в Вавилонии – царство Навуходоносора, в Древней Греции – века расцвета Афинского государства.

В Китае золотой век относят к эпохе царства Чжоу (XII в. до н. э.). По представлению древних китайцев, это было время всеобщего благоденствия, порядка, справедливости, развития наук и культуры. Так, во всяком случае, виделось потомкам – мудрецам VI, V вв. до н. э., того самого времени, когда жил и творил Конфуций, основатель классического китайского учения – конфуцианства.

Конфуций принадлежал к старинному аристократическому роду, начало которому было положено династией Шань-Инь, правившей в Китае до XI в. до н. э. Дальним предком Конфуция якобы был правитель по имени Кун, который претерпел немало жизненных испытаний и погиб в результате дворцовых интриг. Спасшиеся члены его клана бежали в царство Лу, где и родился Конфуций, получивший при рождении имя Кун-фу-цзы, что означало «учитель Кун». На Западе это имя приобрело латинизированное звучание Конфуций и стало общеупотребительным.

Отец Конфуция Шулян-хэ был храбрым солдатом, ставшим позже комендантом крепости цзоу. Легенда изображает его человеком огромного роста и необычайной силы, славным в боях и неутомимым в службе. От своей жены он имел девять дочерей. Только на восьмом десятке лет, после того как старый комендант женился на юной девушке из рода Янь, у него родился мальчик, прославившийся в веках как родоначальник китайской философии.

О детстве Куна почти не сохранилось документальных свидетельств. По-видимому, он рос мальчиком сообразительным и способным, о чем можно судить по словам, сказанным самим Конфуцием в зрелом возрасте: «В 15 лет я ощутил потребность в учебе». Из-за бедственного положения семьи Кун эту потребность удовлетворял, главным образом, путем самообразования. Самостоятельно овладел письмом, стал изучать литературу и философию. 19-летним юношей он женился на девушке из семьи ци. А через год у молодых супругов родился сын, получивший имя Ли.

И все же отнюдь не семейная жизнь была средоточием интересов и забот Конфуция. Большую часть своего времени он посвящал книгам и ученикам, предпочитая чаще находиться в одиночестве или со своими последователями. Но не уклонялся и от общественных обязанностей: Конфуций служил хранителем амбаров, заведовал полями и фермами, осуществлял надзор над продовольственными поставками. Чиновником он был честным, добросовестным, но при этом не считал службу главным делом. Изучив до тонкостей свод китайских церемониальных обрядов, правил и предписаний, 30-летний Конфуций уже мог позволить себе иметь более широкий круг учеников. Плату с них брал умеренную, хотя впоследствии жил на средства, предоставляемые состоятельными последователями.

Молва о молодом ученом и знатоке древних китайских традиций распространялась все шире. Существует предание, что в период составления «Книги песен», в которую вошли стихи, песни и фольклор X–V вв. до н. э., Конфуций встречался с Лао-цзы, своим старшим современником. Во время этой знаменательной встречи престарелый философ якобы выразил сомнение относительно ученых занятий Конфуция, посчитав их пустыми мечтаниями. Конфуция тем не менее такая оценка не смутила, как до этого не очень беспокоила критика аскетов-проповедников, считавших его популярность слишком преувеличенной. В эти годы Конфуций немало ездил по стране, стремясь не столько распространять знания, сколько найти мудрого правителя, которому мог бы принести пользу. Наконец в 497 г. до н. э. после долгих странствий он прибыл в родное царство Лу, которым правил тогда достойный, по его мнению, государь. Конфуций был назначен губернатором города Чжун-Ду, что позволяло ему на практике осуществлять идеи разумного управления. Однако при исполнении обязанностей новоиспеченный губернатор неожиданно столкнулся с политической оппозицией, не желавшей никаких перемен.

Убедившись в том, что князья не нуждаются в его наставлениях, Конфуций отказался от должности, чтобы служить своему народу иным способом. Наступили годы скитаний. Кочуя по городам и селениям вместе с учениками, Конфуций учил их старинным китайским обрядам, беседовал о литературе и древнекитайской мудрости. Именно из этих бесед был составлен главный трактат Конфуция – «Лунь юй» («Беседы и суждения»), который, несомненно, опирался на древние памятники, рассказывавшие и о мифических царях Поднебесной[135] Яо, Шуне, Юе, и об основателях царства Чжоу – Вэнь-ване, У-ване, Чжоу-гуне. В трактате Конфуций предпринял попытку восславить «золотой век» своей страны и призвать к восстановлению древних традиций. Создавая картину наилучшего общественного строя и стремясь придать ей убедительность, философ постоянно ссылался на то, что такой строй уже когда-то был. Эпоха Чжоу, словно маяк, должна была освещать жизнь всего народа.

Говоря об истоках сочинения «Лунь юй», следует иметь в виду, что оно опиралось прежде всего на знаменитую древнекитайскую «Ицзин» («Книгу перемен»), о которой Конфуций говорил: «Если бы мне прибавилось годов жизни, я еще лет пятьдесят изучал бы “Ицзин” и, возможно, избежал бы многих ошибок». Конфуций не случайно так высоко оценивал древнейший поэтический и философский памятник. «Книга перемен» давала ключ к основным началам бытия, причем самым оригинальным, с современной точки зрения, способом – с помощью гадательных триграмм (чертежей) – гуа.

Своеобразие системы заключалось в том, что она строилась на противоположных символах – положительного Ян и отрицательного Инь. Оба слова составляют образ горы – освещенная часть горы – Ян, теневая сторона – Инь. В этом образе заключался целый ряд противопоставлений – небо и земля, день и ночь, жар и холод, мужчина и женщина.

В итоге триграммы стали символами перемен, сопровождающими не только человеческое, но и вселенское бытие. К каждой триграмме прилагались словесные формулы, напоминающие загадочные афоризмы, которые не так-то просто расшифровать.

Как пример можно привести изречение, украшающее одну из триграмм: «Выйдешь, войдешь – не будет вреда. Друзья придут – хулы не будет. Вернешься обратно на свой путь. Через семь дней возврат. Благоприятно иметь куда выступать» и т. д.

Ученые позднего времени отмечали необычность и точность афоризмов “Ицзин”. Афоризмы прямо, непосредственно и сразу действовали и на разум, и на чувство, мгновенно создавая определенный образ.

Был здесь и особый свод «Правил» (ли), которым Конфуций давал такую оценку:

«С песен начинают, на Правилах утверждаются, музыкой завершают.

На то, что не Правила, не смотри!

Того, что не Правила, не слушай!

Того, что не Правила, не говори!»

Правила представляют собой предписания, определяющие поведение людей, их общественные обязанности и законы управления государством. Их можно назвать и нормами обычного права и государственного закона, выработанными жизненным опытом.

Правила различали два качества в человеке – чжи и вэнь. Под чжи понималась человеческая натура, природные качества личности. А вот вэнь – нечто приобретенное, усвоенное человеком и, несомненно, его улучшающее.

Конфуций так определял сферу вэнь: «Когда молодой человек почтителен к родителям, привязан к братьям; когда он скромен, правдив; когда он с любовью относится к людям – он этим всем приближается к человеческому началу в себе. И если у него еще останутся силы, он изучает вэнь».

Следовательно, вэнь – не обычное свойство человеческой натуры, а приобретаемые моральные качества. Вэнь – то, что изучают, то, чем человек обогащает себя, свой внутренний мир.

В целом главная тема «Бесед и суждений» – проповедь идеального общества, прославление совершенного человека и его гуманистической сущности. Пример у Конфуция всегда перед глазами: «золотой век» с его героизированными правителями.

В те времена, по свидетельству философа, людьми правил только достойный, каким бы ни было его происхождение. Поэтому престол древнего царства передавался не по наследству, а по достоинству. Такой порядок установил еще первый правитель «золотого века», легендарный император Яо. Наставляя своего преемника, он говорил: «О Шунь! Судьба пала на тебя. Твердо придерживайся во всем середины. Когда страна страдает, блага неба кончаются навсегда».

Перечень обязанностей правителя был прост и понятен древнему китайцу так же, как он понятен и современному жителю земли: пища для людей; оплакивание для умерших; служение для живущих. Моральный кодекс правителя и любого благородного человека так же краток, как и вся китайская философия:

«Когда широки душою – приобретаются сердца людей.

Когда искренни и правдивы – приобретается доверие людей.

Когда усердны и сообразительны – дело делается.

Когда беспристрастны и справедливы – все кругом довольны».

Список добродетелей Конфуций продолжил в диалоге с учеником, определив пять прекрасных вещей, которые следует чтить:

«Быть добрым, но не излишествовать.

Заставлять работать, но так, чтобы не было ропота.

Желать, но не жадничать.

Иметь силу, но не быть жестоким.

Обладать широтой духа, но не знать гордыни».

Назвал Конфуций и качества, которые следует искоренять:

«Не наставлять, а убивать – жестокость.

Не предостерегать, а судить только по тому, что получилось, – беззаконие.

Не давать указаний, а только гнать к сроку – разбой.

Давать людям, и при том скупиться – худшее из качеств представителей власти».

Первопричину зла Конфуций видел в несовершенстве человека. Улучшить его можно с помощью чжи (человеческое начало), того, что составляет саму суть нашей природы. А средство для совершенствования заключается в том же качестве вэнь – стремлении к знанию, образованности, просвещению, интеллектуальной культуре и высокой морали. Такую задачу Конфуций определил как Дао (путь).

Время странствий не всегда было счастливым для Конфуция. Он считал, что, несмотря на преданность учеников, его «суждения» все еще мало распространены в стране. «Дни мои на исходе, – говорил он, – а я все еще неизвестен». И добавлял: «Но я не ропщу. Небо знает меня».

О неизбежности кончины философу напомнила и потеря близких людей. Сначала умерла жена, затем скончался сын, а за ним любимый ученик Янь-юань. Это повергло Конфуция в тягостные размышления о мимолетности жизни и неотвратимости конца. «Все преходяще, – замечал мыслитель, – подобно течению, жизнь не останавливается ни днем, ни ночью».

Не раз Конфуцию грозила смертельная опасность. В смутные времена вражды и междоусобиц любой путник мог легко стать жертвой грабителей. Однажды дом, где пребывал философ с учениками, окружила злобная толпа фанатиков, и только чудом ему удалось избежать расправы.

Умер Конфуций в 479 г. до н. э. в возрасте 72 лет, сказав перед смертью с горечью: «Кто после меня возьмет на себя труд продолжить мое учение?»

Философ сомневался напрасно: таких людей очень скоро в Китае оказалось немало. Вторым после Конфуция столпом его учения был философ Мэн-цзы (370–289 гг. до н. э.), полностью принявший положение о «человеческом начале» и понявший его точно так же, как и учитель, то есть как «любовь к людям». Эти прекрасные качества, свойственные человеческой природе, исходят от «неба» – высшей направляющей силы мира.

Сюнь-цзы (298–238 гг. до н. э.), представитель следующего поколения конфуцианства, существенно скорректировал идеи своих предшественников и учителей. Он объявил, что в основе человеческой природы лежит зло. И только неустанным самосовершенствованием можно преодолеть это негативное природное начало. А в качестве средств преодоления первичного зла он назвал так любезные сердцу Конфуция Правила и музыку – лучшие духовные гармонизаторы человеческой личности.

В XI–XII вв. в лице Чжуси неоконфуцианство обрело новые импульсы. Философ эпохи Сун определил два начала вещей: ли (разумная творческая сила) и ци (пассивная материя). Первая сила образует в человеке стремление к добру, а вторая подчиняет его чувственным соблазнам. Ли – идеальная субстанция[136], не имеющая формы и качества, она недоступна чувственному восприятию, но определяет идеальную форму существования личности.

И все же, несмотря на попытки ясно и последовательно изложить суть конфуцианских идей, система выдающегося китайского мыслителя и его последователей так и осталась непроясненной для европейского ума. Древняя самобытная мудрость Китая оставила наследство великое и скрытное, каким был и сам народ, стоявший у истоков мировой цивилизации.

Лао-Цзы

(VI–V вв. до н. э.)

Настоящее имя – Ли Эр

Древнекитайский философ

Основные сочинения: трактат «Дао-дэ-цзин»

В давние времена где-то на самой дальней границе Поднебесной, где располагались старинные заставы, у дороги, ведущей в неведомую страну «Владычицы Запада», произошло странное явление. Страж пограничной заставы вдруг увидел облако фиолетовой окраски, двигавшееся со стороны той самой неведомой западной земли.

Наблюдательный страж оказался не простым охранником покоя великой страны, но мудрым, знающим человеком, хорошо разбирающимся в тайных знаках небес. Он понял, что облако является божественным знамением чего-то необычайного, а именно пришествия Даоженя – давно ожидаемого мудреца Дао, который должен возвестить о новом учении жизни.

И действительно, приблизившись, облако рассеялось, и перед стражем возник величественный старец, восседающий на белоснежном быке. Мудрый охранник низко поклонился путнику, а тот молча передал ему некую книгу, излучающую тонкое сияние. Это была рукопись ставшей впоследствии священной «Книги о Дао и Дэ» (Дао-дэ-цзин), в которой насчитывалось ровно пять тысяч знаков, что по современным меркам равно примерно одному газетному листу. После этого таинственный мудрец проехал заставу и больше его никто не видел.

Такова древняя китайская легенда, повествующая о «Книге пути», или «Книге Дао», автором которой был легендарный мудрец и философ Ли Эр, писавший под вымышленным именем Лао-цзы.

С самим именем Лао-цзы также связано чудесное предание. Имя переводится как «старец», а точнее, «старое дитя». Будто бы зачат он был от проглоченной его матерью пятицветной жемчужины, в которой заключалась солнечная энергия.

Ребенок пробыл в утробе 81 год (вот откуда псевдоним «старое дитя») и вышел на свет из левого подреберья матери. Кроме того, он оказался совершенно седым. Подобное чудо, видимо, должно было свидетельствовать о врожденной мудрости Ли Эра.

В свою очередь, слово «ли» обозначает дерево, в данном случае сливу, поскольку мать родила ребенка под деревом. А слово «эр» переводится как «ухо», что указывало на непомерную длину ушей будущего мудреца. Так Ли Эр, принявший имя Лао-цзы, стал героем «Дао-дэ-дзина».

Все вышеприведенное – лишь небольшая часть народного эпоса о жизни и творчестве Лао-цзы. Во всяком случае, достоверных исторических сведений о великом китайском мыслителе гораздо меньше, чем легенд о нем. Что и понятно, если иметь в виду огромную давность происходивших событий.

В очень короткой биографии Лао-цзы, изложенной древним (II в. до н. э.) историком Сым цянем, сообщается, что родился философ примерно в 579 г. до н. э. в царстве Чу, уезде Ку, волости Ли, в деревне цюйжень. Далее историк пишет, что Ли Эр был историографом, главным хранителем государственного архива при Чжоуском царстве. Он был женат, имел сына по имени цанг, ставшего впоследствии военачальником. Ли Эр немело лет прожил в столице Чжоуского царства г. Лояне, трудясь над официальными документами, беседуя с посетителями и гостями самых различных сословий. Впечатления от чтения древних книг, бесед с мудрыми людьми (есть предположение, что он встречался с Конфуцием) постепенно сложились в собственное восприятие природы мира, его естественных и божественных законов.

Прожив долгую жизнь, архивариус Ли Эр пришел к мысли о необходимости отказаться от общественной деятельности. Он ясно видел признаки упадка государства, в котором стали преобладать правила и порядки зарождавшегося феодального строя, осудил захватнические войны, постоянно затевающиеся властолюбивыми правителями. Словом, ясно осознал, что государственная служба вступает в противоречие с естественными законами общества. Вот тогда-то Ли Эр верхом на быке и отправился в то самое путешествие, венцом которого и была передача рукописи стражу пограничной заставы. Где и когда закончил свои дни Лао-цзы, осталось для истории загадкой.

А вот учение легендарного мыслителя пережило века, став в Китае вторым по значению и популярности после конфуцианства. И все это благодаря тому самому трактату Дао-дэ-дзин, главным героем которого является сам Лао-цзы. В трактате содержится основная суть философского учения, получившего название «даосизм» и принесшего заслуженную сла ву китайскому мудрецу. В основу познания даосизм кладет Дао, Путь.

Как же понимать Дао и можно ли вообще его описать в виде, наиболее приближенном к тому пониманию, какое в него вкладывал китайский философ? Можно, если не ограничиваться одним или даже несколькими определениями. Вначале предоставим слово самому Лао-цзы:

«Иероглиф «дао» состоит из двух частей: «шоу» – голова, и «цзоу» – идти, поэтому основное значение этого иероглифа – дорога, по которой ходят люди, но теперь этот иероглиф приобрел переносный смысл и стал означать закономерность, закон.

Дао – корень неба и земли, Дао – мать всех вещей, Дао лежит в основе мира.

Дао не имеет вида, не издает звуков, не обладает формой. Смотришь на него, но не видишь, слушаешь его, но не слышишь, ловишь его, но не можешь поймать.

Дао рождает вещи. Дэ вскармливает их. Создавать и не присваивать, творить и не хвалиться, являясь старшим, не повелевать – вот что называется глубочайшим Дэ.

Дао рождает одно, одно рождает два, два рождают три, а три – все существа. Все существа носят в себе инь и ян, наполнены ци и образуют гармонию.

Дао постоянно пребывает в недеянии, но нет ничего, что бы оно ни делало».

Другое обозначение Дао – пустота. Но она не является символом «ничто». Лао-цзы сравнивает эту пустоту с предметами, чья пустота необходима: «Из глины делаются сосуды, и, поскольку сосуды внутри пусты, появляется возможность использовать их. Двери и окна выдалбливают, чтобы построить дом, и, поскольку дом внутри пуст, появляется возможность использовать его. Поэтому наличие предметов приносит пользу, а имеющаяся в них пустота делает их полными к употреблению. Дао – это пустота».

Попробуем перевести загадочную символику китайской философии на язык логики. Как известно, всякое единичное бытие, например вещь, имеет свою форму и свой образ – представление о ней. Дао как бытие всеобщее в отличие от единичного ни формы, ни образа не имеет. Иначе бы оно стояло в ряду с единичным.

Там, где в предмете присутствует «есть», Дао говорит «нет», поскольку предмет настолько изменчив, что судить о нем невозможно. Изменение адекватно движению. Но если движение всегда конечно, то Дао всегда недвижимо, а потому вечно. Раз это так, то Дао лучше всего и понятнее всего сравнить с пустотой, которая заполняется изменчивыми сущностями.

Здесь следует еще раз подчеркнуть, что пустота Дао – это образ, метафора, призванная обозначить вечно сущее начало. В оригинале стихов Лао-цзы она именуется другим понятием – «дух долины», который, в свою очередь, является образом вечного и неизменного.

В переводе на современный язык эти стихи будут выглядеть приблизительно так:

Пустота (дух долины) – бессмертна,

И я называю ее глубочайшим началом.

Вход в него именуется корнем Неба и Земли.

Это начало бесконечно, как существование,

И действует безо всяких усилий.

Понятно, что «дух долины», приведенный в стихотворении, – это Дао, пустота. Как считали древние китайцы, божество долины обитает в ее центре. центр окаймляется горами, а потому и является местом ровным, как бы пустым.

Дело мудреца – видеть эту пустоту, а в ней – все противоположности мира. Да и сам мудрец должен ощущать себя в центре познания, в том месте, где легче всего видны противоположности бытия:

Он не выходит из дому,

Знает, однако, весь мир.

Он не смотрит в окно,

Видит, однако, весь Путь.

У Лао-цзы можно встретить немало парадоксальных изречений, например: «Путь, что может быть Путь, не есть вечный путь»; «Кривое – значит прямое»; «Великое остроумие похоже на глупость»; «Правдивые слова напоминают ложь»; «Кто говорит, тот не знает».

Чтобы по достоинству оценить такую мудрость, надо понять тонкость мышления древнекитайских философов. Их целью являлась естественная жизнь, то есть жизнь, согласная с природой. Все искусственное, «сделанное людьми», не имело цены. Поэтому идеал мудреца – не совершенный, а истинный человек (чжэньжэнь). Описывался он так:

Истинный человек древности:

Не радуется жизни, не отвращается от смерти.

Равнодушно уходит, равнодушно приходит.

Не забывает о том, чем все начинается,

Не стремится к тому, чем все заканчивается.

Следует естественному ходу вещей

И не восстает против него.

Не нарушает Дао чувством любви или ненависти.

Своими действиями не стремится помогать росту Неба.

Выражение «помогать росту» во времена древнего Китая было равнозначно выражению «совершать ненужное дело» и хорошо объяснялось следующей притчей. Одному человеку, возделывавшему поле и с нетерпением ожидавшему всходов, казалось, что ростки слишком медленно поднимаются над землей. Тогда он решил им помочь и подтянуть растение вверх. Когда сыновья пришли на поле, было уже поздно: все всходы погибли.

Древнекитайский мудрец говорил в таком случае, что владелец поля «помог росту», то есть нарушил естественный ход вещей.

Другая особенность древнекитайского мышления касалась видимых вещей. Какие они на самом деле – не знает никто. Поэтому мудрец говорил: «Всякий предмет является и тем, и этим, и ни тем, и ни этим».

Ведь и палка, опущенная в воду, кажется кривой, а путь, по которому идет толпа, может оказаться ложным.

В отличие от обычного человека мудрец видит в парадоксах естественную гармонию мира. В этом отношении смелость Лао-цзы беспрецедентна, чему могут служить такие, к примеру, высказывания: «Высшая добродетель – недобродетель. И поэтому она – добродетель»; «Низшая добродетель не перестает быть добродетелью. И поэтому она – недобродетель»; «Тяжелое – основа легкого»; «Истинные слова не бывают приятны. Приятные слова не бывают истинны»; «Добрые не бывают спорщиками, спорщики не бывают добрыми».

Путь, или Дао, как его понимал Лао-цзы, надолго определил становление и развитие китайской философии. Учение даосизма, возникшее после V в. до н. э., провозгласило автономность, независимость человеческой личности, стихийность ее природы. Получалось, что никаких твердых норм поведения для Дао не существует. Такая «антиэтика» предполагала полное отрицание общественных институтов – государства, общества, принятой в нем морали. Для последователей даосизма эти институты, их принципы являлись только средством для подавления свободы личности.

Собственно, и само понятие «ценности» утрачивало всякий смысл. На первый взгляд такая философия делала шаг назад по сравнению, например, с конфуцианством или европейскими идеалами, воплощенными Платоном, Эпиктетом, Сенекой. На самом же деле

Дао, параллельно с античной мудростью, закладывало краеугольный камень того фундамента, на котором впоследствии была построена вся европейская, и не только европейская, цивилизация. Во всяком случае, идеи свободного творчества, независимых искусств обнаружили прямую генетическую связь с идеями Дао – пути раскрепощения творческих сил, вольного парения фантазии художника.

Математически выверенная логика Дао переплавилась, как ни удивительно, в сферу эмоционального, чувственного, восприимчивого ко всем проявлениям иррационального сознания. Дао обозначило путь не столько прагматически мыслящего политика, сколько судьбу художника, не связанного с условностями общества.

И если сегодня кто-то из начинающих талантов, возмутителей эстетических канонов заявляет о себе без всякого страха, то не в последнюю очередь он обязан своей свободой китайскому мудрецу Лао-цзы. Мыслителю, разрушившему незыблемые границы творческой личности: «Высшее добро подобно воде. Добро, которое оказывает вода, приносит пользу всем существам, и она не борется с ними. Вода находится в тех местах, которыми гнушаются люди, поэтому она похожа на Дао».

Нагараджуна

(Ок. II в.)

Древнеиндийский философ

Основные произведения: «Сухрил-лекха» («Письмо другу»); «Ратна-авали-раджа-парикатха» («Строфы о драгоценностях»); «Муламадхьямика-карики», («Основополагающие строфы срединного учения»); «Виграха-вьявартани» («Обсуждение разногласий); «Чатух-става» («Четыре гимна»); «Махаяна-вимшика» («20 строф о махаяне»); «Вайдалья-пракарана» (комментарий к 73 сутрам) и др.

С именем легендарного мыслителя древности Нагараджуны исследователи связывают одну из грандиозных ветвей буддизма, персонально даже названную «нагараджуноведением». Его богатейшее письменное наследие сохранилось в оригинальных санскритских текстах, древ них и средневековых переводах на китайский и тибетский языки. Образ самого философа породил огромный свод жизнеописательной литературы, включая мифы и легенды с многочисленными комментариями. Творчеству Нагараджуны буддисты всегда придавали особое значение, поскольку ему приписывается около 200 трудов, что в несколько раз превышает наследие любого другого буддийского автора. Правда, исследователи полагают, что число сочинений, которые можно считать подлинными, чрезвычайно ограничено ввиду многих разночтений, касающихся авторства Нагараджуны.

Собственно, то же самое можно сказать и о жизни знаменитого буддиста, в описании которой больше легенд и преданий, чем документально подтвержденных данных. Например, некоторые современные историки вообще выражают сомнения по поводу историчности Нагараджуны, считая, что «мистическая завеса» и множество мифов, возникших вокруг его имени, не дают возможности собрать подлинные свидетельства. Большинство же ученых считают, что Нагараджуна – лицо историческое: жил он спустя 700 лет после смерти Будды и был основателем первой религиозной школы буддизма – Махаяны, что подтверждает и крупнейший историк индийской философии С. Радхакришнан.

Итак, согласно наиболее распространенной версии, время жизни Нагараджуны – конец II в., место рождения – Южная Индия. Согласно преданию, мать родила его под деревом арджуна, потому мальчика в детстве так и звали – Арджуна. Имя Нага присоединилось позже, после того, как Нага (Дракон) участвовал в преображении философа из простого смертного в Посвященного.

Будущий философ происходил из браминской касты, что предполагало и соответствующее обучение: с девяти лет мальчик уже самостоятельно осваивал буддийские дисциплины. Исследователи отмечают поразительную одаренность юного Нагараджуны, изучившего в раннем возрасте четыре Веды, каждая из которых содержала 40 тысяч чатх (строк). Он выучил эти строки наизусть, познал их смысл, а затем принялся за изучение светских наук, к которым в то время причислялись география, астрономия и магия.

По-видимому, устав от длительной и напряженной учебы, 20-летний Нагараджуна захотел приобщиться к земным радостям и наслаждениям. Подтверждение тому – легенда о том, как молодой буддист проник вместе с тремя приятелями во дворец одного из правителей, где в его гареме устроил настоящий любовный шабаш. Стража вовремя заметила присутствие во дворце охотников до юных дев, и три товарища Нагараджуны пали от рук охранников. Самому инициатору этого неприглядного действа удалось спастись, но смерть друзей произвела на него удручающее впечатление. В Нагараджуне впервые пробудилась мысль о страдании, ибо он осознал всю порочность своих вожделений. Тогда-то и возникло у Нагараджуны желание оставить дом и посвятить свою жизнь изучению мудрости. Он сказал себе: «Если я обрету свободу, непременно сделаюсь отшельником и таким образом очищу свое сознание от дурных желаний и мыслей». После чего, уйдя в горы и приблизившись к пирамиде Будды, Нагараджуна в течение многих дней изучал древнее индийское учение под названием Питаки. В поисках истинных знаний он нашел также у одного престарелого мудреца редкую буддийскую Сутру Махаяны и отправился в путешествие в поисках других неизвестных сутр. Некоторые источники повествуют о том, что в юности Нагараджуна принял посвящение и постригся в монахи, но затем стал учителем и проповедником собственных взглядов.

Досконально изучив «мудрость столетий», Нагараджуна пришел к выводу, что земные вещи ничтожны в своем значении, а само учение Будды, хотя и является глубоким, но не завершено в логическом отношении. Молодой искатель истины рассуждал так: то, что несовершенно, возможно углубить; кто учит, тот должен прежде всего ясно понять суть учения; логика не должна быть противоречивой, а в предмете поиска не должно быть погрешностей. Так Нагараджуна пришел к пониманию новой религии, пожелав стать ее основателем. Эта новая ветвь буддизма получила в дальнейшем название Махаяны. Свое учение Нагараджуна излагал и разъяснял ученикам в течение всей жизни, составив обширное описание взглядов на проблемы религии, философии, этики и культа.

Традиционно нагараджуновские труды подразделяют на три группы. Первая – экзегетические трактаты (то есть дающие толкование священных писаний), в которых также содержатся комментарии к сутрам; политико-философские сочинения; изложение основных положений школы и антологии сутр. Во второй группе – гимны-молитвы, используемые как при медитации, так и при совершении буддийского культа. И в третьей группе – религиозные проповеди и поучения духовного содержания.

В Индии, Китае и Тибете одной из наиболее популярных книг является труд под названием «Сухрил-Лекху», настоящий «путеводитель» Махаяны, высоко оцененный специалистами за ясный стиль, художественное мастерство и поэтичность. Вкратце авторский замысел можно свести к следующему. Осваивая буддийское учение, соблюдая его заповеди и предписания, верующий увидит смысл… бытия и череды рождений в истинном свете. Освободиться от них можно лишь посредством вступления на путь духовного совершенствования, избавляющего от страданий, страстей и ложного мудрствования. Махаяна предлагает также кратчайший из путей, ведущих к нирване (просветлению). Не менее привычными для индийских слушателей были и этические рассуждения автора «Сухрил-Лекху»: о праведном и неправедном поведении; о нравственности, благоприятствующей хорошим рождениям; о психогигиене и т. д.

Определен и путь учения, изложенный в наставлении: «Широко действенный путь Махаяны – это творение добра всем живым существам, устремление к просветлению и буддизму, достижение совершенства и духовного могущества Авалокитешвары».

Такого рода дидактические сюжеты весьма характерны для многих произведений древнеиндийской литературы, начиная от эпоса и религиозно-культовых текстов до правовых и политических трактатов. Впрочем, свои наставления Нагараджуна адресовал не только простым смертным, но и владыкам мира. Характерен в этом отношении трактат «Райна-авали», целиком посвященный советам правителю. Среди назиданий философа можно встретить такие: «О царь, совершающий поступки, согласующиеся с законоучением до, в течение и по окончании действия, не попадет в беду ни в этом, ни в ином мире»; «Даянием, благочестием, добротой, совершенствованием в единственном предмете обучения да воссоедини мир и законоучение»; «Разве может знаток политики заниматься обманом других? На самом деле он обманывает себя, обрекая на многие тысячи рождений».

Встречаются в этом трактате и чисто житейские советы, типа: «О царь, с обретением мудрости ум становится решительным, он не полагается на мнение других и не обманывается ими, потому стремись к мудрости»; «В миру пьянство вызывает презрение, причиняет вред делу, влечет оскудение состояния, а затем в силу умопомрачения оставление обязанностей. Поэтому навсегда брось пьянство».

Собственно говоря, политические советы царю есть не что иное, как конкретная программа государственной практики главы державы. Это уже тот уровень нагараджунизма, когда учение берет ответственность за следование правовым нормам и поддержание иерархических отношений в обществе того времени. Кроме того, опираясь на традиционные представления о карме, автор убеждает царя, что тот обязан своим положением добрым делам в прежних рождениях. Коль скоро он окажется неблагодарным, жадным и перестанет творить добро, то в следующем рождении не будет иметь ничего. И наоборот, проводя добродетельную политику, царь не попадет в беду, достигнет счастья в ином мире и будет прославлен богами и людьми.

Источники сообщают, что Нагараджуна был не только выдающимся писателем и наставником, но и яростным защитником своего учения. При любой возможности он старался опровергнуть противников и доказать истинность Махаяны. Но известен он был не только своими сочинениями и проповедями. Историки рисуют философа как основателя множества школ Махаяны и буддийских храмов. Он строил храмы, как повествуют хроники, на Востоке в царствах Патаваша, Вугам, Одивиша, Бхангала и Радха.

Под конец своей жизни Нагараджуна прибыл в южные районы Индии, где так же успешно излагал свое учение и просвещал людей. Это подтверждает и фрагмент одной из хроник в изложении средневекового индийского историка Таранатхи: «В царстве Дравали были невообразимо богатые брамины Мадху и Супрамадху, которые стали состязаться с Нагараджуной в познаниях браминского учения: в четырех Ведах, 18 науках и пр. оказалось, что они не знали и сотой части того, что знал учитель. Тогда оба брамина сказали: «О ты, сын браминов, достигший (изучивший) до конца все шастры, относящиеся к трем Ведам, к чему ты сделался буддистом?» Тогда Нагараджуна изложил им все достойное порицания в Ведах и похвальное в религии (буддийской), от чего они чрезмерно возблаговели и стали чествовать Махаяну… Таким образом, Нагараджуна, поддерживая верховную религию всеми способами, как-то: слушанием, преподаванием, созерцанием, построением храмов, – оказал несравненное благодеяние преподаванию Махаяны».

О конечном восхождении Нагараджуны Таранатхи сообщил, что философ, занимаясь созерцанием на горе Шрипарвата, достиг первой области Бодхисаттв (высшего состояния мудрости), а «тело его украсилось 32 признаками, которые свойственны только Будде». Кстати, народное предание также подтверждает, что Нагараджуна ставил себя наравне с Буддой.

Древнеиндийский философ оставил впечатляющий след в творениях последующих поколениях мыслителей. Если брать индийскую философию, то можно утверждать, что взгляды Нагараджуны почти полностью идентичны веданте. Поэтому близость Шопенгауэра веданте равнозначна и влиянию на него Нагараджуны.

Заметны совпадения между воззрениями греческого философа Зенона Элейского и Нагараджуны, в частности в том, что касается диалектики. Однако наибольшее сходство заметно между диалектикой Нагараджуны и диалектическим методом Гегеля. Оба великих философа утверждали, что негативизм – душа универсума, ибо любой познаваемый предмет ложен, преходящ, иллюзорен, хотя на этом и покоится устройство реального мира. Еще больше точек соприкосновения с теми учениями, основатели которых настаивали на негативном методе познания Абсолюта (Николай Кузанский, Джордано Бруно и др.).

Главное же различие между Нагараджуной и европейскими монистами заключается в том, что он не верил в логику как в средство конечной цели познания реальности, тогда как Гегель и его последователи были убеждены в ее действенности. Однако мысль Нагараджуны, отрицавшего логику и придававшего большое значение интуиции, с успехом развили многие философы Новейшей истории и прежде всего Анри Бергсон.

Омар Хайям

Полное имя – Гияс ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури (род. в 1048 г. – ум. в 1123 г.)

Выдающийся персидский и таджикский поэт, философ, математик, астроном, астролог и врач. Его всемирно известные философские четверостишия (рубаи) проникнуты жизнелюбием и духом свободы. В математических трудах Хайям дал изложение решения уравнений до 3-й степени включительно.

Большинству людей Омар Хайям известен как замечательный поэт, автор нескольких сотен коротких лирических четверостиший (рубаи). Но мало кто знает, что этот человек прославился еще и как ученый, сделавший несколько важнейших открытий в области астрономии, математики и физики. На богатом историческом материале исследователи давно доказали заслуги Омара Хайяма в этих областях знаний. На своей родине, в Иране, он с давних пор считается прославленным представителем персидской культуры в научной области. Стоит лишь упомянуть, что именно Хайям разработал самый совершенный в мире календарь («Малик-шахово летосчисление») – более точный, нежели ныне действующий григорианский, принятый в Европе в XVІ веке.

Однако главная заслуга Омара Хайяма перед человечеством – его бессмертные рубаи. Выдающийся ученый и философ своего времени остался в веках благодаря прославившим его четверостишиям о любви и дружбе, вине и винопитии, о поиске смысла жизни и еще о многом другом. Каждое четверостишие великого поэта – словно маленькая поэма. Хайям довел форму рубаи до совершенства, словно ювелир – драгоценный камень, и в этой области ему нет равных. В своих строках мудрец стремился осмыслить вечный круговорот быстротечной жизни, отстоять права человека на личное достоинство и на все доступные людям радости. Вместе с тем при всей широте кругозора он оставался сыном своего времени, высказывая подчас горькие сомнения относительно возможности познать и тем более – изменить несправедливо устроенный мир. Одна из постоянно волнующих поэта тем – быстротечность и невозвратность времени, уходящего в вечность «словно ветер в степи, словно в речке вода». И все же мудрый поэт рекомендует людям не скорбеть бесплодно в ожидании неотвратимых ударов рока, а «с толком истратить наличность», то есть успеть прожить жизнь в полную меру своих возможностей. Интересно, что Хайям, столь много сказавший о вине и винопитии, не был ни пьяницей, ни гулякой. Великому мудрецу, трудившемуся весь свой долгий век до последнего часа, едва ли могло прийти в голову предаваться праздным занятиям.

Родился Омар Хайям на северо-востоке Ирана, в древнем городе Нишапуре, в семье зажиточного ремесленника, быть может, старейшины цеха ткачей, изготовлявших ткани для шатров и палаток. Отца будущего поэта звали Ибрахим, но всему миру Омар ибн Ибрахим стал известен под прозвищем Хайям, которое происходит от слова «хайма» (шатер, палат ка). Очевидно, ремесло его предков было почетным. Можно предположить, что отец Омара Хайяма имел достаточные средства и не жалел их, чтобы дать сыну образование, соответствующее его блестящим способностям.

О молодых годах Хайяма почти нет сведений. В одних источниках указывается, что он учился в родном городе, в других говорится, что в ранней молодости жил в Балхе. Так или иначе, все свидетельства гласят о том, что в семнадцать лет Омар Хайям достиг глубоких знаний во всех областях философии, и указывают на его замечательные природные способности и память. В то время родной Хайяму Нишапур, расположенный в знаменитой древней культурной провинции Хорасан, был крупным торговым городом с населением в несколько сотен тысяч человек. Один из главных культурных центров Ирана, он был знаменит своими богатыми библиотеками и школами – медресе. Большинство ученых склонны к тому, что Хайям начал свое образование именно в Нишапурском медресе, имевшем в то время славу аристократического учебного заведения, готовящего крупных чиновников для государственной службы, а затем продолжил его в Балхе и Самарканде. Юноша изучал математику, физику, философию и медицину; основательно проштудировал труды древнегреческих мыслителей в арабском переводе. Вскоре Омар Хайям обратил на себя внимание блестящими трактатами по математике.

К окончанию учебы относится, вероятно, первый опыт его самостоятельной научной работы в этой области. Первый трактат ученого до нас не дошел, однако имеются сведения о том, что назывался он «Проблемы арифметики». Указывается, что в этом трактате Хайям на базе более ранних работ индийских математиков, по сути дела, предложил метод решения уравнений, аналогичный методу Руффини-Горнера. Кроме того, в трактате, по всей видимости, содержалось правило разложения натуральной степени двучлена, то есть известная формула бинома Ньютона. Разумеется, пока рукопись «Проблем арифметики» не найдена, о ее содержании можно только догадываться, опираясь, прежде всего, на труды учеников и последователей Хайяма.

Первым дошедшим до нас сочинением Хайяма является небольшой алгебраический трактат, рукопись которого хранится в библиотеке Тегеранского университета. Рукопись не имеет заглавия, однако автор ее указан. Не вполне ясно, где и когда был написан этот труд. Он, по сути дела, предваряет более полный трактат по алгебре – следующую по времени работу Хайяма. Следует отметить, что во времена Хайяма ученый, не будучи человеком состоятельным, мог регулярно заниматься наукой только при дворе того или иного правителя, занимая одну из четырех должностей: секретаря (дабира), поэта, астролога или врача. Судьба ученого в этом случае в значительной степени зависела от милости или немилости правителя, его нрава и прихоти, от придворных интриг и дворцовых переворотов. В связи с этим судьба Хайяма во многом определяется чередой сменяющих друг друга покровителей, от которых ученый, несомненно, зависел, которых упоминал и благодарил в своих трудах. Низами Арузи Самарканди в «Собрании редкостей» пишет: «Дабир, поэт, астролог и врач – суть ближние люди царя, и обойтись без них ему невозможно. На дабире – крепость правления, на поэте – вечная слава, на астрологе – благое устроение дел, на враче – здоровье телесное. И это – четыре тяжких дела и благородных науки из ветвей науки философии: дабирство и поэзия – из ветвей логики, астрология – ветвь математики и медицина – ветвь естествознания». Вместе с тем, было принято считать, что именно придворные ученые во многом обеспечивают правителю прочность власти и ее великолепие. Правители XІ века соперничали между собой в блеске своей свиты, переманивали друг у друга образованных царедворцев, а самые могущественные просто требовали передать их двору прославившихся ученых и поэтов.

По-видимому, первым из известных покровителей Хайяма был главный судья города Самарканда Абу Тахир Абд ар Рахман ибн Алак. Именно там, в Самарканде, обосновался молодой ученый Омар Хайям после того, как по каким-то неизвестным нам причинам покинул Хорасан. Во введении к своему алгебраическому трактату «О доказательствах задач алгебры и амукабалы», написанному в Самарканде около 1069 г., Хайям рассказывает о своих невзгодах: «Я был лишен возможности систематически заниматься этим делом и даже не мог сосредоточиться на размышлении о нем из-за мешавших мне превратностей судьбы. Мы были свидетелями гибели ученых, от которых осталась малочисленная, но многострадальная кучка людей. Суровости судьбы в эти времена препятствуют им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей науки. Большая часть из тех, кто в настоящее время имеет вид ученых, одевают истину ложью, не выходя в науке за пределы подделки и притворяясь знающими. Тот запас знаний, которым они обладают, они используют лишь для низменных плотских целей. И если они встречают человека, отличающегося тем, что он ищет истину и любит правду, старается отвергнуть ложь и лицемерие и отказаться от хвастовства и обмана, они делают его предметом своего презрения и насмешек». Далее Хайям пишет, что получил возможность написать эту книгу только благодаря покровительству «славного и несравненного господина, судьи судей имама господина Абу Тахира. Его присутствие расширило мою грудь, его общество возвысило мою славу, мое дело выросло от его света и моя спина укрепилась от его щедрот и благодеяний. Благодаря моему приближению к его высокой резиденции я почувствовал себя обязанным восполнить то, что я потерял из-за превратностей судьбы, и кратко изложить то, что я изучил до мозга костей из философских вопросов. И я начал с перечисления этих видов алгебраических предложений, так как математические науки более всего заслуживают предпочтения».

После Абу Тахира Хайям пользовался покровительством бухарского хакана Шамс ал-Мулука. В источниках указывается, что правитель крайне возвеличивал Хайяма и даже сажал его с собой на свой трон. 1074 год был особо знаменательным в жизни Омара Хайяма: начался двадцатилетний период его особенно плодотворной научной деятельности, блестящей по достигнутым результатам. В этом году, вскоре после того как Шамс ал-Мулук признал себя вассалом султана Малик-шаха, Хайям был приглашен в столицу огромного Сельджукского государства Исфахан ко двору Малик-шаха для руководства реформой иранского солнечного календаря. Город Исфахан был в то время столицей мощной централизованной сельджукской державы, простиравшейся от Средиземного моря на западе до границ Китая на востоке, от Главного Кавказского хребта на севере до Персидского залива на юге. В эпоху султана Малик-шаха Исфахан расцвел, украсился нарядными архитектурными сооружениями. Малик-шах придал своему двору небывалое еще для иранских династий великолепие. Средневековые авторы красочно описывают роскошь дворцового убранства, пышные пиршества, царские забавы и охоты. При дворе султана был огромный штат придворных: оруженосцев, хранителей одежд, привратников, стражей и большая группа поэтов. Исфахан, славящийся ценнейшими собраниями рукописных книг, обладающий прочными культурными традициями (достаточно упомянуть, что значительную часть своей жизни провел в Исфахане гениальный Авиценна) становится в этот период активно действовавшим научным центром с влиятельной группой ученых. Итак, Омар Хайям был приглашен султаном Малик-шахом для строительства и управления дворцовой обсерваторией. Собрав у себя при дворе «лучших астрономов века», как об этом говорят источники, и выделив крупные денежные средства для приобретения самого совершенного оборудования, султан поставил перед Омаром Хайямом задачу – разработать новый календарь. Историк Ибн ал-Асир пишет: «…Для султана Малик-шаха была построена обсерватория, в ее создании участвовали лучшие астрономы Омар ибн Ибрахим ал-Хайями, Абу-л-Музаффар ал Исфазари, Маймун ибн Наджиб ал-Васити и другие. На создание обсерватории пошло очень много средств».

В течение пяти лет Омар Хайям вместе с группой астрономов вел научные наблюдения в обсерватории, и ими был разработан новый календарь, отличавшийся высокой степенью точности. Этот календарь, получивший название по имени заказавшего его султана «Малик-шахово летосчисление», имел в своей основе тридцатитрехлетний период, включавший восемь високосных годов. Календарь, предложенный Омаром Хайямом, был на семь секунд точнее ныне действующего григорианского календаря (разработанного в XVI в.), где годовая ошибка составляет двадцать шесть секунд. Хайямовская календарная реформа с тридцатитрехлетним периодом оценивается современными учеными как замечательное открытие. По не вполне понятным причинам разработанный календарь так и не был внедрен. Сам Хайям пишет, что «время не дало возможности султану закончить это дело, и високос остался незаконченным». Смысл этого высказывания не ясен, поскольку имеются указания на то, что новый календарь был почти готов уже к марту 1079 г., а султан продолжал править до 1092 г.

Омар Хайям входил в ближайшую свиту Малик-шаха, то есть в число его надимов – советчиков, наперсников и компаньонов, и разумеется практиковал при царствующей особе как астролог. Слава его как астролога-прорицателя, наделенного особым даром ясновидения, была очень велика. Еще до появления его в Исфахане при дворе Малик-шаха знали о нем как о высшем авторитете среди астрологов.

В 1077 г. Хайям закончил свой замечательный математический труд «Комментарии к трудностям во введениях книги Евклида». В 1080 г. он написал философский «Трактат о бытии и долженствовании», а вскоре другое философское сочинение – «Ответ на три вопроса». Знаменитые на весь мир четверостишия также были созданы Омаром Хайямом, по предположению его биографов, в Исфахане, в пору расцвета его научного творчества и жизненного благополучия.

Двадцатилетний, относительно спокойный период жизни Омара Хайяма при дворе Малик-шаха оборвался в конце 1092 г., когда при невыясненных обстоятельствах султан скончался. За месяц до этого был убит его визир Низам ал-Мулк. Средневековые источники обвиняют исмаилитов в смерти этих двух покровителей Омара Хайяма. В то время Исфахан был одним из главных центров исмаилизма – религиозного антифеодального течения в мусульманских странах. В конце XI в. исмаилиты развернули активную террористическую деятельность против господствовавшей тюркской феодальной знати. Таинственны и страшны рассказы о жизни Исфахана в это время, когда действовали исмаилиты, с их тактикой мистификаций, переодеваний и перевоплощений, заманивания жертв, тайных убийств и хитроумных ловушек. Так, Низам ал-Мулк, как повествуют источники, был зарезан исмаилитом, проникшим к нему под личиной дервиша – странствующего мусульманского монаха, а Малик-шах – тайно отравлен.

Вдова Малик-шаха Туркан-хатун, опираясь на тюркскую гвардию («гулямов»), добилась провозглашения султаном пятилетнего сына Махмуда и стала фактической правительницей государства. Положение Омара Хайяма при дворе пошатнулось. Он продолжал еще некоторое время работать в обсерватории, однако уже не получал ни поддержки, ни прежнего содержания. Одновременно Хайям все так же исполнял при Туркан-хатун обязанности астролога и врача.

В 1097 г. придворная карьера Омара Хайяма закончилась. Исфахан после смерти Малик-шаха вскоре потерял свое положение царской резиденции и главного научного центра, столица вновь была перенесена в Хорасан, в город Мерв. Хайям предпринял попытку заинтересовать новых правителей в субсидировании обсерватории, написав «Наурузнаме» – книгу явно «популистского» характера об истории празднования Науруза, солнечного календаря и различных календарных реформ. Она полна различных неправдоподобных анекдотов, ненаучных примет, нравоучений, легенд и вымыслов. Увы, это не помогло – Исфаханская обсерватория пришла в запустение и была закрыта.

О позднем периоде жизни Омара Хайяма известно так же мало, как и о его юности. Источники указывают, что некоторое время Омар Хайям жил в Мерве. К его славе как выдающегося математика и астронома в эти годы прибавилась крамольная слава вероотступника. Ревнители ислама возмущались вольнодумством поэта и очевидным несоответствием его суждений канонам шариата. Отношения Хайяма с высшим духовенством резко ухудшились и приняли столь опасный для философа характер, что он вынужден был, в уже немолодые годы, совершить долгий и трудный путь паломничества в Мекку (хадж). Ал-Кифти в «Истории мудрецов» сообщает: «Когда же его современники очернили веру его и вывели наружу те тайны, которые он скрывал, он убоялся за свою кровь и схватил легонько поводья своего языка и пера и совершил хадж по причине боязни, не по причине богобоязни, и обнаружил тайны из тайн нечистых. Когда он прибыл в Багдад, поспешили к нему его единомышленники по части древней науки, но он преградил перед ними дверь преграждением раскаявшегося, а не товарища по пиршеству. И вернулся он из хаджа своего в свой город, посещая утром и вечером место поклонения и скрывая тайны свои, которые неизбежно откроются. Не было ему равного в астрономии и философии, в этих областях его приводили в пословицу; о если бы дарована была ему способность избегать неповиновения Богу!»

В какой-то момент Хайям возвратился в Нишапур, где прожил до последних дней жизни, лишь изредка покидая его для посещения Бухары или Балха. Ему к тому времени было, по-видимому, более 70 лет. Возможно, Хайям вел преподавание в Нишапурском медресе, имел небольшой круг близких учеников. Он мало общался с людьми и дружил в эти годы только с книгой. По словам ал-Байхаки, в конце жизни Хайям «имел скверный характер», «был скуп в сочинении книг и преподавании». Историк Шахразури сообщает, что ученик Хайяма Абу-л-Хатим Музаффар ал-Исфа-зари «к ученикам и слушателям был приветлив и ласков в противоположность Хайяму». В «Доме радости» Табризи сообщается, что у Хайяма «никогда не было склонности к семейной жизни и он не оставил потомства. Все, что осталось от него, – это четверостишия и хорошо известные сочинения по философии на арабском и персидском языках».

Самой вероятной датой смерти Омара Хайяма считается 1123 г., хотя некоторые дошедшие до нас источники дают противоречивые сведения на этот счет. Так, например, Низами Самарканди рассказывает о посещении им могилы Хайяма через четыре года после его смерти, из чего следует, что ученый умер в 1131–1132 гг.

Похоронили Омара Хайяма в саду персиковых и грушевых деревьев под Нишапуром. Могила его цела и в настоящее время. В 1934 г. на средства, собранные почитателями творчества Хайяма, над ней был воздвигнут обелиск. Ныне над могилой Омара Хайяма возвышается величественный надгробный памятник – одно из лучших мемориальных сооружений в современном Иране.

Творческое и научное наследие Омара Хайяма – это удивительное явление не только в истории культуры Востока, но и всего мира, хотя в Европе о поэзии великого мудреца узнали сравнительно недавно. Европейцам Хайям стал известен в 1859 г., когда его четверостишия были впервые опубликованы в переводе Эдварда Фитцджеральда. С начала XX в. имя Омара Хайяма стало появляться и на страницах русских изданий. Мудрец страстно желал переустройства мира и делал для этого все, что было в его силах: постигал законы природы, вникал в тайны мироздания. Его поэтические раздумья о смысле жизни, о незащищенности человека перед беспощадным роком и быстротечным временем, о вечном очаровании бытия и всего необъятного мира позволяют каждому из нас найти нечто сокровенное и еще никем не высказанное. Горестные его сомнения, неизменно побеждаемые жизнелюбием и свободой духа, приходят к нам из далеких столетий и завоевывают на всех континентах планеты верных поклонников прославленного мудреца. Вот уже несколько веков люди не перестают восхищаться его талантом, остроумием и познаниями. Самое удивительное, что будучи необыкновенно разносторонним и мудрым человеком, Хайям-поэт мог мыслить как ученый, а Хайям-ученый видеть мир как поэт.

Рамакришна

Настоящее имя – Гададхар Чаттерджи (род. в 1836 г. – ум. в 1886 г.)

Индийский мыслитель и религиозный реформатор Основные сочинения: учение Рамакришны известно в изложении его последователей, в том числе его ближайшего ученика Вивеканды

Жизнь Рамакришны пришлась на сложный период индийской истории. В эти годы ломались феодальные отношения, пробуждалось национальное самосознание, в колониальной стране росло освободительное движение. И все это сопровождалось религиозной

революцией, горячим проповедником которой и был Рамакришна. Его роль в обновлении философии индуизма необычайно велика, а само учение имело огромную популярность. Правда, оно не было систематизировано Рамакришной – это сделали его ученики. Что касается жизни мыслителя, то внешне она мало отличалась от жизни типичного средневекового проповедника. А вот его интересы и мысли уже далеко выходили за рамки тех религиозных проблем, которые разрабатывались в Индии множеством философов, йогов и гуру.

Рамакришна родился 18 февраля 1836 г. в Бенгалии, в деревне Камарпукур, в семье правоверных браминов. 60-летний Кудирам и его жена Чандрамани нарекли своего четвертого ребенка Гедадхаром. Кудирам был человеком редкой честности и в молодости обрек себя на полное разорение, отказавшись дать ложное показание в пользу крупного помещика. Он умер, когда Гедадхару исполнилось семь лет. Семья, оставшаяся без средств, пережила тяжелые годы. Старший сын Рамкумар переселился в Калькутту и, открыв там школу, пригласил к себе младшего брата. Однако Гедадхар, который в детстве был впечатлительным, эмоциональным, тонко чувствующим природу ребенком, став подростком, предпочитал жить исключительно своей внутренней жизнью и учиться не захотел. В это время одна из женщин низшей касты Рани Расмани основала невдалеке от Калькутты храм, посвященный богине Матери Кали, пригласив исполнять обязанности жреца Рамкумара. Тот согласился, хотя и понимал, что для брамина его уровня служить в храме, основанном женщиной низшей касты, было не совсем к лицу. Гедадхар с неодобрением относился к выбору брата, однако со временем его неприязнь ослабла; более того, когда брат скончался, Гедадхар согласился его заменить, приняв имя Рамакришна.

Молодому жрецу Кали исполнилось всего 20 лет, но он уже пытался проникнуть в таинства высших начал духовного мира, рискуя потерять всякое ощущение реальности. Не раз он входил в транс, его посещали странные видения, а однажды, пытаясь постичь Абсолют, Рамакришна чуть не покончил жизнь самоубийством. В 1865 г. с ним произошел еще один, не менее драматичный случай. В течение шести месяцев Рамакришна, по его же утверждению, находился в каталептическом состоянии экстаза, в каком пребывали, судя по описаниям, древние индийские факиры. Тело, покинутое духом, словно заброшенный дом, было предоставлено разрушительным силам. Если бы не племянник, постоянно бодрствовавший над этим телом и насильно его кормивший, Рамакришна умер бы. Впоследствии мыслитель признавался, что он искушал бога и чудом вернулся обратно. Он также утверждал, что никоим образом не предложил бы ни одному из своих учеников, даже самому преданному Вивекананде, проделать подобный опыт.

«Странности» молодого жреца не на шутку встревожили его родственников. Они обратились к врачам, но те, осмотрев Рамакришну, признали его совершенно здоровым. Тогда было решено женить Гедадхара, чтобы он вновь ощутил смысл реальной жизни. В соответствии с индуистской традицией невеста была определена ему давно, когда девочке по имени Сарададеви исполнилось всего пять лет. В мае 1867 г. Рамакришна, ослабленный физически и духовно, приехал в родной Камарпукур, чтобы отдохнуть и встретиться с 14-летней Сарададеви. Она жила у родителей, но в селение явилась как законная супруга жреца. Девушка с чистой душой и развитым не по годам умом сразу же поняла, в чем состоит настоящее призвание ее мужа. Она оказалась достаточно великодушной и согласилась на чисто платонические отношения, поощряя Гедадхара идти по избранному им пути. И тот, тронутый невинностью и самоотверженностью, строго исполнял по отношению к Сарададеви долг старшего брата. В те моменты, когда они были вместе, Рамакришна терпеливо обучал ее обязанностям заботливой хозяйки. Здесь следует отметить, что у него был достаточно практичный ум, впрочем, каким-то образом органично сочетавшийся с его мистической натурой.

В конце 1867 г. Рамакришна предпринял ряд паломничеств вместе со своим покровителем, впоследствии хозяином храма Матуром Бабу. Он побывал в городе бога Шивы Бенаресе, посетил священное место слияния рек Ганга и Джамны, города Аллахабад и Брандабан. При переправе через Ганг открывшийся его взору Бенарес показался жрецу не городом, построенным из камней, а подобно небесному Иерусалиму, «сгустком божественного духа». Но не только пейзажи священных мест потрясли Рамакришну. В Деогаре он увидел и другое – крайнюю нищету простых людей, их изможденный и измученный вид. Узнав, что в этой местности свирепствует голод, Рамакришна сказал своему богатому спутнику, что несчастных надо накормить и одеть. Матур Бабу возразил, что никаких богатств не хватит, чтобы облегчить участь всех нуждающихся. Тогда Рамакришна сел среди голодающих, заплакал и заявил, что никуда не двинется с места и разделит участь бедствующих людей. Пришлось Матуру исполнить желание друга и дать деньги голодающим. Такие поступки были весьма характерными для Рамакришны, всегда остро воспринимавшего чужую беду.

Общение с людьми находило выражение в символах, полных благочестия и высокой страсти. Когда в 1872 г. жена Рамакришны в первый раз приехала к нему в г. Дакшинесвар, он, проникнувшись к ней уважением и нежностью, признал в Сарададеви божество и оказал подобающие почести. Усадив ее на трон Кали и совершив ритуальный обряд поклонения женщине, Рамакришна впал в экстатическое, сверх-сознательное состояние, а придя в себя, приветствовал в лице своей супруги святую Мать, которая, по его убеждению, воплотилась в живой символ непорочной человечности. Впоследствии Сарададеви не раз приезжала навещать Рамакришну, а с 1884 г. уже больше не покидала его.

Постепенно все возвышеннее становилось понимание Рамакришной бога: от идеи бога, который пребывает во всех, до ощущения всех, пребывающих в боге. Закончив цикл своих религиозных опытов, Рамакришна, по его выражению, обрел «три благодатных плода познания – Сострадание, Благочестие и Самоотречение». Тогда же он осознал, что, не прекращая учиться у всех учителей Индии, должен и сам передать свои знания другим. Вскоре к нему стали приходить как ученики, так и свободные слушатели. Большинство молодых и уже зрелых посетителей Рамакришны принадлежало к браминской аристократии или к богатой бенгальской буржуазии. Люди всех классов и каст осаждали получившего известность мыслителя. Они смешивались вместе – махараджи и нищие, журналисты и учителя, артисты и брамины, христиане и магометане, старики, женщины и дети. Приходили издалека, чтобы нередко задать Рамакришне всего несколько вопросов. Он отвечал всем по двадцать часов в сутки, несмотря на слабое здоровье, относясь с уважением ко всем искренне верующим людям.

Рамакришна в отличие от других учителей говорил языком разговорным, даже простонародным, в котором проявилась неожиданная черта его характера – народный юмор. Часто высказывания были шутливыми или саркастичными и почти всегда облачались в афористичную форму.

Полуграмотный индийский йог острым умом, неиссякаемой фантазией, глубиной мысли, живостью, образностью своих сказок, притч и поучений поражал даже умудренных знаниями западных философов. Устами этого индуса говорила сама древняя мудрость, одинаково доступная и ученому, и простому крестьянину.

Темы притч Рамакришны были самыми разнообразными. К примеру, глубокая мысль о бесплодных трудах выражена в такой сказке:

Мудрец встретил отшельника и спросил, чему он научился за долгие годы уединения. йог сказал: «Я умею ходить по воде». Мудрец вздохнул: «Ты потратил годы на то, чего достигнет каждый, заплатив один грош перевозчику».

Еще одна притча – о ветре и деревьях. В саду хозяйничал ветер, но лишь одно дерево сильно раскачивалось и шумело: его ветви не были отягощены плодами. Такова логика жизни, – говорит Рамакришна, – тяжелее стоишь – легче выстоять.

А удивительная интуиция, сочетавшаяся с присущим только ему одному тайным поворотом мысли, помогла Рамакришне ободрить актерапьяницу: «Возможно, бог тоже иногда пьет – иначе б он не создал столько несуразного в этом мире».

Вообще, у Рамакришны сложились странные отношения с богом. У него было особое миропонимание. Есть нечто, охватывающее весь мир, – гармония Вселенной, как бы ее ни называли: божественным порядком или всеобщим законом природы. Но временами в этой гармонии местами появляются диссонансы, врывается хаос. Оказывается, «бог тоже бывает пьян!»

Рамакришна считал, что бог – един, но люди называют его разными именами: и Магомет, и Иисус, и Будда, и Кришна воплощают одно и то же божественное начало. Как воду, которую черпают из колодца, индусы, мусульмане и христиане называют по-разному, так и бог почитается одними как Аллах, другими как Рама, третьими как Брахман, а в действительности он один. Бог разлит во всем. Он скрыт от глаз человека, хотя и пребывает в его сердце. Между человеком и богом – майя, которая искажает восприятие мира и бога, смешивает понятия реального и нереального. Майя (иллюзия) – это соблазны внешнего мира и личного «я», или, по выражению Рамакришны, «женщины и золото с одной стороны, и человеческое «эго» – с другой». Проповедник часто говорил о своем пренебрежении к богатству; легенда гласит, что даже от прикосновения к деньгам Рамакришна получал ожоги и терял сознание.

«Эго» в представлении философа является причиной тщеславия и самодовольства, оно заставляет человека думать, будто он является субъектом действия, хотя на самом деле каждый из нас лишь выполняет божью волю.

Помимо майи, Рамакришна ввел понятие «дайя». И то, и другое дано богом, но майя скрывает его, а дайя приводит к богу; первое – избирательность в любви, второе – любовь ко всем людям. В этом случае любить, например, только индусов – майя, а всех людей – дайя.

В теоретическом плане Рамакришна считал истинными все «пути к богу», но в советах и наставлениях отдавал предпочтение «бхакти» (путь любви), считая его универсальным. «Бхакти-йога, – учил мыслитель, – религия нашего века. Бог, любя верующего, может даровать ему любые знания, надо только прийти к нему. Так, человек, добравшийся до Калькутты, может увидеть и музеи, и красивые площади, и святые места, – дело только в том, чтобы добраться до Калькутты. Знание бога и любовь к нему – одно и то же. Между чистым знанием и чистой любовью разницы нет».

Свое учение Рамакришна старался облечь в форму практических советов. Многочисленные его наставления обращены к «домохозяевам», мирянам. По мнению мыслителя, нет ничего особенно греховного в мирской жизни, надо только отречься от соблазнов. Вовсе не обязательно при этом становиться аскетом и отрекаться от мира, достаточно просто вести благочестивый образ жизни. В целом идея равенства людей перед богом или возможность познания его всеми без исключения была выдвинута Рамакришной с целью стереть глубоко укоренившиеся грани между индийскими кастами. Многие черты его учения можно считать традиционными, другие – реформаторскими. Он допускал компромисс между новым и старым, причем без необходимости отказа от тех или иных черт индуизма. Достаточно сказать, что философ стремился примирить между собой не только веданту, культ Кали и учение об аватарах, но и объявил не противоречащими друг другу различные школы внутри самой веданты.

Начиная с 1881 г., Рамакришна жил в Дакшинесваре, постоянно окруженный многочисленными учениками. Его беседы с ними не напоминали назидания, но являлись практикой, приспособленной к каждому уму и каждому случаю жизни, чтобы полностью раскрепостился дух. Учитель, сидя на маленькой кровати, слушал признания учеников, принимал участие в личных заботах, напоминал о практической жизни и скромных деталях быта. Он не переносил безделья, нечистоплотности и беспорядка; показывая пример сыновьям крупнейших буржуа, сам готовил еду, подметал пол, работал в саду.

В 1884 г. здоровье Рамакришны серьезно ухудшилось: немощное тело уступало в силе высокому духу. В апреле 1885 г. началось воспаление горла, после чего врачи запретили ему входить в экстаз. Рамакришна не обращал на советы врачей внимания, тратя силы на религиозных праздниках сверх своих физических возможностей. Из города учителя пришлось перевезти в деревню, где он провел последние восемь месяцев жизни.

15 августа 1886 г., несмотря на мучительную боль в горле, у Рамакришны хватило сил проговорить два часа с учениками, давая им последние наставления. К ночи его не стало. Согласно словам его веры, он «перешел из одной комнаты в другую».

Тотчас после смерти Рамакришны возникла община его учеников – новый орден, соединивший изучение научных дисциплин и религиозную медитацию, связавший созерцание с идеалом служения человечеству. Ближайший ученик Рамакришны Вивекананда в своем обращении к единомышленникам так сказал об учителе: «Он жил без всякой книжной науки. Этот гениальный ум едва мог написать свое имя, но самые известные ученые признали его гигантом ума. Это был мыслитель, завершивший тысячелетнее дело индусских мудрецов».

Су Чжи

(Род. 1945)

С 1988 г. генеральный секретарь Центрального исполнительного комитета Национальной лиги за демократию (НЛД) Мьянмы (Бирмы). Одна из известнейших в мире «узниц совести». Лауреат Нобелевской премии мира 1991 г.

До Аун Сан Су Чжи, чью политическую судьбу многие видные политологи относят к категории современных феноменов, родилась 19 июня 1945 г. Она не помнила своего отца, убитого членами соперничающей с НЛД политической группировки через два года после ее появления на свет, но отмечала, что «росла среди людей, которые всегда говорили… насколько велик был отец». Эту уверенность в ней прежде всего поддерживала мать, Ао Кхин Чжи, которая была женщиной образованной и влиятельной, так как занимала видные посты в правительстве Бирмы. Дочери она постаралась дать хорошее образование. Сначала девочка училась в английской школе в Янгоне (Рангуне) – столице своей маленькой родины. А когда Ао Кхин Чжи была направлена в Индию послом, Су Чжи поступила в Делийский университет. В круг общения Су входили сыновья Индиры Ганди – Санджай и Раджив. Позже она изучала политологию, философию и экономику в Оксфорде, работала в секретариате ООН в Нью-Йорке.

В 1972 г. Су вышла замуж за английского ученого Майкла Эрнста, специалиста по Тибету, с которым познакомилась еще в Англии. Су и Майкл были очень привязаны друг к другу. За восемь месяцев перед свадьбой девушка направила жениху из Нью-Йорка в Бутан, где он служил переводчиком в правительстве и преподавал при королевском дворе, 187 писем. Плодом этого брака стали двое детей – Александер и Ким.

Несмотря на то что многие годы супруги прожили попеременно в Англии, Индии, Японии, Су Чжи продолжала сохранять бирманское гражданство, не помышляя о политической карьере. Вместе с мужем и двумя сыновьями она вернулась на родину, чтобы ухаживать за беспомощной матерью. На первый взгляд, после смерти Ао Кхин Чжи – это случилось в 1989 г. – семью Су уже ничто не могло задержать в Бирме, но к этому времени сорокатрехлетняя мать семейства и не помышляла об отъезде. Она окунулась в обстановку борьбы с застойным авторитарным режимом и стала принимать активное участие в митингах, демонстрациях и других акциях протеста. 26 августа 1988 г. она впервые выступила на огромном митинге, призвав к использованию только ненасильственные методы борьбы (Су была горячей сторонницей Ганди). Речь сразу же принесла ей широкую известность.

Соратники поражались ее мужеству. Однажды в начале лета 1989 г. Су выступала на многолюдном митинге, созванном вопреки запрету властей собираться в группы более пяти человек. Подкатили два грузовика, полные солдат. Су Чжи спокойно сказала людям: «Пожалуйста, не волнуйтесь! Только если мы сможем управлять собой, мы справимся с противником». А когда солдаты направили винтовки на толпу, воскликнула: «Мы признательны тем, кто дает возможность людям показать свою храбрость!» Окружающие зааплодировали, а солдаты так и не решились разогнать митинг.

Возглавив Национальную лигу за демократию (НЛД), дочь Аун Сана, имевшего ореол мученика за народные права, сразу стала пользоваться большим авторитетом среди ее членов. Она стала одним из основных противников режима генерала Не Вина, правившего в стране, опираясь на военную силу, со всеми выходящими отсюда последствиями. Осенью 1988 г. Су Чжи выступила на миллионном митинге в Янгоне и призвала создать временное переходное правительство, провести честные и свободные выборы. Видеокассеты с речью и ее размноженные на печатных машинках тексты стали распространяться по всей стране, будоража умы и умножая число сторонников НЛД, которая к тому времени насчитывала уже более 400 тыс. членов.

Администрация генерала Со Маунга начала кампанию по дискредитации смелой женщины. Ее обвиняли в прокоммунистической ориентации. По этому поводу Су Чжи в интервью журналу «Тайм» заявила: «Этот шаг главным образом направлен на то, чтобы отделить меня от вооруженных сил. Иногда я удивляюсь, как военные лидеры обвиняют меня, с одной стороны, в приверженности коммунизму, а с другой – говорят, что я имею слишком много дел с американцами и англичанами. Это обвинение лишено всякого смысла».

С точки зрения обычной логики она права. Но не надо забывать, что в политической борьбе часто все средства бывают хороши. Этим и пользовался диктаторский режим в Бирме. Особенно встревожились военные, когда лидер НЛД посягнула на личность самого Не Вина. Еще в 1962 г., после того как генерал, сконцентрировав в своих руках бразды правления, возглавил движение страны «на пути к социализму», он запретил какие-либо выступления, направленные против его действий. К концу 80-х гг. он, по официальным заявлениям, не влиял на деятельность генерала Со Маунга, возглавлявшего Государственный совет по восстановлению правопорядка, и полностью устранился от дел. Су Чжи поставила под сомнения эти заявления, утверждая, что Не Вин по-прежнему манипулирует администрацией. Она обнародовала мнения своего отца о генерале, не слишком для того приятные. «Он был невысокого мнения о Не Вине, – заявляла она в интервью «Тайм», – и никогда не доверял ему. Мой отец воспрепятствовал тому, чтобы он стал во главе вооруженных сил». По ее мнению, при правлении генерала Мьянма, бывшая далеко не самой экономически отсталой страной в Юго-Восточной Азии, теперь находится на краю экономической пропасти.

В некоторых речах она называла действующий режим «фашистским», что переполнило чашу терпения властей. После заявления лидера НЛД о том, что ее партия будет проводить митинги по своему собственному усмотрению в любое время, 20 июля 1989 г. ее посадили под домашний арест. Вместе с ней свободы был лишен и ее муж. В знак протеста Су Чжи провела десятидневную голодовку. Одновременно было арестовано до 2 тыс. членов Лиги. В конце концов супругов освободили, но на выборах 1990 г. НДЛ не победила. Ее ряды сильно поредели. К тому же партия не имела поддержки деловых кругов и среднего класса. В Мьянме их просто не существует. Су могла рассчитывать лишь на младший командный состав в армии. А этого было явно недостаточно, так как раскола в военных силах не было.

В 1991 г. Су Чжи вновь была лишена свободы и стала одной из известнейших в мире «узниц совести», за свободу которой боролись многие видные религиозные и общественные деятели, в том числе Далай-лама. В заключении она провела почти шесть лет. В течение двух лет муж и дети не имели о ней никаких сведений. Все эти годы Майкл всячески поддерживал жену, полностью разделяя ее политические устремления. В 1991 г. в Лондоне он издал ее книгу «Свобода от страха», а в 1995 г. осуществил ее второе, дополненное издание. Дети гордились своей матерью. В 1991 г. сын Су, Ким, от ее имени получил премию Европейского парламента имени Сахарова «За свободу мысли». И муж и сыновья принимали участие в проводившихся по всему миру акциях солидарности с требованиями освободить узницу и предоставить ей право заниматься политической деятельностью в Мьянме. В 1992 г., после ухода в отставку генерала Со Маунга, Су перевели под домашний арест, а в июле 1995 г. освободили. Впрочем, власти настаивали на ее выезде из страны, на что Су Чжи не согласилась.

Она вернулась на пост генерального секретаря НЛД и продолжила борьбу, не прекращающуюся до сих пор. Власти всячески стремятся скомпрометировать лидера в глазах народа. Подконтрольные им средства массовой информации сравнивают выступления лидера с «представлением ядовитой кобры» и обвиняют ее в предательстве национальных интересов с целью отдать страну во власть новых колонизаторов. В ноябре 1996 г. неизвестные лица забросали машину Су Чжи камнями. Напавшие так и не были найдены. Нет сомнений, что это была организованная акция, которая должна была показать, что народ против генсека НЛД. Тем не менее Су Чжи по-прежнему остается чрезвычайно популярной. Перед ее домом ежедневно собираются сотни людей, чтобы послушать ее. Су Чжи активно борется за принятие новой демократической конституции Мьянмы. Ее авторитет в стране настолько велик, что нынешнему правительству без достижения компромисса с демократической оппозицией, которую Су Чжи олицетворяет, невозможно стабилизировать международное положение государства.

Утамаро Китагава

(Род. в 1753 г. – ум. в 1806 г.)

Настоящее имя – Нобоёси. Выдающийся японский график, мастер классической цветной ксилографии, живописец, представитель школы укиё-э.

«Искусство Утамаро – это искусство сердца. Что внушает сердце, то воспроизводит его кисть», – так представил публике в Эдо (Токио) молодого художника его учитель Торияма Сэкиэн в предисловии к первой иллюстрированной им книге «Песни раковин».

Об искусстве знаменитого японского мастера написано много книг, а вот достоверных сведений о его жизни практически нет. Известно, что он родился в Кавагоэ (провинция Мусаси) и настоящее имя его Нобоёси, а Утамаро – псевдоним. После смерти отца он переехал в Эдо и семь лет проходил обучение в художественной школе Кано в студии Ториямы Сэкиэна. Четыре главные ветви и двенадцать мелких ответвлений школы обслуживали сёгуна (военно-феодального правителя) и его двор, а также крупных вельмож по всей стране. Одержимые конфуцианским духом мастера сопротивлялись всяким новшествам и постепенно утрачивали свои позиции в живописи. Творчество самого Утамаро не вписывается в рамки какой-либо художественной династии и стоит особняком, являясь яркой вехой в истории японской классической ксилографии в период ее расцвета.

Одной из особенностей японской гравюры был коллективный метод работы художника, резчика и печатника. Неизвестно, как бы сложилась судьба Утамаро в столице, если бы талантливого юношу не приютил у себя в 1775 г. издатель цутая Дзюдзабуро, оказавший огромное влияние на развитие его искусства. Большинство альбомов, иллюстрированных книг, серий станковых гравюр появилось в результате их многолетнего сотрудничества. Иллюстрации к пьесам и поэмам, портреты актеров, с которых начинал поиск своего пути в искусстве Утамаро, сменились великолепными гравюрами к изданиям по естественной истории: «Песня раковин» (1780 г.), «Книга насекомых» (1788 г.) и более поздней – «Книга птиц» (ок. 1790 г.). В этих альбомах больше достоверности, точности в изображении с натуры, чем в работах его предшественников. Например, Утамаро реалистически воспроизводит сложную форму раковин, хрупкость ее структуры, осязаемо передает шероховатость матовой поверхности, радужное мерцание внутренних перламутровых стенок. Художник любуется этим сопоставлением. Колорит гравюр очень усложнен, в нем все большее значение приобретают мягкие полутона. Чтобы передать в гравюре все задуманное художником, резчики изготавливали до 30 печатных форм.

Но ведущей темой в творчестве Утамаро, начиная с 1790-х гг., становится жизнь обитательниц «веселых кварталов». Художник вводит в укиё-э[137] тип больших погрудных или поколенных портретов – «окуби-э». Изысканно-поэтические женские образы, созданные с помощью плавно текучих линий или бесконтурной техникой письма, применение при печати слюдяного порошка, дающего эффект серебристого мерцающего фона, принесли художнику славу «певца женской красоты». Но главное, Утамаро старается передать внутренние переживания и настроение своих героинь. Говорят, что художник нарисовал почти всех красавиц, каких можно было встретить в Эдо. Прославленные гравюры, так называемые «Большие головы», объединены в серии: «Соревнование в верности», «Дни и часы девушки», «Замечательные красавицы шести чайных домов», «Выбор песен», «Испытания верной любви» и др. Некоторые листы этих лет художник подписывает «Утамаро-портретист после зрелого размышления».

Живописец внимательно вглядывается в лица женщин, подмечает каждый жест, движение, поворот.

Он видит все: как они читают, занимаются детьми, причесываются, кокетничают, мечтают. Утамаро раскрыл в гравюрах их индивидуальность, характер каждой, уловил состояние души и понял чувства. «Большинство художников изображали то, что они видели. Я же портретист, пытался передать душу натурщицы и рисовал ее так, чтобы ее полюбили», – объяснял он. Чтобы лучше охарактеризовать своих героинь, художник отказывается от интерьеров и пейзажей, почти не вводит никаких изобразительных деталей. Лист целиком заполняют погрудные или поколенные фигуры людей. Художник глубоко проникает в человеческие чувства, сложную гамму переживаний. Печальное размышление и грусть угадываются в склоненной голове женщины в гравюре «Ожидание». В парном к ней листе – легкий порыв фигуры вперед в сочетании со струящимися линиями кимоно, напротив, передает ощущение радостного ожидания.

На одной из гравюр серии «Испытания верной любви» изображена сцена ссоры влюбленных. Мужчина и женщина, прижавшись друг к другу спинами, ведут внутреннее единоборство со своими чувствами. Художник, как наблюдательный психолог, объединяет их фигуры единым ритмом линий, как бы смягчая ссору и предугадывая примирение влюбленных.

Иногда Утамаро обращается к изображению людей на фоне пейзажа. Человек и природа в таких гравюрах всегда выступают как два самостоятельных начала (триптих «Рыбная ловля»). В своем художественном сознании Утамаро словно сопоставляет два проявления реальности, что впоследствии приведет к глубокому осмыслению проблемы единства и противоречия между человеком и окружающим его миром в творчестве замечательного художника XIX в. Хокусая. Сам Утамаро, рисуя с натуры и тщательно изучая свет, стремился передать красоту летней ночи, нежное мерцание светлячка и переливы капелек росы, прозрачность воды и призрачное лунное сияние. На таком изысканном фоне он представляет мир человека.

Высоким, виртуозным мастерством отличаются и живописные произведения художника. Построенные на утонченной игре линий и красок, они такие же поэтичные, как и его цветные гравюры.

Последней значительной работой Утамаро стал альбом гравюр, посвященный гейшам квартала Йосивара («Ежегодник зеленых домов йо-сивара», 1804 г.). Судьба жестоко обошлась с художником. В 1806 г. своей гравюрой «Хидэёси и пять наложниц» он навлек на себя гнев властей. Работа была воспринята как сатира на героя японской истории, представляющая правящего сёгуна в неподобающем виде. За такую дерзость Утамаро отправили в тюрьму и сурово наказали – на 50 дней ему связали руки. Что могло быть страшней для настоящего художника? Он не сумел справиться с этой тяжелой психологической травмой. Вскоре после освобождения, 20 сентября 1806 г. Утамаро скончался.

Выдающийся художник, во многом определивший черты японской классической гравюры, первым получил большую известность за пределами своей страны, в Европе. Долгие годы ему подражали, его гравюры перепечатывали и подделывали, а оригинальные работы до сих пор ценятся на вес золота. Самые значительные и известные произведения Утамаро невозможно увидеть в Японии, почти все они принадлежат Британскому музею и другим коллекциям.

Хаммурапи

(Ум. в 1750 г. до н. э.)

Царь Вавилонии (1792–1750 гг. до н. э.). Выдающийся государственный деятель Древнего мира. Талантливый военачальник, распространивший свое влияние на большую часть Месопотамии. Один из первых в истории законодателей.

В XX–XIX вв. до н. э. после длительной междоусобной войны, которую вели государства Месопотамии, постепенно на первый план выдвинулся г. Вавилон, что в переводе с древневавилонского означает «Врата бога». В это время здесь утвердилась амеорейская (Первая вавилонская) династия, самым знаменитым представителем которой стал царь Хаммурапи. Он правил с 1792 по 1750 г. до н. э. и, по мнению большинства ученых, был выдающимся государственным деятелем, ловким дипломатом, крупным стратегом и мудрым законодателем. Вместе с тем царь слыл человеком хитрым, жестоким и расчетливым.

Будущий владыка Месопотамии был сыном правителя Син-Мубаллита. К власти Хаммурапи, вероятно, пришел в очень юном возрасте и, по примеру многих государей, чтобы привлечь на свою сторону население страны, простил недоимки и отменил все долги государству. Во внешней политике царь избрал путь заключения военных союзов, которые по достижении поставленной цели не стеснялся расторгнуть, чтобы напасть на бывшего союзника.

Первым таким договором стал военный союз с Ларсой – государством, расположенным на юге Месопотамии. Его царь Рим-Син слыл самым могущественным владыкой Месопотамии. Хаммурапи стремился таким образом вывести из игры возможного соперника. В 1778 г. до н. э., заручившись лояльностью Рим-Сина, он двинул войска на южное государство Урук и захватил его.

После этого царь Вавилонии почти 25 лет копил силы. Его взоры уже давно были обращены на север. Следующим «партнером» вавилонского царя стало государство Мари. С его правителем Зимрилимом Хаммурапи установил дружеские отношения. Доверяя союзнику, Зимрилим не противился завоеванию Вавилоном соседней Эшнунны. Он помог Хаммурапи покорить это государство, а по поводу владения им заявил вавилонянину: «Правь сам или поставь угодного тебе».

Трудно сказать, задумался ли царь Мари о судьбе собственной страны, когда его царственный приятель без видимого повода напал на прежнего союзника – царя Ларсы Рим-Сина. Чтобы взять г. Ларсу, Хаммурапи перекрыл дамбой один из каналов, отводивший воду из Евфрата в город. Скорее всего (точных данных об этом история не сохранила), горожане остались без воды и спустя некоторое время были вынуждены сдаться. Ларса была захвачена вавилонянами, а ее царь бежал в Элам.

Зимрилим остался единственным соперником Хаммурапи в Месопотамии. Ослабевшая и лишившаяся союзников Ассирия в расчет не принималась. Вавилону принадлежали южные земли, Мари – северные. царь последней даже именовал себя «Владыкой Верхней страны», вполне осознавая силу и мощь своего государства. Однако Вавилон очень быстро превзошел его в военном отношении. Зимрилим спохватился и отозвал свои войска из-под г. Ларсы, но было уже слишком поздно. Более того, Хаммурапи сразу же воспользовался этим шагом прежнего союзника и напал на Мари.

Первый раз вавилонский царь взял г. Мари в 1759 г. до н. э. На троне был оставлен Зимрилим. Однако уже через год марийский царь поднял мятеж. Хаммурапи вторично осадил город, взял его штурмом, разрушил стены, а дворец правителя приказал сжечь. Марийское государство навсегда прекратило свое существование. Ассирия, испугавшись судьбы марийцев, добровольно признала власть Вавилона. Хаммурапи стал единоличным властителем почти всей Месопотамии.

Теперь он титуловался «царем Бабу-Илу», то есть «царем четырех стран света». На каменных стелах и клинописных табличках появились надписи: «Прославленный, покорный великим богам, могучий царь, солнце Вавилона, любимец богини Иштар, вынудивший к послушанию четыре страны света».

В сущности, Хаммурапи осуществил почти невозможное. Нужно учитывать, что в наследство царю досталась бедная страна, вконец разоренная столетней междоусобицей. Сложнейшая сеть ирригационных каналов была разрушена. Земледелие и ремесла пришли в упадок. Толпы бедняков скитались по стране в поисках работы, а богачи-землевладельцы всячески стремились упрочить свое влияние в государстве и ограничить власть царя.

Хаммурапи не мог допустить этого и направил свои действия на ограничение власти зажиточной части населения. Каждые пять лет он издавал «указы о справедливости». Они обязывали богачей отпускать на свободу должников, которые в уплату вынуждены были работать на землях заимодавцев. царь требовал и возвращения земель, конфискованных в уплату долга.

Хаммурапи вникал во все подробности хозяйственной и политической жизни страны. При нем даже простолюдины имели возможность обращаться с жалобами непосредственно к царю.

Судебная власть в стране стала централизованной. Во все крупные города были направлены судьи, назначенные самим Хаммурапи. Они пользовались знаменитыми Законами Хаммурапи, равных которым Древний мир до создания Римского права не знал. 282 статьи регулировали все сферы жизни государства и его населения.

Царь-законодатель не обошел вниманием и воинов, которые составляли значительную часть населения страны, ибо при Хаммурапи государство имело постоянное войско. В его знаменитом кодексе четко определены их права и обязанности. Требования к этой части населения были достаточно жесткими. За уклонение от воинской повинности и даже за попытку выставить вместо себя наемника виновника ожидала смертная казнь. Однако если воин попадал в плен, государство обязывалось его выкупить. Попытка присвоить имущество воина грозила смертью. Служившие в войске хорошо оплачивались. По закону они получали дом и скот, но не имели права продавать их. Имущество воина могло перейти по наследству к сыну, но только в том случае, если он тоже шел на военную службу.

Несмотря на то что правление Хаммурапи традиционно считается ярким примером восточной деспотии, в мирные годы царь несомненно стремился улучшить благосостояние подданных, справедливо усматривая в этом опору собственной власти. Недаром на древнем камне, который хранится в Лувре, высечена надпись: «Я велел прорыть Ханал-Хомураби [канал «Хоммурапи-изобилие»], благословение жителей Вавилонии. Я превратил бесплодные пустыни в орошенные земли. Я дал им изобилие и плодородие. Я сделал из страны обитель счастья».

Хокусай Кацусика

(Род. в 1760 г. – ум. в 1849 г.)

Выдающийся японский художник-график и рисовальщик, иллюстратор, представитель школы укиё-э, поэт. Автор пособий «Ускоренное руководство по рисованию» и «О правильном применении красок», книг сатирических стихов.

…В комнате с раздвинутыми перегородками на полу лежат листы бумаги. Над ними склонился художник. На европейский взгляд, поза его необычна и нелепа: он присел на корточки, кисточку сжимает двумя пальцами правой руки, которую поддерживает левой, упирающейся локтем в колено. Пока тонкая кисть выводит штрих за штрихом, тело художника извивается, перетекает из одного положения в другое. Выверенные линии образуют изящные хитросплетения. Еще несколько движений – и вот перед нами девушка с зонтиком, гора Фудзи в дымке облаков, грозный самурай. Так работает «одержимый рисунком художник» – Кацусика Хокусай.

Вся жизнь его похожа на японскую гравюру: множество штрихов – радость и печаль, признание и нищета, вызов действительности и смирение – образуют вместе рисунок судьбы гениального бунтаря. И первые, еще нечеткие линии на этом рисунке появились осенью 1760 г., когда в районе Кацусика Варигэсуй в Эдо (Токио) родился мальчик Токитаро. История его семьи неизвестна. Видимо, рано лишившись родителей, ребенок попал на воспитание к ремесленнику, шлифовальщику стекол Накадзима Иссэ. Когда Токитаро исполнилось десять лет, он уже служил в книжной лавке, где видел множество гравюр. Наверное, именно тогда его пленило искусство.

Чем любовался мальчуган, разглядывая старые иллюстрированные ксилографии? В изобразительном искусстве того времени существовало несколько художественных школ. Вот простые, но изящные рисунки в стиле Кано: всего несколько черных линий, а как красиво! А вот изображение самурая: каждая деталь его богатого убранства тщательно прорисована, краски яркие, броские. Это школа Ямато-Тоса. Кроме старых школ, в искусстве появились новые направления: Нанга, Корина, Маруяма-Сидзё, укиё-э. Но Накадзиме Тэцудзо (так теперь звали Токитаро, поскольку в Японии был обычай менять имена на разных этапах жизни) еще предстояло разобраться во всех этих течениях, чтобы выбрать потом свой собственный художественный стиль.

В тринадцать лет мальчик изучал резьбу по дереву, делал гравюры. Но ремесленником ему, к счастью, так и не суждено было стать. В 1778 г. подающего надежды гравера взял в свою мастерскую художник укиё-э Кацукава Сюнсё. Искусство укиё-э всегда было очень демократичным. Его представители рисовали то, чем можно было заинтересовать публику: городских красавиц, комические сценки, актеров. Ученики Сюнсё в основном специализировались на театральных гравюрах. Тэцудзо снова сменил имя. Теперь его называли Сюнро. Чести использовать в своем имени иероглиф учителя («Сюн»), он удостоился за немалые успехи в учебе.

Ранние работы художника уже отличались особой гармонией ритмического узора («Луна четырех сезонов», «Дождливая ночь в Ядамисакэ», 1780-е гг.).

Постепенно Хокусай (Сюнро) отходил от стиля Сэнсё с его отвлеченностью от реальности и неопределенным фоном. Гравюра «Актер Такогава Кикунодзе в женской роли» уже изображает конкретного человека, стоящего перед ширмой, украшенной пейзажем; за раздвинутой дверью видна часть города.

Поиски собственного пути привели Хокусая к Кано Исэну, представителю школы Кано. Не порывая с Сюнсё, он учился искусству пейзажа. А в мастерской художника Сиба Кокана он впервые увидел европейскую живопись – такую непохожую на японскую.

В 1795 г. в творчестве Хокусая наметился поворот. Он взял новое имя (Сори) и оставил школу учителя. Возможно, это было связано с его увлечением творчеством Таварая Сори, работавшего в манере, близкой школам Тоса и Корина.

Некоторые источники утверждают, что приблизительно в это время Хокусай женился и у него родилась дочь Омэй. Материальное положение художника было нестабильным, иногда приходилось заниматься даже торговлей. Не выдержав тяжелых условий, жена оставила Хокусаю ребенка и ушла. Но трудности не смогли сломать твердого характера художника. О его заносчивости и находчивости слагали легенды и анекдоты. Рассказывают, что однажды он встретил самого сёгуна со свитой. Тот захотел сравнить мастерство Хокусая и своего придворного художника. И чтобы показать свое пренебрежение мнением властелина, Хокусай выпачкал лапы петуха оранжевой краской и дал птице «потанцевать» на бумаге, уже раскрашенной в синее. Получились кленовые листья на воде – река Тацута в осенний день. Хокусай победил.

Не переставая учиться у природы, у других художников, он, как губка, впитывал в себя все лучшее, что могли предложить различные школы и направления. Хокусай не стыдился быть учеником и в сорок лет! В начале XIX в. в его творчестве появляется самостоятельный, самобытный стиль. Это заметно уже в сури-моно (особый вид японских открыток) «Луна, хурма и кузнечик» (1807 г.). Здесь все настолько ритмически уравновешено, что даже печать художника в нижнем правом углу картины воспринимается не иначе как последний штрих. Теперь художник называет себя Гакиодзин Хокусай – одержимый рисунком Хокусай. Однако одержимость пока не приносила денег. А они мастеру были очень нужны, ведь он женился во второй раз. Жена О-Соно подарила ему дочь Оэй, будущую художницу. Помощь подоспела вовремя: писатель Бакине предложил Хокусаю проиллюстрировать его романы. Но О-Соно это не спасло. Как и первая жена, она покинула Хокусая, но ушла туда, откуда не возвращаются…

В 1812 г. художник с двумя учениками отправился путешествовать. Он посетил Киото, Есино, побывал у подножия Фудзи. В 1814 г. во время одного из подобных странствий Хокусай остановился в Нагое, у своего бывшего ученика Бокусэна. В его гостеприимном жилище, носившем название «дом лунного сияния», путешественник мог немного отдохнуть и порисовать ради собственного удовольствия, ни о чем не задумываясь. Так родилось множество небольших набросков, изображавших животных, людей, растения. Когда-то в юности Хокусай учился стилю Кано по китайскому «Учебнику живописи сада горчичных зерен». Теперь он сам издал подобную книгу, состоящую из порой грубоватых, но поразительно правдивых эскизов. Назывался сборник «Манга», или «Разнообразные рисунки». Позже свет увидели еще 13 томов этой книги, а также многочисленные учебники по рисованию.

«Манга» стала не единственным результатом путешествий. Благодаря этим странствиям по японским провинциям в творчестве художника появилось много чудесных пейзажей. В отличие от предшественников, Хокусай воспринимал природу не как декорацию или фон, а как наполненную драматизмом среду («Прекрасные виды Эдо», 1800 г., «Взгляд на берега Сумида», 1804–1805 гг.). Вершиной его пейзажного мастерства являются, конечно, виды Фудзи.

…О, как высока

Горная гряда Фудзи

Летней порой.

Это хокку (жанр японской поэзии) принадлежит самому Хокусаю. Гора на его картинах не пугает, не нависает над беспомощными долинами как, например, у другого японского художника, Сэссю. Фудзи для Хокусая – это любимый образ родины, одушевленный символ Японии. Художник уловил множество перемен в настроении Фудзи. Она то величаво пламенеет на фоне голубого неба («Красная Фудзи», 1823–1831 гг.), то хмурится в раскатах грома («Фудзи в грозу», 1823–1831 гг.).

Пейзаж у Хокусая всегда наполнен глубоким философским звучанием. Конфликт противоборствующих начал, все же порождающий гармонию и равновесие, – такова основная идея «Большой волны в Канагаве» (1823–1831 гг.). Посвященные великой горе пейзажи вошли в серию «Тридцать шесть видов Фудзи» (1823–1831 гг.) и альбом «Сто видов Фудзи» (1834–1835 гг.).

Лучшие свои произведения художник создал только после 60 лет. Его уже нельзя назвать мастером укиё-э. В Японии творчество художника получило название школы Хокусайриу, в рамках которой он искал универсальные приемы и знания.

Работы позднего периода жизни Хокусая довольно разнообразны. Он увлекся исторической тематикой (альбом «Герои Китая и Японии», 1836 г.), создал серию «Поэты Китая и Японии» (ок. 1830 г.), а также удивительный цикл «Сто рассказов. Приви дения» (ок. 1830–1840 гг.). На картинах этой жуткой и вместе с тем притягательной серии – иллюстрации к страшным легендам, рассказам и драмам театра Кабуки.

Последним большим графическим циклом в творчестве Хокусая стала «Антология “Хякунин иссю” в рассказах няни» (ок. 1834–1840 гг.). «Хякунин иссю» – это антология японской поэзии начиная с 670 г. Художник старался передать в своих работах не сюжет стихотворений, а их настроение, лирический тон. Большинство картин цикла оставляют на душе ощущение тревоги. Возможно, Хокусай чувствовал, что жизнь безвозвратно уходит, а он так мало еще успел (ведь его имя давно уже звучало как «одержимый рисунком старик»). Возможно, он предвидел будущее несчастье. В 1839 г. сгорел его дом – погибли все еще не использованные для гравюры рисунки…

О последних годах жизни Хокусая известно не много. Исследователи его творчества полагают, что с 1841 по 1844 г. он жил в доме известного ученого Токаи Кодзана в Обсуэ, провинции Синею. Богатый друг обеспечивал старика всем необходимым, пока тот продолжал искать истину в искусстве. Восьмидесятилетний Хокусай жаловался дочери, что «даже в этом возрасте, несмотря на все свои усилия, он не овладел истинным знанием, чтобы рисовать вещи такими, каковы они есть».

В 1849 г. Хокусай отправился выполнять последний заказ. «Король Ада, будучи очень стар, ушел от дел, построил себе хорошенький деревенский дом и позвал меня сделать для него какэмоно. Я обязан уйти…» – написал он в предсмертном письме.

…На этом полотне судьбы Хокусая не хватает последнего штриха. Жизнь нанесла его через много лет после смерти художника. В конце XIX в. его картины получили признание в Европе. И не удивительно. Ведь еще за полвека до появления импрессионизма Хокусай открыл для себя истину: творчество – это полная свобода от всяких ограничений.

Хонда Соичиро

(Род. в 1906 г. – ум. в 1991 г.)

Японский предприниматель и изобретатель. Основатель корпорации «Хонда Мотор Компани, Лтд», автомобильных предприятий в США и Японии. Создатель популярных моделей мопедов, мотоциклов и автомобилей. Обладатель миллиардного состояния.

Наверное, сегодня непросто будет найти на нашей планете человека, который не слышал бы о компании «Хонда». В 140 странах мира покупают ее мотоциклы, автомобили, лодочные моторы, мини-тракторы, автономные электростанции, мотоблоки для фермерских хозяйств и прочие оснащенные бензиновыми двигателями механизмы, именуемые силовым оборудованием.

Еще в 1956 г. компания выдала своим сотрудникам должностные инструкции, где было сказано, что самыми главными для них должны стать «три радости». Первая: радуется покупатель, потому что у него есть «Хонда». Вторая: радуется продавец, потому что видит первую радость. Третья: радуется производитель – это его работой созданы первая и вторая радости. Директива основателя компании: «Сначала человек, потом машина» стала базисом корпоративной культуры «Хонда Мотор», основанной на уважении к отдельному индивидууму. Это касалось отношений не только с сотрудниками, но и с клиентами.

«Хонда» сегодня – это уникальный пример корпорации, которая успешно работает на рынках пяти континентов, является участником престижных спортивных соревнований, делает инвестиции в разработку высокотехнологичных проектов, ведет работы по кардинальному улучшению экологичности выпускаемых продуктов, оставаясь при этом одной из немногих независимых автомобильных компаний в мире. Потенциал инженеров «Хонды» полностью соответствует профессиональному уровню продавцов продукции фирмы по всему миру. Такой тандем на протяжении многих лет обеспечивает успех компании и придает уверенность в столь же успешной деятельности в будущем.

Отец-основатель корпорации «Хонда» родился 17 ноября 1906 г. в маленьком японском поселке Комио, в префектуре Сизуока. Его мать была ткачихой и даже спроектировала собственный станок, чтобы ткать узоры особой сложности. А отец, вернувшись с русско-японской войны, открыл небольшую мастерскую с кузницей и выполнял заказы местных жителей. А так как их было немного, он решил приобщить городок к велосипеду. Хонда-старший закупал в Токио по бросовой цене разбитые велосипеды, ремонтировал их и продавал всем желающим. Соичиро помогал отцу с пеленок, и велосипедные детали были его любимыми игрушками. За изобретательность одноклассники прозвали вечно испачканного сажей Соичиро «черноносым пронырой». Однажды в конце четверти получив табель, в котором родители вместо подписи должны были поставить семейную печать, мальчишка, чтобы не огорчать родителей, вырезал на старой покрышке иероглифы и «подписался» сам. Но учитель с улыбкой заметил, что иероглифы отпечатались в зеркальном отображении. Отец наказал сына – но не за подделку, а за то, что тот не заметил, как соотносятся между собой печать и оттиск.

По окончании восьмого класс 16-летний Соичиро прошагал пешком… 358 км до Токио, чтобы устроиться помощником в автомастерскую «Арт Сёкаи», принадлежавшую Сакакибаре. Его приняли, но как самому младшему, ему досталась работа по уборке и приготовлению еды. Зато каждый вечер Хонда помогал хозяину строить гоночный автомобиль. При землетрясении в 1923 г. Соичиро вывел из горящего гаража три машины, хотя раньше никогда не сидел за рулем. После этого хозяин позволил ему работать в мастерской над собственным автомобилем. Эта первая машина, названная «Кертис», на гонках в Цуруми заняла первое место. За этим успехом последовали и другие победы. «Арт Сёкаи» стала одной из самых популярных автомастерских в Токио, а Юцо Сакакибара, расширив свое дело, доверил руководство филиалом в городке Хамамацу Хонде, которому был всего 21 год. Соичиро начал свою деятельность с создания запасных частей, которым не страшен был бы огонь. Он заменил деревянные спицы на колесах металлическими и даже получил патент на свое изобретение. Фирма процветала и приносила приличный доход. Но Соичиро было этого мало: он попробовал выпускать поршневые кольца, вложив почти все свои сбережения в открытие исследовательской лаборатории. Никто из директоров компании «Арт Сёкаи» его не поддержал, и первые результаты были нулевыми. Поиздержавшемуся Хонде пришлось даже заложить драгоценности жены. Самородок-недоучка нашел в себе силы признать свою некомпетентность в литейном деле и изменить отношение к образованию.

Хонда получил необходимые знания в технологической школе, но все свободное время по-прежнему посвящал конструированию гоночного автомобиля. Он решил главную проблему всех тогдашних спортивных машин, разработав собственные методы охлаждения двигателя, и его двигатель не взрывался от перегрева. Испытать свое детище Соичиро захотел на крупных соревнованиях. В 1936 г. он принял участие в японских скоростных ралли на реке Тама в пригороде Токио и едва не погиб. Мчась на бешеной скорости – 120 км/час (в тот день он установил мировой рекорд, который не могли побить до 1955 г.), на финише Хонда врезался во внезапно остановившийся и отставший на круг автомобиль. Его машину трижды перевернуло в воздухе, и чемпиона выбросило из нее. Автомобиль погиб безвозвратно, да и сам Хонда сильно пострадал. Три месяца он провел в больнице. Дорога в автоспорт закрылась для него навсегда. Но это были еще не все неприятности: из 30 тыс. поршневых колец только три прошли испытания в фирме «Тойота», а самого изобретателя выгнали из колледжа: он отказался сдавать экзамены, мотивируя это тем, что нуждается не в дипломе, а в знаниях.

Любой другой японец в такой ситуации, пожалуй, подумал бы о харакири. Но Хонда, оправившись от травм, в 1937 г. основал в Хамамацу собственную фирму «Токай Сейки» и занялся поршневыми кольцами, технология производства которых была все же им найдена. Постепенно дела его пошли в гору.

Во время китайско-японской войны, а затем и Второй мировой предприятие Хонды на 40 % обеспечивало поршневыми кольцами «Тойоту», а также поставляло запчасти судостроительным и авиастроительным компаниям. Вместе с поражением Японии во Второй мировой войне пришел конец и «Токай Сейки»: в 1945 г. Хамамацу подвергся массированной бомбардировке американской авиации. Хонда, резонно предположив, что страна вступает в период нищеты и разрухи, не стал восстанавливать завод, а продал свое дело «Тойоте» за 450 тыс. иен. Десять тысяч из них бизнесмен потратил на приобретение цистерны пищевого спирта. Установив ее у себя во дворе, он заявил во всеуслышание, что собирается годик отдохнуть. И действительно, целый год Соичиро провел в хмельных пирушках, угощая друзей самодельным виски.

В 1946 г. в родной деревне Хонда открыл собственную «фабрику» с высокопарным названием – «Технологический исследовательский институт Хонды» и стал заниматься кустарным производством мопедов. Он приладил крохотный движок от генератора армейской радиостанции к велосипеду, вместо бака для топлива использовал резиновую грелку, наполнив ее пихтовым маслом, которого в деревнях Японии всегда было много, и продал 1,5 тыс. таких велосипедов, прозванных «чух-чух» за издаваемый ими звук. Затем движок сменил двухтактный двигатель собственной конструкции. Этот мопед и стал первым оригинальным продуктом компании неугомонного бизнесмена. И уже через два года «институт» стал фирмой «Хонда Мотор Компани».

Первую модель мотоцикла с двухтактным двигателем, которая была готова в 1949 г., Соичиро назвал «Мечта». Через два года он запустил в производство модель с четырехтактным двигателем. А к 1958 г., когда в США появилась его модель «Супер Каб», он стал уже крупнейшим японским производителем мотоциклов, оставив далеко позади 250 конкурентов, 50 из которых были японскими. Эта оригинальная модель с превосходными техническими данными и отличным дизайном очень понравилась женщинам и подросткам и стала «веселым семейным средством передвижения для среднего класса». А мировую популярность она получила благодаря удачной рекламной кампании, проходившей под девизом «Лучшие люди ездят на мотоцикле “Хонда”», которая обошлась предпринимателю в 5 млн долларов. Став настоящим хитом продаж 1962 г., мотоциклы Хонды потеснили знаменитые «харлеи».

Продукцией компании «Хонда Мотор» заинтересовались зарубежные фирмы. Как утверждал Соичиро, он был готов нырять даже в выгребную яму, лишь бы угодить клиентам. И примеру хозяина следовали все подчиненные. Компания стремительно развивалась, и Хонда провел в ней поистине революционные преобразования. Были четко разграничены функции отделов научно-технических разработок и непосредственного производства. Исследовательский центр «Хонды» получил автономный статус, в нем отказались от иерархической формы управления. Продвижение инженера-конструктора по службе зависело теперь только от его личных достижений. Соичиро считал, что «в целом, люди работают напряженнее и более новаторски, если их не принуждают». Такая система была призвана растить собственных гениев, которые должны были рано или поздно сменить его на посту президента.

Кстати, тот факт, что Соичиро не намеревался передавать бизнес наследникам, сыграл очень важную роль при получении компанией долгосрочных банковских кредитов – финансисты были уверены, что дело перейдет в руки высококвалифицированных специалистов. Квинтэссенцией новых подходов к менеджменту и производству стали провозглашенные Хондой в 1956 г. «Принципы компании». Суть их можно свести к четырем основным: создание новых рынков, участие всех работников в управлении, интернационализация производства, решение технических и прочих проблем без оглядок на прецеденты, традиции и общепринятые мнения.

Мотоциклетный бизнес Хонды быстро набирал обороты. Так, если в 1961 г. его компания производила по 100 тыс. мотоциклов в месяц, то к 1968 г. в США был выпущен миллионный мотоцикл. К середине 1980-х гг. Соичиро держал в своих руках 60 % мирового рынка, а к 1990 г. выпуск его мотоциклов достиг 3 млн единиц в год.

Достигнув вершины в производстве мотоциклов, Хонда приступил к осуществлению своей заветной мечты – созданию автомобилей. Чтобы завоевать автомобильный рынок, он сделал ставку на свои любимые гоночные машины. Первая из них дебютировала еще в 1962 г. Хотя японские чиновники убеждали Соичиро в бесполезности проекта, утверждая, что стране не нужен еще один автопроизводитель, энергичный предприниматель не внял этим доводам. В 1970 г. он отважно вступил в высоко конкурентный автомобильный бизнес и вышел победителем. Он первым смог справиться с проблемой чистоты выхлопных газов, сконструировав двигатель с низким уровнем загрязнения окружающей среды – КВКК. Это экологически чистое устройство Хонда установил на модель «Сивик», запущенную в производство в 1975 г. и моментально завоевавшую огромную популярность. В середине 1970-х гг. Хонда построил в Мерисвилле (штат Огайо) завод, на котором выпускались автомобили, соответствующие качественным стандартам японской сборки. Через десять лет «Аккорд» стал самой продаваемой в США маркой. Благодаря этому Соичиро стал первым японским руководителем, отмеченным в Зале славы американской автомобильной промышленности.

К концу 1989-х гг. фирма Хонды была уже третьей в числе крупнейших производителей автомобилей в мире. Одним из свидетельств высокого уровня ее продукции является отзыв репортера британского «Санди Таймс»: «Точность технических решений Хонды, похожих на работу ювелира, изумляла каждого инженера, с которым мне доводилось говорить». А редактор журнала «Кар энд Драйвер» в связи со сведениями о том, будто бы Соичиро планирует переоборудовать машину «Аккорд», написал: «Это все равно, что небольшая доработка Сикстинской капеллы или Акрополя; мы не можем себе представить более глупого предприятия». И тем не менее Хонда всегда находил элегантные решения сложных конструкторских проблем, а его продукция была предназначена для самого массового среднего класса потребителей, который до него производители не принимали в расчет. Главная сила этого предпринимателя заключалась в смелых и простых технических решениях, красоте дизайна и в рыночной интуиции, которой он обладал от природы.

Приходится только поражаться, как этот самоучка, не имевший инженерной подготовки, ничего не знавший о маркетинге, финансах и дистрибьюторстве, сумел органично и уверенно войти в большой бизнес и международную торговлю. По мнению самого Хонды, загадка его успеха состоит в том, что он всегда руководствовался методом «проб и ошибок» и ставил перед собой неправдоподобные цели. Соичиро был азартен, нетерпелив, умел рисковать и не признавал поражений. Эти черты характера проявлялись и в личной жизни. Говорят, что в юные годы он вел себя весьма легкомысленно, считался дамским угодником и «был известен как “плейбой из Хамаматсу”». Его любовь к веселью и беззаботности привели к тому, что как-то он свалился в машине с моста вместе с двумя гейшами. Тогда Соичиро спас своих спутниц, вытолкнув их в окно. А среди служащих он был известен под прозвищем Мистер Гроза, полученным за его эмоциональные взрывы, так не соответствовавшие его небольшому росту. Для своих подчиненных и домочадцев – жены Сачи, двух сыновей и двух дочерей – он являлся примером упорства, скромности, приятных манер и способности воспринимать ошибки как ценнейший актив.

Хотя автомобили Хонды заняли лидирующее место на мировом рынке, долгое время он оставался пасынком японской автопромышленности. Причина этого заключалась в отрицании Соичиро традиционных устоев развития экономики страны. Особенно его непокорность проявилась в начале 1970-х гг., когда на Японию обрушился нефтяной кризис и все производители пришли к соглашению сократить объем выпуска продукции и поднять цены. Только лишь Хонда отказался в нем участвовать и сделал все как раз наоборот: удвоил производство и снизил цены. И в результате оказался прав. Объем продаж компаний «Ниссан» и «Тойота» упал на 40 %, а объем продаж «Хонды» вырос на 76 %.

Всю свою жизнь этот непокорный бизнесмен неустанно сражался с традициями. К примеру, в течение многих лет он отказывал в приеме на работу специалистам, получившим высшее образование, поскольку считал, что их догматическое мышление станет помехой в поисках нового. Соичиро противился влиянию мировых деловых традиций на «Хонда Мотор». Но никогда не отказывался от своих ошибок, по поводу которых говорил: «Хотя я делал одну ошибку за другой, мои ошибки и неудачи никогда не возникали по одним и тем же поводам».

Хонда работал в компании до 65 лет и лично испытывал все новые модели. Он так и не допустил к руководству своих родственников: «Не важно, насколько выдающимся мог быть основатель компании, нет гарантии, что его сын такой же способный. Управление компанией должно быть отдано человеку, который имеет отличительные качества лидера».

В 1973 г. «Хонда Мотор» отметила свое 25-летие. На совете директоров, посвященном этому событию, Соичиро объявил, что уходит «на пенсию». Новый президент, как и предполагалось, был выбран из числа работников. Отец-основатель любил говорить, что компания процветает тогда, когда ее бывший глава появляется там как можно реже. Поэтому его уход с поста президента был окончательным, но Хонда был слишком энергичен, чтобы оставаться без дела. Его избрали вице-президентом Токийской торговой палаты и японской Ассоциации автомобилестроения. Он основал две общественные организации – Международную ассоциацию по проблемам безопасности движения и Фонд Хонды, а также изучал влияние науки и техники на окружающую среду и разрабатывал экологически безопасные технологии, выступал с лекциями на международных симпозиумах.

Легендарный бизнесмен скончался 5 августа 1991 г. К концу своей жизни он подошел с большим багажом свершений, в котором были 470 изобретений и 150 патентов, почетная степень доктора Мичиганского технического университета и Государственного университета Огайо, высшая награда его страны – Японская Голубая Лента и многое другое. Начав свое дело с 3,2 тыс. долларов, он создал крупнейшую компанию с годовым доходом более чем в 30 млрд долларов.

Однажды Хонда сказал: «Успех – это только один процент вашей работы, а остальное – смелое преодоление неудач. Если их не бояться, успех придет сам». Сегодняшнее процветание «Хонды» доказывает правоту ее основателя.

Чжуан-Цзы

(Вторая пол. IV в. – первая пол. III в. до н. э.)

Настоящее имя – Чжуан Чжу

Древнекитайский философ

Основное сочинение: трактат «Чжуан-цзы»

Есть в мировой философии личности, значение которых угадывается только в перспективе времен. Личности, загадочные не из-за своих судеб, а прежде всего потому, что открывают горизонт бесконечности, огромный мир неизведанного. Нередко они проходят путем, далеким от мирских и суетных дорог.

И чем меньше эти личности значат для своего поколения, тем более велики они для последующих эпох и народов. Таким был и древнекитайский мыслитель и мудрец Чжуан-цзы – личность настолько же загадочная, насколько и парадоксальная в своем творчестве, фигура, необычная даже для Китая с его разнообразием систем и культур. Философская мысль Чжуан-цзы настолько всеобъемлюща, разнопланова, намеренно противоречива, а нередко и просто безумна с нормальной точки зрения, что невольно возникает представление об огромном, распадающемся на части мире. И все же в итоге этот мир предстает во всей своей цельности, гармонии и завершенности.

Единственный источник скупых биографических данных о Чжуан-цзы – сведения историка Сыма Цянь, включившего спустя два столетия после смерти философа в свои «Исторические записки» краткую справку о нем. В ней значится, что Чжуан-цзы жил во второй половине IV в. до н. э. и умер в начале следующего столетия. В те далекие времена, именуемые эпохой Чжаньго, на территории Китая располагались несколько самостоятельных государств, в том числе и небольшое царство Сун (южная часть равнины реки Хуанхэ). Именно здесь родился и жил Чжуан-цзы, занимавший в молодые годы скромную чиновничью должность. Службой смотрителя плантаций он, видимо, тяготился, а потому предпочел подать в отставку, чтобы свободно заниматься философией. Сыма Цянь отмечал необычайные познания Чжуан-цзы в области древних культур, обычаев и традиций Китая, что вызывало уважение и восхищение современников.

Здесь следует отметить, что древние летописи действительно упоминают о существовании в царстве Сун знатного рода Чжуан. На рубеже VII–VI вв. до н. э. главы рода предприняли попытку дворцового переворота, но потерпели поражение и постепенно сошли с политической арены. По всей вероятности, Чжуан-цзы был последним представителем поверженного клана.

Другие сведения о философе относятся уже к его мифологическому и литературному образам, в которых он закрепился в сознании последующих поколений китайских (а шире – восточных) философов. И как мифологический герой Чжуан-цзы также предстает в образе человека простого, мудрого, совершенно лишенного какого-либо честолюбия. Он довольствуется самым необходимым, не избегает простой работы, вплоть до изготовления сандалий, предпочитает личную свободу и смеется над предложениями разного рода посланников стать советником всемогущего правителя. Чаще всего его видят в окружении учеников, но в нем нет никаких признаков высокомерия и превосходства. Мудрец спокоен и ироничен даже тогда, когда хоронит жену и умирает сам, не позволяя превратить лик древнего даоса в маску бездушного и надменного поучителя.

Таким образом, Чжуан-цзы выглядит обезоруживающе открытой личностью, но при этом вся его жизнь скрыта завесой тайны. Кто его родители, учителя, ученики, с кем он общался, каковы его привычки? Об этом историк Сыма Цянь ничего не сообщал, но не потому, что скрывал что-то, а потому, что и сам мало знал о жизни философа. С одной стороны, мы имеем дело с древнекитайской традицией, согласно которой облик мудреца скрывал покров тайны, с другой – это принцип мировоззрения даосского мыслителя, который поддерживался его учениками и последователями.

В главном сочинении философа, которое так и называлось «Чжуан-цзы», не встретишь ни одной биографической приметы, которая бы могла пролить свет на его образ жизни, привычки и пристрастия. Высказывания, проповеди и притчи Чжуан-цзы представляют собой такое неимоверное смешение стилей и жанров, что не вмещаются ни в одну существовавшую в те времена литературную традицию. Если только можно себе представить поистине необъятный взгляд на вещи и мир, проникновение в самые основы мысли, сознание и воображение, преодоление какой бы то ни было «точки зрения» – то это и есть трактат «Чжуан-цзы». В нем множество различных, даже взаимоисключающих позиций, в которых присутствуют элементы метафизики, монизма, плюрализма, отрицание объективного мира и самого субъекта, и в то же время отрицание и самого такого отрицания. Как говорит автор: «Нет вещи, которая бы не была той, и нет вещи, которая бы не была этой». Но это вовсе не означает, что книга Чжуан-цзы – случайное нагромождение противоречивых мыслей. Просто в ней есть своя сверх– система, включающая и саму бессистемность. Может, поэтому даосский мудрец всегда привлекал внимание не столько скрупулезных книжников и придирчивых логиков, сколько поэтов и мистиков, искавших не банальной ясности, а творческого вдохновения.

Здесь стоит упомянуть, что китайской мысли вообще присуща идея универсального, не знающая противопоставления идеального и материального, духовного и телесного, разума и чувства; в то же время отсутствует тенденция к образованию замкнутых философских систем. Одна из глав книги «Чжуан-цзы» открывается такими словами:

«Много нынче знатоков искусства упорядочивать мир. Каждый считает, что к содеянному им ничего нельзя добавить. Но в чем же состоит то, что древние называли искусством дао? Отвечу: нет ничего, где бы его не было. Спрашивают: откуда выходит духовность, откуда является просветленность? Мудрецы из чего-то черпают мудрость, правители благодаря чему-то обретают власть – и все это происходит из Единого».

Итак, начало всему – Единое. Всякое философствование, все слова, образы и пути сообщают об одном и том же и к одному и тому же взывают. Но это то единое, которое есть не-единое. И вот здесь кроется причина той сложности и многозначности терминологии, которая так смущает европейских исследователей китайской философии. Оказывается, что в Китае понятие мудрости, или «искусства дао», в равной мере относилось и к управлению государством, и к религиозной аскезе, к этике и искусству, к науке и технике. Точнее даже сказать, что «искусство дао», согласно китайской традиции, лежит в основе всех видов знания и практики. Дао и есть то, «благодаря чему» все существует, и вместе с тем нечто, неотделимое от ограниченных форм. Владеть искусством дао означало в Китае быть одновременно Правителем и Магом, Философом и Подвижником, Художником и Мастером, будучи при этом Никем.

Признание Единого отнюдь не мешает Чжуан-цзы отказаться от каких-либо определений реальности. Он не говорил ни о фазах мирового круговорота, ни о «появлении» или «исчезновении» вещей. Он говорил о реальности дао иначе: «Входит, а не скрывается внутри. Выходит, а не выказывает себя снаружи. Непоколебимо стоит в центре…», подчеркивая тем самым, что в потоке превращений нет разрыва, который разум может принять в качестве точки отсчета. Да и противоположности не просто сосуществуют, а проникают друг в друга, утверждаясь в своей самобытности. «Смотри, как скрывается незримое, и слушай, как замирает беззвучное, – учил Чжуан-цзы, – и только в сокрытии увидишь свет. Только в замирании беззвучного услышишь гармонию». Таким образом, главная проблема философии Чжуан-цзы не в том, как выражается учение дао, а в том, как оно скрывается.

Здесь сказывалась не только древняя традиция дао. Время, когда жил философ, было сложным, сопровождавшимся немалыми опасностями для мыслящих людей. Благодаря незаурядному литературному дару Чжуан-цзы создал классическую галерею сатирических образов, разоблачающих пороки государственных и ученых мужей – их тщеславие, невежество, интриганство, лицемерие, стяжательство. Чего стоит сравнение важного сановника с вошью в свиной щетине, которая живет припеваючи, пока огонь не опалит щетину! В такой обстановке, по представлению мудреца, независимость – величайшее достояние.

Чжуан-цзы считал, что если современное ему общество «погрязло в скверне, ему не о чем говорить с миром». Потому он и писал то не в меру причудливо, то по-детски наивно, поскольку считал, что слова в окружающем его мире употреблялись не по назначению: они больше не служили истине, а скрывали ее. Даосский мудрец искал свет в непроницаемой тьме, ибо дао для него всегда вне существования, ведь главное – не обладать реальностью, но «охранять» ее. Чжуан-цзы больше всего интересовал сам поток метафор, даже если они хаотичны, беспорядочны и безумны. И чем больше в них безумия, тем правдивее выглядит сам философ.

Чжуан-цзы не верил ни в преимущества чистого интеллекта, ни в бунт против разума. Он искал скрытые источники духа и говорил о том, что жить надо не для других и не для себя, а для чего-то в самом человеке, что неизмеримо его превосходит. Он требовал абсолютной неприметности жизни, чтобы ощутить все ее великие проявления. Надо ли после этого удивляться, что так скудны биографические сведения о даосском мудреце? Впрочем, истина Чжуан-цзы не в его судьбе, и даже не в его рассуждениях, а в том, что адресовал он их миру и человеку, выразив это афоризмом: «У каждого спящего свой мир, но лишь пробудившиеся ото сна живут в одном мире».

Чжуан-цзы всегда привлекал и будет привлекать внимание смелостью мысли, фантазии и непринужденного остроумия, глубиной и точностью определений вещей. Но главный секрет обаяния его творчества – в безыскусности и простоте, с которыми человек ведет поиски своей правды. Это путь от себя к себе, осуществляемый с предельной искренностью и доверием к миру. Более того, это просто желание начать такой путь, у которого есть начало, но никогда не бывает конца.

Шанкара

(Род. в 788 г. – ум. в 820 г.)

Древнеиндийский религиозный философ, реформатор индуизма. Основные сочинения: комментарии к Упанишадам, Веданта-сутрам, Бхагавадгите.

Среди крупнейших мыслителей древней Индии Шанкара является одним из самых ярких философов. Он сочетал в себе качества выдающегося религиозного деятеля и поэта-мистика, ортодоксального теолога и основателя монастырей, странствующего проповедника и блестящего полемиста. По сведениям историков, он умер очень рано, прожив всего 32 года, но и за этот сравнительно короткий срок успел создать более 400 произведений различных жанров, сумел обойти пешком всю Южную Индию и обзавестись множеством учеников. Помимо этого, Шанкара стал основателем религиозно-философской школы под названием веданта, что создало ему репутацию великого реформатора индийской духовной мысли.

Существует несколько жизнеописаний Шанкары, в которых реальность и легенды настолько тесно переплелись, что сейчас уже трудно воссоздать достоверную картину жизни великого индийского философа. Немало разночтений и в определении даты его рождения. Выдвинуто несколько версий, ни одну из которых нельзя считать документально подтвержденной. И все же исследователи более или менее определились с датой рождения Шанкары – 788 г. Ее указал профессор К. П. Тиле в «Очерках истории древних религий», опубликованных в 1877 г. Родился Шанкара в семье брамина Шивагуру и его жены Шиватараки. Долгое время супруги оставались бездетными, но, посетив шиваитское святилище Вришадринатха и испросив у богов благословение, они были награждены чудесным ребенком, которого нарекли Шанкарой, что означает «благодатный», «милостивый».

Когда мальчику исполнилось четыре года, неожиданно умер его отец. Мать Шиватарака, оставшись вдовой, сделала все возможное, чтобы воспитать сына в лучших традициях индийской мудрости. Приступив к изучению четырех Вед, а также различных наук и искусств, Шанкара очень скоро обнаружил блестящие способности и превзошел в познаниях даже местных учителей-брахманов. Однако истинное свое призвание юный Шанкара ощутил по достижении восьми лет. У него возникло непреодолимое желание постичь высшую мудрость, которой не обладали местные наставники. Согласно легенде, решив покинуть родительский дом, сын пообещал матери, что непременно вернется, когда она почувствует приближение смерти, чтобы принести ей последнее утешение.

Юный Шанкара будто заранее знал, куда идет, ибо через несколько дней он добрался до шиваитских святилищ, где обитали отшельники. Мальчик приблизился к одному из старцев и, согласно преданию, представился учителю одним из воплощений бога Шивы, принявшим человеческий облик. Оказалось, что старец по имени Говинда давно уже поджидал Шанкару, чтобы стать его наставником. Так началось ученичество юного пилигрима. Под руководством Говинды он два года постигал основы учений адвайта-веданты, не упуская из виду и собственное творчество. В шиваитском святилище Шанкара создал многие гимны, ряд философских трактатов и комментарий к некоторым разделам древнего учения Упанишад. Кроме того, в последующие четыре года Шанкара, получивший благословение Говинды, написал комментарий ко всем произведениям так называемого Тройственного канона – Брахма-сутрам философа Бадараяны, Бхагавадгите и основным Упанишадам. Затем молодой комментатор веданты отправился на священную гору Кайласа, на которой, по преданию, ему явился сам Шива в образе наставника высшего знания, а также совершил паломничество в священный город Бенарес, где остановился в древнем святилище Бадаринатха. Здесь и застало его известие о тяжелой болезни матери. Он немедленно прибыл в родную деревню Кералы, где застал Шиватараку умирающей. Отбросив на время высокую философию, юный отшельник начал петь матери гимны, посвященные Шиве и Вишну, что помогло женщине с твердостью и спокойствием встретить свой смертный час.

Совершив необходимые погребальные обряды для матери, Шанкара вновь отправился в странствия по святым местам и наконец появился в городе Праяге. Там произошла его первая встреча с крупнейшими толкователями школы миманса Кумарилой и Праб-хакарой. Эти ученые также занимались толкованием Вед, воспринимая их тексты как высший авторитет и сверхчувственную универсальную субстанцию, которая является абсолютной и вечной. Однако в публичном диспуте Шанкара смог доказать преимущество своего изложения Вед, в результате чего даже приобрел приверженцев из числа прежних учеников двух знаменитых философов.

Доказав преимущество учения адвайта-веданты, Шанкара возвратился в Бенарес, «город двух тысяч храмов», куда стремились паломники со всех концов Индии. Именно в этом священном городе он приобрел известность своей подвижнической деятельностью, при этом в числе его слушателей и противников в диспутах были не только ортодоксально мыслящие индусы, но и представители буддийских школ.

Местопребыванием Шанкары и его учеников в Бенаресе стало одно из самых почитаемых святилищ на берегу Ганга, известное как Маникарника, что означало «серьга Шивы». По преданию, святилище было первой частью суши, которое извлек в мир трезубец бога. Пребывая в этом священном месте, Шанкара наставлял индусов, остерегал еретиков и принимал подаяния. Именно в Бенаресе сложилась легенда о том, как Шанкара проявил глубокую мудрость по отношению к иным воззрениям на учение веданты. Однажды некий человек смешанной касты, почитавшийся жалким существом (гандалой), встретил философа на тесной улице города. Прославленный адвайтист, опасаясь «нечистого» прикосновения отверженного, отступил в сторону. Однако в ответ услышал от дерзкого гандалы неожиданное замечание о том, что сама адвайта настаивает на изначальном равенстве всех живых существ. И тогда Шанкара будто бы склонился к ногам своего обличителя и, признав свою ошибку, тут же сложил гимн о высшем Атмане, который одинаково силен и в брахмане, и в неприкасаемом. (Как тут не вспомнить о знаменитом изречении Христа, что для Бога «нет ни эллина, ни иудея», то есть перед Богом равны все!)

Веротерпимость была не единственной заслугой Шанкары в развитии философских систем древней Индии. Дело в том, что веданта (буквально «конец Вед») представляла собой систематическую обработку основ Упанишад, нередко на мистической основе. Самым древним источником при изучении веданты был трактат уже упоминавшегося философа Бадара-яны (II в.). Он был оформлен в весьма сжатый, практически непонятный текст без всяких комментариев.

Позже эти комментарии появились, но были очень противоречивы. Шанкаре удалось систематизировать их и четко изложить в относительно популярной форме. Согласно философу, мир явлений, который мы воспринимаем чувствами, вызван воздействием иллюзий (майя). Майя в древнеиндийской философии – это своего рода завеса или волшебная иллюзия – и вместе с тем – оборотная сторона Брахмана. Подобно тому, как веревка в руках факира кажется змеей, а раковина может издали выглядеть куском серебра, свойства вселенной в адвайта-веданте лишь временно и ошибочно накладываются на неизменную основу бытия. Освобождение от иллюзии происходит благодаря возвращению к Брахману как истинному знанию.

Мир явлений – только иллюзия, причина которой кроется в незнании. Само же незнание приводит к тому, что человеку мир представляется как настоящий, а Брахма (абсолютная неопределяемая сущность мира) – как персонифицированное наивысшее существо (Ишвара). Выход из круговорота рождений заключается в знании, то есть в рассмотрении всего с точки зрения высшей истины. На ее основе достигается понимание, что мир во всей его изменчивости – это иллюзия, обман. Неизменной реальностью является только Брахма, с которой сочетается индивидуальная душа (Атман). Путь к достижению знания состоит в соблюдении нравственного закона и, прежде всего, медитации, которая понимается как концентрированное размышление о скрытых проблемах Упанишад.

Как уже упоминалось, большинство исследователей описывают кончину Шанкары как уход из жизни перевоплощенного божества, хотя и с точным указанием возраста – 32 года. Он скончался в Канчи, и в память о его смерти там была воздвигнута статуя, которая и поныне хранится в храме Камакши. Однако некоторые источники повествуют о том, что на высшем плане Шанкара вообще не умирал, но поднявшись на гору Кайласа, обрел свой первоначальный божественный облик, проявив тем самым истинную сущность. Примерно в таком же духе изображает кончину адвайтиста «Шанкара-виджаявиласа», древний трактат, отличающийся особой склонностью к живописанию мистических событий. Впрочем, такое описание – вполне в духе Шанкары, чье учение насквозь пропитано мистической теорией познания.

Бесспорно одно: Шанкара был не только философом-теоретиком, но и крупнейшим религиозным деятелем, талантливым проповедником своего учения. Об этом свидетельствуют и факты его биографии, где учитель неизменно побеждает всех противников, а отголоски этих живых диспутов проступают в его произведениях. Главными оппонентами Шанкары были буддисты. Активная проповедь философа, обращенная против буддизма, несомненно, способствовала постепенному вытеснению «еретиков» из философии. При этом Шанкара не просто опровергал буддистов и ослаблял их влияние на народ; он сыграл важную роль в возрождении индуизма.

Помимо этого, Шанкара реформировал, а точнее сказать, заново создал монастырскую организацию индуизма, правда, взяв за образец именно буддийскую общину. В жизнеописаниях перечислены десять индуистских монастырей, основанных Шанкарой, и десять монашеских орденов аскетов. Некоторые из них сохранили свое значение и по сей день. В целом Шанкара ввел буддийские принципы организации и пожизненной аскезы в индуистскую монашескую жизнь и впервые обеспечил единство для установления и проповедей истинных, на его взгляд, основ философии и религии.

Как религиозный реформатор Шанкара был более последователен, чем, например, буддист Нагараджуна, в допущении мирского опыта, принимаемого на уровне обыденной жизни. Шанкара, скорее, выработал действенный компромисс между отречением от этого мира и исполнением обычных человеческих обязанностей. Жизнь Шанкары – пример беспрецедентной интеллектуальной и духовной смелости. Вдохновившись ортодоксальной идеей единства всего сущего, он ни разу не изменил себе, до конца проследив возможные последствия учения, ставшего классикой индийской философии.

Загадковий Схід завжди викликав непідробний інтерес не тільки у дослідників, а й у звичайних людей. Історія східної цивілізації губиться у глибині тисячоліть. Можливо, саме на Сході – у Махенджо-Даро – ще за сивої давнини людство вперше застосувало атомну зброю, і це спалене на попіл місто – мовчазне попередження наступним поколінням. А скільки таємниць охороняє грандіозна теракотова армія першого китайського імператора Цинь Ши-Хуанді? І чи знають наші сучасники, чим зобов’язані першим арабським мандрівникам та мореплавцям? І це ще не кінець загадкам…

Примечания

1

Такими их видели и английские колонизаторы. Вспомним, что дравид – житель Андаманских островов – был выведен в повести Артура Конан-Дойля «Знак четырех» в качестве дикаря, помощника главного злодея.

2

С точностью судить о взаимоотношениях между отдельными городами цивилизации долины Инда ученые пока не могут. Предположительно, города как воевали друг с другом, так и образовывали между собой временные или постоянные союзы. Ясность в этот вопрос, как надеются специалисты, поможет внести расшифровка древнеиндийской письменности.

3

Зависимость от импорта продовольствия из Южной Туркмении могла стать одной из причин упадка культуры долины Инда: нашествие арийских племен, шедших вдоль Каспия в Иран и разрушивших богатые поселения Туркмении, привело к голоду в долине Инда.

4

Так, когда пришедшие в Шумер аккадские племена стали пытаться передавать слова своего языка при помощи шумерских иероглифов, у них ничего не получилось: одно и то же слово в аккадском и в шумерском звучало по-разному, а значит, передавать понятия с помощью сходных по звучанию слов или слогов было невозможно. Правда, нет худа без добра. В результате на Ближнем Востоке была создана универсальная слоговая письменность. Эта письменность учитывала только фонетическое значение иероглифа и игнорировала его смысловое значение. Эта письменность хорошо передавала не только аккадский язык, но и языки других семей – хеттский, хурритский, эламский. Благодаря записи египетских слов, сделанной при помощи этой письменности хеттами, мы можем сейчас произнести несколько слов по-египетски так, как они звучали три с половиной тысячи лет назад.

Алфавитная система письма появилась позже. Ее придумали финикийцы. Благодаря одному из «внуков» финикийского алфавита вы и можете прочесть эту книгу.

5

Согласно учению Ф. Месмера, каждое живое существо обладает некоторым электрическим зарядом (животным магнетизмом), который маг, или, выражаясь более современным языком, сенситив, может направить на больного человека для его исцеления. Часто исцеление Месмером больных приводило их в гипнотическое или трансовое состояние, из-за чего само слово «месмеризм» стало синонимом гипноза. Опыты Месмера положили начало не только гипнозу, но и заложили основу для будущей биоэнергетики и экстрасенсорики. Именно такая биологическая или психическая энергия до сих пор служит логическим обоснованием парапсихологических опытов.

6

ЕПБ – так называл Елену Петровну Блаватскую ее муж, Генри Олкотт. Потом ее стали так называть как поклонники, так и противники.

7

В Америке и Европе индийская мифология тоже популярна. В той или иной степени ее пропагандировали для западного читателя Ошо Раджнеш, Свами Прабхупада, Шри Чинмой. Однако в их произведениях Индия предстает совсем иной, чем в умозрительных трактатах Блаватской и ее последователей, – ведь Ошо Раджнеш, Свами Прабхупада, Шри Чинмой видят эту страну глазами индусов.

8

Топонимика исследует названия природных объектов – гор, рек, лесов, долин. При помощи топонимов ученые устанавливают, какие народы обитали на данной территории в древности.

9

Язык австроазиатской семьи языков, распространенной в Юго-Восточной Азии (Вьетнаме, Таиланде, Камбодже, Лаосе, Бирме, Малайзии, Китае).

10

Археологи не знают, как называли себя те или иные открытые ими племена, поэтому названия археологическим культурам даются либо по месту, близ которого впервые была открыта та или иная культура (таковы среднестоговская, андроновская и самарская культуры), либо по району, в котором эта культура распространена (культура Днепр – Донец), либо по наиболее характерному предмету, найденному в памятниках этой культуры (таковы, например, культуры шнуровой керамики и колоколообразных кубков, о которых мы расскажем ниже).

11

Приводимая ниже история арийских миграций основывается на «курганной гипотезе» М. Гимбутас с дополнениями, сделанными современными историками.

12

На Ближнем Востоке нет оловянных рудников, поэтому ближневосточная бронза не является бронзой в строгом смысле слова. Она представляет собой медь, легированную мышьяком, что добавляло ей прочности. Настоящую бронзу здесь начали делать лишь полтора-два тысячелетия спустя, когда финикийцы стали привозить олово из рудников на Британских островах.

13

В бесписьменное время (к которому относится время существования арийского языка) не было устоявшихся языковых норм, лексики, а каждое поселение говорило на диалекте, отличавшемся от диалекта соседей парой-тройкой слов, но по мере удаления число различий возрастало настолько, что люди, обитавшие на разных краях региона, занимаемого одной языковой группой, уже с бо́льшим трудом могли понимать друг друга. Кроме того, в языках пограничных регионов сильны влияния иноязычных элементов.

14

Довольно часто случается так, что один корень присутствует не во всех языках, а лишь в некоторых. Чаще всего бывает так, что некий корень известен в арийских языках народов Европы (их филологи называют «западными») и не известен у азиатских народов (индийцев, персов, таджиков, тохаров; эти языки называют «восточными»). Недобросовестные филологи в таких случаях пытаются доказать, что эти корни в восточных языках тоже существовали, но были утрачены. Но далеко не всегда такие «утраты» удается восстановить достоверно.

15

Иногда в странах СНГ можно встретить и ошибочное название «чжанго». Появление этой ошибки связано с тем, что в 1990-е годы появилось много книг о Китае, переведенных с английского языка не слишком компетентными переводчиками. Ведь в английском языке «u» в закрытом слоге должно читаться как «а», поэтому и бродят по страницам книг и Интернета псевдокитайское название «чжанго» вместо правильного «чжунго».

16

В Европе и Западной Азии длительное время использовалась менее прочная «мышьяковая» бронза. Настоящую (оловянную) бронзу в Европе изобрели независимо от китайцев, но намного позже, нежели это сделали в Китае.

17

Правила с 1122 по 249 г. до н. э.

18

Синантропа также называют «пекинским человеком».

19

Даже такое количество костей – величайшая удача для археологов. Дело в том, что кости, находящиеся в земле, разрушаются под влиянием влаги. Дождевая вода, смешиваясь с растворимыми веществами почвы, приобретает слабокислую реакцию, и эта кислота вымывает из костей кальций. Отходы промышленного производства также содержат в себе кислоты, которые, попадая в атмосферу, соединяются с водой и вызывают «кислотные дожди», что тоже разрушает находящиеся в земле останки древних людей. Третья проблема состоит в том, что непоправимый урон археологии наносит… традиционная китайская медицина. Ископаемые кости животных и человека китайцы называют «костями дракона». Такие кости, согласно учению китайских целителей, являются очень полезным и практически универсальным лекарством, поэтому такие кости редко доходят до ученых – китайские лекари покупают их у населения и перетирают в порошок, а затем добавляют в свои снадобья.

20

Следует заметить, не все исследователи верят, что речь идет о черепах двух взрослых особей, одна из которых эволюционировала относительно другой. Возможно, речь идет просто о черепах ребенка и взрослого.

21

Эти легенды известны и теперь – речь в них идет о «снежном человеке» (см. главу «Непостижимый Тибет»).

22

Такие «иероглифы» встречаются и на орудиях труда.

23

Свинья долгое время была единственным одомашненным животным в Китае.

24

Рацион людей Яншао также опровергает гипотезы об их ближневосточном происхождении – ведь, как известно, на Ближнем Востоке в основе рациона лежали злаки – пшеница, ячмень и просо.

25

Кладбища дают ценную информацию о поселении. Дело в том, что разделив число могил на произведение числа домов на примерное количество жителей в каждой большой семье, можно выяснить в течение скольких поколений существовало поселение.

26

Первый император Китая Ючао, согласно китайским хроникам, правил около 3000 г. до н. э., его сменили Суйжэнь, Фуси (он был первым, кто взял себе второе имя – Тайхао). Фуси считают изобретателем гадания «И цзин» (хотя другие легенды приписывают эту честь Хуанди) и иероглифической письменности. Вот как об этом рассказывает легенда: «Однажды, прогуливаясь по берегу реки Хуанхэ, Фуси увидел дракона, на спине которого отчетливо просматривались некие непонятные знаки. Любознательный император тут же срисовал их. Потом обратил внимание, что полученные рисунки сходны со следами птичьих лап на песке близлежащей отмели. Сравнив их, Фуси начертал восемь триграмм, от которых и пошла письменность». Затем правили цяншэньшун (Яньди) и Гунсунь Сюаньюань (Хуанди), который был владыкой Китая с 2699-го по 2588 г. до н. э.

27

От Хуанди власть, согласно конфуцианским историкам, перешла к Шаохао, затем последовательно – к Чжуньсюю, Дику, Дичжи и Яо. Следующим за Яо и был Шунь.

28

Миф о потопе – один из древнейших в истории человечества. Он существует не только в Китае, но и практически во всех регионах земного шара. Многие исследователи полагают, что миф о потопе столь распространен, поскольку отражает реальный исторический факт – подъем уровня Мирового океана вследствие таяния ледника в X–IX тыс. до н. э. Другая версия говорит о том, что в возникновении этого мифа «виноваты» разливы великих рек, на берегах которых развивались древнейшие цивилизации.

29

Историки-конфуцианцы традиционно придерживались мнения, что смена династий в Китае происходила в результате потери последним императором предыдущей династии доверия Неба, которое переходило к первому императору новой династии. Император воспринимался как высший чиновник, назначенный Небом на эту главную в стране должность. В этом качестве император выполнял как жреческие, так и светские обязанности. Как жрец он должен был приносить жертвы богам, особенно верховному богу Неба, и соблюдать предписания жрецов относительно сохранения им ритуальной чистоты и святости. Как чиновник император ведал распределением собранного урожая, выделением денег на армию и прочие государственные нужды, руководил строительством дорог, крепостных стен, каналов, мостов и других сооружений. Понятно, что в реальности император перепоручал эти функции чиновникам низшего ранга, но согласно конфуцианскому канону именно он, император, был главным чиновником государства. Таким образом от исполнения этих обязанностей, подчас ритуальных, зависела жизнь подданных, и если император не справлялся, народ имел право на восстание. Напротив, реформы в китайском обществе воспринимались негативно. Реформы предполагали изменение исконного миропорядка властью императора или иного правителя. И даже самые благие начинания вызывали народные восстания с требованием возвращения к прежнему, освященному Небом обычаю.

30

Согласно конфуцианским источникам, эта династия получила название Шан по области, в которой располагалась столица. Такая традиция сохранится и для многих последующих династий.

31

Чжоуский текст рифмованной книги песен «Шицзин» помог шведскому синологу Б. Карлгрену совершить великое открытие – расшифровать звучание раннечжоуских иероглифов.

32

Согласно их верованиям, боги, замесив тесто, из которого они затем вылепили человека, добавили в него немного своей крови.

33

О китайских пирамидах будет рассказано ниже.

34

Подобным образом, кстати, мыслили и европейцы. Древние греки называли степи между Днестром и Волгой Сарматией, на основании того, что там проживало племя сарматов. Сарматы вскоре были вытеснены другими кочевниками, пришедшими с востока, но название Сарматия сохранилось за этими степями. Любопытно, что европейские историки и политики даже в XVII в. Сарматией называли Польшу, владевшую частью этих степей, а сарматами – проживавших в сарматских степях украинцев. Еще сложнее было со странами, контакты с которыми были эпизодическими. Так, согласно александрийскому географу Клавдию Птолемею, на месте нынешней Эстонии более 2000 лет назад проживало племя эстов, однако историки до сих пор спорят, являются ли эсты Птолемея предками современных эстонцев, или же эстонцы представляют собой совсем другой народ, получивший это имя благодаря тому, что проживал на территории древнего племени эстов.

35

То есть племен, которые обитали на той территории, на которой гунны впоследствии сформировались как народ.

36

В забайкальских гуннских городах металлурги освоили даже выплавку железа – археологи узнали об этом благодаря обнаруженным вокруг городищ большим отвалам железорудных шлаков.

37

Также и мастера греческих колоний, изготовляя для «варваров» изделия из золота, серебра, камня, глины и бронзы, украшали их по «варварским обычаям» народов, среди которых они жили, – скифов, кельтов, колхов, италиков, сицилийцев, иллирийцев.

38

Может быть, гунны брали в походах довольно большое количество рабынь? Такое предположение вполне допустимо и кажется правдоподобным. Но возникает другая загадка: антропологический тип гуннов оставался неизменным в течение всего периода существования этого народа, а приток китайских наложниц даже в течение одного поколения означал появление большого количества полукровок уже в следующем поколении. Возможно, гунны просто убивали незаконнорожденных, однако это лишь ничем не подтвержденная гипотеза.

39

Даже китайские императоры опирались не столько на рабский труд, сколько на труд общинников, которых обязывали работать на общегосударственных работах. Именно они занимались прокладкой каналов, строительством дорог, мостов и такого гигантского памятника, как Великая Китайская стена. Не рабы, а именно свободные крестьяне возводили египетские и месоамериканские пирамиды и шумерские зиккураты.

40

Китайцы приписывали введение в Китае обычая ношения кос мужчинами не гуннам, а другому племени – сяньби. Однако ноинулинские погребения значительно древнее сяньбинских, поэтому можно со всей уверенностью утверждать, что этот обычай, как и многие другие, в действительности является гуннским.

41

Последующие историки, такие как например Баньгу (I в.) лишь пересказывают слово в слово текст «Шицзин» в трактате «Цяньханьшу»)«История ранних Хань»). Последующие книги, в которых упоминаются гунны, датируются настолько более поздним временем (XV–XVII), что их трудно считать достоверными историческими источниками – ведь до того времени историческая память донесла лишь отдаленные легенды о гуннах. Поэтому, скорее всего, правы те современные историки, которые считают минские и более поздние сведения о гуннах позднейшим литературным вымыслом.

42

Эта легенда, скорее всего, является отголоском древних гуннских обычаев по избранию вождя. Претендент должен был сразиться с несколькими сильными воинами, возможно, такими же претендентами, как и он сам. Как и все тюркские племена, хунну были весьма озабочены проблемой престолонаследия, поскольку справедливо полагали, что наличие нескольких претендентов приводит к интригам и дестабилизирует обстановку в стране. Обычно из нескольких сыновей по тем или иным критериям выбирался один, а остальных просто уничтожали. Так, в Турции, еще в VII в., когда трон переходил к одному из сыновей султана, его братья получали веревку и настоятельный приказ удавить себя ею.

Одной из причин падения татаро-монгольской Орды были как раз дрязги между потомками Чингисхана, правившими отдельными улусами. Но если править столь большой империей, как монгольская, было сложно, и существование локальных наместников-чингизидов было необходимо, то для компактного государства хунну обычай, согласно которому правил лишь один сын, был разумным и отвечал политической целесообразности.

Много позже южные гунны изменили систему престолонаследия: престол занимали поочередно братья, а затем их дети. Таким образом южные гунны по-своему решили проблему династических интриг – последовательность прихода к власти того или иного члена царской фамилии была четко расписана.

43

Китайские хронисты при всяком удобном случае подчеркивали, что законы хунну «легки и удобноисполнимы». И действительно, гуннский суд обязательно должен был закончиться за 10 дней, а число содержащихся одновременно под стражей не должно было превышать 10 человек. Смертная казнь полагалась лишь за наиболее тяжкие преступления. Наказанием за воровство была конфискация имущества преступника, что, впрочем, в условиях кочевого хозяйства ставило преступника перед угрозой голодной смерти, поскольку прежде всего конфисковывались его стада. А вот за легкие проступки всего лишь делали надрезы на лице, таким образом помечая мошенника или мелкого преступника.

44

Портуланами (фр.) или периплами (греч.) называли описания маршрута из одного дальнего порта в другой с последовательным перечислением встречающихся на пути портов, береговых ориентиров и особенностей маршрута: мелей, скал, мысов, водоворотов, банок и других важных для мореходов объектов. С развитием картографии портуланами стали называть и первые географические карты.

45

Аланы – ираноязычные племена сарматского происхождения, предки осетин.

46

Эрманарихом звали конунга готов.

47

Интересно, что аланы в гуннских войнах заняли двойственную позицию – одни их роды, бежавшие от гуннов из Причерноморья, сохраняли верность приютившему их сенату и народу Рима, тогда как другие роды выполняли в гуннской армии роль передового авангарда.

48

Под таким именем взошел на престол принц Янь.

49

Четыре классических романа – устойчивое наименование для четырех наиболее знаменитых романов китайской литературной традиции: «Троецарствие» (XIV в.); «Речные заводи» (ок. XV в.); «Путешествие на Запад» (XVI в.); «Сон в красном тереме» (XVIII в.).

50

«У пей чи» – китайский документ, хранящийся в Пекине (в Британском музее есть его копия), представляющий собой штурманскую карту и инструкцию по плаванию и войне на море.

51

Фэн Юйсян (1882–1948) – военный и политический деятель, поэт, литератор, участвовал в революционных событиях и с 1917 г. был военным правителем провинции Шэньси.

52

Греческое слово «талассография» переводится как «море-ведение», наука об описании морей, о мореплавании и мореплавателях.

53

К арабским географам обычно относят всех средневековых мусульманских географов, писавших на арабском языке – культовом языке ислама. На самом же деле среди них были представители ряда неарабских народностей, в том числе уроженцы Средней Азии (Хорезми, Альбируни и др.).

54

Арабы, кстати, стали учителями европейцев не только в области математики, они сделали большие успехи и в медицине, поставив ее на четко научную основу, прибегая в своих опытах к препарированию и тщательно изучая анатомию. По арабским учебникам медицины в Западной Европе учились на протяжении всех средних веков. Особенно большую известность не только на Востоке, но и в Европе приобрел знаменитый врач и физиолог Абу Али ибн-Сина (Авиценна, 980—1037), таджик по национальности, живший в государстве Саманидов. Авиценна написал около 100 книг по медицине, физике и философии. Главное его произведение «Канон врачебной науки» было переведено на латинский язык и являлось своего рода настольной книгой у врачей средневековой Европы почти до XVI века.

55

Одним из требований ислама было паломничество в Мекку, обязательное раз в жизни для мусульманина при наличии известного достатка и свободных путей сообщения.

56

Хариджизм – первая в истории ислама религиозно-политическая группировка, обособившаяся от основной части мусульман.

57

Аль-Бируни сопровождал султана Махмуда Газнийского во время его вторжения в Индию около 1027 года.

58

По мнению большинства авторитетных исследователей, Азорские острова были открыты в 1432 году португальской экспедицией Гонсалу Велью Кабрала.

59

Джагир (перс., буквально «держащий место») – господствующая форма феодального землевладения в Индии периода Моголов в XVI–XVIII вв. Владелец – джагирдар – получал долю государственного земельного налога с джагира в свою пользу и был обязан за это содержать определенный отряд наемной конницы. Средний размер джагира был огромным (примерно до 100 тыс. га). В XVII в. появляется тенденция к перерождению джагиров в наследственное владение (что осуществляется в XVIII в.).

60

Вода камня – качественный показатель чистоты и прозрачности алмазов. Камень чистой воды – это камень совершенно прозрачный, без замутнений, включений, трещин и других дефектов.

61

После кражи Павлиньего трона могольские императоры вплоть до периода смещения Бахадур-Шаха в 1857 году, как говорят, пользовались серебряным Павлиньим троном, который был лишь бледной копией оригинала. В период правления императора Аурангзеба в его честь в Дрездене был создан небольшой изумительный по своей красоте «павлиний трон», стоявший в сказочной по своей живописности диораме. Затем немецкий король Людвиг заказал и себе «павлиний трон», богато украшенный тремя покрытыми эмалью павлинами в натуральную величину.

62

Перевод В.Б. Микушевича

63

Слово «Бод» («Бот») переводится как «верхняя часть страны снегов». Сначала так назывались лишь две географические провинции – У и Тсанг, и лишь затем это имя стала носить вся страна. Иногда «бод» читают как «пе». И в европейских языках название «страны Пе» (То-Пед) превратилось в «Тибет».

А вот в Индии Тибет был известен под слегка измененным именем – Бхота.

64

Свастика – символ солнечных лучей, согревающих землю. Священники бон использовали знак свастики как магическое орудие величайшей силы. Свастика (санскр. «эмблема счастья»), появление которой окутано тайной, символизирует также движение небесных тел вокруг Большой Медведицы.

65

Дхарма (санскр. «закон, правило»). Буквально слово «дхарма» переводится как «то, что удерживает или поддерживает» (от корня дхр – «держать»). Дхарма – философский или религиозный термин, который используется для обозначения морального долга, обязанностей человека. В более общем значении под дхармой подразумевают путь благочестия.

В индийской философии термин «дхарма» олицетворяет идеи правильного поведения в жизни, поддерживаемые вселенскими законами. В Китае это понятие перекликается с Дао.

В буддизме слово дхарма имеет три значения. Во-первых, это универсальный закон бытия, открытый Буддой; во вторых – само буддийское учение; в третьих – неделимая составляющая бытия, элементарная частица сознания и мира.

66

В русскоязычной литературе «Ом» пишут еще и как «Аум».

67

Слог «Ах» известен не только в Тибете, но и в индийской тантрической традиции, также он входит и в буддийскую мантру «Аум» («Ом»). Слог «мес» для тибетцев подчеркивает исключительную древность их духовной традиции и благодаря мистической связи древнего времени с современностью делает тибетскую религию поистине вечной.

68

Аненербе (нем. Ahnenerbe – «Наследие предков», полное название – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков») – организация, существовавшая в Третьм рейхе. Аненербе была создана для изучения традиций, истории и наследия германской расы.

69

Общество Туле (нем. Thule-Gesellschaft) – немецкое оккультное и политическое общество в Мюнхене. Полное название – Группа изучения германской древности (нем. Studiengruppe für germanisches Altertum). Название Туле происходит от названия мистической северной страны из древнегреческих легенд.

70

У этого существа есть еще много прозвищ, правда, китайские его названия менее известны: шаньгуй («Горный черт»), маожэнь («Волосатый человек»), пи («Бурый»), лэй («Сбрасывающий камни»), фэйфэй («Собакоподобная обезьяна»).

71

Горы Юэляншань соединяют провинции Гуанси и Гуйчжоу с так называемым Большим Тибетом.

72

Тэнно – с японского буквально – небесный государь, титул японского императора.

73

Страна утренней свежести – традиционное поэтическое название Кореи.

74

Тумен – 10 тысяч, одна из тактических единиц в монгольском войске.

75

Глефа – европейское древковое оружие, похожее на алебарду.

76

Перевод А. Штукина

77

Требюше – метательная машина, работающая на принципе противовеса.

78

Темник – военачальник «тьмы», т. е. 10 тысяч воинов.

79

Перевод В. Н. Марковой

80

Атака – название заставы в горах.

81

Ронин – самурай, потерявший своего господина.

82

Перевод Р. Котенко

83

Перевод А. Долина

84

В буддизме существуют различные мнения о том, мужская или женская ипостась этого бодхисаттвы является основной.

85

Катарская ересь – разновидность дуалистической ереси в христианстве.

86

Перевод А. Никитина, А. Фесюна

87

Перевод Д. Серебрякова

88

Нитобэ Инадзо (1862–1933) – крупный деятель культуры и образования постфеодальной Японии.

89

Перевод Д. Серебрякова

90

Перевод А. Никитина

91

Легитимность (от латинского «законный», «правомерный») – согласие народа с властью, когда он добровольно признает за ней право принимать обязательные решения. Чем ниже уровень легитимности, тем чаще власть будет опираться на силовое принуждение.

92

Понятие «психическая атака», пожалуй, известно каждому по знаменитому фильму прошлого века «Чапаев». Главная ее цель – деморализация противника; попытка вызвать панический страх, надломить волю вражеских солдат. Однако какой силы должна быть воля у самого участника такой атаки, идущего спокойно и с достоинством, с гордо поднятой головой, под звук барабанного боя, не предпринимающего никаких попыток защитить собственную жизнь, на вражеские пулеметы, – сложно даже представить…

93

Эдо – наименование применялось в двух значениях (если не считать третьего – названия реки). Первое – Эдо – древнее название японской столицы Токио. Второе – исторический период в Японии.

94

Мори Мотонари (1497–1571) – известный даймё (крупный военный феодал средневековой Японии), правитель провинции Аки (современная префектура Хиросимы) в эпоху Сэнгоку Дзидай.

95

Акэти Мицухидэ (приблизительно 1528 – 2 июля 1582 года) – самурай, видный деятель периода Сэнгоку в истории средневековой Японии. Мицухидэ был одним из ближайших сподвижников знаменитого Оды Нобунаги, но позднее предал его и вынудил совершить сэппуку.

96

Здесь имеется в виду то, что даже в самой Европе понятие «рыцарь» как романтичный, честный и благородный служитель прекрасной дамы, защитник обиженных, угнетенных и так далее «зазвучало» лишь с XII века. До того времени оно имело совершенно другой смысл, а в случае с упомянутыми японскими рыцарями – самураями – сохранило таковой до самого конца: в мире, где правит грубая сила, ни о каком романтизме речь даже не шла; женщины, равно, как и другие угнетенные слои населения, не ставились вообще ни во что.

97

Сиккэн – титул фактических правителей-регентов в Японии с 1199-го по 1333 год, в период Камакура. Слово «сиккэн» означает «держатель власти», или «правитель». Сиккэны принадлежали к клану Ходзё, который с 1199 года захватил власть в стране. Первым сиккэном стал Ходзё Токимаса, тесть сёгуна Минамото Ёритомо; последним – Тоётоми Хидэёси.

98

Конфуцианство – китайское этико-политическое учение, приписываемое Конфуцию (551–479 гг. до н. э.). В Китае это учение известно под названием «Школа образованных людей». Основными категориями конфуцианства являются понятия благородного мужа (цзюнь-цзы), человеколюбия и соблюдения правил ритуала. Конфуций был решительным противником управления на основе законов. Он осуждал правителей, делавших ставку на устрашающие правовые запреты. Он считал, что если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок при помощи наказаний, народ будет стремиться к уклонению от наказаний и, в итоге, портиться еще больше. Если же руководить народом при помощи добродетели – народ будет знать, что такое стыд, и исправится.

99

Сакэ – японская рисовая водка.

100

Синтоизм – наряду с буддизмом и конфуцианством популярное в средневековой Японии вероучение. Синтоистская доктрина – это «государство как единое тело» (кокутай).

101

Медитация – особое состояние ума, в которое может войти духовно продвинутый человек. Считается, что йог в состоянии медитации может видеть невероятные вещи, путешествовать в иные миры и так далее.

102

В 1951 году Оми Итиро представил копии писем летчиков Иногути Рикихэю и Накадзима Тадаси, авторам книги, посвященной камикадзе.

103

Перевод А. Фесюна

104

Перевод Д. Журавлева

105

Перевод В. Марковой

106

Гиксосы – кочевые племена, около 1700 г. до н. э. захватившие Египет.

107

Возможно, здесь учитываются и родственники воинов. Так что в поход, скорее всего, выступало лишь несколько десятков тысяч воинов.

108

Оно было завезено в Японию португальцами в 40-х гг. XVI в.

109

Исида и его сотоварищи вскоре были пойманы и казнены.

110

На поле боя у Сэкигахары меч был не только у копейщиков и командиров, но и у мушкетеров и аркебузиров. Без него самурай переставал быть самураем.

111

По более точным данным, 293 тысячи, но следует учесть, что численное преимущество, показанное здесь для России, возможно, не вполне отражает реальное положение. Многие из включенных в данные 330 тысяч солдаты на самом деле были отряжены для охранения тыла, обеспечения коммуникаций. У японцев схема формирования таких вспомогательных войск была иной, и входящие в них солдаты могут быть и не учтены в указанных 270 тысячах.

112

О моральном упадке в войсках свидетельствует, например, тот факт, что под Мукденом впервые были случаи, когда солдаты расстреливали офицеров, пытавшихся огнем из револьверов остановить бегущих.

113

По одной из версий, в сражении участвовала не вся армия Дария, а всего около 15 тысяч воинов. Конница на кораблях якобы была отправлена к Афинам для их захвата.

114

Рассказывают, что после сражения спартанский военачальник Павсаний зашел в шатер убитого Мардония и был поражен непривычной для спартанцев роскошью. Он позвал товарищей и сказал: «Смотрите, сколь безрассудны персы, которые живут в такой роскоши и все-таки пришли к нам отнять наши жалкие крохи».

115

Сипахи – турецкие феодалы, получившие земельные пожалования за несение военной службы.

116

Тимар – мелкое феодальное земельное владение, обусловленное несением военной службы.

117

Кхмеры – народ, составляющий основное население Камбоджи. Живут также во Вьетнаме, Таиланде и других странах. «Красные кхмеры» – левоэкстремистская группировка, захватившая власть в Камбодже в 1975–1979 гг.

118

Кампучия – название Камбоджи в 1976–1989 гг.

119

Верхние сатрапии охватывали Вавилонию, Мидию, Сузиану, Персиду и некоторые другие страны, в древности располагавшиеся на Ближнем и Среднем Востоке.

120

Эмир (от арабск. амир – повелитель), – в странах мусульманского Востока глава рода, представитель военной аристократии, военачальник, правитель. То же, что турецкое «бек» или монгольское «нойон», т. е. представитель военной аристократии, связанный определенными обязательствами с верховным владыкой.

121

Чагатаи – в средние века население Мавераннахра, Семиречья и Кашгара, сохранившее кочевые традиции. Чагатайские ханы считали себя потомками Чагатая – второго сына Чингисхана, принимавшего участие почти во всех походах отца, – хотя к тому времени никаких действительных кровных связей между ними уже не было.

122

Моголы – потомки монгольских завоевателей, смешавшихся с местным населением. В середине XIV в. Тоглук-Тимур основал государство Моголистан, занимавшее территорию Восточного Туркестана, Семиречья, часть Южной Сибири и др.

123

Аятолла – букв. «отражение Аллаха», высшее духовное звание шиитов.

124

Имам – в данном случае светский и духовный глава общины.

125

Сян – главный советник и первый помощник государя в делах управления.

126

Когда-то длина Великой китайской стены составляла от 4 до 6 тыс. км, высота – до 10 м.

127

Улус – родоплеменное объединение с определенной территорией, подвластное вождю или хану.

128

Сечен – букв. «мудрый», один из почетных титулов предводителя улуса.

129

Нойон – светский феодал в Монголии, т. е. знатный человек, представитель военной аристократии, связанный определенными обязательствами с главой улуса.

130

Нукер – букв. «друг», дружинник, военный слуга.

131

Чжурчжэни – племена тунгусского происхождения, с древнейших времен заселявшие восточную часть Маньчжурии. В XII в. создали государство Цзинь, куда входили северные и северо-восточные территории современного Китая и часть автономного района Внутренняя Монголия.

132

Рубаи (араб., букв. – учетверенный) – в поэзии народов Востока афористическое четверостишие.

133

Имя Вивекананда Нарендранатх Датт принял в момент отъезда в Америку в 1893 г. Он взял его как временное, но так и не смог заменить другим (даже если бы пожелал) – за несколько месяцев оно стало знаменитым и в Индии, и в Америке.

134

Идеализм (франц. idealisme от греч. idea – идея) – одно из главных направлений в философии, по которому дух, сознание, мышление, психическое является первичным; а материальное, природное – вторичным. Основные формы – объективный и субъективный идеализм.

135

Поднебесная – древнее название Китая.

136

Субстанция (от лат. substantia – сущность; то, что лежит в основе) – материя в единстве всех форм ее движения; нечто относительно устойчивое, то, что существует само по себе и не зависит ни от чего другого.

137

Школа японской живописи и ксилографии XVII–XIX вв., отличавшаяся демократизмом жанровых сюжетов.

Content

История человечества. Восток

Загадки истории

Древнейшая цивилизация

Как же появилась хараппская цивилизация?

Когда существовала хараппская цивилизация?

Хараппские города

Быт и занятия хараппцев

Письменность

Религия хараппцев

Загадка гибели протоиндийской цивилизации

Астравидья и виманы – загадочные изобретения древних мастеров

Арийская загадка Индии

Блаватская и мистические тайны Индии

Утраченные годы Иисуса

Индийские корни советской мистики

Арийская проблема в Германии

Современные арийские мифы

Индийская прародина ариев

Арии родом из Арктики?

Причерноморские степи и курганная гипотеза

Переднеазиатская и балканская «прародины» ариев

Арии – еврейские львы?

Так где же на самом деле была прародина ариев?

В поисках Вавилонской башни

История забытого народа

Кто вы, китайцы?

Загадка синантропа

Древние китайцы

Тайны «темной» династии

Китайские пирамиды

Мифы древнего Китая

Таинственные хунну: прошедшие сквозь стену

Загадки происхождения гуннов

Кочевники и земледельцы

Друзья-враги Китая

Каменный дракон

Марко Поло и загадка Великой Китайской стены

Гунны в Европе

Удивительная эпоха Мин – Belle Epoque по-китайски

Как все начиналось

Парадоксы минской династии

Дом и сад – мир в миниатюре

Китайский город: великолепие, полное смысла

Китайское прикладное искусство

Загадки Запретного города в столице Поднебесной

Обитель Сына Неба

Парадокс Юнлэ: «открытый император»

Гипотезы Гевина Мензиса

Отрезанный от мира

Последний император

Тайны личного евнуха императрицы Цыси

Ли Ляньин

Евнухи: тайная власть

Императрица Цыси

Ли Ляньин. Первые шаги на пути к вершине

Опиумная война и дворцовый переворот Цыси

Хитрости Ли Ляньина и падение Ань Дэхая

«Серый кардинал» по-китайски

Смерть императора Тунчжи

Ли Ляньин «во власти»

Роковая судьба Гуансюя

Закат империи

Тайны арабских путешественников

Потерянные сокровища арабской талассографии

Негоцианты, географы, сказочники и математики

Таинственный проводник экспедиции Васко да Гамы и закат арабского мореплавания

Загадки Синдбада-Морехода

Арабы в Африке. Исследование Черного континента

Завоевание Северной Африки

Арабы в Западной и Экваториальной Африке

Арабы у берегов Южной Африки и на Мадагаскаре

Первые арабские известия о Центральной и Восточной Европе

Сокровища Великих Моголов

Великие Моголы, кто они?

«Тигр» Бабур

«Дважды император» Хумаюн

Акбар – великий из Великих

Джахангир – Завоеватель мира и подкаблучник

Соперник Аллаха Шах-Джахан

Жестокий Аурангзеб

Закат великой династии

Непостижимый Тибет

Бон: религия древняя, как мир?

Тайны тибетских лам

Тибетские авантюры Третьего рейха

Йети: фантом или альтернатива человечеству?

Самураи против потомков Чингисхана

Тайны бусидо. Из истории формирования самурайских идеалов

«Самурай должен умиротворять свое сердце и смотреть в глубь других» (Самурайские ценности и идеал достойной жизни)

«Я постиг, что путь самурая – это смерть» (Отношение к смерти и самурайский идеал «достойной смерти». Сэппуку)

Исэ Синкуро. Тайна самурая

И снова – загадки «божественного ветра»

Еще немного о камикадзе

Битвы, которые изменили историю

Мегиддо (1480 г. до н. э.)

Мукден (1905 г.)

Халхин-Гол (1939 г.)

Дьен Бьен Фу (1954 г.)

Пятая панджшерская операция (1982 г.)

Знаменитые катастрофы

Огненный шар над Тунгуской

«Шинсай» – великое землетрясение в Канто

Суровая зима Эрзинджана

Грозный гул над Ашхабадом

Многострадальный Ташкент

Таншаньская подземная буря

Израненная земля Ирана

Хуанхэ – «скорбь Китая»

САРС: просто «тяжелый острый респираторный синдром» или все же «легочная чума»?

Трагедия на станции Хайям

Катастрофа в Северной Корее

Они вершили историю

Асад Хафез Аль (Род. в 1930 г. – ум. в 2000 г.)

Ататюрк Настоящее имя – Кемаль мустафа (род. в 1881 г. – ум. в 1938 г.)

Бабур Великий (Род. в 1483 г. – ум. в 1530 г.)

Батый (Бату) (Род. в 1208 г. – ум. ок. 1255 г.)

Баязид I Молниеносный (Йылдырим) (Род. в 1354 или в 1360 г. – ум. в 1403 г.)

Бхутто Беназир (Род. в 1953 г. – ум. в 2007 г.)

Ганди Индира (Род. в 1917 г. – ум. в 1984 г.)

Ганди Мохандас Карамчанд (Род. в 1869 г. – ум. в 1948 г.)

Дарий I Гистасп (Род. в 550 г. до н. э. – ум. в 486 г. до н. э.)

Ким Ир Сен (Род. в 1912 г. – ум. в 1994 г.)

Ким Чен Ир (Род. в 1942 г. – ум. в 2011 г.)

Кир II Великий (Род. в 559 г. до н. э. – ум. в 530 г. до н. э.)

Ксеркс I (Род. ок. 519 г. до н. э. – ум. в 465 г. до н. э.)

Мао Цзэдун (Род. в 1893 г. – ум. в 1976 г.)

Мехмед II Фатих Завоеватель (Род. в 1432 г. – ум. в 1481 г.)

Митридат VI Евпатор (Род. в 132 г. до н. э. – ум. в 63 г. до н. э.)

Мурад IV (Род. в 1612 г. – ум. в 1640 г.)

Навуходоносор II (Правил в 605–562 гг. до н. э.)

Неру Джавахарлал (Род. в 1889 г. – ум. в 1964 г.)

Пол Пот (Род. в 1928 г. – ум. в 1998 г.)

Пэн Дэхуай (Род. в 1898 г. – ум. в 1974 г.)

Селевк I Никатор (Род. в 358 г. до н. э. – ум. в 281 г. до н. э.)

Сунь Ятсен (Род. в 1866 г. – ум. в 1925 г.)

Тимур (Род. в 1336 г. – ум. в 1405 г.)

Хо Ши Мин (Род. в 1890 г. – ум. в 1969 г.)

Хомейни Мусави Рухолла (Род. в 1898, 1900 или 1903 г. – ум. в 1989 г.)

Цинь Ши-Хуанди (Род. в 259 г. до н. э. – ум. в 210 г. до н. э.)

Чан Кайши (Род. в 1887 г. – ум. в 1975 г.)

Чингисхан (Тэмучжин, Тэмучин) (Род. ок. 1155 г. – ум. в 1227 г.)

Знаменитые люди Востока

Авиценна (Ибн Сина) Полное имя – Абу Али Хусейн Ибн Абд Аллах Ибн сина (род. в 980 г. – ум. в 1037 г.)

Вивекананда Свами Настоящее имя – Нарендранатх Датт (род. в 1863 г. – ум. в 1902 г.)

Далай-лама XIV (Тензин Гьятсо) (Род. в 1935 г.)

Конфуций (Род. в 551 г. до н. э. – ум. в 479 гг. до н. э.)

Лао-Цзы (VI–V вв. до н. э.)

Нагараджуна (Ок. II в.)

Омар Хайям Полное имя – Гияс ад-Дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури (род. в 1048 г. – ум. в 1123 г.)

Рамакришна Настоящее имя – Гададхар Чаттерджи (род. в 1836 г. – ум. в 1886 г.)

Су Чжи (Род. 1945)

Утамаро Китагава (Род. в 1753 г. – ум. в 1806 г.)

Хаммурапи (Ум. в 1750 г. до н. э.)

Хокусай Кацусика (Род. в 1760 г. – ум. в 1849 г.)

Хонда Соичиро (Род. в 1906 г. – ум. в 1991 г.)

Чжуан-Цзы (Вторая пол. IV в. – первая пол. III в. до н. э.)

Шанкара (Род. в 788 г. – ум. в 820 г.)

Примечания